История моего бегства из венецианской тюрьмы, именуемой Пьомби (fb2)

- История моего бегства из венецианской тюрьмы, именуемой Пьомби (пер. Марианна Е. Тайманова) (и.с. Азбука-классика (pocket-book)) 1.18 Мб, 173с. (скачать fb2) - Джакомо Казанова

Настройки текста:



Джакомо Казанова История моего бегства из венецианской тюрьмы, именуемой Пьомби

Vir fugiens denuo pugnavit. 

Бежать, чтобы вновь сражаться.

Предисловие

Жан-Жак Руссо, знаменитый вероотступник, прекрасный писатель, философ, мечтатель, строивший из себя мизантропа и навлекший на себя преследования, написал уникальное, по сути, предисловие к «Новой Элоизе»: оно оскорбляет читателя, но при этом не портит ему настроения. Небольшое предисловие уместно в каждом издании, поэтому и я напишу его; но только для того, чтобы познакомиться с вами, дорогой читатель, и закрепить нашу дружбу. Я надеюсь, вы увидите, у меня нет никаких притязаний ни в отношении стиля, ни в отношении неожиданных или ошеломляющих откровений в области морали, ведь и автор, которого я только что назвал, писал не так, как принято говорить, и вместо того, чтобы придерживаться укоренившихся традиций, изрекал афоризмы, что влекло за собой череду скорее бессвязных, хотя и страстных разглагольствований, нежели холодных рассуждений; его аксиомы — это парадоксы, призванные дать толчок разуму: пройдя через испытание мыслью, они испаряются, словно легкий дымок. Предупреждаю: в этой истории вы не найдете ничего нового, кроме самой истории, ибо в том, что касается морали, Сократ, Гораций, Сенека, Боэций[1] и многие другие уже все сказали. К этому мы можем добавить лишь портреты; не нужен большой талант, чтобы нарисовать их, пусть даже весьма привлекательные.

Вы должны пожелать мне самого хорошего, дорогой читатель, ибо, не имея иного интереса, кроме желания развлечь вас и, конечно же, вам понравиться, я представляю на ваш суд мою исповедь. Если записки такого рода нельзя назвать подлинной исповедью, тогда их нужно выбросить в окно, ибо сочинения автора, пишущего на продажу, недостойны внимания читателя. Я чувствую в своей душе раскаяние и смирение, именно это и требуется, чтобы исповедь моя была без утайки; но не надейтесь, что я достоин буду презрения: чистосердечная исповедь может навлечь презрение лишь на того, кто действительно его достоин, а таковой будет просто безумцем, если начнет исповедоваться публично, ибо любой здравомыслящий человек должен стараться завоевать уважение. Поэтому у меня нет сомнений в том, что вы не станете меня презирать. Если я совершал ошибки, то только из сердечных заблуждений или же уступив тирании изворотливого разума, победить которую могут лишь годы; одно это способно вызвать у меня краску стыда: благородные чувства, внушенные мне моими учителями жизни, всегда служили для меня предметом поклонения, хотя и не всегда оставались неуязвимы для клеветников. Это самая большая из всех моих заслуг.

Спустя тридцать два года я решился написать историю того, что произошло со мной, когда мне было тридцать, nel mezzo del cammin di nostra vita[2]. Причиной, побудившей меня взяться за перо, стало желание избавить себя от необходимости пересказывать ее всякий раз, когда люди, достойные уважения или дружбы, просят меня доставить им это удовольствие. Сотни раз случалось так, что, рассказав эту историю, я замечал, что состояние моего здоровья ухудшилось из-за того, что мне вновь пришлось пережить это печальное приключение, или из-за неимоверной усталости, которую я испытывал, когда мне приходилось пересказывать эту историю в подробностях. Сотни раз я принимал решение записать ее, хотя по разным причинам так и не сумел этого сделать, но сегодня я оставил все эти причины в прошлом, уступив намерению взяться за перо.

Мне уже недостает сил, чтобы вновь и вновь повторять свой рассказ или объяснять жаждущим услышать его, что силы мои на исходе. Я скорее предпочту испытать опасные последствия перенапряжения, чем дать пищу отвратительным подозрениям в недостатке вежливости. Вот перед вами эта история, которая вплоть до сегодняшнего дня была рассказана мною nisi amicis idque coactus[3], а теперь станет достоянием гласности. Пусть будет так. Я достиг того возраста, когда здоровье требует от меня и гораздо больших жертв. Чтобы рассказывать вслух, нужно иметь прекрасную дикцию. Мало иметь хорошо подвешенный язык, — для произнесения согласных, составляющих треть алфавита, нужны зубы, а я, увы, потерял их. Без них можно обойтись, когда пишешь, но не когда говоришь, а тем более если хочешь, чтобы твой рассказ звучал убедительно.

Большое несчастье — стать свидетелем угасания собственного организма и потери того, что потребно человеку для его хорошего самочувствия, поскольку отсутствие необходимого порождает страдание; однако, если это несчастье настигает тебя в старости, не следует на него сетовать, ибо когда у нас выносят мебель, то по меньшей мере оставляют дом. Те, кто предпочел покончить счеты с жизнью, чтобы избавить себя от этих бед, пришли к ошибочному умозаключению; истина в том, справедливо, что, убив себя, человек уничтожает и свои беды, но заблуждение считать, что он избавляется от них, поскольку, выбрав смерть, он лишает себя способности ощутить это преимущество. Человек с трудом переносит свои беды, поскольку они создают неудобства для жизни; но как только он ее теряет, самоубийство уже не может ни от чего его освободить. Галантный Меценат[4] когда-то сказал: «Debilem facito тапи / De-bilem pede, coxa / Lubricos quote — dentes. / Vita dum superest bene est»[5].

Неправы те, кто утверждал, что печали изнуряют больше, чем самые страшные муки, ослабляющие тело, ибо муки разума поражают лишь разум, тогда как муки телесные и поражают тело, и терзают разум. Истинный sapiens, человек рассудительный, везде и повсюду счастлив более, чем все короли на свете, nisi quum pituita molesta est[6]. Невозможно жить долго, не изнашивая при этом своих орудий; мне даже кажется, что, если бы они сохранялись, не подвергаясь разрушению, мы ощущали бы приближение смерти куда более остро: материя не может сопротивляться времени, не теряя своей формы: singula de nobis anni praedantur euntes[7]. Жизнь похожа на плутовку, которую мы любим и на все условия которой мы в конце концов идем, лишь бы она нас не бросила; неправы те, кто утверждал, что жизнь заслуживает презрения; презирать нужно не жизнь, а смерть, а это не одно и то же, это два абсолютно противоположных понятия: любя жизнь, я люблю себя и ненавижу смерть, ибо она является палачом жизни; однако мудрец должен лишь презирать смерть, поскольку ненависть вызывает излишнее беспокойство. Те, кто боится ее, глуповаты, ибо смерть неизбежна; а те, кто мечтает о ней, — трусливы, поскольку каждый из нас волен избрать ее по своему усмотрению.

Собираясь написать историю моего бегства из тюрьмы Венецианской республики, именуемой Пьомби (Свинцовая), полагаю, что, прежде чем приступить к делу, я должен предупредить читателя относительно одного обстоятельства, которое могло бы повлечь критические замечания в мой адрес. Обычно не любят, когда автор много говорит о себе, а в истории, которую я собираюсь изложить, я говорю о себе постоянно. Поэтому, взывая к расположению читателя, прошу позволить мне это и уверяю, что ни за что не стану восхвалять себя, ибо, даже когда на меня обрушились несчастья, я, слава богу, всегда сознавал, что в этом прежде всего виноват сам. Что же касается моих размышлений и многочисленных мелких подробностей, то все, кому они наскучат, вправе пропускать их.

Самонадеян тот автор, который утверждает, будто может разбудить способность мыслить во всех тех, кто обращается к книге, стремясь защитить себя от соблазна предаваться размышлениям. Я заявляю: все, что я сказал, по сути, является чистой правдой. Я посчитал бы, что обманул доверие читателя, если бы опустил мельчайшие подробности, имеющие непосредственное ко мне отношение. Когда намереваешься изложить какой-то факт, который в принципе можно было бы и не описывать, мне кажется, нужно либо представить его целиком и полностью, либо вовсе умолчать о нем. К этому следует добавить, что я бы чувствовал себя неловко в любом случае: и если бы мне пришлось рассказать обо всех обстоятельствах, сопутствующих этому факту, и если бы, желая кое-кому понравиться, я был вынужден обойти молчанием хотя бы малейший нюанс, имеющий касательство к моему делу. Чтобы заручиться всеобщим одобрением, я решил показать себя со всеми свойственными мне слабостями, таким, каким вижу себя сам, продвигаясь, таким образом, вперед на пути самопознания; в этой устрашающей ситуации я признал свои заблуждения и нашел причины для их оправдания. Нуждаясь в такой же снисходительности со стороны тех, кто будет читать мой опус, я не хотел ничего скрывать, ибо благоприятному для меня суждению, построенному на обмане, предпочитаю суждение, основанное на истине, пусть даже и выносящее мне приговор.

Если на каких-то страницах моей истории читатель найдет горькие слова в адрес властей, содержавших меня в неволе и тем самым заставивших меня пойти на риск, которому я подвергался в ходе осуществления своего плана, я заявляю, что мои сетования обязаны прежде всего человеческой природе, ибо ни в сердце, ни в рассудке моем нет горечи, как случилось бы, будь они порождены ненавистью или гневом. Я люблю свое отечество и, следовательно, тех, кто им правит. В то время я не одобрил решения заключить меня в тюрьму, ибо этому воспротивилась моя человеческая природа; но сегодня я его одобряю, поскольку оно оказало на меня благотворное влияние, а поведение мое нуждалось в исправлении. Несмотря на это, я осуждаю и правила, и средства. Если бы мне стало известно, какое преступление я совершил и за какой срок я должен искупить его, я не стал бы подвергать себя очевидной опасности, рискуя лишиться жизни, а если б я погиб, то виной тому было бы деспотическое правление, и, учитывая его пагубные последствия, именно тем, кто привержен деспотизму, следовало бы его уничтожить.

Часть первая

Закончив учебу, отказавшись в Риме от духовного сана, начав военную карьеру, чтобы затем отказаться от нее на острове Корфу, испытав себя на адвокатском поприще и с отвращением от него отказавшись, посетив всю мою Италию, обе Греции[8], Малую Азию, Константинополь и самые красивые города Франции и Германии, в 1753 году я вернулся к себе на родину довольно образованным, ветреным, самонадеянным и любящим удовольствия, живущим только сегодняшним днем, рассуждающим обо всем на свете, балагуром и насмешником в окружении компании друзей, вожаком которой я был, потешавшимся надо всем, что казалось мне глупым, будь то духовное или мирское; я считал предубеждением то, что не было известно дикарям, играл по-крупному, не разбирая, где ночь, а где день, уважал лишь честь, упоминание о которой не сходило с моих уст скорее из высокомерия, нежели из смирения. Дабы не запятнать свое имя, я готов был нарушить любые законы, которые могли помешать мне испытать радость удовлетворения или возмездия, отмстить за все, что казалось мне оскорблением или насилием. Я ни к кому не проявлял непочтительности, не нарушал общественного спокойствия, не встревал ни в государственные дела, ни в распри отдельных лиц, — вот все то хорошее, чем я обладал и что считал достаточным, чтобы сделаться неуязвимым от всех несчастий, ибо, обрушившись на меня, они могли бы ограничить мою свободу, которую я считал неотъемлемой. Когда я задумывался над своим поведением, то находил его безупречным, ведь мое распутство могло заставить меня почувствовать себя виноватым лишь перед самим собой, и я не испытывал при этом ни малейших угрызений совести. Я полагал, что мой единственный долг — быть порядочным человеком, и вменял себе это в заслугу, а поскольку я обладал возможностью существовать, не имея ни определенного занятия, ни должности, которые могли бы хоть на несколько часов стеснить мою свободу или же вынудить меня вводить в заблуждение публику своим примерным и праведным поведением, я радовался этому и продолжал жить как жилось.

Синьор Бр***, достопочтеннейший сенатор, взял на себя заботу обо мне. Теперь я мог распоряжаться его кошельком; а он любил и мою душу, и мой ум. В юности он слыл великим распутником и рабом собственных страстей, но жестокий апоплексический удар заставил его остановиться, заглянуть в глаза смерти и воззвал к его разуму. Вновь обретя способность действовать и надеясь посредством здорового образа жизни дожить до старости, он не нашел иного пути, кроме набожности, созданного исключительно для того, чтобы сменить порок на добродетель, и встал на этот путь со всем рвением; он считал, что видит во мне собственное отражение, и испытывал ко мне сочувствие. Он говорил, что я иду по жизни столь быстро, что очень скоро перестану заблуждаться; и, лелея эту надежду, он никогда не оставлял меня. Он надеялся, что я наконец утолю свои страсти, но не дожил до того дня, когда его желание сбылось. Он постоянно читал мне прекрасные морализаторские наставления, которые я выслушивал с удовольствием и восхищением, не стараясь от них уклониться: он и не требовал от меня ничего другого. Он давал мне полезные советы и деньги и втайне от меня неустанно молился Богу, чтобы я осознал всю беспорядочность собственного поведения.


В марте 1755 года я снял квартиру в доме одной вдовы на набережной, которую в Венеции именуют fondamente nove[9], убедив синьора Бр***, что это новое местопребывание необходимо для моего здоровья, поскольку приближалось лето, а в сильную жару, от которой страдаешь, находясь внутри города, необходимо обосноваться в квартале, открытом свежему воздуху и прохладе северного ветра. Этот господин, находивший разумным все, что бы я ни пожелал, одобрил мое намерение, удовлетворившись тем, что я пообещал ежедневно захаживать к нему на обед. Истинная же причина, побудившая меня покинуть его дворец, заключалась в том, что я намеревался поселиться поближе к любимой девушке. Подробности этой интриги не имеют ничего общего с историей, о которой идет речь, поэтому я избавляю от них моего читателя.

Двадцать пятого июля за четверть часа до восхода солнца я покинул Erbaria, отправившись спать. Эрбариа — это место на набережной Большого канала, примыкающее к мосту Риальто; оно называется так, потому что там находится фруктовый, цветочный и зеленной рынок. Господа и дамы легких нравов, проведя ночь предаваясь гастрономическим утехам или карточному азарту, по обыкновению отправляются туда пройтись перед сном. Эта прогулка говорит о том, что нация способна без труда изменить свой характер. Венецианцы прошлого — скрытные во всем, что касалось политики и галантных приключений, — уступили место современным, предпочитавшим ни из чего не делать тайны. Эрбариа радует глаз, но живописность — это только предлог. Сюда ходят, скорее дабы показать себя, нежели что-то увидеть, а женщинам здесь нравится больше, чем мужчинам: они желают продемонстрировать всему миру, что им нечего стесняться; кокетство здесь исключено из-за небрежности одеяний. Наступает новый день, но, кажется, никто этого не замечает: для них это лишь конец предыдущего; каждая женщина и каждый мужчина должны увидеть друг в друге следы распутства: мужчины должны афишировать скуку, вызванную проявлениями опостылевшей всем учтивости, а женщины — явить то, что осталось от нарядов, с которыми обошлись без должного уважения. Всем надлежит выглядеть усталыми, выказывая тем самым потребность отправиться спать. Я никогда не упускал возможности присутствовать на этой прогулке, наблюдая за ее законами, чаще всего безо всяких задних мыслей.

В этот час все обитатели моего дома уже должны были спать. Каково же было мое изумление, когда я увидел, что входная дверь открыта. Оно еще больше усилилось, когда я заметил, что замок сломан. Я поднимаюсь и застаю всю семью на ногах, а хозяйку — весьма подавленной из-за визита, перевернувшего вверх дном весь дом. Она рассказала, вся дрожа, что за час до рассвета Messer grande (мессер гранде — так называется должность командира республиканских сбиров[10]) выломал дверь, ворвался в дом вместе со своими людьми и учинил тщательнейший обыск, не исключая и мою квартиру, в которой он осмотрел все потайные уголки. Не найдя ничего предосудительного, он сообщил хозяйке, что якобы накануне утром ей принесли в дом дорожный сундук и ему известно, что сундук этот заполнен солью[11]; она показала этот сундук, полный не соли, а одежд графа Секуро, друга дома, который прислал его сюда из деревни. Увидев это, мессер гранде удалился. Я уверил мою хозяйку, что добьюсь для нее полной сатисфакции, и, не испытывая ни малейшей тревоги, улегся спать.

Я проснулся в полдень, чтобы отправиться на обед к синьору Бр***, которому рассказал об этой истории и добавил, что считаю необходимым, чтобы эта женщина получила соответствующую компенсацию, поскольку закон гарантирует покой любому дому, кроме тех, где совершено преступление. Я сказал, что неблагоразумный представитель закона должен, как минимум, лишиться своего поста. Мудрый старец, очень внимательно выслушав меня, заявил, что даст мне ответ после обеда. Мы весьма весело провели два часа в обществе двух других дворян, столь же набожных и благочестивых, как и хозяин дома, хотя и моложе его; оба они, разделяя его высокое мнение обо мне, были моими милейшими друзьями. Моя тесная дружба с этими тремя достойнейшими господами вызывала удивление тех, кто ее наблюдал: о ней судачили как о редчайшем явлении, суть которого оставалась непонятна, поскольку было неясно, как эта троица могла сойтись со мной характерами и как я мог сойтись характером с ними, ибо они являли собой непреходящие ценности и добродетель, тогда как я — лишь суетность и пороки. Злые языки придумывали недостойные объяснения; все это противоестественно, твердили они, к этому примешивалась и клевета: здесь наверняка кроется тайна и нужно ее раскрыть. Двадцать лет спустя я узнал, что за нами следили и что самым искушенным инквизиторам государственного трибунала[12] было поручено найти скрытую причину существования этого из ряда вон выходящего дьявольского союза. Я же, убежденный в своей невиновности, никого не опасался и продолжал жить, искренне веря во все хорошее.

После обеда синьор Бр*** сказал мне с большим хладнокровием и без свидетелей, за исключением двух упомянутых господ, что, вместо того чтобы думать об отмщении за оскорбление, нанесенное моей хозяйке, я должен позаботиться о собственной безопасности. Он сказал, что сундук с солью — это контрабанда, подстроенная мессером гранде, который на меня озлоблен; что, разумеется, это только предположение, но поскольку он когда-то сам заседал в трибунале, то знает, как проходят аресты. На всякий случай он оснастил свою гондолу четырьмя веслами, и я должен немедленно отправиться на ней в Фузину, а оттуда на почтовых лошадях во Флоренцию и оставаться там до тех пор, пока он не напишет мне, что можно возвращаться. По окончании этой разумной речи он вручил мне столбик монет общим достоинством в сто цехинов. Преисполненный уважения и признательности, я сказал ему, что приношу тысячу извинений, но не последую его совету. Я объяснил ему, что, не чувствуя за собой никакой вины, не опасаюсь трибунала. Он ответил, что такому трибуналу, как этот, может быть известно гораздо больше, чем мне самому, и этого достаточно, чтобы приписать мне преступления, в которых сам я себя виновным не считаю, и самым разумным для меня сейчас будет принять эти сто цехинов и уехать. Тогда я заявил ему, что человек не может быть преступником, сам того не ведая, и что я буду действовать себе во вред, если скроюсь и тем самым покажу инквизиторам, что совесть у меня нечиста, что только укрепит их подозрения. Я также добавил, что поскольку секретность — сущность политики Большого совета[13], то после моего отъезда будет неясно, были ли у меня на самом деле основания спасаться бегством, кроме того, все будут думать, что, приняв такое решение, я должен буду навеки распрощаться со своей родиной, ведь у меня не было бы никаких гарантий, что я смогу вернуться и безбоязненно жить в Венеции, и в особенности не опасаясь того, что вынудило меня срочно уехать. Сказав это, я обнял его; я не хотел брать предложенных им денег и умолял его не нарушать своим беспокойством моей душевной гармонии. «По крайней мере, сделай мне приятное, — сказал он, — и не возвращайся сегодня ночью к себе домой». Я не принял во внимание и эти его слова и глубоко ошибся: такая просьба была свидетельством его доброты, а проигнорировал я ее из легкомыслия. Это было в день святого Иакова, имя которого я ношу; а назавтра мы праздновали день святой Анны, именно так звали девушку, в которую я тогда был влюблен. Я написал ей, что мы с ней пойдем пообедать в Кастелло[14]. В тот же день портной принес мне костюм из тафты с отделкой из серебряного кружева, придуманной моей красоткой. Я решил, что не стоит жертвовать свиданием из осторожности и ради доброго ко мне отношения моего благодетеля. При этом я не был ни скверным, ни неблагодарным, а всего лишь легкомысленным и падким до удовольствий, от которых я всегда ожидал большего, чем они могли дать. К обещаниям такого рода в этом возрасте относишься очень серьезно: amare et sapere vix deo conceditur[15]. Только недавно в Вене я осознал правильность этого изречения. Когда я прощался с синьором Бр***, он со смехом сказал, что мы, наверное, больше не свидимся. Его слова удивили меня, но сам он, опасаясь, что сказал лишнее, вывел меня из этого состояния, добавив, как настоящий стоик, коим он и был: «Иди, иди, сын мой, sequere deum, fata viam inveniunt»[16].Я и впрямь видел его тогда в последний раз, хотя он прожил еще десять лет после моего побега. Я обнял своих двух друзей, которые застыли, ошеломленные; и поскольку назавтра мне предстояло очень рано вставать, я вернулся домой в час ночи и тотчас же улегся спать.

На рассвете 26 июля 1755 года мессер гранде вошел в мою комнату. Проснуться, увидеть его и услышать его вопросы было делом одной минуты. Он назвал мое имя, спросив, не ошибся ли он, поскольку видел меня впервые. Я ответил, что он не ошибся. «Дайте мне, — сказал он, — все имеющиеся у вас записи, будь то написано вами или кем-то другим; немедленно одевайтесь и следуйте за мною». Я спросил, кто уполномочил его прийти ко мне, и он ответил, что действует от имени трибунала. Тогда я позволил ему забрать все бумаги, которые двое его людей сложили в мешок, и, не произнеся ни слова, оделся. Необычным было то, что я побрился, причесался, надел кружевную рубаху и нарядный костюм, словно собирался не в тюрьму, а на свадьбу или на бал. Я проделал все это механически, поскольку на следующий день, мысленно вернувшись к событиям предыдущего дня, не смог ничего об этом вспомнить. Мессер гранде, не спуская с меня глаз, позволил мне завершить туалет; а когда он увидел, что я готов, сказал, что у меня должны быть рукописи в переплете и что он требует, чтобы я передал их ему. Только в этот момент я стал понимать, в чем дело. Я указал ему на кучу печатных томов, под которыми лежали четыре рукописных. Он забрал все, а кроме того — и другие печатные книги, лежавшие на моем ночном столике: Ариосто, Петрарка, Гораций, том заметок Плутарха и несколько французских брошюр. Рукописи содержали «Ложную мудрость магии», «Малый ключ Соломона»[17], Талисманы, Каббалу[18], Зогара[19], Пикатрикс[20], а также учение о благовониях и заклинания, с помощью которых можно вступить в контакт с разного рода демонами. Я приобрел эти книги из чистого любопытства и ни разу к ним не обратился; но те, кто знал об их существовании, мне не верили; я же позволял думать все, что им заблагорассудится, меня вовсе не трогало, что они считают меня в какой-то мере колдуном.

За два месяца до ареста со мной познакомился один венецианец, который прежде работал огранщиком драгоценных камней; он предложил мне задешево купить у него красивое бриллиантовое кольцо и, придя ко мне домой, увидел книги по черной магии. Две или три недели спустя он сообщил мне, что один человек, пожелавший остаться неизвестным, дает мне тысячу дукатов, если я продам ему эти книги, но сперва он хочет их посмотреть. Это предложение показалось мне заманчивым, и я ответил, что охотно дам ему эти книги на сутки. Через две недели он попросил у меня книги, которые вернул на следующий день со словами, что тот человек считает их запрещенными. А еще через неделю меня арестовали, и, поскольку мессир гранде потребовал у меня те же самые книги, мне пришли в голову кое-какие догадки, правда, пока неопределенные. Позже я узнал, что человек этот шпионил для трибунала.

Выйдя из комнаты, я с удивлением увидел тридцать или сорок стражников: мне оказали честь, полагая, что для моего ареста необходимо такое количество вооруженных людей, хотя в действительности хватило бы и двух, как говорится: пе Hercules quidem contra duos[21]. Примечательно, что в Лондоне, где храбрость присуща всем и каждому, для ареста одного человека призывают одного блюстителя закона, а на моей родине, в Венеции, где, как правило, люди отличаются трусостью, прибегают к помощи тридцати. Я думаю, это происходит потому, что трус, принужденный нападать, обычно испытывает больше страха, чем тот, кто подвергается нападению, а подвергнутый нападению, по той же самой причине, становится бесстрашным, а посему в Венеции не в диковинку, что арестованные смело защищаются и сдаются только в результате численного перевеса нападающих.

Мессер гранде велел мне сесть в гондолу и занял место подле меня, позвав с собой только четырех стражников и отпустив остальных. Гондола причалила к его дому; он провел меня в комнату и оставил одного, предложив кофе, от которого я отказался. Я провел там почти четыре часа, то и дело погружаясь в довольно спокойный сон, который прерывался каждые четверть часа из-за потребности облегчиться, что казалось очень странным при такой сильной жаре; я не ужинал, а накануне вечером съел только одно мороженое, но тем не менее мне пришлось наполнить доверху оба ночных горшка. Потрясение, вызванное насилием надо мной, и прежде оказывало на меня одурманивающее воздействие, — мне уже случалось в этом убедиться, — но я не думал, что оно действует как мочегонное; но пусть над этим бьются эскулапы. Пока что создавалось впечатление, что, в то время как мой встревоженный ум должен был выказывать признаки расстройства из-за ослабления мыслительной функции, мой организм, словно оказавшись в давильне, был вынужден исторгнуть бóльшую часть жидкости, которая с помощью непрерывной циркуляции усиливает мыслительную деятельность человека. Вот так пугающая неожиданность способна повлечь за собой мгновенную смерть, поскольку может отделить душу от тела.

Со звоном колокола Терца[22] вошел мессер гранде и сообщил, что получил приказ отправить меня в тюрьму Пьомби. Я последовал за ним. Мы сели в гондолу и, покружив по маленьким каналам, вошли в Большой канал и причалили к тюремной набережной. Поднявшись по нескольким лестницам, мы прошли по закрытому мосту над каналом, именуемому riо di palazzo[23], который соединяет тюрьмы с Дворцом дожей. Затем мы миновали галерею и вошли в следующую залу, где он представил меня человеку в патрицианском платье[24], который, посмотрев на меня, произнес: «E quello; mettetelo in depositor»[25]. Человек этот был скрибом (секретарем) государственных инквизиторов, il circospetto[26] Доменико Кавалли, который явственно стыдился говорить на венецианском наречии в моем присутствии, ибо произнес приказ о моем аресте на хорошем тосканском диалекте[27]. Тогда мессер гранде поручил меня тюремному стражу, который в сопровождении еще двоих повел меня наверх по двум небольшим лестницам, по одной галерее, потом по другой, отперев ее ключом, а затем еще по одной, в глубине которой находилась дверь, ведущая в мерзкую грязную каморку шесть туазов[28] в длину и два в ширину, скудно освещенную расположенным под потолком слуховым окном; я вообразил, что эта каморка и есть моя камера, но ошибся. Он взял огромный ключ, открыл массивную, обитую железом дверь высотой в три с половиной фута, в центре которой находилось круглое отверстие диаметром в восемь дюймов, и приказал мне туда войти. Пока он отпирал дверь, я внимательно рассматривал железное приспособление в форме лошадиной подковы, прибитое к толстой перегородке; оно было в дюйм шириной, а расстояние между расположенными параллельными концами составляло пять дюймов. Я размышлял над тем, что бы это могло быть, когда стражник сказал мне с улыбкой: «Я вижу, сударь, вам не терпится узнать, для чего нужна эта штуковина, и я могу объяснить вам. Когда их превосходительства приговаривают кого-либо к казни через удушение, его сажают на табурет, спиной к этому ошейнику, обхватывают им шею сзади, на шею спереди накидывают шелковый шнурок, который продевают в эту дырку, шнурок прикреплен к устройству, похожему на мельницу, и ее крутят до тех пор, пока душа клиента не устремится прямиком к Господу нашему, и всё потому, что исповедник остается с ним, слава богу, до самого конца». «До чего изобретательно! — ответил я. — И полагаю, что именно вам, сударь, доверена честь крутить ручку этой мельницы». Он промолчал. Будучи пять футов и девять дюймов росту, я был вынужден сильно нагнуться, чтобы войти в дверь, которую он запер за мной. Он спросил через решетку, что я хотел бы поесть, я ответил, что еще над этим не думал. Он ушел, заперев за собой все двери.

Я облокотился на основание решетки, имевшее два фута во всех измерениях; его пересекали шесть железных прутьев диаметром в один дюйм, образовывавших шестнадцать квадратных отверстий по пять дюймов каждый. Через решетку могло бы проходить достаточно света, если бы полуторафутовая четырехугольная поддерживающая кровлю балка, которая входила в стену под слуховым окном, находящимся наискосок от меня, не заслоняла свет, проникающий на чердак. Я обошел мою ужасную темницу, имевшую всего пять с половиной футов в высоту, для чего мне пришлось слегка пригнуться. Почти ощупью обследовав ее, я понял, что она представляет собой примерно три четверти от квадрата в два туаза длиной и шириной. Оставшаяся примыкающая к ней четверть, несомненно, служила альковом, где можно было бы разместить кровать; но я не обнаружил ни кровати, ни стула, ни стола, ни какой-либо другой мебели, за исключением ведра для отправления естественных нужд и доски шириной в один фут, прикрепленной к стене на высоте четырех футов над полом. Я положил на нее свой роскошный шелковый плащ, красивый костюм, который столь неудачно обновил, и шляпу, украшенную белым плюмажем и испанским кружевом. Жара стояла невыносимая. Погрузившись в меланхолию, я предавался раздумьям и инстинктивно подошел к единственному месту, где можно было опереться на локти; я не видел слухового окна, но различал падавший из него свет, который освещал чердак и толстых, как кролики, крыс, которые там разгуливали. Эти мерзкие животные, внушавшие мне отвращение, подходили к самой моей решетке, не выказывая ни тени страха. Я быстро прикрыл отверстие посреди двери внутренним ставнем; их присутствие наводило на меня леденящий ужас. Я погрузился в глубокую задумчивость, по-прежнему стоя скрестив руки на уровне основания решетки, и так в неподвижности простоял целых восемь часов, в полной тишине, даже не шелохнувшись.

Я слышал, как пробило двадцать один час[29], и стал тревожиться, что никто не приходит ко мне, никто не желает осведомиться, не проголодался ли я, никто не приносит ни кровати, ни стула, ни даже хлеба и воды. Аппетита у меня не было, но никто другой, как мне казалось, не мог об этом догадываться. Ни разу в жизни у меня не было такой горечи во рту; и все-таки я не сомневался в том, что к концу дня кто-нибудь сюда придет, но когда я услышал, как пробило двадцать четыре часа, на меня нашло какое-то безумие, я принялся вопить, топал ногами, бранился, сопровождая все это истошными криками, — производил весь тот бесполезный шум, к которому вынуждало меня мое странное положение. Проведя более часа в этих неистовых упражнениях, не увидев ни души и не услышав никаких признаков того, что мой приступ ярости был замечен, оставшись в кромешной тьме, я закрыл решетку, опасаясь, что крысы могут проникнуть в камеру, повязал голову носовым платком и ничком улегся на пол. Мне казалось немыслимым, что меня так безжалостно бросили на произвол судьбы, вероятно решив обречь на верную смерть. Раздумья над тем, что же я мог такого сделать, чтобы заслужить подобное жестокое обращение, длились лишь мгновение, поскольку я по-прежнему не видел повода для моего ареста. Я не усматривал большой вины в том, что прожигал жизнь, открыто высказывал свои мысли и искал лишь удовольствия, но понимал, что именно в этом меня и обвиняли; избавлю читателя от пересказа того, что я думал и произносил, обуреваемый бешенством, яростью и отчаянием, вызванными совершенным против меня произволом. Однако ни черная злоба, ни снедавшая меня тоска, ни жесткий тюремный пол не помешали мне погрузиться в сон: мой организм нуждался в нем, а поскольку он был молодым и здоровым, то мог взять от природы что мне требовалось, даже не выспрашивая на то моего согласия.

Меня разбудил колокол, пробивший полночь. Ужасно пробуждение, если оно заставляет сожалеть о безделицах или обманчивых сновидениях. Я не мог поверить, что провел три часа, не чувствуя неудобства. Не шевелясь, лежа на том же левом боку, я протянул правую руку, чтобы взять платок, который, как я помнил, должен был находиться там. Я пошарил по полу и вдруг, о милосердный Боже, наткнулся на холодную как лед руку. Ужас пронзил меня с головы до пят, волосы встали дыбом: ни разу в жизни душа моя не знавала такого ужаса, да я и не думал, что способен его испытать. Не менее трех или четырех минут я не просто лежал неподвижно, я лишился способности мыслить. Немного успокоившись, я принялся убеждать себя в том, что рука, которую я нащупал, лишь плод моего воображения. Твердо уверовав в это, я снова вытягиваю правую руку в том же направлении и нахожу ту же ледяную руку, которую сжимаю и с пронзительным криком отпускаю, отдернув свою. Меня бьет дрожь, но, овладев собой, я стараюсь логично размышлять и прихожу к выводу, что, пока я спал, рядом со мной положили труп; я был уверен, что, когда устраивался на полу, там было пусто. Прежде всего я представляю себе тело невинной жертвы, возможно даже моего друга, которого сперва задушили, а потом уложили подле меня, чтобы, пробудившись ото сна, я явственно увидел, какая судьба мне уготована. От этой мысли я прихожу в ярость; в третий раз я тянусь в том же направлении, хватаю руку, сжимаю ее с намерением тут же вскочить на ноги, подтащить к себе труп, чтобы окончательно убедиться в жестокости содеянного. Я хочу опереться на левый локоть, но вдруг эта ледяная рука, которую я сжимаю, оживает, вырывается, и я с изумлением понимаю, что держу в своей правой руке не что иное, как собственную левую руку, которая затекла, онемела и утратила подвижность и тепло, как это бывает, когда поспишь на мягком и прогибающемся ложе.

Это приключение, пусть и комическое, не вернуло меня в веселое расположение духа. Оно навело меня на самые мрачные размышления. Я понял, что если там, где я нахожусь, ложь представляется правдой, то реальность должна казаться фантазией, способность к здравомыслию — наполовину обесцениться, а воспаленное воображение должно приносить разум в жертву либо призрачным надеждам, либо мучительному отчаянию. Я решил, что должен быть начеку, и впервые в жизни, в возрасте тридцати лет, призвал на помощь философию, зачатки которой дремали в моей душе, но мне еще не представлялся случай обнаружить их или прибегнуть к ним. Полагаю, что бóльшая часть человечества умирает, так и не воспользовавшись мыслительными способностями. Я просидел на полу, пока не пробило восемь[30]. Забрезжил рассвет; солнце должно было подняться в четверть десятого; мне не терпелось увидеть свет дня; предчувствие, которому я безоговорочно верил, подсказывало мне, что меня скоро отпустят домой, и меня обуревала жажда мщения, которую я не пытался побороть. Я представлял, как я возглавлю мятежников, поднявшихся на свержение правительства, и возложение на палачей приказа расправиться с моими притеснителями не могло меня удовлетворить: я должен был собственноручно вершить казнь. Таков человек: он даже не сознает, когда в нем говорит не разум, а злейший его враг — гнев.

Я ждал меньше, чем приготовился; а это первый способ умерить ярость. В половине девятого мертвую тишину этих мест, этого ада на земле, нарушило лязганье засовов — отпирали двери коридоров, которые вели к моей камере. Возле моей решетки появился стражник и спросил, было ли у меня время подумать над тем, что я хочу есть. Я ответил, не опускаясь до уровня его насмешек, что хотел бы рисового супа, вареного мяса, жаркого, фруктов, хлеба, воды и вина. Я заметил, что этот болван удивился, не услышав жалоб, которых он явно от меня ожидал. Он подождал минуту, но, видя, что я молчу, удалился, поскольку достоинство не позволяло ему спросить меня, не хочу ли я чего-нибудь еще. Через четверть часа он появился снова и сказал, что удивлен тем, что я не требую кровати, поскольку нуждаюсь в ней. И если я тешу себя надеждой, что меня заключили сюда всего на одну ночь, то ошибаюсь. Я ответил, что он доставит мне удовольствие, если принесет то, что, по его мнению, мне необходимо. «Где я должен все это взять?» — спросил он. Я велел ему отправиться за этим ко мне домой и принести оттуда. Он протянул мне клочок бумаги и карандаш. Я написал список: постель, рубашки, чулки, халаты, ночные колпаки, гребни, домашние туфли, кресло, стол, зеркало, бритвенные принадлежности и в особенности книги, которые мессер гранде нашел на прикроватном столике; помимо этого, бумагу, перья и чернила. Когда я огласил ему список (поскольку читать он не умел), он велел вычеркнуть бумагу, письменные приборы, зеркало и бритвы, так как в тюрьме всем этим пользоваться запрещено, а также попросил денег, чтобы купить обед, который я ему заказал. Я отдал ему один из трех имевшихся у меня цехинов. Через полчаса я услышал, как он ушел. За эти полчаса, как я позже узнал, он обслужил семь других узников, которые содержались наверху, каждый в отдельной камере, с тем чтобы они не могли ни вступить в переговоры друг с другом, ни узнать имена или звания тех, кого постигла та же печальная участь.

К полудню мой тюремщик появился на чердаке в сопровождении пяти стражников, отряженных прислуживать государственным преступникам (так нас уважительно величали). Он отпер камеру, чтобы внести заказанную мною мебель и обед. Мне устроили в алькове кровать, а обед поставили на маленький столик; тюремщик протянул мне ложку из слоновой кости, купленную на мои деньги, сообщив, что вилкой и ножом пользоваться запрещено, как и любыми металлическими предметами; пряжки на башмаках он оставляет мне только потому, что они сделаны не из металла, а из камня. Он велел мне заказать обед на завтра, так как мог подниматься сюда только раз в день, на заре, и, наконец, сказал, что illustrissime signor secretario[31] вычеркнул из списка все заказанные мною книги, пообещав прислать те, которые подобают моему теперешнему положению. Я наказал ему поблагодарить его от меня за оказанную любезность — за то, что я не принужден ни с кем делить свою камеру. Он ответил, что исполнит поручение, но что я зря насмешничаю, поскольку должен понимать, что меня поместили одного исключительно для того, чтобы сделать мое пребывание в тюрьме как можно более мучительным. В правоте его слов я убедился чуть позже. Я признал, что существование человека, запертого в полутемном помещении, которому нечем себя занять и некого позвать и которому дозволено только раз в сутки видеть стражника, приносящего ему еду, действительно сравнимо с настоящим адом. Общество убийцы, безумца, зловонного больного, медведя, тигра лучше, чем подобное одиночество: оно ввергает в отчаяние, но понимаешь это, только когда испытаешь все сам.

Чтобы увидеть немного дневного света и не есть в потемках, поскольку любое искусственное освещение было запрещено, после ухода стражника я поместил свой столик подле отверстия в двери, откуда проникал слабый свет, идущий из слухового окна. Я голодал уже сорок пять часов, но проглотить смог только рисовый суп. Я провел весь день в кресле, уже не испытывая злобы, а страдая лишь от скуки, желая, чтобы наступил новый день, и готовя свой разум к обещанному чтению, признанному для меня подобающим. Я провел бессонную ночь: на чердаке возились крысы, а башенные часы на соборе Святого Марка, казалось, звонили прямо в моей темнице. Еще одно мучительное испытание, о котором вряд ли известно читателям, доставляло мне невыносимые страдания: миллионы блох, жадных до крови, в исступленной радости прыгали по всему моему телу, с неведомым мне ранее остервенением прокусывая кожу; они вызывали конвульсии и нервные судороги, отравляя мне кровь.

На следующий день на заре появился стражник, велел, чтобы застелили мою постель, подмели и убрали камеру. Когда один из его подручных принес мне воды, чтобы помыть руки, я хотел было выйти из камеры, но меня предупредили, что это запрещено. Я увидел принесенные мне две книги, но из упрямства решил их не открывать, чтобы случайно не выказать недовольства, о котором тут же будет доложено. Оставив мне мой скудный обед и нарезав два лимона, мой тюремщик удалился.

Едва проглотив горячий суп, я поднес книги к свету, проникающему из отверстия, и убедился, что смогу читать. Одна из книг называлась «Град Мистический сестры Марии де Хесус по прозванию Мария из Агреды»[32] — я о ней никогда не слышал. Вторая была написана иезуитом, имя которого я запамятовал: он устанавливал прямой и особый культ сердца Господа нашего Иисуса Христа. Из всех частей человеческого тела нашего Божественного посредника именно этой части, по мнению автора, следует поклоняться: странная идея невежественного безумца, сочинение которого я не осилил, ибо сердце не представляется мне более достойным внутренним органом, чем, например, легкое. «Град Мистический» вызвал у меня чуть больший интерес. Я прочел все, что только способно породить болезненное и воспаленное воображение набожной старой девы, меланхоличной испанки, запертой в монастыре и имеющей в качестве духовных наставников невежд и льстецов. Все ее бредовые и чудовищные видения объявлялись откровениями: она была любимой и ближайшей подругой Девы Марии; сам Господь повелел ей сделать жизнеописание его Божественной Матери; Святой Дух снабдил ее необходимыми наставлениями, которых никто другой не мог прочитать. Она начинала свой рассказ не с момента рождения Богородицы, а с ее непорочного зачатия в чреве святой Анны. Эта сестра Мария из Агреды была настоятельницей в монастыре ордена кордельеров[33], который сама там же и основала. Поведав в мельчайших подробностях обо всем, что вершила Богородица в течение девяти месяцев, предшествующих ее появлению на свет, она сообщает, что в трехлетием возрасте Мария подметала пол у себя в доме, в чем ей помогали ниспосланные Господом девятьсот прислужников ангельского чина под личным присмотром архангела Михаила, который играл роль посыльного между ней и Господом. Эта поразительная книга не оставляет сомнения проницательному читателю в том, что ее фанатичный сочинитель убежден в истинности каждого своего слова. Впрочем, воображение и не заходит так далеко — обо всем говорится с полной верой; это видения помраченного рассудка, который без тени гордыни, одержимый Богом, пребывает в полной уверенности, что передает откровения, нашептанные ему Святым Духом. Книга эта была напечатана с разрешения Инквизиции[34]; я не мог прийти в себя от изумления. Вместо того чтобы усилить или возбудить во мне благочестие и религиозное рвение, она побудила меня считать пустой выдумкой все, что почитается у нас мистикой или церковной догмой.

Природа этого сочинения способна вызвать и иные последствия: более легковерный, чем я, и склонный верить в чудесное читатель рискует превратиться в такого же фантазера и графомана, как сия дева. Потребность чем-то занять себя вынудила меня провести целую неделю, изучая этот шедевр, порожденный экзальтированным, склонным к измышлениям умом. Я ничего не сказал бестолковому тюремщику; но выносить это было свыше моих сил. Стоило мне заснуть, и я чувствовал, сколь болезнетворное влияние оказало это сочинение на мой разум, ослабленный тоской и скудным питанием. Когда, проснувшись, я вспоминал свои фантасмагорические сны, то безудержно веселился, испытывая немедленное желание записать их; имей я все необходимое, возможно, я создал бы на своем чердаке творение еще более безумное, чем то, что послал мне господин де Кавалли. С этого времени я понял, насколько ошибаются те, кто приписывает определенную силу человеческому разуму: все относительно, и человек, который всесторонне изучил бы себя, обнаружил бы в себе одни только слабости. Я понял, что хотя и не так часто случается, чтобы люди теряли рассудок, однако потерять его и впрямь нетрудно. Наши суждения подобны оружейному пороху — хотя он легко воспламеняется, но не вспыхивает сам по себе: для этого его нужно поджечь; или же как стакан для воды: сам по себе он не разбивается, его нужно уронить. Книга этой испанки — верное средство свести человека с ума; надо только дать ему отведать этого яда, когда он сидит в тюрьме — в полном одиночестве и томясь от безделья.

В 1767 году на пути из Памплоны в Мадрид мой кучер остановился пообедать в старинном кастильском городке; увидев, до чего он уныл и безлик, мне захотелось узнать его название. Как же я смеялся, когда мне сказали, что это и есть Агреда! Именно здесь святая безумная дева разродилась своим шедевром, который мне никогда не довелось бы прочитать, если бы не вмешательство господина де Кавалли. Старый священник указал мне на тот дом, где писала сестра Мария, родители и сестра которой тоже были святыми. Он сказал, что на самом деле Испания ходатайствовала перед Римом о канонизации ее наряду с преподобным Палафоксом[35]. Возможно, именно этот «Град Мистический» вдохновил отца Малагриду[36] на жизнеописание святой Анны, которое ему тоже продиктовал Святой Дух; но, должно быть, бедный иезуит претерпел мученичество из-за своего творения: это дает ему больше оснований быть возведенным в ранг святого, когда его орден возродится[37] и вернет свое утраченное величие.

Прошло девять или десять дней, и у меня закончились деньги. Стражник спросил, куда ему пойти, чтобы пополнить мои запасы, я же лаконично ответил: «Никуда». Мое молчание не понравилось этому жадному и болтливому типу. Назавтра он сообщил, что трибунал присудил мне вспомоществование по пятьдесят сольдо в день и в качестве моего казначея он будет распоряжаться этими денежными средствами, как я ему прикажу, и помесячно давать мне отчет о тратах. Я велел ему дважды в неделю приносить мне «Gazette de Leide»[38], но он сказал, что это запрещено. Этих пятидесяти сольдо хватало с лихвой, ибо теперь я физически не мог есть. Из-за страшной жары и скудного рациона я совсем обессилел. Лето было в разгаре, лучи солнца плавили свинец крыши, и я чувствовал себя, как если бы находился внутри раскаленного чана; по мне ручьями струился пот и стекал на пол по обе стороны кресла, в котором я сидел раздетый догола — так мне было легче.

Две недели я не испражнялся, а когда наконец проделал это, то думал, что умру от немыслимой боли. Оказалось, что в тюрьме я приобрел геморрой, от которого так и не смог никогда избавиться. Это наследство периодически напоминает мне о своем происхождении, но радости мне не прибавляет. Если медицина не в состоянии снабдить нас хорошими лекарствами, чтобы избавить от недугов, она по меньшей мере дает нам возможность приобрести их. В России к этой болезни относятся весьма серьезно, даже уважают тех, кто ею страдает. Страшный озноб, охвативший меня в тот же день, ясно указывал, что у меня лихорадка. Я остался в постели и назавтра, но ничего никому не сказал; когда на третий день стражник вторично увидел, что я не притронулся к обеду, он спросил меня о самочувствии; я же ответил, что все прекрасно. Тогда он с пафосом стал говорить о привилегиях, которыми пользуются узники в случае болезни, о том, что трибунал бесплатно посылает врача, лекарства и хирурга и что зря я не даю ему распоряжений, поскольку у него нет сомнений, что я болен. На это я ничего не ответил, но тремя часами позже он вернулся один, без спутников, со свечой в руке и в сопровождении особы с серьезным и значительным выражением лица, что незамедлительно выдало в нем врача.

Меня сжигала лихорадка, вот уже третий день она горячила мне кровь. Лекарь стал задавать мне вопросы, на это я ответил, что с врачом и исповедником привык говорить только с глазу на глаз. Тогда он велел стражнику удалиться, но поскольку тот наотрез отказался, врач ушел вместе с ним, предварительно сообщив мне, что я нахожусь на грани смерти. Именно этого я страстно желал, поскольку не хотел больше жить. К тому же я испытывал некоторое удовлетворение оттого, что своими действиями смогу продемонстрировать жестокосердным извергам, заключившим меня в эту тюрьму, всю бесчеловечность их поведения.

Четыре часа спустя послышался лязг засовов, и я увидел того же самого врача, который на сей раз сам нес свечу, а стражник остался за дверью. Я совсем обессилел и наслаждался полным покоем. Когда человек по-настоящему болен, его не терзают тревоги. Я испытал истинное удовлетворение, увидев, что стражник остался снаружи, ибо не мог выносить присутствия этого человека с того момента, когда он объяснял мне назначение железного ошейника.

За четверть часа я сумел рассказать врачу все. Он заявил, что если я желаю встать на ноги, то должен побороть свою тоску, я же возразил, что остается лишь составить предписание для совершения подобной операции и передать его единственному аптекарю, который сможет выполнить подобное назначение. Я покривил душой или ради красного словца назвал причиной моего заболевания книги о сердце Господнем и «Град Мистический», которые повергли меня в состояние бреда, усугубленное к тому же лихорадкой. Лекарь доставил мне удовольствие, подтвердив, что эти два мерзких сочинения могли вызвать у меня геморрой и лихорадку. Он ушел, заверив, что не оставит меня, и собственноручно приготовил особый лимонад, который поставил у изголовья кровати, наказав пить как можно чаще. Ночь я провел в той же дреме, и снились мне всякие мистические нелепости.

На следующий день врач появился на два часа позже обыкновения; он явился в сопровождении стражника и хирурга, который незамедлительно пустил мне кровь из руки. Он оставил мне бутыль некрепкого бульона и лекарство, которое велел принимать вечером. Он сказал, что получил разрешение перенести мою кровать на чердак, где не так жарко, правда, эта милость меня несколько напугала из-за крыс, которых я боялся больше смерти. Он не возразил по поводу моего отказа; но что утешило меня и вызвало расположение к этому эскулапу, это то, что он выбросил из камеры обе мерзкие книжонки, принеся взамен Боэция. Не зная этого автора, я не имел представления о его творчестве, но смог приступить к чтению только две недели спустя. Чтобы понять истинную ценность этого мыслителя, нужно читать его в том состоянии, в котором находился я. Ни до того, ни после никто не мог пролить такой бальзам на помраченную душу. Даже Сенека выглядит пигмеем на его фоне.

Клистиры с ячменной водой за неделю излечили меня от лихорадки и успокоили другую болезнь, причинявшую ужасное неудобство; еще через неделю ко мне вернулся аппетит. К началу сентября я хорошо себя чувствовал и страдал лишь от жары, блох и скуки, поскольку не мог читать одного Боэция с утра до ночи. Стражник сказал, что, пока убирают мою кровать и усердно подметают пол, мне разрешается выходить из камеры помыть руки и размяться; это было единственным средством избавиться от мерзких насекомых, сосавших мою кровь. Пятиминутная прогулка по чердаку, энергично совершаемая мною по утрам, казалась мне проявлением высшей милости. Возможно, так распорядился секретарь инквизиторов, возможно, так решил сам тюремщик, если это и впрямь было запрещено. Суть в том, что я получил разрешение только первого сентября, когда оказалось, что, отчитавшись в своих расходах за август, тюремщик остался должен мне то ли двадцать пять, то ли тридцать лир. Я сказал, что он может распоряжаться этими деньгами, заказав мессы за мое здравие. Он поблагодарил меня с таким видом, будто сам был священником, который отслужит эти мессы. Поняв, что жест вознагражденной набожности принес мне дозволение совершать эту короткую прогулку, во время которой я мог выпрямиться в полный рост, я стал поступать так каждый месяц; но мне ни разу не довелось увидеть ни единой расписки от священника, получавшего мои пожертвования. Самое благое из того, что мог проделать мой тюремщик, это прикарманить деньги и самому молиться за меня Богу.

В этом положении всякий день я тешил себя иллюзиями, что меня отпустят домой. Ни разу не лег я спать, не питая смутной надежды, что назавтра мне объявят, что я свободен. Но когда, по-прежнему обманутый в своих ожиданиях, я старался размышлять здраво, то понимал, что мне могут назначить тюремный срок, и тогда становилось очевидным, что это должно произойти не позднее последнего дня сентября, поскольку то был последний день правления старых инквизиторов[39]. Поддерживало меня в уверенности, что все произойдет именно таким образом, то обстоятельство, что я так и не увидел у себя ни единого посетителя — ни судью, ни скриба, которым подобало бы явиться ко мне, чтобы расспросить меня и убедить, что я заслужил подобное наказание. Мне думалось, что без этого нельзя обойтись, а судьи не выполнили своего долга только потому, что им нечего мне предъявить, раз за мной не числится никаких преступлений, и, соответственно, они держат меня в заточении только ради соблюдения формальностей и из боязни опорочить собственную репутацию и будут вынуждены отдать распоряжение о моем освобождении по окончании срока своих полномочий. Мне казалось, что я способен даже простить им нанесенное мне оскорбление; ибо, ошибочно заключив меня в тюрьму, они должны были продержать меня там не менее девяти или десяти недель, чтобы не дать повода считать, будто действовали они противозаконно, а я попал сюда за какие-то незначительные провинности. Поэтому у меня не было ни малейших сомнений в том, что я выйду отсюда не позднее первого октября, если только судьи вообще не забыли о моем существовании, чего я не мыслил, или не передадут меня в руки своих преемников, которые будут теряться в догадках, как поступить со мною, поскольку не сумеют получить никаких сведений относительно даже самых незначительных моих прегрешений. Я считал невероятным, чтобы они вынесли обвинение и огласили свой вердикт, не уведомив меня об этом: неоспоримое право любого преступника — узнать, какой ему вынесен приговор, а также в каком преступлении его обвиняют, ведь наша религия внушает нам, что сам Бог — наш судья — должен подчиниться этому правилу в судный день novissime[40].

Так рассуждал я, и так обычно рассуждают все заключенные, которые не считают себя виновными. Нам кажется, что все, чего мы желаем, должно осуществиться; Ариосто сказал: «Il miser suole — dar facile credenza a quel che vuole»[41], а Сенека в одной из своих трагедий выразил это еще более изящно: «Quod ninis miseri volunt — hoc facile credunt»[42].

Мои рассуждения шли вразрез с правилами трибунала, непохожего на все другие трибуналы на земле и не придерживавшегося общепринятых правил хорошего тона. Когда наш трибунал судит преступника, то априори уверен, что он таковым и является. К чему тогда вступать с ним в разговоры? А когда приговор вынесен, к чему огорчать преступника этой дурной вестью? Согласия его на то не требуется, поэтому говорят, что гуманнее сохранить надежду; ведь если сообщить виновному приговор, от этого его пребывание в тюрьме не сократится ни на час. Умный человек ни с кем не станет обсуждать свои дела; судить и выносить вердикт — дело трибунала, виновному незачем в это вмешиваться. Мне были частично известны эти порядки; но есть на свете такие вещи, которые невозможно понять, пока сам их не испытаешь. Если среди моих читателей найдется тот, кому эти порядки кажутся несправедливыми, я его прощаю, они таковыми в действительности не выглядят; и читатель должен понимать, что, становясь законом, порядки эти становятся легитимными или, по меньшей мере, необходимыми, поскольку трибунал, подобный венецианскому, может существовать, только опираясь на них. Поддерживают их в силе сенаторы, избранные среди наиболее опытных и славящихся своими добродетелями коллег. Заняв этот высокий пост, они должны принести клятву, обещая, что будут подчиняться предписаниям, составленным учредителями трибунала для верховных судей, что они и делают, правда, иногда сокрушенно при этом вздыхая. Лет семь или восемь назад я стал свидетелем того, как один из них, человек высокой порядочности, вздыхал перед тем, как по совокупности преступлений приговорить к казни через удушение головореза, наводившего ужас на весь Мурано. Сенатор этот, по натуре человек добрый и справедливый, не верил в то, что наделен какой-то особой властью. Он даже не осмеливался считать себя государственным инквизитором: он говорил: «Я нахожусь на службе у трибунала»; полагаю, он испытывал своего рода почтение к столу и трем стоящим возле него креслам. Крупная неприятность, случившаяся со мной в 1782 году, пробудила во мне жажду отмщения. Я испытал удовлетворение, не нарушив при этом закона, но нажил себе врагов среди всех дворян, действовавших заодно. Я сознательно навсегда распрощался с ними. Не имей я столь веских оснований, я бы вовеки не нашел в себе сил покинуть родину, ибо, по выражению Монтеня, был настолько развращен всеми доступными человеку удовольствиями, что, мало чем отличаясь от свиньи, радостно погружался в порок; и вот вам пример того, как люди, сами того не желая, делают добро другим.

В последнюю сентябрьскую ночь я не мог сомкнуть глаз, с нетерпением ожидая прихода нового дня, когда, вне всякого сомнения, я вернусь домой. Но день настал, пришел мой тюремщик Лоренцо и не сообщил ничего нового. Следующие пять или шесть дней я провел в ярости и отчаянии. Я решил, что по неведомым мне причинам меня решили держать в заточении до конца моих дней. Эта ужасная мысль вызвала у меня нервный смех; ведь я понимал, что сам властен распорядиться, сколько времени я останусь в этих стенах, достаточно решиться отвоевать свободу, пусть даже с риском для жизни.

Deliberata morte ferocior[43], к началу ноября я придумал план, как, приложив усилия, я смогу выбраться из темницы, где меня удерживали против воли; эта мысль преследовала меня неотступно. Я начал искать, изобретать, обдумывать сотни способов, как осуществить предприятие, которое и до меня привлекало многих, но никто не сумел довести его до конца.

В это же время как-то утром со мной случилось одно происшествие, которое показало, в каком жалком состоянии духа я пребываю. Я стоял в полный рост на чердаке, глядя вверх, на слуховое окно; в поле моего зрения попадала и массивная балка. В ту минуту, когда Лоренцо, мой стражник, с двумя помощниками выходил из камеры, вдруг на моих глазах эта балка даже не закачалась, а полностью развернулась вправо, а затем медленно, толчками стала возвращаться в исходное положение. Чувствуя, что теряю равновесие, я решил, что произошло землетрясение, и тюремщики тоже это заметили. Я ничего им не сказал, но обрадовался этому природному явлению. Несколько секунд спустя толчок повторился, я не сдержался, и у меня вырвались такие слова: «Un' altra, un' altra, gran Dio, ma pin forte»[44]. Стражники, перепуганные кощунственными речами отчаявшегося безумца и богохульника, в ужасе бежали со всех ног. Мысленно возвращаясь к этому событию, я понял, что надеялся на то, что землетрясение разрушит Дворец дожей, позволив мне вырваться из неволи. Если бы дворец рухнул, а я бы остался цел и невредим, то оказался бы на свободе, причем прямо посреди прекрасной, вымощенной камнем площади Святого Марка. Так я начал сходить с ума. Этот подземный толчок был отголоском землетрясения, в одно мгновение стершего с лица земли Лиссабон[45].

Чтобы помочь читателю понять, как мне удалось бежать из такого места, я должен объяснить, как устроены эти темницы. Расположены они прямо на чердаках Дворца дожей. Кровля крыта не черепицей, не кирпичами, а выложенными в один ряд свинцовыми пластинами величиной в три квадратных фута, это и дало тюрьме название Пьомби, то есть «Свинцовая» или «Свинчатка». Попасть сюда можно только через дворцовые ворота или же через красивое здание тюрьмы, куда меня и провели по мосту, именуемому мостом Вздохов, о котором я уже упоминал. Дальше нужно идти через залу, где собираются государственные инквизиторы. У их секретаря хранится единственный ключ, который тюремщик Пьомби должен возвращать ему незамедлительно по завершении утреннего обхода заключенных. Происходит это на рассвете, поскольку позднее снующие взад и вперед стражники слишком бы бросались в глаза в помещении, заполненном просителями, чьи дела находятся в ведении членов Совета десяти, ежеутренне заседающих в смежной зале, именуемой la bussola[46], через нее и проходят тюремщики.


Темницы эти расположены под крышей в противоположных концах дворца. Три из них, включая мою, находятся в западной его части, четыре — в восточной. Водосточный желоб крыши, обращенной к закату, спускается прямо во двор Дворца дожей, тот, что обращен к восходу, тянется перпендикулярно каналу, называемому di Palazzo[47]. Камеры, выходящие на эту сторону, светлые, и в них можно стоять в полный рост, в отличие от темницы, в которой сидел я; она называется il trave[48]. Вне всякого сомнения, камера моя располагалась над залой государственных инквизиторов, где они собираются почти всегда по ночам, после дневных заседаний Совета десяти, куда входят все трое.

Осведомленный обо всем этом, я прекрасно представлял себе расположение помещений и рассудил, что единственно возможный путь к успеху — это проделать дыру в полу моей камеры; но для этого нужны были инструменты, которые не так-то просто раздобыть, поскольку запрещено любое сношение с внешним миром: ни посещений, ни эпистолярного общения с кем бы то ни было. Я не мог допустить даже мысли довериться одному из стражников, а кроме всего прочего, у меня не было денег, чтобы подкупить кого-нибудь из них. В моменты одолевавших меня приступов ярости я прокручивал в голове возможность вырваться на свободу, убив тюремщика и двух его помощников, приходивших перестилать мою постель; но поскольку у меня не было оружия, я мог лишь задушить их голыми руками, уповая на то, что они любезно не воспротивятся такой расправе. Снаружи дверь в галерею всегда охранял стражник и отпирал ее только тогда, когда желавшие выйти называли ему пароль; к тому же он мог прибежать на малейший шум. Я предавался единственному доступному мне удовольствию: тешил свое воображение химерическими прожектами обретения свободы, без которой я не мыслил свою жизнь. Я по-прежнему читал Боэция, но мне нужно было выбраться отсюда, а об этом у Боэция ничего не написано. Я постоянно над этим размышлял, потому что был уверен, что смогу найти решение лишь силой своего разума. Я и сегодня по-прежнему убежден в том, что если человек вбил себе в голову довести до конца какое-то дело и сосредоточен только на этом, он непременно добьется своего, невзирая на все трудности: человек этот может стать великим визирем, Папой Римским, ниспровергателем монархии, но только если займется этим смолоду, ибо, достигнув возраста, когда фортуна перестает ему благоволить, он уже не способен ничего добиться и может уповать на успех только в том случае, если судьба будет ему в этом способствовать. Нужно положиться на нее и в то же время противостоять ее превратностям; но это уже сродни политическому расчету, причем одному из самых трудных.

В середине ноября стражник сообщил мне, что мессер гранде арестовал некоего преступника и новый circospetto[49] секретарь инквизиторов Петро Бусинелло приказал, чтобы его поместили в самую плохую камеру, а поэтому его посадят ко мне. Он уверил меня, что не забыл упомянуть о том, что одиночное заключение я считаю милостью, и получил на это ответ, что за четыре месяца, проведенных в тюрьме, я должен был поумнеть. Новость меня отнюдь не огорчила, я также не расстроился и из-за того, что мне объявили о смене секретаря. Этот господин Бусинелло был славным малым, я был знаком с ним в Лондоне в его бытность поверенным в делах Республики; однако я выказал полное безразличие как к первой, так и ко второй новости.

Через час после того, как пробил колокол Терца, я услышал лязганье засовов и увидел, как Лоренцо в сопровождении двух стражников вел за цепи наручников плачущего юношу. Они заперли его со мной в камере и ушли, не проронив ни слова. Я лежал на кровати, стоящей в алькове, где он не мог меня видеть; его удивленный вид рассмешил меня. Поскольку природа наградила его ростом в пять футов, он мог стоять в полный рост, внимательно разглядывая мое кресло, которое, как он полагал, приготовлено для него. На опоре решетки лежал томик Боэция, юноша вытер слезы, раскрыл его и с досадой отбросил прочь, когда понял, что он на латыни. Он обошел камеру, с изумлением увидел чужие вещи и быстро оказался в алькове, где при тусклом свете заметил кровать. Он задел меня рукой, тут же ее отдернул, попросив извинения, поскольку услышал мой голос. Я велел ему сесть, и, как читатель может догадаться, наше знакомство не замедлило состояться. Он сказал, что он уроженец Виченцы и что его отец, хотя и бедный кучер, послал его в школу, где он овладел грамотой и смог в одиннадцатилетнем возрасте пойти в ученики к парикмахеру. За четыре года он так хорошо овладел мастерством причесывать парики и волосы, что смог пойти в услужение к графу камердинером. Он со вздохом поведал мне, что два года спустя единственная дочь графа вышла из монастыря и что, расчесывая ее дивные волосы, он влюбился в нее, как, впрочем, и она в него; и оба они, будучи не в состоянии противиться страсти, решили пожениться, а потом отдались на волю природы, в результате чего юная графиня восемнадцати лет от роду забеременела. Старая преданная дому служанка заметила, что ее хозяйка преступно прибавила в весе, и догадалась об их тайной связи. Вынудив ее во всем сознаться, она заявила, что почитает своим первейшим долгом открыть тайну графу. Виновная уверила старуху, что в ближайшие дни сама во всем признается отцу через своего духовника, и, получив это обещание, служанка поклялась молчать. Юноша поведал мне, что, вместо того чтобы совершить этот бессмысленный шаг, они замыслили побег и, радостные и уверенные в успехе, решили поселиться в Милане. Его высокородная жена раздобыла приличную сумму денег, взяла бриллианты своей покойной матушки, и они собирались бежать с наступлением ночи, но тут его неожиданно вызвал к себе граф. Он вручил ему письмо, которое следовало отвезти в Венецию и отдать в собственные руки адресату. Юноша сказал, что граф говорил с ним так благожелательно и так спокойно, что ему и в голову не пришло заподозрить какую-то ловушку. У него было всего несколько минут, чтобы пойти к себе за плащом, и он попрощался со своей возлюбленной на ходу, уверив ее, что назавтра вернется, но при этих словах она лишилась чувств. Меньше чем за восемь часов юноша добрался до Венеции; он отнес письмо по адресу, дождался ответа, зашел в трактир, собираясь перекусить перед возвращением в Виченцу; но когда он выходил из трактира, его окружили стражники, препроводили в караульное помещение и держали там до тех пор, пока не привели туда, где он сейчас находится.

Юноша этот отличался редкой красотой, казался честным и без памяти влюбленным. Он только и думал, что об участи молодой графини, это терзало его сильнее, чем собственная судьба. Он спрашивал меня, заливаясь слезами, может ли он считать ее своей женой, и когда я отвечал, что она таковой не является, он стал безутешен. Он отстаивал передо мной свою правоту, ссылаясь на законы природы, казавшиеся ему непреложными и всесильными, и полагаю, он принял меня за безумца, когда я сказал ему, что природа лишь побуждает человека совершать глупости. Он надеялся, что ему принесут еду и постель, но я разуверил его в этом и не ошибся.

Я дал ему поесть, но он не смог проглотить ни кусочка. Он целый день говорил о своей возлюбленной, не переставая при этом плакать. Он вызывал у меня самую искреннюю жалость, да и бедная девушка в моих глазах не заслуживала ни малейшего порицания. Если бы господа государственные инквизиторы могли проникнуть невидимыми ко мне в камеру и услышали все, о чем поведал мне этот несчастный юнец, я и по сей день уверен, что они не просто выпустили бы его на свободу, а еще и обязали бы жениться на графине, не принимая в расчет ни законы, ни обычаи. Я отдал ему свой тюфяк, ибо не хотел делить ложе с влюбленным юношей. Он не сознавал ни размеров своей вины, ни того, что граф был вынужден добиться тайного наказания для него, спасая честь своей семьи.

Назавтра ему принесли тюфяк и обед за пятнадцать сольдо, который трибунал распорядился выдавать ему из милости. Я сказал стражнику, что моего обеда хватит на двоих и что он может распоряжаться деньгами, назначенными трибуналом этому юноше, заказав на следующую неделю три мессы за его здравие. Он охотно взялся выполнить поручение, поздравил юношу с тем, что тот разделяет мое общество, приказал ему относиться ко мне с подобающим уважением и сказал, что мы можем в течение получаса прогуливаться по чердаку, пока он будет обслуживать остальных узников. Я с радостью согласился на это любезное предложение, полагая, что прогулка весьма полезна для моего здоровья и необходима для плана бегства, который созрел у меня в голове после одиннадцати месяцев заточения. Я увидел на чердаке груду старой мебели, сваленной на полу по обе стороны от двух сундуков, а рядом — кучу тетрадей для записей. Я взял пять или шесть, чтобы поразвлечься чтением. Это оказались протоколы судебных разбирательств, которые я нашел весьма забавными: новое для меня чтение; весьма характерные вопросы, странные ответы, касающиеся совращения девственниц или любовных приключений, запретных для гувернеров, духовников, школьных наставников и их подопечных девиц. Все записи были двух- или трехвековой давности, их стиль и описание нравов помогли мне с приятностью коротать дни. Среди мебели, валявшейся на полу, я нашел грелку для постели, котелок, лопатку для выгребания золы, щипчики, два старых подсвечника, глиняные горшки и оловянную спринцовку. Я решил, что какой-то знаменитый узник, возможно, заслужил особую честь и дозволение пользоваться этой утварью. Еще мне попалось что-то наподобие засова, толщиной в мой большой палец и длиной в полтора фута. Я ни к чему не притронулся: еще не пришло время остановить свой выбор на чем-то определенном.

Одним прекрасным утром в конце месяца увели моего милого компаньона. Его приговорили к заключению в застенках, именуемых «Четверкой», которые расположены в здании, принадлежащем государственным инквизиторам. Находящиеся там узники имеют право в случае надобности вызывать стражников. В камерах темно, но разрешено пользоваться лампой; поскольку там все из мрамора, то не опасаются пожара. Уже гораздо позднее я узнал, что бедного мальчика продержали там пять лет, а потом отправили в Цериго, древнюю Цитеру; этот остров — самое удаленное из владений Большого совета — принадлежит Венецианской республике и находится на дальней оконечности архипелага. Туда отправляют доживать свои дни всех тех, кого обвинили в распутстве и кто не принадлежит к сословию, требующему уважительного обращения. Согласно мифологии, этот остров — родина Венеры, и непонятно, почему из всех мест, где бывала богиня, именно это венецианцы избрали местом ссылки: неужели чтобы опорочить ее? А ведь наши предки, поклонявшиеся ей, приезжали на эту землю, чтобы почтить богиню и предаться всевозможным утехам. Я обогнул мыс этого острова в 1743 году на пути в Константинополь и, высадившись на берег, увидел там нищету; однако воздух напоен изысканными ароматами цветов и трав, лучше климата не сыскать, мускат не хуже кипрского, все женщины, как на подбор, — красавицы, а все жители любвеобильны до последнего вздоха. Республика присылает туда каждые два года какого-нибудь аристократа на должность проведитора, который, пользуясь верховной властью, осуществляет свои полномочия. Мне так и не удалось узнать, умер ли там этот мальчик. Он составлял мне приятную компанию, что я осознал, только оставшись в одиночестве, и снова впал в тоску.

За мной сохранилась привилегия прогуливаться по чердаку в течение получаса. Я тщательно обследовал все, что там имелось, и обнаружил сундук, полный бумаги хорошего качества, папок, незаточенных гусиных перьев и мотков бечевки. Второй сундук был заперт. Мое внимание также привлек кусок черного отшлифованного мрамора длиной шесть и шириной три дюйма. Я взял его, сам не зная для чего, и спрятал в камере под рубашками.

Спустя неделю после того, как увели мальчика, Лоренцо сказал, что, похоже, у меня будет новый сосед по камере. Этот тюремщик, который по натуре был весьма болтлив, уже начал терять терпение из-за того, что я не задавал ему никаких вопросов. По долгу службы ему подобало молчать, а поскольку он не мог похвалиться передо мной своей сдержанностью (ибо я ни к чему не проявлял любопытства), он вообразил себе, будто я его ни о чем не расспрашиваю, поскольку считаю, что он ни о чем не осведомлен. Это задевало его самолюбие, и, чтобы доказать мне, что я ошибаюсь, он начал выбалтывать то, что знал, не дожидаясь моих вопросов.

Он сказал, что думает, что у меня теперь часто будут появляться новые соседи, поскольку в каждой из шести остальных камер уже сидят по двое заключенных, не годящихся по статусу для пребывания в «Четверке». После долгого молчания, видя, что я не спрашиваю о значении этого статуса, он сообщил, что в «Четверке» содержатся вперемежку люди разного рода, которым вынесен приговор в письменном виде, им самим, правда, неизвестный. Те, кто, как и я, сидит в Пьомби под его надзором, все — персоны высокого статуса, а в чем состоит их преступление, не догадается даже любопытный. «Если бы вы только были знакомы, сударь, со своими собратьями по несчастью! Вы бы удивились, ведь не зря говорят, что вы — человек недюжинного ума; но вы меня простите, вы же знаете, что здесь держат только тех, у кого есть ум… сами понимаете… Вы даете мне по пятьдесят сольдо в день, это немало… патрицию дают три лиры, я-то это знаю наверняка, ведь все проходит через мои руки». Тут он произнес похвальное слово самому себе, состоящее исключительно из отрицаний. Сказал, что он не грубиян и не злодей, не вор, не предатель, не лжец, не пьянчуга, не скупец, в отличие от всех своих предшественников. Он сказал, что, если бы отец отправил его в школу, он бы выучился грамоте и был бы по меньшей мере мессером гранде; кроме того, почтеннейший Андреа Д***, который до сих пор служит государственным инквизитором, очень его уважает, а жена Лоренцо, двадцати четырех лет от роду, собственноручно готовит мне еду. Он мне сказал, что теперь я буду иметь удовольствие видеть в своей камере всех вновь прибывших, но всего по нескольку дней; ведь когда секретарь инквизиторов выудит из них все, что ему нужно узнать, он отправит их по месту назначения — либо в «Четверку», либо в какую-нибудь крепость, а если они чужестранцы, он распорядится, чтобы их сопроводили туда, куда им назначена ссылка. «Милосердие трибунала, мой дорогой сударь, беспримерно, нигде в мире больше не обращаются с преступниками с такой мягкостью и доброжелательностью. Говорят, что трибунал поступает жестоко, потому что запрещает писать и принимать гостей, но это же глупо, вся эта писанина никому не нужна, а гости — пустая трата времени; вы возразите, что вам нечем заняться, но стражники этого бы не сказали».

Такой примерно речью этот палач удостоил меня, она меня и вправду позабавила; я подумал, что мне мог бы попасться тюремщик поумнее и позлее. Я постарался извлечь пользу из его глупости.

Наутро мне привели нового товарища, с которым в первый день обращались так же, как с молодым камердинером. Я понял, что гости будут появляться без предупреждения и нужно всегда иметь наготове запасную ложку из слоновой кости.

Мужчина, от которого я на этот раз не стал прятаться, отвесил мне глубокий поклон. Моя борода внушала теперь большее почтение, чем мой высокий рост: она отросла на четыре дюйма, и я обращал на нее не больше внимания, чем какой-нибудь капуцин. Лоренцо частенько давал мне ножницы постричь ногти на ногах, но бороду подстригать запрещалось под страхом строгой кары, и я не смел ослушаться.

Вновь прибывший был человеком лет пятидесяти, одного роста со мной, чуть сутулым, худым, с большим ртом и крупными зубами, маленькими карими глазками с рыжими ресницами, в круглом черном парике, одетым в платье из грубого серого сукна. Хотя он согласился разделить мой обед, он был весьма сдержан, явно не хотел откровенничать и за весь день не сказал мне ни слова; я вел себя точно так же. Но назавтра он изменил манеру поведения. Рано утром ему принесли собственную кровать и постельное белье в мешке. Бедный мой первый сосед без моей помощи не смог бы получить и чистой рубашки. Тюремщик сказал этому человеку, что он зря не взял с собой денег, поскольку секретарь распорядился приносить ему только воду и солдатских сухарей, именуемых biscotto. Мой сосед вздохнул, но ничего на это не ответил. Когда мы остались одни, я сказал ему, что он сможет разделить мою скромную трапезу, тогда мерзкий скряга поцеловал мне руку и произнес следующее:

«Меня зовут Згуальдо Нобили. Я сын крестьянина, который послал меня в школу, где я научился грамоте; после смерти отца я получил в наследство домик и небольшой прилегающий участок земли. Родом я из Фриуле, это день езды от Удине. Десять лет назад я решил продать свою собственность, потому что она часто подвергалась разрушениям из-за свирепствовавшего в этих местах урагана, называемого Корно, и обосноваться в Венеции. Мне отсчитали восемь тысяч венецианских лир в новеньких цехинах. Я разузнал, что в столице этой славной республики народ славился своей честностью и пользовался свободами, так что человек предприимчивый, располагающий капиталом, как я, может жить там безбедно, не утруждая себя никакими занятиями, а просто давая деньги в рост. Уверенный в своей бережливости, здравом смысле и знании жизни, я решил, что займусь этим ремеслом. Я снял домик на Canal regio[50], обставил его и жил там один в полном покое, не нуждаясь в прислуге и сам готовя себе еду; разбогатев на две тысячи лир, из них тысячу потратил я на свое содержание. Я не сомневался в том, что со временем стану раз в двадцать богаче. В это время один еврей попросил меня ссудить ему два цехина под залог нескольких латинских книг в красивом переплете, среди которых я обнаружил одну на итальянском языке под названием „Sagezza di Charon" („Мудрость Шаррона")[51]. Я никогда не любил читать, а читал лишь христианские церковные книги; но должен признаться, что эта „Мудрость", которую я решил прочесть, показала мне, как ошибается человек, коли не набирается ума из книг. Книга эта, сударь, которую вы, возможно, не знаете, превосходит все другие, прочитав ее, понимаешь, что незачем читать остальные, ибо в этой одной содержится все, что подобает знать человеку; она освобождает его от предрассудков, приобретенных в детстве, от страхов перед будущим, открывает вам глаза и, наконец, дает руководство, как стать счастливым и воистину сведущим. Если вам удастся выйти отсюда, раздобудьте эту книгу, и вы полюбите того, кто дал вам совет прочитать ее. А ежели кто-нибудь скажет вам, что она запрещена, назовите его глупцом».

Прослушав эту речь, я окончательно понял, что за человек предо мной, ибо знал эту книгу, хотя не подозревал, что она переведена на итальянский. Да разве есть такие книги, которые не были бы переведены в Венеции? Шаррон был другом и почитателем Монтеня и уверовал в то, что пошел дальше своего кумира; но люди пера ни разу не похвалили его сочинение, ибо, будучи плохим врачом, он и в рассуждениях не был силен. Он свел в систему многие мысли, которые Монтень то тут, то там включал в свое повествование, и, походя брошенные великим человеком, они избежали цензуры; зато Шаррону — священнику и теологу — силы убеждения явно не хватило, его никто не читал, и он остался в забвении. Несведущий переводчик даже не знал, что слово sagezza вышло из употребления и являет собой неудачный синоним слова saviezza[52]. Надо было сказать sapienza. Шаррон имел глупость дать своей книге то же название, как у Книги царя Соломона[53]. Сосед же мой продолжал таким образом:

«Избавленный, благодаря Шаррону, от угрызений совести и всех былых ложных убеждений, я так развил свое дело, что через шесть лет уже владел девятью тысячами цехинов. Не удивляйтесь, Венеция — очень богатый город, но из-за карт, разврата и праздности люди ведут беспорядочный образ жизни и нуждаются в деньгах, а умные пользуются расточительностью безумцев.

Три года назад я познакомился с графом Сер***; зная мою бережливость, тот попросил меня взять у него пятьсот цехинов, пустить их в дело, ему же вернуть половину от вырученного мною. Он потребовал с меня простую расписку, в которой я обязался вернуть ему эту сумму по первому его требованию. По истечении первого года я дал ему семьдесят пять цехинов, что составляло пятнадцать процентов, и он написал расписку, но выказал недовольство. Он ошибался, ибо его цехины не принесли мне прибыли; я по-прежнему пускал в оборот только собственные деньги. На второй год из чистого великодушия я вручил ему ту же сумму, мы стали браниться, и он потребовал вернуть все его деньги. Я ответил, что из них он уже получил от меня сто пятьдесят цехинов. Он ушел в гневе, а назавтра вернулся, предлагая отдать ему всю сумму без вычета. Я нанял ловкого стряпчего, ему удалось тянуть это дело два года, и до приговора так и не дошло. Три месяца назад мне предложили полюбовно договориться, я отказался и, опасаясь проявления насилия, обратился к аббату Джуст***, который добился для меня разрешения от герцога де Мон***, испанского посланника, поселиться на территории посольства, где не грозят неприятные неожиданности. Я был готов вернуть графу Сер*** его деньги, но требовал с него сто цехинов, которые мне пришлось потратить на судебный процесс, затеянный по его вине. За неделю до этого ко мне приходил мой стряпчий и встретился с поверенным в делах графа; я показал им кошелек, где лежало двести пятьдесят цехинов, которые я был готов им отдать, но ни сольдо больше. Они ушли, оба весьма недовольные.

Три дня назад аббат Джуст*** велел передать мне, что господин посланник счел возможным дозволить государственным инквизиторам послать ко мне своих людей для описания моего имущества. Я не думал, что подобное возможно. Я храбро ожидал этого визита, припрятав все свои деньги в надежное место. Я никогда бы не поверил, что посол дозволил им поступить со мной так, как они это сделали. На рассвете ко мне явился мессер гранде и потребовал три сотни цехинов; когда же я ответил, что у меня нет ни сольдо, меня посадили в гондолу, и вот я здесь».

Выслушав этот рассказ, я стал размышлять о бесчестном пройдохе, которого поместили со мной. Я счел, что посадили его в тюрьму поделом, а действия посланника, выдавшего его правосудию, достойны всяческих похвал. Все три дня, что мы провели вместе, человек этот не вылезал из постели; правда, нужно отметить, что было очень холодно. Он по-прежнему докучал мне, ведя со мной разговоры и цитируя Шаррона. Только тогда понял я справедливость пословицы: guardati da colui che non ha letto che uno libro solo[54]. Я клял на чем свет стоит и Шаррона, и ростовщиков.

На четвертый день, через час после колокола Терца, Лоренцо открыл камеру и велел жадному Нобили спуститься с ним для беседы с секретарем инквизиторов. Я вышел вместе с Лоренцо, чтобы не мешать ему, и не позже чем через четверть часа он уже собрался, причем надел он мои туфли вместо своих. Разумеется, было бы естественным спросить его почему; но в тюрьме Пьомби ничего не делается просто так. Я промолчал, и они ушли. Лоренцо оставил камеру открытой, но запер все остальные двери. Через полчаса они вернулись, причем Нобили был в слезах. Лоренцо насмешил меня, приказав отдать все деньги, которые оставил мне мой сосед. Нобили зашел в камеру и сразу же вышел, держа в руках свои туфли, откуда он вынул два кошелька с цехинами, которые и понес в сопровождении Лоренцо секретарю. Они воротились, и ростовщик надел свои туфли, которые заметно полегчали, и прикрепил к ним пряжки. Он взял шляпу и плащ и ушел вместе с Лоренцо, который на этот раз запер дверь камеры. Назавтра он велел унести его пожитки и сказал мне, что как только секретарь инквизиторов получил деньги, он отпустил этого мошенника на свободу. Больше я о нем никогда не слышал. Я так и не узнал, к каким мерам прибег секретарь инквизиторов, чтобы заставить этого негодяя признаться, что деньги были у него при себе: возможно, он пригрозил ему пытками, эта угроза все еще действует.

Первого января 1756 года я получил подарки. Лоренцо принес мне халат, подбитый роскошным лисьим мехом, шелковое ватное покрывало и мешок из медвежьей кожи, чтобы согревать ноги в лютую стужу, причинявшую мне не меньше страданий, чем страшная августовская жара. Отдав мне все это, он сообщил от имени секретаря инквизиторов, что я могу распоряжаться шестью цехинами в месяц для покупки книг, а также газет, которые пожелаю, и что подарок этот сделал мне синьор Бр***.

Я попросил у Лоренцо карандаш и кусок бумаги и написал: «Я благодарю трибунал за его милосердие, а синьора Бр*** за его добродетель». Достаточно испытать то, что довелось испытать мне, чтобы понять, какие чувства родились в моей душе. В порыве мягкосердечия я простил своих притеснителей и почти отказался от плана побега; чем человек мягче по природе, тем несчастья сильнее подавляют его волю и обессиливают его, но порожденные таким образом чувства ослабевают, едва возникнув. Несмотря на книги, которые я тут же велел раздобыть, мой план не выходил у меня из головы, и я мысленно примерял к нему все предметы, которые попадались на глаза во время короткой прогулки по чердаку, дозволенной мне по утрам.

Лоренцо сказал, что синьор Бр*** самолично предстал пред государственными инквизиторами, на коленях умоляя их о дозволении передать мне свидетельства его неизменной дружбы, если только я еще числюсь среди живых, и они даровали ему испрошенное разрешение.

Как-то утром взор мой упал на длинный железный засов, который валялся на полу рядом с другим хламом, я расценил его как орудие нападения и защиты одновременно и отнес в свою камеру, спрятав среди одежды. Оставшись один, я внимательно рассмотрел его, обнаружив, что он достаточно острый, и понял, что он послужит мне замечательным эспонтоном[55], пригодным на все случаи жизни. Я взял кусок черного мрамора, первую мою находку, и понял, что его можно использовать как точильный камень, потому что в результате первого же трения конца засова о камень я увидел, что на нем образовалась грань.

Мною овладело любопытство, занятие это было для меня новым, и меня воодушевляла надежда обладать предметом, который был строжайше запрещен в тюрьме; помимо этого, меня обуревало тщеславие, а вдруг мне удастся изготовить оружие, не имея для этого никаких необходимых инструментов? Сами трудности процесса его создания раззадоривали меня — я был вынужден точить засов почти в кромешной тьме на опоре решетки, при этом камень я мог зажать лишь левой рукой, да и то недостаточно крепко; вместо смазочного масла для заточки железного бруса мне пришлось пользоваться лишь собственной слюной; трудился я две недели, но сумел выточить восемь пирамидальных граней, образующих великолепное острие, грани эти были в полтора дюйма длиной. Получился восьмиугольный стилет столь правильной формы, что лучшего нельзя было бы требовать даже от умелого оружейника. Невозможно и вообразить себе, сколько усилий, силы воли и терпения мне потребовалось, чтобы завершить этот малоприятный труд, имея из инструментов лишь камень, то и дело выскальзывающий из рук. Это стало для меня мукой: quam sicili non invenere tyranny[56]. Я совсем не мог пошевелить правой рукой и, кажется, вывихнул плечо. Ладонь являла собой сплошную рану после того, как на ней лопнули пузыри. Но несмотря на боль, я не прекращал работу: мне хотелось довести ее до совершенства. Гордый своим творением, но еще не решив, как и для чего его использовать, хотел спрятать его туда, где его не сумели бы отыскать даже при обыске. Я придумал запихнуть его в солому, которой было набито кресло, но не сверху: если приподнять сиденье, то выпуклость сразу бросилась бы в глаза, а вместо этого, перевернув кресло вверх ножками, засунул туда весь засов; теперь найти его можно было, только если знать, что он там спрятан.

Именно так Господь посылал мне все необходимое для побега, который должен был стать для меня подарком судьбы, но отнюдь не чудом. Я, признаться, горжусь тем, что все придумал сам, однако должен заверить читателя, что тщеславие мое связано не с тем, чего мне удалось добиться, ибо мне часто сопутствовала удача, а с тем, что я посчитал свой план выполнимым и мне достало смелости его осуществить.

Три или четыре дня у меня ушло на размышления над тем, как я должен использовать свой засов, превратившийся в эспонтон толщиной со складную трость и длиной в двадцать дюймов; великолепное острие ясно доказывало, что не обязательно превращать железо в сталь, чтобы получить клинок, и я понял, что мне оставалось только одно — проделать дыру в полу моей камеры под кроватью.

Я был уверен, что внизу под ней находится тот самый зал, где я встречался с синьором Кавалли. Я был уверен и в том, что его отпирают каждое утро, а также в том, что как только я проделаю дыру, то смогу соскользнуть сверху вниз с помощью простыней, связанных наподобие веревки, которую прикреплю верхним концом к ножке кровати. В этом нижнем помещении я спрячусь под длинным столом, за которым заседает трибунал, а утром, как только откроют двери, выйду наружу и спрячусь в надежном месте раньше, чем начнется погоня. Я подумал, вполне вероятно, что Лоренцо оставлял одного из своих стражников охранять этот зал, но я бы избавился от него, вонзив ему в глотку мою пику. Придумано все было замечательно, однако загвоздка заключалась в том, что дыру эту невозможно было проделать ни за день, ни за неделю. Я предполагал, что пол мог быть настелен в два или даже в три толстых слоя, а это потребовало бы месяц-другой работы, а потому следовало измыслить предлог, чтобы помешать тюремщикам все это время подметать камеру; одного этого было достаточно, чтобы вызвать у них подозрения, если помнить о том, что, пытаясь избавиться от блох, я требовал подметать пол ежедневно. Метла сразу же угодила бы в дыру, а я должен был быть совершенно уверенным, что меня минует чаша сия. Дело было зимой, и блохи мне больше не досаждали. Сначала я дал распоряжение не подметать, не выдвигая никакого объяснения. Несколько дней спустя Лоренцо спросил, почему я запретил подметать, и я ответил, что пыль от метлы попадает мне прямо в легкие, вызывая кашель, что в дальнейшем может привести к опасной для жизни чахотке. «Мы обрызгаем водой пол», — сказал он. «Вовсе незачем, — ответил я, — ведь сырость может вызвать отечность». Он смолчал, но через неделю уже не стал спрашивать у меня разрешения подмести камеру. Он просто приказал сделать это; он даже велел вынести кровать на чердак под предлогом того, что нужно везде убрать, и зажег свечу. Я не возражал, напустив на себя безразличный вид, но понимал, что его действия продиктованы подозрениями. Я стал думать о том, как бы приступить к осуществлению замысла, и на следующий день, поранив себе палец, вымазал кровью носовой платок и, лежа в постели, стал дожидаться прихода Лоренцо. Я сказал ему, что меня одолел кашель, открылось кровохарканье и нужно вызвать лекаря. На следующий день пришел доктор, не знаю, поверил он мне или нет, но назначил пустить кровь и выписал рецепт. Я сказал ему, что всему виной жестокость Лоренцо, который, несмотря на мои предостережения, велел подмести камеру. Доктор стал выговаривать ему за это, а остолоп поклялся, что хотел мне добра, и дал слово, что ни за что не велит больше подметать, пусть даже меня продержат здесь еще десять лет. Я холодно возразил, что можно будет начать подметать, когда опять появятся блохи. Тогда врач рассказал, что несколько дней назад один молодой человек умер только из-за того, что решил стать парикмахером; он добавил, что не сомневается в том, что пыль и пудра, которые мы вдыхаем, навсегда оседают в легких. В душе я посмеялся, обнаружив, что лекарь со мной заодно. Присутствующие при разговоре стражники с радостью восприняли эту новость и решили впоследствии выказывать свое милосердие, подметая камеры только тех узников, которых они недолюбливали. После ухода доктора Лоренцо попросил у меня прощения, уверяя, что все остальные заключенные чувствуют себя хорошо, несмотря на то что их комнаты (он так и сказал — комнаты) ежедневно подметаются, но что теперь он просветит их на этот счет, что весьма важно, ибо как христианин он относится к нам словно к собственным детям. Впрочем, кровопускание было для меня весьма полезно: оно вернуло мне сон и излечило от мучительных желудочных колик. Впоследствии я просил пускать мне кровь каждые сорок дней.

Я одержал важную победу, но время начинать осуществление моего плана еще не настало; стояли страшные холода, и стоило мне взяться за пику, как у меня коченели руки. Если бы я работал в перчатках, я бы изнашивал по паре в день, а если бы они попались кому-нибудь на глаза, то неизбежно вызвали бы подозрения. Задуманное мною требовало не только ума предусмотрительного и склонного отказаться от всего того, что можно легко предугадать, но также храбрости и невозмутимости, ибо следовало во всем полагаться на волю Провидения и понимать, что все предусмотреть невозможно. Положение человека, вынужденного действовать таким образом, достаточно незавидно; но точный тактический расчет учит: чтобы всего добиться, expedit[57] всем рискнуть.

Нескончаемые зимние ночи наводили на меня уныние. Я был вынужден проводить девятнадцать адских часов в потемках, а в туманные дни, что для Венеции не редкость, света, проникавшего через дверное отверстие, было недостаточно, чтобы различить печатный текст. Не имея возможности читать, я слишком много времени размышлял о побеге, а рассудку, неизменно занятому одной и той же мыслью, легко соскользнуть на грань безумия. Масляная лампа казалась мне наивысшим счастьем. И велика же была моя радость, когда, надеясь заполучить ее хитростью, я вдруг додумался, как сделать ее самому и довольно простыми средствами. Речь шла о том, чтобы собственноручно изготовить такую лампу, предварительно раздобыв все необходимые для этого составляющие. Мне нужны были ваза, нитяные или ватные фитили, масло, кремень, огниво, спички и трут. Вместо вазы можно было взять глиняную кастрюльку, в которой мне приносили вареные в масле яйца, ее мне удалось припрятать; я сумел раздобыть масла, заявив, что то, которым заправляли салат, — отвратительного качества, каковым оно и в самом деле отличалось. Не составило труда купить для меня луккского масла, я же не ел салата, который мне ежедневно приносили, чтобы его не расходовать. Из стеганого одеяла я извлек достаточное количество ваты; хоть я и сучил ее всухую, но скрутил такие тугие фитили, что сам удивился. Я притворился, будто мучусь от сильной зубной боли, и велел Лоренцо принести мне пемзы, но он не знал, что это такое; тогда я велел принести вместо нее кремень, говоря, что он обладает тем же действием: если его день продержать в крепком растворе уксуса, а потом прикладывать к зубу, то боль утихнет. Лоренцо сказал мне, как я и предвидел, что принес мне превосходного уксуса и что я сам могу опустить в него кремень, а он даст мне сразу два или три камня, которые лежат у него в кармане. Стальная пряжка на поясе моих брюк могла послужить замечательным огнивом; оставалось заполучить спички и трут, что сперва поставило меня в тупик; но стоило хорошенько поломать над этим голову, и я нашел решение, и к тому же мне сопутствовала удача.

У меня на теле появилась сыпь, которая и раньше мучила меня время от времени, вызывая невыносимый зуд. И я велел Лоренцо отнести врачу записку, где просил незамедлительно прислать мне лекарство. Назавтра он принес мне ответ, который попросил прочесть секретарю инквизиторов; он состоял всего из двух строчек: «Диета и четыре унции миндального масла, и все пройдет; или же мазь из серного цвета[58], но это средство опасное».

Вне себя от радости я с трудом изображал равнодушие. «Мне все равно, — сказал я ему, — купите мне мазь из серного цвета и принесите завтра; или же дайте мне серы; у меня есть сливочное масло, я сам приготовлю мазь. У вас есть спички? Дайте их мне». Он вытащил все спички, которые были у него с собой, и вручил их мне. Великий Боже! Как легко утешиться, когда пребываешь в тоске!

Я провел два или три часа, размышляя, чем можно заменить трут, ту единственную составную часть, которой мне не хватало, но не мог придумать, под каким бы предлогом его заполучить. Я уже совсем было отчаялся, как вдруг вспомнил, что, когда мой портной шил мне костюм из тафты, я просил его проложить под мышками слой трута, а сверху пришить вощеную ткань, чтобы не проступали пятна от пота, которые обычно портят в этом месте любую одежду, в особенности летом. Мой костюм, который я носил всего четыре часа, находился рядом; от волнения у меня билось сердце, портной мог забыть мой наказ; я боялся подняться и сделать два шага, чтобы тут же взглянуть, есть ли там трут, единственное, чего недоставало для моего счастья; я боялся, что его там нет, тогда разочарование будет стоить мне потери столь дорогой для меня надежды. Но наконец я решился. Я подхожу к доске, на которой лежит костюм, но внезапно понимаю, что недостоин такой милости, и, встав на колени, начинаю молить милосердного Бога, чтобы он дал мне возможность убедиться в том, что портной не запамятовал о моем поручении. Вознеся эту горячую молитву, я разворачиваю костюм, отпарываю вощеную ткань и нахожу под ней трут. Велико же было мое ликование! Разумеется, я благодарил Бога, ибо приступил к поискам с верой в его доброту и признательность моя проистекала от чистого сердца. Обдумывая впоследствии свой порыв благодарности за содеянное Богом, я не счел себя дураком, каковым выглядел в собственных глазах, вознеся молитву Всевышнему перед тем, как отправиться проверять, на месте ли трут. Я никогда бы этого не сделал до того, как попал в Пьомби, не сделаю этого и сегодня; но когда тело лишено свободы, притупляются и свойства души. Мы должны молить Бога, чтобы он ниспосылал нам милости, а не о том, чтобы он творил чудеса, нарушая законы природы. Если бы портной забыл положить трут под мышками, я должен был бы твердо знать, что его там не найду, а если же он положил его, мне не следовало бы сомневаться в том, что он на месте. Суть моей первой молитвы Богу могла бы быть только такой: Господи, сделай так, чтобы я нашел трут, даже если портной забыл его положить, а если он положил его, сделай так, чтобы он не исчез. Есть богословы, которые сочли бы эту молитву благочестивой, священной и весьма разумной, ибо порождена она была силой веры, и они были бы правы, как прав и я сам, когда, не будучи богословом, считаю ее нелепой. Впрочем, не нужно быть великим богословом, чтобы решить, что я поступил верно, вознеся сей благодарственный молебен. Я возблагодарил Всемогущего за то, что портного не подвела память, и благодарность моя соответствовала всем законам святейшей философии.

Получив в свое распоряжение трут, я немедля налил в кастрюльку масла, положил туда фитиль и поджег его. Какая радость! Как приятно сознавать, что это благодеяние — плод твоего собственного труда, благодаря которому ты смог преступить жесточайший из запретов! Мне уже не страшна ночь! Прощайте, салаты; хоть я их очень любил, но я не испытывал ни малейшего сожаления; мне казалось, что масло существует лишь для того, чтобы создавать свет, и использовать его не по назначению означало бы идти против судьбы. Я решил приступить к проделыванию дыры в полу в первый понедельник поста, поскольку опасался, что из-за суматохи карнавала[59] ко мне в любую минуту могут нагрянуть визитеры. Я не зря принял меры предосторожности. В Прощёное воскресенье в полдень послышался скрип засовов и вошел Лоренцо в сопровождении толстяка, в котором я сразу же признал еврея Габриэля Шалона, славящегося тем, что всякими сомнительными махинациями помогал молодым людям раздобыть денег. Мы были знакомы, поэтому приветствовали друг друга подобающим образом. Общество этого человека было не из тех, что доставляет радость, но следовало набраться терпения. Его заперли; он велел Лоренцо сходить к нему домой за обедом, постелью и всем необходимым, а тот ответил, что об этом они поговорят завтра.

Еврей этот, невежественный, болтливый и бестолковый во всем, кроме своего ремесла, прежде всего принес мне поздравления, что именно меня избрали ему в компанию. Вместо ответа я пожертвовал ему половину своего обеда, который он отверг, сказав, что употребляет только особую кошерную пищу и что дождется вкусного домашнего ужина, ибо маловероятно, чтобы человека его положения держали здесь без постели и еды; скорее всего его отправят домой. Я возразил ему, что именно так обошлись со мной, на что он скромно заметил, что между нами существует известная разница. Он мне прямо заявил, что государственные инквизиторы наверняка ошиблись, приказав заточить его в тюрьму, что, вероятно, они уже обнаружили свою оплошность, но не знают, как ее исправить. Я ему ответил, что, возможно, теперь ему назначат содержание: раз тюрьмы он никоим образом не заслуживает, то государство несет перед ним известные обязательства. Он нашел мои доводы справедливыми; будучи маклером, он считал себя лучшим специалистом в области торговли и тайно давал весьма выгодные советы пятерым многоопытным негоциантам высочайшего ранга. «Вам очень повезло, — сказал он, — слово чести, что и месяца не пройдет, как я вызволю вас отсюда. Я знаю, с кем и как мне следует переговорить». Я ответил, что целиком полагаюсь на него. Не стоило придавать значения бахвальству этого болвана, возомнившего себя большой персоной. Хотя я его и не просил, он решил пересказать то, что обо мне судачат, и скоро наскучил, ибо знал лишь то, о чем толковали на сборищах самых больших дураков в городе. Чтобы отвлечься, я взялся за книгу, но читать он мне не дал; он любил поговорить, причем исключительно о собственной персоне.

Я не осмелился зажечь лампу, и, поскольку приближались сумерки, он согласился разделить со мной хлеб и стакан кипрского вина, отказать ему в которых у меня не хватило духа; я также предложил ему свой тюфяк, служивший ложем всем вновь прибывшим. Назавтра ему принесли постель, белье и кошерную пищу. Я терпел это наказание почти три месяца, поскольку, прежде чем перевести его в «Четверку», секретарь трибунала должен был неоднократно с ним побеседовать, чтобы вывести этого мошенника на чистую воду и заставить расторгнуть незаконные сделки, которые он заключал с огромной для себя прибылью. Он сам признался мне, что приобрел у достопочтенного Дом. Мик*** процентные бумаги, которые могли стать собственностью покупателя лишь после смерти кавалера[60] Ант***, отца господина Мик***; он добавил, что продавец действительно терял на этом сто процентов; при этом следовало учесть, что покупатель лишился бы всего, если бы сын опередил отца и отправился на тот свет раньше.

Когда мне стало ясно, что этот несносный сосед остается со мной еще на неопределенное время, я твердо решил зажечь лампу; и тогда он заверил меня, что никому не скажет ни слова, однако этот болтун хранил тайну, только пока сидел со мной в камере, поскольку потом Лоренцо сразу стало об этом известно; правда, к счастью, он не предпринял никаких мер. Общество этого человека удручало меня; оно мешало осуществлять мой план. Тщеславный фанфарон с глазами на мокром месте, временами пугливый, легко впадающий в отчаяние, он требовал от меня, чтобы я громко соглашался с его утверждениями, будто заточение дурно повлияет на его репутацию. Я же сказал, что ему нечего опасаться за свою репутацию, а он поблагодарил меня, расценив насмешку как комплимент. Как-то я решил развлечься и стал уверять его, что скупость — его главный грех; и если бы инквизиторам захотелось позабавиться и они стали бы давать ему деньги вперед на условиях, что он будет добровольно находиться в заключении, то они могли бы держать его в тюрьме хоть всю жизнь. Он не стал отрицать, что за кругленькую сумму мог бы решиться пробыть в тюрьме еще какое-то время, но только для того, чтобы вернуть потерянные деньги. Этого хватило, чтобы заставить его признаться, что если бы ему предложили еще бóльшую сумму, то по истечении оговоренного срока он продлил бы договор; вместо того чтобы почувствовать себя уязвленным, он стал смеяться вместе со мной. Как и все нынешние евреи, он был талмудистом и силился доказать мне, что очень религиозен, поскольку обладает глубокими познаниями в этой области. Впоследствии, изучая род людской, я понял, что бóльшая часть человечества считает, что основное в религии — это соблюдение обрядов.

Этот чрезвычайно тучный еврей почти не вылезал из кровати, и случалось, что ночью он страдал от бессонницы, тогда как я спал очень крепко. Однажды он додумался разбудить меня, выведя из сладкого забытья. Я ехидно поинтересовался, для чего он меня разбудил, и он ответил, что поскольку не может спать, то просит, чтобы я из сострадания поболтал с ним, и таким образом он надеется спокойно заснуть. Вне себя от возмущения, я сначала ничего не ответил; но как только ко мне вернулась способность разговаривать с ним сдержанно, я сказал ему, что, без сомнения, бессонница — это ужасное мучение и что я ему сострадаю, но если в другой раз ради облегчения собственных мук он вновь осмелится лишить меня величайшего из благ, дарованного природой в момент наивысшего моего несчастья, я встану и придушу его. Он не ответил. Больше он меня не будил.

Не думаю, чтобы я действительно придушил его; но знаю только, что он ввел меня в такое искушение. Когда человек, томящийся в тюрьме, сладко спит, он больше не узник, раб забывает во сне о своем рабстве, а король о своей короне. Поэтому тот, кто будит узника, подобен палачу, явившемуся лишить его свободы и вновь погрузить в пучину бед. Следует добавить, что обычно спящий узник грезит о свободе, и иллюзия эта уводит его далеко от действительности. Я поздравил себя с тем, что не приступил к осуществлению плана побега до появления этого человека. Он твердо потребовал, чтобы нам подметали камеру. Я сделал вид, что от этого болею, и тюремщики не стали бы следовать его приказу, если бы я воспротивился, но в моих интересах было проявить покладистость.

В Страстную среду Лоренцо сообщил, что после колокола Терца к нам поднимется господин секретарь, чтобы нанести традиционный визит перед Пасхой: он ежегодно навещает узников как для того, чтобы внести успокоение в души тех, кто желает получить Святое причастие, так и для того, чтобы услышать, есть ли у узников жалобы на стражника, «что меня ничуть не беспокоит, — заявил он, — ибо вы не сможете ничего сказать против меня». Лоренцо велел нам одеться согласно этикету. Он сказал, что если я желаю отпраздновать Пасху, то мне остается только дать ему распоряжения. Я попросил прислать исповедника.

Я полностью оделся, то же сделал и еврей и стал прощаться со мной, поскольку не сомневался в том, что, как только секретарь поговорит с ним, он тотчас же отпустит его на свободу. Он сказал, что интуиция его никогда не подводила; и я его с этим поздравил. Явился секретарь; камеру открыли, еврей вышел, упал на колени, и до меня доносились только крики и плач. Через пять или шесть минут он вернулся, тогда Лоренцо приказал выйти мне. Я отвесил синьору Бусинелло глубокий поклон и после этого, молча и не двигаясь, стал в упор на него смотреть. Эта немая с обеих сторон сцена продолжалась столько же, сколько времени было отведено моему соседу. Секретарь на полдюйма склонил голову и удалился. Я вернулся в камеру, прежде всего для того, чтобы разоблачиться и надеть халат на меху: я погибал от холода. Председатель трибунала, вероятно, должен был собрать всю свою силу воли, чтобы, увидев меня, не расхохотаться, поскольку пред ним предстал странный персонаж — в изысканном костюме, с отросшей шевелюрой и восьмимесячной черной бородой; зрелище это могло рассмешить кого угодно. Еврей был удивлен тем, что я не стал говорить с секретарем, и вовсе не был убежден в том, что мое молчание гораздо красноречивее, чем его трусливые вопли. Узник моего общественного положения должен открывать рот в присутствии своего судьи только для того, чтобы отвечать на его вопросы.

Назавтра пришел иезуит, чтобы меня исповедать, а в Страстную субботу священник из собора Святого Марка причастил меня Святых тайн. Священнику моя исповедь показалась чересчур лаконичной, и он счел нужным, прежде чем отпустить мне грехи, прочесть наставление. Он спросил, молюсь ли я Богу, и я ответил, что молюсь с утра до ночи и с ночи до утра, даже за едой, даже во время сна, поскольку в том положении, в котором я нахожусь, всё, что происходит в душе моей и в сердце, все мои волнения являют нескончаемую молитву, обращенную к Божественной мудрости. Я сказал ему, что даже мое нетерпение и заблуждения ума есть не что иное, как молитвы. Этот иезуит, который к тому же был миссионером и душеприказчиком одного старого знаменитого сенатора, бывшего одновременно писателем, богомольцем, политиком, автором великолепных религиозных сочинений, а также государственным инквизитором, слегка улыбнулся и ответил на мое сомнительное высказывание о молитве схоластической речью, никак не соотносящейся с моей. Я опроверг бы все его доводы, если бы он, явно изощренный в своем деле, не сумел так ловко удивить меня, что я сник и почувствовал себя крошечным, словно насекомое, после того, как он произнес следующее пророчество: «Поскольку именно мы научили вас той религии, которую вы исповедуете, вы должны исповедовать ее по нашему образцу и молиться Богу так, как научили вас мы. Знайте, что вы выйдете отсюда только в день вашего святого покровителя». После этих слов он отпустил мне грехи и удалился. Слова эти произвели на меня невероятное впечатление; сколько я ни старался, они не выходили у меня из головы. Я взял святцы и изучил всех перечисленных там святых.

Святой Иаков Компостелльский, в честь которого я назван, разумеется, должен считаться моим главным покровителем, но как в это поверить? Ведь именно в день этого святого мессер гранде вломился ко мне в дом. Если бы я должен был молиться своему святому покровителю, мне кажется, иезуит назвал бы его имя. Я решил, что следует его поискать. Изучая святцы, я остановил свой выбор на ближайших святых, им оказался святой Марк. Перед ним шел весьма почитаемый святой Георгий, но я решил, что должен больше полагаться на евангелиста Марка, тем более что, будучи венецианцем, я имел право рассчитывать на его покровительство[61]. Я не преминул адресовать ему мои просьбы, но его день давно миновал, а поскольку я по-прежнему находился в тюрьме, то перенес свой выбор на другого Иакова, день которого празднуют одновременно со святым Филиппом[62]. Но и эти праздники прошли, а мольба моя так и осталась без ответа. Тогда с благоговением я переключился на святого Антония чудотворца, могилу которого я посещал несчетное число раз в бытность свою студентом в Падуе, но и тут обманулся. Так я переходил от одного святого к другому, и мало-помалу уверился в тщетности своих надежд. Пыл моих молитв угасал, но желание и решимость вырваться на волю оставались прежними. Счастье осуществить это было мне даровано, как позже увидит читатель, в день памяти святого, моего заступника, ибо, если таковой имеется, он должен почитаться именно в этот день. Я так и не узнал его имени, но это не имеет значения: благодарность моя от этого не убавилась. Пророчество иезуита сбылось. Я обрел свободу в День Всех Святых.

Через две или три недели после Пасхи меня избавили от общества еврея; но беднягу не отпустили домой. Его поместили в «Четверку», откуда он вышел только спустя несколько лет и провел остаток дней своих в Триесте.

Как только я остался один, я принялся за дело еще с бóльшим рвением. Мне нужно было довести его до конца и вырваться на волю прежде, чем мне приведут нового соседа, который потребует, чтобы подметали пол. Я отодвинул кровать, зажег лампу и устремился к полу, сжимая в руке свой засов-эспонтон; рядом я положил салфетку, чтобы собирать в нее щепки после того, как подточу пол острием засова. Я собирался продырявить доску с помощью железа. В начале работы щепочки были величиной с пшеничное зерно, но затем становились все крупнее и крупнее. Пол был сложен из досок лиственницы толщиной в шестнадцать дюймов. Я начал делать отверстие на месте стыка двух досок. Там не было ни гвоздей, ни железных скоб, и дело шло гладко. Проработав шесть часов, я завязал салфетку в узел и отложил в сторону, чтобы назавтра вытряхнуть ее в глубине чердака за кучей тетрадей. Объем щепок, извлеченных из проделанного отверстия, был раза в четыре или в пять больше самого отверстия; полученное закругление составляло около тридцати градусов от окружности; диаметр его равнялся примерно десяти дюймам; я остался очень доволен проделанной работой. Я поставил кровать на место, а назавтра, вытряхивая салфетку, понял, что у меня нет оснований опасаться, что кто-то может заметить там щепки.

Назавтра под первой доской в два дюйма толщиной я обнаружил вторую, на глаз примерно такую же. Избавленный от неприятности принимать новых визитеров, но все время опасаясь, что они могут появиться, за три недели я полностью сумел справиться с тремя досками, под которыми я обнаружил каменный настил, инкрустированный кусочками мрамора, который в Венеции называют terazzo marmorino. Такой пол обычно бывает во всех венецианских домах, за исключением домов бедняков; даже знатные синьоры предпочитают такой пол деревянному паркету. Я пришел в совершенное уныние, когда увидел, что мой инструмент дальше не идет: как я ни нажимал, как ни давил, острие скользило по мрамору. Эта неудача полностью меня обескуражила. Я вспомнил, как, по словам Тита Ливия, Ганнибал проложил себе проход сквозь Альпы, разбивая топором твердые горные породы, которые он предварительно размягчал уксусом; это показалось мне невероятным не потому, что я не верил в силу кислоты, а из-за немыслимого количества уксуса, которое он должен был в таком случае иметь при себе. Я подумал, что Ганнибал проделал это с помощью aceta (топора), а не aceto (уксуса); первые переписчики Тита Ливия могли по небрежности допустить ошибку. Тем не менее я вылил в проделанное углубление хранившуюся у меня бутыль крепкого уксуса, и назавтра то ли под воздействием уксуса, то ли благодаря моему великому терпению я понял, что доведу дело до конца, поскольку нужно было не откалывать кусочки мрамора, а острием пики крошить скреплявший их цемент, и я был весьма доволен, когда понял, что самая большая из трудностей лежит на поверхности. За четыре дня я разрушил весь настил, не повредив при этом острия моего орудия: оно только стало блестеть сильнее.

Под мраморным полом, как я и предполагал, я обнаружил новую доску. Она должна была быть последней, иначе говоря, первой по порядку в кровле любого помещения, потолок которого поддерживается балками. Чтобы сломать эту доску, потребовалось приложить гораздо больше усилий, поскольку отверстие достигало уже десяти дюймов в глубину. Я ежеминутно полагался на милосердие Божье. Вольнодумцы, утверждающие, что от молитвы нет пользы, сами не знают, что говорят: я уверен, что всякий раз, помолившись Богу, чувствовал себя сильнее. Что еще требуется, чтобы признать пользу молитв? Некоторые утверждают, что подобный прилив сил есть не что иное, как природное воздействие материи, окрепшей от веры в действенность молитвы, и что это происходит безо всякого вмешательства Бога. Я на это отвечаю: если веришь в Бога, он должен вмешиваться во все. Те, кто исповедует какую-либо религию, способны свершить большее, чем люди неверующие. Первые мало в ней разбираются, зато последние вообще ничего не понимают. Итак, продолжим.

Двадцать пятое июня — праздник, который отмечает только Венецианская республика; и делает она это в память о чудесном явлении в конце одиннадцатого века евангелиста святого Марка в символическом образе крылатого льва в церкви дожа; это событие показало мудрому Сенату, что пришло время поблагодарить святого Теодора, вспомоществование которого не было столь велико, чтобы помочь Сенату в расширении территории, но вместо него сделать своим заступником святого ученика апостола Павла или святого Петра, которого, как утверждал Евсевий, ниспослал ему Господь. В тот же самый день в три часа пополудни, сбросив с себя всю одежду и обливаясь потом, лежал я, растянувшись на животе, и трудился над дырой при свете зажженной лампы, как вдруг послышался лязг засова первой ведущей из коридора двери. Какая минута! Я задуваю лампу, оставляю в дыре инструмент; бросаю туда же салфетку; вскакиваю на ноги; спешно ставлю основание кровати в альков; сверху бросаю тюфяк и матрасы и, поскольку времени постелить простыни не остается, в изнеможении валюсь на кровать в тот самый миг, когда Лоренцо открывает мою камеру. Промедли я еще секунду, и он бы застиг меня на месте преступления. Лоренцо чуть не наступил на меня, но я успел закричать. Он отпрянул к двери, согнувшись в три погибели, патетически восклицая: «О господи! Как мне вас жаль, сударь, здесь жарко, как в раскаленной печи. Вставайте и возблагодарите Бога, он посылает вам прекрасную компанию. Входите, входите, любезнейший синьор». Этот наглец не обратил внимания на мою наготу, и вот любезнейший уже заходит, обойдя меня, в то время как я, не сознавая, что делаю, собираю простыни, кидаю их на кровать и нигде не могу найти рубашку, в которую мне следовало бы облачиться, соблюдая правила приличия. Этот новичок решил, что попал в преисподнюю. Лица его я еще не видел, но услышал полный отчаяния голос: «Где я? Куда меня загнали? Какая жара! Какая вонь! Кто здесь со мной?» Тогда Лоренцо вывел меня за дверь, велел надеть рубашку и ступать на чердак. Но прежде он сказал новому гостю, что получил распоряжение отправиться к нему домой за постелью и всем, что он закажет, а до его возвращения он может прогуливаться по чердаку в моем обществе, дверь в камеру пока будет открыта, воздух станет свежее, и неприятный запах выветрится, на самом деле это всего лишь запах горелого масла.

До чего же я удивился, услышав про запах масла! Разумеется, он шел от лампы, которую я потушил, не сняв нагара. Лоренцо не задал мне по этому поводу ни одного вопроса: значит, он обо всем знал; еврей все ему доложил. Как я был счастлив от мысли, что больше ему нечего было рассказать моему тюремщику! В эти минуты я даже слегка зауважал Лоренцо.

Надев другую рубашку, кальсоны, чулки и легкий халат, я вышел из камеры. Новый узник писал карандашом список необходимого. Увидев меня, он первый произнес: «А вот и К***»; я тотчас же узнал в нем аббата, графа Ф*** из Брешии, человека весьма обходительного, лет на двадцать старше меня, довольно богатого и весьма желанного гостя в любом обществе. Он обнял меня, и, когда я сказал, что готов был встретить в тюрьме кого угодно, но только не его, он не сумел сдержать слез, при виде которых я тоже расплакался. Наконец он отдал свои распоряжения, и мы остались вдвоем.

Я ему сказал, что если он хочет сделать мне приятное, то, когда доставят его постель, я предложу ему поставить ее на место моей, но прошу его отказаться от моего предложения; вторая любезность с его стороны — не просить подметать камеру; я пообещал, что на досуге объясню ему, в чем дело. Я рассказал ему по секрету, что неприятный запах шел от лампы, которой я пользовался в обход всех правил, и что я задул ее, не сняв нагара, поскольку граф появился столь внезапно, что у меня на это не оставалось времени. Он пообещал выполнить все мои пожелания и выразил огромное удовольствие, что его поместили вместе со мной. Он сказал, что никто не знает, в чем меня обвиняют, и поэтому все гадают, какое же преступление я совершил.

Многие утверждали, будто я основал новую религию и государственные инквизиторы арестовали меня по требованию церковной инквизиции. Другие говорили, что госпожа Л. М. через кавалера А. Мок*** убедила трибунал арестовать меня, поскольку своими рассуждениями в духе ультрамонтанства[63] я сбивал с религиозного пути истинного ее трех сыновей, первый из коих ныне настоятель собора Святого Марка, а двое других являются членами Совета десяти. Некоторые полагали, что советник Ант. С***, бывший государственным инквизитором во время моего ареста, а также патроном театра Сант-Анжело, заключил меня в тюрьму как нарушителя общественного покоя, поскольку я освистал комедии аббата Кьяри[64], будучи связан с кликой N. Н.[65] и с Маркант Дз., главой партии Гольдони. Никто не сомневался, что, не окажись я в тюрьме, я бы отправился в Падую, чтобы убить этого аббата.

Хотя все эти обвинения были чистым вымыслом, они имели под собой некоторые основания и поэтому звучали правдоподобно. Религия не настолько занимала меня, чтобы я хотел основать новое учение. Трое многоумных сыновей госпожи Л. М. были скорее созданы, чтобы обольщать других, а не для того, чтобы самим быть обольщенными, а что касается господина М. де Конд., то, решив посадить в тюрьму всех, кто освистал пьесы Кьяри, он взвалил бы на себя непосильный труд. Что же до этого аббата, я и впрямь говорил, что собираюсь поехать в Падую, чтобы его убить, но отец Ориго, знаменитый иезуит, успокоил меня, намекнув, что я могу отомстить за то, что он высмеял меня в своем плохом романе, сделав это так, как подобает доброму христианину. Он велел во всеуслышание восхвалять аббата в кафе, где тот был завсегдатаем. Я последовал его совету, и месть удалась. Стоило мне сделать ему комплимент, как окружающие начинали в ответ иронизировать и ядовито высмеивать аббата. Я восторгался тонкостью методов отца Ориго.

К вечеру моему соседу принесли постель, кресло, белье, ароматическую воду, хороший обед и несколько бутылок отменного вина, но он к ним даже не притронулся; я подражать ему не стал. За девять месяцев, проведенных в неволе, это был первый хороший обед, который мне довелось съесть. Мою кровать двигать не пытались, подметать тоже; нас попросили вернуться в камеру и оставили одних.

Я сразу же стал извлекать из дыры лампу и салфетку, которая упала в кастрюлю и теперь вся пропиталась маслом, что весьма меня развеселило. Малозначащий эпизод, который мог бы повлечь за собой трагические последствия, имеет все основания вызвать смех. Я все привел в порядок; досуха вытер кастрюлю, полную обломков terrazzo, налил туда свежего масла, и вот появился свет. Я позабавил своего собеседника, подробно изложив ему историю создания этой лампы. Мы провели бессонную ночь не столько из-за полчищ пожиравших нас блох, сколько из-за неиссякаемых тем для разговора, которому не было видно конца. Когда аббат понял, что мне любопытно узнать, какие несчастливые обстоятельства заставили его разделить мое общество, то, не колеблясь, поведал о них, и теперь, по прошествии тридцати двух лет, я считаю себя вправе раскрыть эту тайну читателю:

«Вчера в восемь вечера мы с синьорой Алесс*** и графом П. Мар*** сели в гондолу и в девять были в Фузине. К двенадцати мы приехали в Падую, чтобы послушать там оперу и сразу же отправиться обратно. Во втором акте, вняв своему злому гению, я зашел в игорный зал, где увидел графа Рос***, венского посланника, а чуть поодаль синьору Р***, муж которой в скором времени должен был отправиться ко двору в Вену в ранге венецианского посла. Я молча поклонился ему, поскольку лицо его не было скрыто маской, сделал комплимент его супруге и собирался было уйти, как вдруг синьор Рос*** громко обратился ко мне: „Вам очень повезло, что вы имеете возможность говорить со столь любезной дамой! Именно в такие минуты ограничение, налагаемое на меня служебным положением, способно превратить самую прекрасную в мире страну в сущую каторгу. Будьте любезны, передайте ей, что я ее узнал и что законы, запрещающие мне здесь говорить с ней, потеряют силу при венском дворе, где я встречу ее в будущем году и объявлю ей войну". Синьора Р***, поняв, что граф говорит о ней, жестом подозвала меня и, смеясь, спросила, что же он сказал. Я повторил комплимент, и она велела мне ответить ему, что принимает его вызов и что будущее покажет, кто из них двоих более искусен в военном деле. Я не считал, что, передавая слово в слово этот ответ, совершаю преступление, ведь по сути это была всего лишь светская любезность. Затем я сыграл в фараона, проиграл несколько цехинов и вернулся к своим друзьям.

После спектакля мы съели цыпленка и вернулись в Венецию. Было четырнадцать часов[66]. Первым делом я отправился домой, чтобы поспать до двадцати часов; но какой-то человек вручил мне письмо, предписывающее явиться в девятнадцать в зал Boussole и выслушать то, что мне должен сообщить осторожный П. Б***, секретарь Совета десяти. Удивленный этим распоряжением, которое показалось мне дурным предзнаменованием, и сердитый из-за того, что я вынужден подчиниться, я предстал в назначенное время перед секретарем, который, ни слова не говоря, приказал поместить меня сюда. Вот и вся история».

Нет ничего более невинного, чем допущенная им ошибка; но также существуют законы света, которые можно нарушить нечаянно, однако от наказания это не спасает. Я поздравил его с тем, что ему было известно, в чем состоит его преступление и какова будет форма содержания под стражей; а поскольку совершенный им проступок не был серьезным, я предсказал ему, что он пробудет со мной неделю, потом ему сделают небольшое внушение, а затем на полгода отправят домой, в Брешию, где он должен будет находиться безвылазно. Аббат честно ответил, что не думает, что пробудет со мной целую неделю. Вот типичный пример: когда человек не считает себя виновным, то не может даже допустить, что подвергнется наказанию. Я не стал его переубеждать, но случилось именно так, слово в слово, как я и предсказал. Я твердо решил сделать все, что в моих силах, чтобы облегчить, насколько это возможно, страдания, причиненные ему заключением. Я настолько вошел в его горестное положение, что все то время, пока он находился со мной, даже не вспоминал о своих бедах.

Назавтра на рассвете Лоренцо принес кофе и большую корзину с обедом для господина аббата, который даже представить себе не мог, как можно иметь аппетит в такие минуты. Мы прогуливались по чердаку, пока тюремщики обслуживали других заключенных; потом нас заперли в камере. Поскольку аббата донимали блохи, он спросил меня, почему я не разрешаю у нас подметать. Мне было невыносимо думать, что либо он считает меня нечистоплотным, либо воображает, будто моя кожа грубее, чем у него. Я все ему открыл и даже показал. Я видел, что он удивлен и к тому же расстроен тем, что в каком-то смысле вынудил меня сделать это важное признание. Он пожелал мне успешно трудиться и закончить отверстие по возможности днем, чтобы он помог мне спуститься, а потом поднял бы наверх веревку, поскольку сам он не хочет усугублять свое положение побегом. Я наглядно показал ему приспособление, с помощью которого, как только я окажусь внизу, наверняка сумею стянуть за собой и простыню, — она-то и послужит веревкой, — это была палочка, одним концом привязанная к шнуру. Простыня будет крепиться к основанию кровати только с помощью этой палочки, она же с двух сторон будет соединена со шнуром, протянутым под кроватью; основной шнур должен спускаться вниз до самого пола в зале инквизиторов, и, как только я приземлюсь, я потяну его на себя. Он тоже не сомневался в том, что это удастся, и поздравил меня с предполагаемым успехом; к тому же такая предосторожность была совершенно необходима, поскольку, если простыня останется висеть в дыре, она тотчас же привлечет внимание Лоренцо, который должен пройти через эту залу, чтобы попасть к нам в камеру; он немедленно бросится искать меня, поймает и арестует. Мой благородный компаньон считал, что я должен приостановить свою работу, опасаясь неожиданностей, тем более что мне еще потребуется несколько дней, чтобы закончить отверстие, которое будет стоить Лоренцо жизни; но мысль о том, что я обрету свободу, пусть даже ценой его жизни, не ослабила моего рвения обрести ее. Я бы поступил точно так же, даже если бы из-за моего побега казнили всех стражников. В сознании человека, заключенного в тюрьму, любовь к отечеству становится весьма призрачной.

Несмотря на мое прекрасное расположение духа, товарищ мой почти все время пребывал в хандре. Он был влюблен в синьору Алес*** и должен был испытывать счастье, но чем счастливее любовник, тем он несчастней, когда у него отбирают объект его сердечных мук. Он вздыхал, не мог сдержать слез и был вынужден осознать, что, не будь тюрьмы, не существовало бы и причины для его страданий; он признался, что влюблен, а предмет его страсти соединяет в себе все возможные добродетели, что не позволяет ее пылкости переходить дозволенные границы глубочайшего уважения. Мне было искренне жаль его, и я так и не осмелился сказать ему в утешение, что любовь — не более чем безделица, ибо так нелепо утешают влюбленных лишь истинные глупцы. Неправда и то, что любовь — только безделица. Я неоднократно поздравлял себя с тем, что не влюблен, и последнее, что приходило мне в голову, — это мысль о девушке, с которой я должен был обедать в день святой Анны, как раз когда меня арестовали.

Неделя пролетела незаметно; как я и предсказал, я лишился приятной компании, но не дал себе времени горевать об этом. Мне ни разу не пришлось напоминать этому достойному человеку, что он должен хранить тайну. Малейшие мои сомнения на этот счет были бы сродни оскорблению.

Третьего июля Лоренцо велел ему приготовиться, чтобы выйти со звоном колокола Терца, который в этот месяц бьет в двенадцать часов. По этой причине он принес мне обед. Обеда аббата с лихвой хватило бы и на четверых, хотя сам он питался одним лишь супом, фруктами и выпивал стакан вина с Канарских островов. Что же до меня, то всю эту неделю я получал отменное угощение, чем доставлял радость моему другу, восхищавшемуся моим здоровым аппетитом. Последние три часа мы провели в изъявлениях самой преданной дружбы. Пришел Лоренцо и увел его, оставив мою камеру открытой; это заставило меня предположить, что он скоро вернется. Он появился через четверть часа, унес все пожитки этого приятнейшего человека и запер меня. Весь день я грустил, бездельничал, даже не мог читать. Назавтра Лоренцо принес мне отчет о тратах за июнь и сразу подобрел, когда я сказал, что оставшиеся несколько цехинов я дарю его жене. Я не стал уточнять, что это плата за лампу, но, возможно, он и сам так подумал.

Полностью отдавшись работе, я трудился без отдыха семь недель, и никто не мешал мне; двадцать третьего августа я наконец увидел свое творение завершенным. Причина этой неспешности была самой банальной. С огромными предосторожностями выдалбливая последнюю доску, чтобы сделать ее как можно тоньше, я источил ее почти до основания и прильнул глазом к крохотной дырочке, через которую должен был увидеть залу, и, разумеется, увидел ее, но одновременно разглядел совсем близко от этой дырочки размером не больше капли воска идущую перпендикулярно к доске деревянную поверхность толщиной в восемь дюймов. Именно этого я и опасался: то была одна из балок, поддерживающих потолок. Это вынуждало увеличить проделанное отверстие с противоположной стороны балки, поскольку она настолько сужала проход, что со своим немалым ростом я никогда бы не смог через него пролезть. Пришлось расширить отверстие еще на четверть: я по-прежнему боялся, что расстояние между двумя балками будет слишком узким. Увеличив дыру, я посмотрел во вторую проделанную мной крохотную дырочку, чтобы увидеть результат своего труда, который, хвала Господу, теперь был полностью завершен. Заткнул маленькие дырочки, чтобы опилки случайно не насыпались через них в зал инквизиторов и чтобы никто не заметил луча от моей лампы; пройди он через эти отверстия, это также могло бы выдать мой замысел.

Я назначил свой побег на ночь перед днем святого Августина не столько потому, что четыре недели назад я определил его в свои покровители, сколько из-за того, что в день этого праздника, насколько мне было известно, собирается Большой совет и, следовательно, никого не будет в зале Boussole, смежной с той, через которую я непременно должен буду пройти, выходя из дворца. Итак, я решил, что мое освобождение произойдет в ночь на двадцать седьмое августа.

Двадцать пятого в полдень случилось то, что и по сей день, когда я пишу эти записки, заставляет меня дрожать от ужаса. Ровно в полдень я услышал лязг засовов и подумал, что умру на месте. Я опасался, что пробил мой час, поскольку сердце колотилось как бешеное на шесть дюймов ниже своего обычного местоположения. В отчаянии я рухнул в кресло. Войдя, Лоренцо подошел вплотную к решетке и с радостью в голосе произнес: «Сейчас я сообщу вам, сударь, добрую весть, с которой вас и поздравляю». Сначала я подумал, что речь пойдет о моем освобождении, ибо не знал иной вести, которую можно назвать доброй, и понял, что все пропало: если обнаружат дыру, решение о помиловании будет отменено. Входит Лоренцо и велит идти с ним; я прошу, чтобы он подождал, пока я оденусь. «Неважно, — отвечает он, — вас только переводят из этой мрачной конуры в новую и светлую камеру, там два окна, из которых видно пол-Венеции, там вы сможете стоять во весь рост, там…» Я больше не мог выдержать, чувствуя, что умираю; я сказал ему об этом; попросил уксуса и велел пойти к господину секретарю инквизиторов и передать, что я благодарю суд за эту милость и, ради Бога, прошу оставить меня здесь. Лоренцо сказал, расхохотавшись, что я просто сошел с ума: камеру, где я сижу, называют преисподней, а ему приказано поместить меня в великолепное помещение. «Будет вам, — добавил он, — нужно подчиняться, вставайте, обопритесь на мою руку, а я прикажу, чтобы сперва туда перенесли все ваши пожитки и книги». Я был удивлен и, понимая, что не должен спорить, вышел из камеры; я почувствовал некоторое облегчение, когда услышал, как он приказал одному из стражников следовать за нами и нести мое кресло. В соломе, которой набито сиденье, был спрятан эспонтон; а это уже немало. Мне бы так хотелось, чтобы за мной последовала и дивная дыра, которую я проделал, приложив столько тяжких усилий, но это было невозможно: тело мое перемещалось, а душа оставалась там.

Я опирался на плечо Лоренцо, который полагал, что подбадривает меня своими шуточками. Пройдя по двум узким коридорам, я спустился на три ступени и оказался в довольно большой ярко освещенной зале, в дальнем ее конце по левую сторону от меня находилась дверца, через которую я попал в коридор в два фута шириной и двенадцать длиной, справа были два зарешеченных окна, из которых открывался вид на город, на его часть, тянущуюся до Лидо[67]. Дверь в камеру находилась в самом углу коридора. Решетчатое окно камеры выходило прямо на одно из окон коридора, и таким образом узник, пусть даже запертый в камере, мог любоваться большей частью этой изумительной панорамы. Самое же главное — через приоткрытое окно проникал прохладный и освежающий ветер, истинный бальзам для несчастного пленника, вынужденного задыхаться взаперти, особенно в это время года, когда воздух просто раскален. Эти наблюдения, как может догадаться читатель, я сделал не сразу. Как только Лоренцо увидел, что я вошел в камеру, он занес туда кресло, в которое я незамедлительно рухнул, и ушел, сказав, что скоро принесет постель и все остальное.

Часть вторая

Стоицизм Зенона[68], атараксия[69] приверженцев Пиррона предоставляют довольно необычные образы нашему воображению. Такие суждения превозносят или обращают в шутку, ими восхищаются или их высмеивают, а мудрецы лишь с оговорками признают их применимость. Любой человек, призванный судить о возможном или невозможном в области морали, будет прав, если возьмет в качестве отправной точки собственные взгляды на этот счет, ибо, будучи искренним, он не сможет признать наличие внутренней силы в ком бы то ни было, если только не ощущает ее ростки в самом себе. Я считаю, исходя из собственного опыта, что благодаря внутренней силе, приобретенной в результате большого труда, человек способен научиться сдерживаться и не кричать от боли или противостоять своим первым побуждениям. И это все. Abstine и sustine[70] — вот принцип настоящего философа, однако физическая боль, которую испытывает стоик, слабее той, которая терзает эпикурейца. А переносить горести гораздо мучительнее тому, кто пытается их скрыть, нежели тем, кто, жалуясь на них, обретает истинное облегчение. Человек, пожелавший казаться равнодушным к событиям, которые определяют всю его жизнь, притворяется таковым, если только он глупец или одержимый. Тот, кто похваляется полным душевным спокойствием, просто лжет, да простит меня Сократ. Я во всем поверю Зенону, если он скажет мне, что нашел секрет, как вопреки природе можно заставить себя не краснеть, не бледнеть, не смеяться и не плакать.

Я сидел в своем кресле, застыв от ужаса, неподвижный, словно статуя, понимая, что все мои труды пошли прахом, но при этом не мог раскаиваться в содеянном. Я чувствовал, что надежда оставила меня, и вместо утешения я старался не думать о будущем. Мысль моя обратилась к Богу, состояние, в котором я пребывал, казалось мне наказанием, ниспосланным им за то, что он дал мне время завершить свой труд, я же пренебрег этой милостью и промешкал со своим побегом три лишних дня. Я признавал свою вину, но вместе с тем считал наказание слишком суровым, ибо я отложил свое спасение на три дня только из предосторожности. Чтобы отказаться от веской причины, по которой я назначил свой побег на двадцать седьмое, на меня должно было снизойти откровение, а чтение Марии из Агреды все же не сумело отнять у меня рассудок.


Спустя минуту после того, как Лоренцо оставил меня, двое его подручных принесли мне постель, то есть простыни, матрас и тюфяк, и ушли за остальным; но прошло целых два часа, и не появилось ни единой живой души, хотя двери моей камеры оставались открыты. Эта задержка вызвала у меня целый поток мыслей, который поверг меня в прострацию: я не мог догадаться, что происходит, и всего опасался; я пытался взять себя в руки, чтобы, не теряя присутствия духа, перенести все самое страшное, что может со мной случиться.

Помимо Пьомби и «Четверки» государственные инквизиторы располагают также еще девятнадцатью ужасными подземными темницами, обустроенными в том же Дворце дожей; к содержанию в них приговариваются преступники, осужденные на смертную казнь. Все судьи на свете неизменно полагают, что, даруя жизнь тем, кто заслужил смерть, они оказывают им милость, вне зависимости от того, какими бы ужасными ни были условия заключения, заменившего казнь. Эти девятнадцать подземных застенков — настоящие могилы; их еще называют «Колодцами», и по достаточно понятной причине: они постоянно залиты на два фута морской водой, проникающей туда через ту же зарешеченную дыру размером всего в один квадратный фут, откуда поступает немного света. Если заключенный не хочет стоять весь день по колено в ванне с соленой водой, он должен сидеть на козлах, где лежит его тюфяк и куда на рассвете ставят воду, суп и кусок хлеба, который он должен съесть тотчас же, иначе морские крысы, но крупнее тех, что водятся у меня в Балке, выхватят этот кусок прямо у него из рук. В этом жутком узилище, где обычно заключенные томятся до последнего своего вздоха, довольствуясь подобной пищей, и где, как кажется, человек способен прожить всего пять или шесть месяцев, многие доживают до глубокой старости, и мне рассказали, что один недавно умерший восьмидесятилетний старец попал туда, когда ему было сорок. Убежденный в том, что заслужил смертную казнь, наверное, находясь там, он был счастлив (есть люди, которых страшит только смерть); это был шпион; во время последней войны, которую Республика вела против Турции в 1716 году, он уехал с Корфу, вступил в армию великого визиря, чтобы узнавать обстановку и сообщать об этом маршалу фон Шуленбургу, защищавшему крепость. Этот негодяй одновременно был и шпионом великого визиря. За эти два часа ожидания я дал возможность своему воображению нарисовать картину того, как меня отправляют в «Колодцы». Там, где живут призрачными надеждами, страхи тоже чрезмерны. Суд, в чьих руках находилась моя судьба, имел в своем распоряжении камеры как на чердаке, так и в подземелье дворца и, не колеблясь, мог отправить в ад того, кто попытался удрать из чистилища.

Наконец я услышал скрип засова и шаги, выдававшие ярость приближающегося ко мне тюремщика. Я увидел Лоренцо, лицо которого было искажено гневом. В бешенстве, проклиная Бога и святых угодников, он потребовал, чтобы я отдал ему топор и все инструменты, с помощью которых проделал дыру в полу камеры, а также чтобы я назвал имена тех, кто снабдил меня ими. Не дрогнув, с полным присутствием духа, я ответил, что не понимаю, о чем он говорит. Тогда он приказал двум стражникам обыскать меня, но я пресек эту попытку, поскольку через мгновение сам разделся донага. Он велел обшарить мои матрасы, вытряхнуть тюфяк, даже заглянуть в вонючий ночной горшок; схватив сиденье кресла и не нащупав в нем ничего постороннего, с досадой швырнул его на пол. «Вы не хотите мне указать, где спрятаны инструменты, которыми вы проделали дыру в полу, но вас заставят сознаться в этом», — сказал он. Я ответил, что если бы я действительно сделал дыру в полу, то инструменты мне мог принести только сам Лоренцо, и выходит, я их ему вернул, раз он не в силах их отыскать. Услышав это замечание, которое недовольные им помощники встретили аплодисментами, Лоренцо взвыл, начал биться головой о стену, затопал ногами, и я подумал, что у него начинается приступ буйного помешательства. Он вышел в сопровождении стражников, которые уже принесли мои книги, бутылки, обед, ждавший меня с раннего утра, и все мои пожитки, за исключением кремня и лампы. Затем он вышел в коридор и закрыл оба окна, откуда поступало немного воздуха, в результате чего в разгар убийственно жаркого лета я оказался в герметически закупоренном крошечном пространстве, куда совсем не проникал свежий воздух. Признаюсь: после ухода Лоренцо я понял, что легко отделался. Несмотря на свое ремесло, он даже не подумал о том, что ему следовало бы распотрошить кресло, и, поскольку эспонтон все еще находился в моем распоряжении, я надеялся, что он мне пригодится, хотя в голове у меня не было никаких конкретных планов.

Из-за дикой жары и треволнений этого дня я не смог уснуть. Наутро Лоренцо принес мне вино, превратившееся в уксус, мерзкую на вкус воду, подгнивший салат и протухшее мясо; убрать камеру он не приказал и не открыл окон, хотя я просил их открыть. С этого дня один из стражников начал совершать довольно странную процедуру по осмотру моей камеры: вооружившись железным прутом, он тщательно простукивал пол и стены, чтобы убедиться в том, что они целы, он даже отодвигал кровать. Я заметил, что тюремщик никогда не проверяет потолок. Это наблюдение через несколько дней породило план побега через крышу. Но чтобы план созрел, необходимо было дождаться определенного стечения не зависящих от меня обстоятельств, ибо все, что бы я ни сделал, было бы тут же замечено. Малейшая царапина немедленно бросилась бы в глаза любому из стражников, заходившему ко мне в камеру по утрам.

День я провел ужасно. К полудню началась невыносимая жара; я искренне думал, что задохнусь; камера превратилась в раскаленную печь. Я не мог ни пить, ни есть — все тут же портилось. Из-за жары я чувствовал сильную слабость, градом струился пот, и я не мог ни ходить, ни читать. На следующий день мне принесли обед, ничем не отличавшийся от предыдущего; мне сразу ударил в нос гнилостный запах еще теплой телятины. Я спросил Лоренцо, не получал ли он приказа уморить меня голодом и духотой, но он вышел, не произнеся ни слова. Назавтра все повторилось. Я попросил его принести мне карандаш, поскольку хотел написать господину секретарю инквизиторов, но он вышел, не удостоив меня ответом. Я с досады съел суп и хлеб, размоченный в кипрском вине, чтобы у меня достало сил назавтра убить его, вонзив ему в шею мою пику; дело принимало такой скверный оборот, что у меня не оставалось другого выхода. Но назавтра, вместо того чтобы привести в исполнение свой план, я удовольствовался лишь тем, что во всеуслышание поклялся убить его, когда меня выпустят на свободу. Он рассмеялся и вышел, ничего не ответив. Я стал думать, что он действует таким образом по приказанию секретаря, которому, вероятно, доложил о дыре в полу. Я не знал, что мне делать; во мне боролись терпение и отчаяние; я чувствовал, что очень скоро умру от истощения.

Только на восьмой день, когда Лоренцо появился в сопровождении своих помощников, я грозно потребовал его отчитаться, на что потрачены мои деньги, и назвал его палачом без стыда и совести. Он ответил, что принесет отчет на следующий день; но прежде чем он запер камеру, я в ярости схватил ведро с нечистотами, всем видом своим показывая, что выплесну его содержимое в коридор, если он немедленно не распорядится принести мне чистое. Тогда он приказал одному из стражников вынести ведро, а поскольку воздух в камере был смрадным, то решил открыть одно из окон; но когда стражник принес мне пустое ведро, он, выходя, закрыл окно. Я заорал как умалишенный, но тщетно. Вот в какое положение я попал и, поняв, что все-таки кое-чего добился своими оскорблениями, решил, что назавтра поведу себя еще жестче.

Но назавтра ярость моя утихла. Прежде чем представить денежные расчеты, Лоренцо вручил мне корзину с лимонами от синьора Б***, и я увидел большую бутыль с водой, которая показалась мне годной для питья, а на обед подали неплохую на вид курицу; помимо этого, стражник открыл оба окна. Когда Лоренцо показал мне свои расчеты, я взглянул лишь на оставшуюся мне сумму и сказал, что дарю эти деньги его жене за вычетом одного цехина, который я велел отдать его помощникам; двое из них, находившиеся в камере, поблагодарили меня.

Оставшись со мной наедине, он с невозмутимым видом сообщил мне следующее:

— Вы уже заявили, сударь, что именно я дал вам инструменты, с помощью которых вы проделали огромную дыру в полу камеры, и мое любопытство на этот счет удовлетворено; но скажите на милость, кто снабдил вас всем необходимым, чтобы изготовить лампу?

— Вы сами, — отвечал я.

— Мне кажется, что столь дерзкие слова свидетельствуют о вашем умственном расстройстве, — сказал он.

— Но я не лгу, — отвечал я твердо, — именно вы собственноручно вручили мне все, что требовалось для лампы.

Тогда я ему объяснил, как я вышел из положения, и, когда полностью его убедил, он схватился за голову и спросил, смогу ли я теперь убедить его и в том, что он сам принес мне инструменты, которыми я разломал пол? Я сказал, что конечно смогу, но каким образом он это сделал, он узнает только в присутствии секретаря суда. Тогда он попросил меня вспомнить о том, что у него есть дети, и ушел. Я был безмерно рад, что нашел средство держать его в страхе, ведь эта история могла стоить ему жизни: теперь я не сомневался в том, что в его же интересах скрыть мой проступок от служителей суда. Проникавший ко мне в камеру легкий ветерок, который каждый день поднимался в один и тот же час, вернул мне силы и аппетит.

Я приказал Лоренцо купить мне сочинения маркиза Маффеи[71]: эта трата пришлась ему не по душе, но он не осмелился сказать об этом. Он спросил, для чего мне могут понадобиться новые книги, когда их и так скопилось здесь больше полусотни; я ответил, что прочитал их все и мне требуется пополнение. Он ответил, что если я готов дать их кому-нибудь на прочтение, то он тоже сможет раздобыть для меня книги в обмен, таким образом я смогу читать что-то новое, ничего при этом не потратив. Я возразил, что книги, которые я смогу получить, скорее всего столь нелюбимые мною фривольные романы; он ответил с уязвленным видом, что я ошибаюсь, если полагаю, что я — самый умный из всех узников тюрьмы, содержащихся на чердаке, и добавил, что я бы удивился, узнав, какие люди разделяют мою участь. Тогда, изображая из себя человека, проникнутого глубоким уважением, не теряя ни минуты, я взял первый том хронологий отца Пето[72] и попросил принести взамен не менее содержательную книгу. Четыре минуты спустя он принес мне первый том Вольфа[73] на латыни, чем я был весьма доволен и потому отменил свой приказ купить мне сочинения Маффеи. Удовлетворенный тем, что я внял голосу разума, Лоренцо удалился.

Меня не столько привлекало чтение этой высокоученой литературы, сколько возможность завязать переписку с кем-то, кто мог бы помочь мне осуществить план побега, который уже начинал складываться в моей голове; я перелистал книгу и обнаружил листок бумаги, на котором в шести добротных стихотворных строках были перефразированы слова Сенеки: «Calamitosus est animus futuri anxius»[74]. Я тут же сочинил свое шестистишие, и поскольку у меня не было карандаша, то вместо чернил я использовал сок черных тутовых ягод; я отрастил ноготь на мизинце правой руки, чтобы прочищать уши, теперь я заострил его и смог использовать как превосходное перо, зажав мизинец между большим и указательным пальцами. В восторге от своего изобретения я составил каталог моей библиотеки и засунул листок за корешок книги. У всех итальянских книг в картонных переплетах за обложкой есть что-то наподобие кармашка. На корешке книги, там, где обычно указывается заглавие, я написал: «Latet, quere»[75]. Мне не терпелось получить ответ, и я сказал Лоренцо на следующее утро, что уже прочитал всю книгу и что тот же человек окажет мне любезность, если пошлет другую. Лоренцо немедленно принес мне второй том Вольфа. Он сказал, что человек этот без промедления решил доставить мне маленькое удовольствие, о котором я просил. Я разозлился, поскольку ждал ответа на письмо. Оставшись один, я незамедлительно раскрыл книгу и нашел вложенное туда письмецо на латыни следующего содержания: «Оба мы, заключенные в этой тюрьме, испытываем наивысшее удовольствие, которым можем наслаждаться благодаря невежеству скряги. Вам пишет Марино Бальби, венецианский дворянин, монах ордена сомасков[76]. Мой товарищ по камере — граф Андреа Асквини, дворянин из Удине, столицы Фриули. Он наказывает передать вам, что вы вправе располагать всеми книгами, каталог которых найдете за корешком, и мы просим вас соблюдать всяческую осторожность, чтобы Лоренцо не узнал про нашу переписку, если вам захочется ее поддерживать».

То, что мы оба спрятали свои записки за переплетом книги, показалось мне удивительным совпадением, но странно было получить совет об осторожности, тогда как его послание было заложено между страницами, где его тут же обнаружил бы Лоренцо, приди ему в голову раскрыть книгу. По правде говоря, он не был обучен грамоте, но наверняка забрал бы письмо и попросил бы кого-нибудь прочитать и рассказать, о чем идет речь: тут бы и пришел конец нашей едва зародившейся переписке. Я сразу же решил, что уступаю отцу Бальби разве что в благородстве происхождения и принадлежности к священному сану.

Я обнаружил его список книг и немедленно написал ответ на половинке того же листка. Я сообщил им мое имя; описал историю моего заключения в тюрьму и надежды на скорейшее освобождение, ибо держат меня здесь, по всей вероятности, из-за сущих пустяков. Я не стал им рассказывать о дыре в полу. Назавтра я отослал им книгу и получил взамен новую, в которой обнаружил письмо на шестнадцати страницах от отца Бальби. Граф Асквини ни разу мне не написал. Монах рассказал мне историю своих злоключений. Он находился в Пьомби уже более четырех лет из-за нескольких незаконнорожденных детей, которых признал своими сыновьями, окрестив и неосторожно дав им свое имя. Отец-настоятель в первый раз сделал ему внушение, во второй пригрозил, а на третий раз пожаловался в суд, по решению которого монаха заточили в тюрьму, и настоятель теперь сам посылал ему обед по утрам. Он исписал четыре страницы в свое оправдание, где излагал прописные истины. Среди прочего он заявлял, что ни настоятель, ни государственные инквизиторы не вправе распоряжаться его совестью, и поэтому оказанное ими давление есть не что иное, как тирания и жестокий деспотизм; он писал, что, понимая в глубине души, что это его собственные дети, он не мог лишить их тех преимуществ, которыми наделяло их его имя, и что честный человек мог отправить в сиротский приют, именуемый в Венеции la Pieta[77], только детей, рожденных от инцеста, поскольку условия в этом приюте способны спровоцировать публичный скандал. Он добавил, что матери этих троих сыновей, пусть даже девушки бедные и вынужденные работать горничными, чтобы сводить концы с концами, особы достойные, ибо не совершали ничего предосудительного с точки зрения морали, пока не познакомились с ним, а поскольку ошибка, которую они совершили из любви к нему, стала достоянием гласности, то самое малое, чем он мог загладить свою вину, это признать своим плод их любви и тем самым помешать клеветникам приписать этих детей неродным отцам. Заканчивал он словами, что не может идти наперекор природе, отказавшись от отцовского чувства. Написав много недобрых слов о своем настоятеле, он заметил, что тому не грозит повторение подобной ошибки, поскольку благочестивая нежность этого старца распространяется только на учеников, которым он и уделяет все свое внимание.

Прочитав это письмо, я представил себе человека его написавшего: чудаковатого, порочного, способного, пусть даже и неосознанно, ввести в заблуждение своими умозаключениями, к тому же распутного, злого, глупого и неблагодарного, поскольку, сперва сообщив мне, что будет весьма огорчен, если лишится общества старика, располагавшего книгами и деньгами, тут же расписал на двух страницах его недостатки и комические черты. Не будь я в тюрьме, я ни за что не ответил бы человеку такого рода; но, находясь в заключении, я должен был извлекать пользу из всего. За переплетом книги я нашел два пера и тушь, а в книге — два листка бумаги, что позволило мне писать с полным комфортом.

Остальную часть его длинного письма составляла история всех пленников, содержащихся теперь в Пьомби, а также и тех, кто побывал в ней, но уже вышел на свободу за те четыре года, которые он там провел. Он мне открылся, что стражник по имени Никколо тайком покупает ему все, что он просит, и сообщает имена всех узников и то, что происходит в других камерах, и, дабы убедить меня в этом, он рассказал о дыре, которую, вероятно, именно я проделал в полу своей бывшей камеры, откуда меня перевели, чтобы на следующий день разместить там патриция[78] Пр. Дж. С***. Он написал, что Лоренцо провел два часа, оставив меня в одиночестве, в поисках плотника и слесаря, чтобы заделать дыру, и потребовал у ремесленников, чтобы они молчали под страхом смертной казни. Никколо уверил его, что еще день, и я совершил бы побег, о котором бы много говорили, и Лоренцо за это казнили бы через удушение, поскольку было ясно, что, несмотря на то, что он изображал крайнее изумление при виде дыры в полу и делал вид, будто разъярен, на самом деле он, должно быть, со мною заодно, поскольку только он сам мог снабдить меня инструментами, которых так и не нашли, наверное, потому, что я сумел незаметно их ему вернуть. Никколо также рассказал, что синьор Бр*** пообещал дать Лоренцо тысячу цехинов после моего побега, которые тот рассчитывал получить, ничем не рискуя и уповая на протекцию почтеннейшего Д***, друга его жены; все стражники были уверены в том, что он найдет способ помочь мне бежать, не потеряв при этом места. Он также сказал, что они не посмеют сообщить господину секретарю о вымогательстве, поскольку опасаются, что, если Лоренцо выйдет сухим из воды, он им отомстит, оставив без работы. Отец Бальби завершал свое послание просьбой доверять ему. Он просил меня поведать историю про дыру и про то, от кого я получил необходимые инструменты, уверяя, что, хотя его и снедает любопытство, тайну хранить он умеет. Я не сомневался в его любопытстве, но у меня были сомнения насчет его умения держать язык за зубами: то, о чем он просил меня рассказать, уже свидетельствовало о его чрезмерной болтливости. Я понял, что с ним следует вести себя крайне осторожно и что я легко сумел бы заставить человека такого сорта делать все, чтобы обрести свободу.

Я провел весь день, сочиняя ответ, но из-за стойкого подозрения я медлил и не отправлял его. Мне пришло в голову, что эта переписка могла быть спровоцирована Лоренцо для того, чтобы узнать, где спрятаны инструменты, которыми я разломал пол. Поэтому я написал ему короткое письмецо, где сообщал, что из-за сильнейшей головной боли не в состоянии ответить ему подробно, а пока что надеюсь удовлетворить его любопытство сообщением о том, что большой нож, с помощью которого я проделал дыру в полу, находится под подоконником окна в коридоре, куда я успел его спрятать, пока находился один в новой камере, и куда Лоренцо не додумался заглянуть, и я не знаю, что мне теперь делать с этим ножом. Это лжепризнание позволило мне пребывать три дня в спокойном состоянии духа, поскольку, если бы мое письмо перехватили, стражник должен был бы проверить тайник под окном, а я не заметил ничего необычного в поведении тюремщиков.

Отец Бальби ответил, что он так и думал, что у меня есть большой нож, поскольку Никколо сказал ему, что меня не обыскивали перед тем, как поместить в камеру. По его словам, Лоренцо узнал, что люди мессера гранде не обшаривали мои карманы, и не сомневался в том, что оружие находится у меня. Он сказал, что не считал своим долгом обыскивать меня, получив из рук мессера гранде, поскольку полагал, что это было непременным ритуалом, и в случае, если бы мой побег удался, это обстоятельство могло бы спасти ему жизнь, ибо вся вина легла бы на другого. Мессер гранде мог бы сказать, что он пришел, когда я еще лежал в постели и одевался у него на глазах, поэтому у него не было необходимости приказать обыскать меня, поскольку он не сомневался, что оружия у меня на себе нет. Он заканчивал письмо советом довериться Никколо и передать с ним нож. Этот монах отличался чрезмерным любопытством и желал знать все и обо всем, и Никколо, с его пристрастием к болтливости, был для него настоящей находкой. Его письма забавляли меня, раскрывая при этом его недостатки. Он сообщил, что графу Асквини семьдесят лет и из-за огромного живота и сломанной много лет назад и неправильно сросшейся ноги теперь он хромает. Он не богат и поэтому в Удине занимался ремеслом адвоката, защищая права крестьян, которых дворяне хотели лишить голоса на выборах в местные собрания. Притязания крестьян нарушали общественное спокойствие, поэтому дворяне обратились в трибунал, который приказал графу Асквини отказаться от своих клиентов! Он ответил, что согласно муниципальному кодексу он должен защищать конституцию, и не подчинился приказу. Государственные инквизиторы велели схватить его, несмотря на кодекс, и заключить в Пьомби, где в течение пяти лет в ожидании свободы он мог развлекаться чтением. Как и я, он получал по пятьдесят сольдо в день, но имел преимущество сам распоряжаться своими деньгами, что позволило ему скопить несколько десятков цехинов, поскольку на жизнь он тратил от десяти до двенадцати сольдо в день. Монах же, у которого не было ни гроша, написал мне много гадкого о своем товарище, как и следовало ожидать, обвиняя того в скупости. Он сообщил мне, что в камере напротив моей содержатся два брата из области семи коммун[79], которые оказались здесь тоже из-за неповиновения; у старшего из них началось буйное помешательство, и его держат связанным. В другой камере сидят двое нотариусов. Граф из Вероны из рода Пинд*** заключен на неделю за то, что ослушался приказа явиться в трибунал. Никколо сказал, что синьор этот — исключительной знатности: его слугам даже было дозволено передавать ему письма в собственные руки.

Когда мои подозрения рассеялись, мое душевное состояние позволило мне рассуждать следующим образом. Я хотел обрести свободу. В моем распоряжении была прекрасная железная пика; но нельзя было ею воспользоваться, потому что по утрам каждый уголок моей камеры, за исключением потолка, простукивали специальным шестом. Значит, бежать можно было только через потолок, если проделать в нем отверстие снаружи, с крыши дворца. Тот, кто окажет мне в этом содействие, сумеет бежать вместе со мной той же ночью. Я был бы вправе поздравить себя с успехом предприятия, если бы имел сообщника. Оказавшись на крыше, я решу, что делать дальше. Таким образом, нужно было определиться и действовать. В поле моего зрения был только этот монах тридцати восьми лет, пусть и не наделенный силой ума, зато способный выполнять мои инструкции. Следовало решиться и полностью открыться ему, а также найти способ передать ему мой инструмент — засов-эспонтон. Я начал с того, что спросил у него, жаждет ли он свободы и готов ли пойти на все, чтобы обрести ее, бежав вместе со мной. Он отвечал, что и он, и его компаньон готовы на все, чтобы разорвать цепи, но бессмысленно думать о том, что невозможно осуществить. Дальше на четырех страницах он подробно излагал существующие трудности, заметив, что, вздумай я устранять их, то никогда не смог бы довести дело до конца. Я ответил, что все эти трудности представляются мне незначительными, однако я категорически не желаю доверить бумаге способы их преодоления. И если он пообещает мне исполнять мои приказания, я обещаю ему свободу. Он ответил, что согласен.

Тогда я ему написал, что подумаю, каким способом прислать ему тот инструмент, которым я в действительности пользовался, а вовсе не нож, и что этим инструментом он должен проделать отверстие в потолке своей камеры, вылезти на крышу, дойти до разделяющей нас стены, проломить ее и попасть через нее на крышу моей камеры, проделать в ней отверстие, через которое я вылезу. Тогда втроем — с ним и графом — мы сломаем крышу дворца, поднимем свинцовые пластины и оттуда попадем на главную крышу, а там уже я решу, каким образом мы спустимся вниз и сможем на свободе передвигаться по венецианским улицам. Он ответил, что пойдет на все, но что я берусь за непосильное дело, а дальше шли тысячи «но» и список того, чтó, на его взгляд, невозможно осуществить, мне же, строго говоря, это казалось хоть и трудным, но преодолимым. Я выразил уверенность в осуществлении задуманного и добавил, что если он желает спастись бегством вместе со мной, то должен прилежно исполнять мои приказания, первое из которых: велеть Лоренцо купить сорок или пятьдесят бумажных картинок с изображениями святых и под предлогом религиозного благочестия увешать ими стены камеры, а самые большие разместить на потолке, и пока он не исполнит это мое поручение, я больше не скажу ни слова. Я понял, что с этим человеком только так и следовало вести себя, ибо он мог тягаться со мной в изобретательности, лишь опровергая мои доводы своими рассуждениями, а по сути, за всем этим скрывалась робость и боязнь препятствий, которые, по моему разумению, следовало преодолевать. Он же принимал их в расчет — верное средство так ни на что и не решиться.

Я наказал Лоренцо купить мне новое издание Библии большого формата, куда кроме Вульгаты и Нового Завета входит и Септуагинта[80]. Я подумал об этой книге, потому что надеялся, что большие размеры этого фолианта позволят мне спрятать в нем пику и отослать монаху, но когда я получил Библию и попробовал это сделать, то сразу же загрустил и стал размышлять, как же мне поступить. Я обнаружил, что пика-засов на два дюйма длиннее корешка книги. Монах написал мне, что его камера вся увешана картинами, как я и просил, и что Лоренцо рассказал им о покупке большого тома, а они выразили желание, чтобы я дал им его почитать, когда мне будет удобно. Соответственно, Лоренцо передал их просьбу мне, но я сказал, что книга будет нужна мне самому еще дня три-четыре.

Я не знал, что же предпринять с торчащей из книги пикой: только кузнец мог бы укоротить ее, мне трудно было представить себе, что Лоренцо вдруг лишится зрения и не увидит, как из переплета Библии торчит ручка эспонтона, это сразу должно броситься ему в глаза. Однако мне следовало найти способ, как это исправить, и если таковой существует в природе, то дойти до него можно было лишь силой разума. Я написал об этом затруднении отцу Бальби. Он ответил на следующий день, насмехаясь над скудостью моего воображения; его средство было совсем несложным: Лоренцо сообщил ему, что у меня есть прекрасный халат, подбитый мехом; он писал, что они с графом выкажут свое любопытство и попросят, чтобы я им его показал; тогда мне останется только завернуть в нее свой инструмент и послать им халат в сложенном виде; разумеется, Лоренцо не станет его разворачивать, и они ловко вытащат из него пику, а потом вернут мне халат.

Хотя меня покоробил стиль монаха, смелость предприятия пришлась мне по вкусу. Я располагал свидетельствами глупости Лоренцо, но мне казалось вполне естественным, что, войдя к ним на чердак, он сам развернет халат, чтобы они могли лучше рассмотреть его, ведь их камера была достаточно темной: эспонтон тут же выпадет на пол. Однако я написал монаху, что принимаю его план и теперь он должен попросить меня через Лоренцо показать ему халат. Назавтра тот обратился ко мне с просьбой извинить любопытство человека, который посылает мне книги, поскольку он желает взглянуть на мой халат, подбитый мехом. Я незамедлительно вручил его Лоренцо, тщательно свернув, и попросил как можно скорее вернуть; надеюсь, читатель не подумает, что я был настолько глуп, чтобы вложить внутрь пику. Через две минуты Лоренцо с благодарностью отдал мне халат. Я тут же сделал заказ принести мне в день святого Михаила три фунта макарон в котле с кипящей водой на большой жаровне. Я сказал, что сам желаю заправить два блюда, одно — самое большое, какое найдется у него дома, я хотел послать в благодарность тем достойнейшим господам, которые дают мне для чтения свои книги, а другое — средних размеров, я оставлю себе. Я сказал, что сам хотел бы растопить масло и добавить сыр-пармезан, который он должен принести мне в натертом виде. Я решил спрятать пику за переплет Библии, а сверху поставить большое блюдо с макаронами, они будут обильно политы растопленным маслом, чрезмерное количество которого должно отвлечь внимание Лоренцо: он поостережется отвести свой взор от блюда и не обратит внимания на концы пики, торчащие из переплета Библии. Блюдо следовало наполнить до краев, тогда он будет бояться, что прольет масло на книгу.

На следующий день, после того как я послал халат, я очень веселился. Взволнованный и дрожащий от страха отец Бальби написал, что Лоренцо зашел к ним на чердак, держа в руках развернутый халат, и хотя он не подал виду, что ему что-то известно, он наверняка нашел пику и припрятал ее. Он сказал, что в отчаянии, ибо это непоправимое несчастье произошло по его вине; он даже обвинял меня в том, что я не продумал этот план, прежде чем исполнить его. Я написал ему тем же утром, что в халате ничего не было спрятано и послал я его только для того, чтобы он понял, что может доверять мне и знать на будущее, что имеет дело со здравомыслящим человеком. Одновременно я изложил ему свой план, назначенный к исполнению на день святого Михаила, и попросил проявить особую ловкость в тот момент, когда он будет брать из рук Лоренцо блюдо, поставленное на книгу, ибо эта передача из рук в руки и станет для нас самым опасным действием, потому что именно в этот момент и может быть обнаружен злосчастный инструмент. Я посоветовал ему не бросать нетерпеливых взглядов на края книги, поскольку вполне естественным образом взгляд Лоренцо проследует в том же направлении, он увидит торчащие концы пики, и тогда все будет кончено.

Накануне этого счастливого дня я завернул эспонтон в бумагу и засунул поглубже за корешок книги; и вместо того, чтобы он выступал на два дюйма с одной стороны, я сделал так, чтобы он одинаково выступал с обеих сторон — на один дюйм справа и на один слева. Было бы странным, если бы Лоренцо смотрел на один край книги более пристально, чем на другой, и, разместив эспонтон таким образом, я счел, что сократил опасность ровно наполовину.

Лоренцо появился рано утром с огромным котлом, в котором кипели макароны; сначала я поместил масло на жаровню, чтобы растопить его, а потом посыпал макароны сыром; я вооружился шумовкой и начал наполнять блюда макаронами, обильно поливая их маслом и посыпая сыром каждую новую порцию, и остановился, только когда большое блюдо, предназначенное монаху, было заполнено доверху. Макароны плавали в масле; еще немного, и оно перелилось бы через край. Диаметр этого блюда почти вдвое превышал размер Библии. Я взял блюдо и поставил его на фолиант, который лежал возле двери камеры, а затем поднял все вместе на вытянутых руках так, что переплет был обращен к Лоренцо, и попросил его тоже вытянуть руки. Я осторожно поставил на них книгу с блюдом, стараясь, чтобы не перелилось масло. Передавая ему этот ценный груз, я неотрывно смотрел ему в глаза и, к большой своей радости, убедился в том, что он не отводит взгляда от масла, опасаясь, что оно разольется. Он принял ношу из моих рук, сетуя, что я положил слишком много макарон на блюдо, при этом не отрывая от них глаз и повторяя, что если масло разольется на книгу, то это произойдет не по его вине. Как только я увидел, что он взял Библию, я уже не сомневался в успехе, поскольку, когда фолиант находился у меня в руках, концы пики были укрыты от моего взгляда на ширину книги и практически стали не видны ему, когда Библия перешла в его руки. Они были расположены на уровне его плеч, и ему незачем было поворачивать голову или смотреть на один или другой конец выступавшего орудия; они никоим образом не должны были интересовать его, к тому же ему пришлось бы приложить для этого определенные усилия, а единственное, на чем он должен был сосредоточиться, так это стараться как можно ровнее держать блюдо. Он ушел, а я провожал его глазами, пока он не спустился по ступенькам, чтобы попасть в камеру монаха. Через мгновение я услышал, как кто-то трижды высморкался: это был сигнал, что груз доставлен. Тогда я положил макароны себе на блюдо, а Лоренцо вернулся, чтобы уверить меня, что на Библию не пролилось ни капли масла.

Отцу Бальби потребовалась неделя, чтобы проделать в крыше своей камеры такое отверстие, через которое можно выбраться наружу. Он каждый раз отклеивал с потолка большой эстамп, который затем прикреплял обратно с помощью размоченного слюной хлебного мякиша, чтобы никто не заметил результатов его труда.

Восьмого октября он написал мне, что всю ночь долбил разделяющую нас стену, но что сумел извлечь только одну плитку. Он явно преувеличивал сложность процесса разъединения закрепленных прочным цементом кирпичей; он обещал продолжать работу, но в каждом письме твердил, что мы сами усугубим свое положение, поскольку ничего у нас не получится, а когда наш план обнаружат, мы за это дорого заплатим. Я постоянно подбадривал его, призывая продолжать работу, и заверял, что не сомневаюсь в успехе дела; главное, чтобы он сумел проделать необходимое отверстие в моей камере. Увы! Сам-то я ни в чем не был уверен, но нужно было либо действовать таким образом, либо вообще отказаться от побега. Как мог я рассказать ему то, что мне самому не было известно? Я жаждал выйти отсюда — это все, что я знал, и думал лишь о том, что нужно все время двигаться вперед и остановиться лишь в том случае, если на пути возникнет непреодолимое препятствие. Я где-то читал, что не следует рассуждать относительно великих начинаний, а нужно попросту осуществлять их, не пытаясь оспаривать у фортуны ту власть, которую она имеет над всеми людскими деяниями. Если бы я сообщил эти истины отцу Бальби, если бы я открыл ему эти высокие философские тайны, он бы счел меня сумасшедшим.

Его работа оказалась действительно трудной только в первую ночь; уже в последующие чем больше он извлекал плиток, тем легче поддавались другие. В конце он подсчитал, что вынул из стены тридцать шесть кирпичей. Шестнадцатого октября в восемнадцать часов, в то время как я развлекался переводом оды Горация, я вдруг услышал топот наверху и сразу же раздались три удара. Я поднялся и тотчас постучал в то же место тремя сходными ударами: то был условный сигнал, чтобы убедиться в том, что мы не ошиблись. Через минуту я услышал, как он начал работать, и стал молить Бога, чтобы тот ниспослал удачу монаху. К вечеру отец Бальби приветствовал меня тремя другими ударами, на которые я тотчас ответил, и он удалился, пройдя через стену в свою камеру. На рассвете следующего дня я получил его письмо, в котором он писал, что если бы моя крыша состояла только из двух рядов досок, то он, без сомнения, справился бы с работой за четыре дня, потому что доска, которую он продолбил, имеет всего один дюйм толщиной. Он обещал мне, что сделает небольшой желобок по кругу, как я его учил, и изо всех сил постарается не проткнуть насквозь последнюю доску, потому что любая самая маленькая трещина в моей камере могла бы навести на мысль о наружном разломе. Он повторял заученный урок, обещая, что будет продвигаться вглубь до тех пор, пока останется лишь самая малость в последней доске, так что после моего сигнала он надеется, что за четверть часа сможет проделать дыру. Я уже назначил этот момент. Работа должна была быть закончена в четверг, и я рассчитывал завершить отверстие к полудню субботы, чтобы доделать все остальное, отодрав доски главной крыши, находившиеся непосредственно под свинцовыми пластинами, покрывавшими дворец.

В понедельник в два часа пополудни, в то самое время, когда отец Бальби продолжал трудиться, я услышал, как открываются двери, ведущие в мой коридор. Кровь застыла у меня жилах, но я успел дважды постучать в потолок, подав сигнал тревоги. Через минуту в коридор вошел Лоренцо и попросил извинить его за то, что привел мне в компанию негодяя в прямом смысле этого слова. Я увидел человека лет сорока-пятидесяти, приземистого, худосочного, уродливого, плохо одетого, в круглом черном парике. Двое стражников развязали его. Сомнений в том, что это негодяй, у меня не было, поскольку Лоренцо громогласно объявил об этом в его присутствии, а тот в ответ ничуть не возмутился. На это я ответил, что всё в руках трибунала, и просил, чтобы Лоренцо снабдил нового соседа тюфяком. Мой тюремщик оказал ему такую милость. Заперев нас, он напоследок сообщил, что трибунал назначил ему содержание — десять сольдо в день. Мой новый товарищ ответил: «Господь им за это воздаст». Хотя я был весьма удручен, я стал внимательно рассматривать этого типа, на лице у которого было написано, что он мошенник. Я должен был прощупать его, а чтобы узнать его получше, следовало вызвать его на разговор.

Начал он с того, что выразил мне признательность за то, что я велел принести ему тюфяк. Я сказал, что делить трапезу он будет со мной, и тогда он настоял, чтобы я позволил ему поцеловать мне руку. Он спросил, может ли он потребовать у стражника десять сольдо, назначенных ему трибуналом, и, взяв в руки книгу и делая вид, будто погружен в чтение, я ответил, что это будет разумно. Я увидел, как человек этот опустился на колени и достал из кармана четки; он озирался и что-то искал глазами, но что именно, я не понимал.

— Что вы ищете? — спросил его я.

— Прошу простить меня, но, поскольку я христианин, я ищу образ dell’immacolata Vergine Maria[81] или любое распятие, ибо никогда прежде не испытывал такой потребности вознести молитву святому Франциску Ассизскому, в честь которого я назван.

Я с великим трудом сдержался, чтобы не расхохотаться: не из-за христианской набожности, которую чту, а из-за того, как ловко ввернул он свой упрек. По тому, что он извинился, ясно было, что он принял меня за еврея. Я поспешно вручил ему собрание молитв Святой Деве, образ которой он сперва поцеловал, а затем вернул мне, скромно заметив, что его покойный отец, надсмотрщик на галере, не потрудился обучить его чтению, но, разумеется, сам он хотел бы по меньшей мере научиться писать, поскольку эти навыки требовались чуть ли не каждый день. Тогда я сказал, что сам прочитаю молитву вслух, ибо одинаково достойно как прослушать молитву, так и вознести ее самому. Он ответил, что особенно почитает пресвятые Четки[82], и захотел рассказать мне истории о совершенных ими многочисленных чудесах, которые я выслушал с завидным терпением; в конце он сказал, что просит меня о разрешении повесить перед собой святой образ, который я показал ему, чтобы он мог смотреть на него, вознося молитвы. Я доставил ему это удовольствие и сам помолился вместе с ним, что продолжалось около получаса. Я спросил, обедал ли он, но он ответил, что постится. Я предложил ему все, чем располагал, и он проглотил все съестное, продемонстрировав зверский аппетит, при этом у него, не переставая, текли слезы. Выпив все мое вино, даже не разбавляя его водой, он сильно захмелел, слезы полились ручьем, и он стал крайне словоохотлив. Я дал ему прекрасную тему для разговора, спросив о причине случившегося с ним несчастья. Вот вкратце его рассказ, который я смогу забыть, лишь отправляясь в мир иной. Я передаю его моему читателю дословно и в том порядке, в каком сам его услышал.

«Единственным непреходящим и страстным моим желанием, мой господин, была слава нашей святой Республики и беспрекословное подчинение ее законам. Я всегда внимательно следил за лихоимством действующих тайком мошенников, искусно обманывающих и нарушающих права нашего господина, старался раскрыть их секреты и неизменно сообщал мессеру гранде все, что мне удавалось обнаружить. Правда, мне всегда за это платили, но деньги, которые я получал, никогда не доставляли мне той радости, какую приносило мне сознание того, что я приношу пользу достославному евангелисту святому Марку. Я всегда насмехался над предрассудками тех, кто порицает шпионов. Слово это звучит дурно лишь для граждан, которые в глубине души своей не жалуют правительство, ибо шпион — это не кто иной, как приверженец государственного блага, бич всех преступников и верный подданный своего государя. Если речь шла о ревностном исполнении долга, я никогда не принимал в расчет дружбу, не имевшую надо мной власти, как над другими, а еще меньше — признательность, и зачастую я клялся, что буду молчать, если мне доверят важную тайну, и тотчас же пересказывал ее слово в слово, и не только потому, что, дав клятву соблюсти молчание, я вовсе не намеревался сдержать ее, а потому что речь шла об общественном благе, а в этом случае обеты теряют силу. Будучи рабом своего усердного служения долгу, я готов предать родного отца и заглушить в себе голос совести.

Теперь вы знаете всю мою подноготную. Три недели назад мне стало известно, что на острове Изола, где я живу, четверо или пятеро довольно видных жителей городка объединились в союз. Я знал, что они недовольны действиями правительства, которое задержало и конфисковало контрабанду, а главных лиц города отправило в тюрьму искупать свою вину. Первый капеллан прихода, который по рождению являлся подданным императрицы[83], также участвовал в заговоре, который я решил раскрыть во что бы то ни стало. Эти люди собирались по вечерам в одной из комнат кабаре, где стояла старая кровать; они пили, что-то обсуждали, а потом расходились. Я придумал смелый план: спрятаться под этой кроватью в тот день, когда буду уверен, что меня никто не заметит, комната будет пуста, а дверь в нее открыта. К вечеру собрались те, кого я ждал, и говорили о том, что Изола должна находиться под юрисдикцией не святого Марка, а княжества Триест, поскольку никоим образом не может рассматриваться как часть Венецианской Истрии[84]. Капеллан сказал главному заговорщику, которого звали П. П., что если тот не возражает и подпишет письмо, а остальные последуют его примеру, то он лично пойдет на прием к имперскому послу. И тогда императрица наверняка не только завладеет городом, но и щедро вознаградит их. Они все ответили капеллану, что готовы, и он взялся на следующий день принести сюда письмо и сразу же отправиться к послу. Перед тем как уйти, он сказал, что Л*** тоже поставит свою подпись, что весьма огорчило меня, поскольку Л*** был моим кумом и такое духовное родство связывало нас нерасторжимыми узами, гораздо более прочными, чем если бы он был моим кровным братом; но после долгой внутренней борьбы я также преодолел свои сомнения, дабы разрушить этот подлый заговор.

После того как они разошлись, я, не торопясь, смог уйти незамеченным и счел излишним вновь подвергать себя риску, прячась назавтра под той же кроватью: я уже и так достаточно много узнал. Около полуночи я сел на корабль, а утром до полудня уже был в Венеции. Я зашел в аптеку, где молодой человек любезно записал с моих слов на бумаге фамилии шестерых бунтарей, и, заявив, что дело идет о государственном преступлении, я получил аудиенцию у секретаря инквизиторов, которому все и рассказал. Он приказал мне прийти к нему на рассвете следующего дня. Я так и сделал и получил распоряжение пойти к мессеру гранде для встречи с человеком, в сопровождении которого я отправлюсь на Изолу, чтобы показать ему капеллана; по-видимому, тот еще не уехал. Он сказал, что после этого я смогу жить спокойно, где мне заблагорассудится. Я исполнил его приказ. Мессер приставил ко мне человека, который дал мне на расходы шесть серебряных дукатов, и мы тотчас пустились в дорогу. Я уверен в том, что сам он получил двенадцать дукатов, однако я сделал вид, будто доволен. Приехав в Изолу, я указал ему на капеллана и удалился. К вечеру я увидел в окошке мою куму, жену Л***; она попросила, чтобы я зашел побрить ее мужа, потому что первое мое ремесло — цирюльник и парикмахер. После того как я его побрил, он угостил меня стаканчиком отличного рефоско, отрезал несколько кусков чесночной колбасы, которую мы с ним съели. Когда мы остались вдвоем, взыграла моя привязанность к нему, ведь душа-то у меня добрая. Взяв его за руку и проливая слезы, я попросил его прервать дружеские отношения с капелланом, а главное — поостеречься и не подписывать некое послание. Мой кум побожился, что капеллан не входит в число его друзей и он никогда ничего не подписывал, и попросил объяснить, о чем идет речь. Тогда я рассмеялся, стал уверять его, будто пошутил, и ушел, раскаиваясь, что внял порыву своего доброго сердца и попытался мудро предостеречь его от опасности. Назавтра я не увидел ни того человека, ни капеллана; через неделю я покинул Изолу и отправился к мессеру гранде, который без дальнейших церемоний велел вчера посадить меня в тюрьму, а сегодня — сюда, в вашу камеру, за что я благодарю святого Франциска, ибо оказался в обществе порядочного человека и доброго христианина. Я думаю, вы знаете, по какой причине находитесь здесь, но не стану вас об этом спрашивать. Меня зовут Кекко из Кастелло, я цирюльник в Понтесело, рядом с церковью Святого Мартина. Фамилия моя Сорадачи, а супруга моя — из рода Легренци, дочь одного из секретарей Совета десяти; она влюбилась в меня, презрела все предрассудки и решилась стать моей женой. Она будет в отчаянии, потому что не знает, что со мной случилось, но надеюсь, меня здесь продержат недолго, всего несколько дней, чтобы секретарю было удобнее, ведь он наверняка захочет расспросить меня поподробнее».

Прослушав этот бесстыдный рассказ, показавший мне сущность этого монстра, я сделал вид, что сострадаю ему, и, похвалив за патриотизм, сказал, что не сомневаюсь в том, что скоро его выпустят на свободу. Полчаса спустя он уже спал, а я обо всем написал отцу Бальби, указав, что необходимо прервать работу и ждать, пока сложатся благоприятные обстоятельства.

Назавтра я наказал Лоренцо купить мне деревянное распятие, картину с изображением Пресвятой Девы и сосуд со святой водой. Сорадачи храбро потребовал у него свои десять сольдо, а Лоренцо, играя в великодушие, начал смеяться, называя его мошенником, и дал ему двадцать. Я наказал ему принести мне вчетверо больше вина и чесноку, поскольку мой сосед сообщил мне, что обожает чеснок. После ухода Лоренцо я поделился супом с этим доносчиком и придумал способ, как мне проверить его; но прежде я ловко вытащил из книги письмо от отца Бальби и углубился в чтение, на что мой сосед не обратил никакого внимания. Монах описывал, какое испытал удивление и ужас: полуживой от страха он сумел тотчас же вернуться в свою камеру и быстро закрыл дыру в потолке картиной; но если Лоренцо уже заходил к нему, то все пропало, тогда он увидел бы зияющую дыру и не нашел бы его в камере.

Прослушав рассказ Сорадачи, я пришел к выводу, что его всенепременно подвергнут допросам; задержать его могли только по подозрению в клевете или из-за неясностей в его доносе. Тогда я решил доверить ему два письма; и если, выйдя из тюрьмы, он отнесет их адресатам, то эти письма не принесут мне ни пользы, ни вреда. Они смогут на что-то сгодиться лишь в том случае, если, вместо того чтобы передать их по назначению, он сыграет со мной злую шутку и отдаст секретарю инквизиторов. Таким образом, я провел бóльшую часть дня, сочиняя письма и записывая их карандашом. На следующий день Лоренцо принес мне деревянное распятие, образ Пресвятой Девы и бутыль со святой водой.

Как следует накормив Сорадачи и крепко напоив его, я сказал ему, что должен попросить его оказать мне величайшую услугу, рассчитывая на его отвагу и умение держать язык за зубами, поскольку если дознаются, что именно он оказал мне эту услугу, его ждет наказание. Затем я сообщил ему, что нужно будет отнести по указанным адресам два письма, от которых зависит мое благополучие. Я попросил его поклясться на распятии перед изображением Девы Марии, что он не предаст меня. Он сказал, что готов поклясться и скорее умрет, чем обманет мое доверие; из глаз его полились слезы, происхождение которых можно объяснить обильными возлияниями. Для начала я подарил ему рубаху и ночной колпак. Потом поднялся, обнажил голову и перед двумя святыми образами произнес клятву с заклинаниями, в которых не было ни крупицы здравого смысла, но звучали они устрашающе. Я оросил святой водой камеру, его самого, себя и многажды осенил себя крестным знамением. Я заставил его опуститься на колени, произнести клятву и пообещать, что, если он нарушит ее, на его голову обрушатся самые страшные проклятия. Он отважно выполнил все, что я велел. Затем я отдал ему два незапечатанных письма, и он сам предложил зашить их ему за подкладку куртки на спине, чтобы их не нашли, если при выходе из тюрьмы его вдруг решат обыскать.

Я не сомневался, что человек этот передаст мои письма прямо в руки секретарю. Поэтому я приложил все свое эпистолярное мастерство, чтобы трибунал не смог по стилю письма догадаться о моей уловке. Письма эти были рассчитаны на то, чтобы вызвать жалость и уважение со стороны трех всемогущих личностей, приговоривших меня к столь жестокому рабству. Они были адресованы синьору Бр*** и синьору Гр***. Я просил сохранить их доброе ко мне расположение, не беспокоиться обо мне и ничуть не печалиться о моей участи, ибо обращаются здесь со мной весьма по-божески, что позволяет надеяться на скорейшее помилование. Я сообщал, что по выходе моем из заточения они увидят, что оно не только не причинило мне вреда, а наоборот, пошло на пользу, ибо нет в Венеции другого человека, который так нуждался бы в исправлении, как я. Я умолял синьора Гр*** послать мне несколько бутылей полесельского вина, а синьора Бр*** — послать мне «Историю Венеции» Контарини[85] и — до начала зимы — широкие сапоги на медвежьем меху, поскольку, находясь в камере, где я могу ходить взад и вперед не наклоняясь, я должен держать ноги в тепле. Я не хотел, чтобы Сорадачи знал, что мои письма абсолютно невинны, ведь если бы ему стало об этом известно, он мог бы поддаться порыву и поступить как надлежит порядочному человеку. Он зашил их в свою куртку.

Через два дня с ударами колокола Терца Лоренцо поднялся к нам и велел Сорадачи идти вниз, а поскольку он так и не вернулся, я решил, что больше его не увижу. Я написал монаху, чтобы он возобновил работу, но к концу дня появился Лоренцо и привел назад это мерзкое существо. После ухода стражника тот рассказал мне, что секретарь инквизиторов заподозрил его в том, что он предупредил капеллана, поскольку тот не только не появился у посла, но по прибытии в Венецию не привез с собой ни письма, ни подписей. Он сказал, что после этого допроса, когда секретарь должен был удостовериться в его невиновности, его на семь часов поместили в одиночную крошечную камеру, а потом связали во второй раз и в таком виде отвели к секретарю, который требовал, чтобы он сознался в том, что сказал кому-то на Изоле, что священник больше туда не вернется, но он в этом не признался, потому что это было ложью. Наконец секретарь позвонил в колокольчик и велел увести его в мою камеру.

Я с горечью осознал, что, возможно, теперь его надолго оставят в моем обществе. Ночью, пока он спал, я описал отцу Бальби все происшедшее, предварительно вытащив из книги мое предыдущее письмо к нему. Именно тогда я наловчился писать в темноте.

Назавтра, проглотив свой бульон, я решил проверить, подтвердятся ли возникшие у меня подозрения. Я сказал ему, что хочу добавить несколько строк к одному из двух писем, а потом мы снова зашьем их в куртку. Глупец ответил, что это неразумно и опасно, поскольку к нам могут войти как раз в эту минуту и застать с поличным. Теперь я уже не сомневался в его предательстве и настаивал, что мне непременно нужно это сделать. Тогда этот монстр упал на колени и признался, что во время второго посещения внушающего ему ужас секретаря он начал дрожать от страха и почувствовал невыносимую тяжесть в спине, там, где были зашиты письма. Секретарь спросил, что с ним, и он не посмел солгать, тогда секретарь позвонил, Лоренцо развязал его, снял с него куртку, распорол подкладку и вынул письма, которые секретарь сначала прочитал, а потом спрятал в ящик. Секретарь уверил его, что отнеси он эти письма, об этом стало бы известно и его проступок стоил бы ему жизни.

Тогда я сделал вид, что мне плохо, закрыл лицо руками, встал на колени на кровати перед распятием и образом Девы Марии и попросил наказать чудовище, предавшее меня и нарушившее торжественную клятву. Затем я лег, отвернувшись лицом к стене, и набрался терпения, чтобы пролежать так весь день, молча, притворяясь, что не слышу ни плача, ни криков этого негодяя, ни его уверений в раскаянии. Я великолепно справился со своей ролью, ибо замысел комедии уже давно созрел у меня в голове. Ночью я написал отцу Бальби, чтобы он пришел завершить свой труд ровно в девятнадцать часов[86], ни минутой раньше или позже, и чтобы работал он не больше четырех часов, и если все пойдет как намечено, ему следует уйти, когда часы пробьют ровно двадцать три часа. Я объяснил, что наша свобода напрямую зависит от его пунктуальности и что бояться ему нечего.

Было двадцать пятое октября, и приближались дни, когда я либо должен был осуществить свой проект, либо навсегда отказаться от него. Государственные инквизиторы и сам секретарь каждый год проводили первые три ноябрьских дня в какой-нибудь деревне на материке. В эти три дня, когда господа отдыхали, Лоренцо напивался по вечерам. Он просыпался с ударами колокола Терца и появлялся в Пьомби очень поздно. Я обнаружил эту закономерность еще год назад. Чтобы побег удался, я должен был из предосторожности назначить его на одну из этих ночей, когда мое исчезновение наверняка будет обнаружено только к полудню. Другая причина этой спешки, заставившая меня принять решение в тот момент, когда я уже не сомневался в вероломстве моего соседа, была достаточно весомой и заслуживает того, чтобы я о ней рассказал отдельно.

Главным утешением для человека, подвергнутого наказанию, служит надежда, что скоро этому наказанию придет конец. Он мечтает об этой счастливой минуте; он утешает себя мыслью, что минута эта не за горами, и готов на все, чтобы узнать, когда именно она настанет. Но никому не ведомо, в какой момент свершится событие, зависящее от воли другого человека, если только этот другой сам об этом не скажет. Однако наказанный, сгорая от нетерпения и страдая от слабости духа, начинает верить в то, что возможно узнать каким-то оккультным путем, когда же придет это время. Он внушает себе, что это должно быть известно Богу, и если Богу угодно, то по воле случая человек узнает, когда же наступит эта минута. Как только любопытный придет к такому заключению, он не замедлит испытать судьбу, хотя, возможно, и не расположен безоговорочно верить всему, что она предвещает. Так полагали те, кто в древности обращался к оракулам, так полагают те, кто сегодня обращается к Каббале, кто пытается найти откровения в библейских стихах или в стихах Вергилия, именно поэтому стали так знамениты sortes Virgilianae[87], о которых упоминают многие авторы.

Не зная, каким методом мне воспользоваться, чтобы узнать с помощью Библии, когда же наконец я обрету свободу, я решил прибегнуть к божественной поэме «Неистовый Роланд» мессера Лудовико Ариосто[88], которую я перечитывал сотни раз и которая по-прежнему входила в число моих любимейших книг. Я поклонялся гению ее создателя и считал, что именно он, а не Вергилий, способен предсказать мое счастье.

С мыслью об этом я сформулировал короткий вопрос: мне не терпелось узнать у высшего разума, в существовании которого я не сомневался, в какой из песен Ариосто кроется предсказание того дня, когда я обрету свободу. Затем я построил обратную пирамиду из чисел, представляющих количество слов в моем вопросе, и, вычтя из каждой пары чисел число девять, получил конечный результат — тоже девять; тогда я решил, что ответ заключен в девятой песне. Я воспользовался тем же методом, чтобы узнать, в какой строфе этой песни содержится предсказание, у меня получилось число семь; затем, сгорая от любопытства, чтобы узнать, в каком стихе этой строфы я найду предсказание, я получил число один. С бьющимся от волнения сердцем взял я в руки томик Ариосто и обнаружил, что первый стих седьмой строфы девятой песни звучит так: «Tra il fin d’Ottobre е il capo di Novembre»[89].

Точность слов, заключавшихся в этом стихе, и их уместность показались мне столь восхитительными, что, пусть и не поверив им безоговорочно, да простит меня читатель, я попытался сделать все от себя зависящее, чтобы предсказание сбылось. Удивительно то, что «Tra il fin d’Ottobre е il capo di Novembre» подразумевает не что иное, как полночь. Так и случилось: тридцать первого октября с ударами полночного колокола я вышел из тюрьмы, как в этом в дальнейшем сможет убедиться читатель. Прошу по прочтении этого правдивого рассказа не считать меня ни более суеверным, чем остальные, ни способным выстроить целую логическую систему на основании одного только данного факта: если читатель так подумает, то непременно ошибется. Я рассказываю об этом прежде всего потому, что это чистая правда, хотя и походит на вымысел, а также и потому, что, благодаря особому вниманию, с которым я отнесся к этому предсказанию, мне удалось спастись. Но то или иное событие происходит не благодаря предсказанию: просто, свершившись, оно подтверждает его правильность. Когда же событие не происходит, предсказание не стоит и выеденного яйца; но в истории известно множество событий, которые ни за что не случились бы, не будь они заранее предсказаны.

Вот как я провел все утро вплоть до девятнадцати часов, чтобы поразить воображение этого злобного невежды и, внушив ему необычайные и удивительные образы, внести смятение в его неразвитый ум, тем самым лишив негодяя возможности помешать моим планам. Утром, после того как Лоренцо ушел, унеся книгу для отца Бальби, я предложил Сорадачи поесть супу. Он лежал в постели, сказавшись больным, и не встал бы с тюфяка, не позови я его. Он встал, растянулся на животе возле моих ног, принялся целовать их и сказал, рыдая и проливая слезы, что, если я не прощу его, он умрет уже днем: чувствует, как нисходит на него проклятие — месть Пресвятой Девы, которую я против него заклинал. Его внутренности раздирают страшные рези, а язык покрылся язвами; он мне тут же его продемонстрировал, и я с удивлением увидел, что это правда; не знаю, возможно, они выскочили за день до этого. Я не дал себе труда внимательно рассмотреть его, дабы убедиться, что он не лжет; я намеревался сделать вид, будто поверил ему, и внушить надежду, что я способен его простить; для этого нужно было заставить его поесть. Возможно, он собирался надуть меня, но поскольку сам я был полон решимости обмануть его, то следовало просто посмотреть, кто же из нас двоих сыграет свою роль более убедительно.

Через мгновенье я изобразил на своем лице вдохновенье и велел ему сесть. «Давайте съедим этот суп, — сказал ему я, — а потом я расскажу вам о вашем счастье. Знайте же, что на рассвете предо мной предстала Дева Мария и велела великодушно простить вас. Теперь вы не умрете и будете счастливы». Совершенно обалдев, не поднимаясь с колен, поскольку стульев все равно не было, он съел суп, а потом уселся на тюфяк, чтобы выслушать мою речь. Вот что я произнес:

«Ваше предательство причинило мне такие страдания, что я всю ночь не сомкнул глаз. Ибо письма, которые вы отдали секретарю инквизиторов, попади они в руки государственным инквизиторам, могли обречь меня на пожизненное заключение в этих стенах. Признаюсь, что единственным моим утешением была уверенность в том, что вы умрете не позднее чем через три дня, прямо в этой камере и на моих глазах. Меня переполняли эти чувства, недостойные доброго христианина, ведь Господь наказывал нам прощать, однако, задремав на рассвете, я вдруг осознал, что предо мной — видение. Висящее пред вами изображение Пресвятой Девы ожило, пришло в движение, приблизилось ко мне и заговорило. Вот что она мне сказала: „Сорадачи чтит мои святые Четки и поэтому находится под моим покровительством; ты доставишь мне радость, если даруешь ему прощение, и тогда нависшее над ним проклятие Божье утратит свою силу. В благодарность за твой добрый поступок, достойный настоящего христианина, я немедля прикажу одному из ангелов принять человеческое обличье, сойти с небес, разрушить кровлю твоей темницы и через пять или шесть дней вызволить тебя оттуда. Ангел этот начнет свой труд сегодня в девятнадцать часов и завершит его за полчаса до захода солнца, ибо должен вознестись ко мне на небо при свете дня. Вырвавшись из неволи, ты уведешь за собой Сорадачи и будешь заботиться о нем до конца дней своих, но при условии, что он навсегда откажется от ремесла шпиона. Ты точно исполнишь все, что тебе велено, по отношению к этому бедняге". Сказав это, Пресвятая Дева исчезла, а я пробудился ото сна».

Стараясь сохранять непоколебимое спокойствие, я наблюдал за лицом этого предателя, который, казалось, остолбенел. Когда я увидел, что он мне не отвечает, я взял в руки молитвенный часослов, перекрестился, поцеловал образ Пресвятой Девы, оросил камеру святой водой и сделал вид, будто возношу молитву. Час спустя это животное, которое так и не шелохнулось и даже рта не раскрыло, решилось спросить меня, в котором часу должен спуститься с неба ангел и услышим ли мы какие-то сигналы его появления. «У меня нет сомнений, — ответил я, — что он появится в девятнадцать часов, мы услышим, как он будет работать, а в двадцать три часа он исчезнет; я полагаю, что работать четыре часа кряду для ангела — более чем достаточно, чтобы все завершить».

Полчаса спустя он изрек, что, наверное, все это мне приснилось. Тогда я холодно заметил, что уверен в обратном, и добавил, что он должен дать мне клятву бросить ремесло шпиона. Он растянулся на своем тюфяке и проспал два часа. Едва проснувшись, он спросил меня, нельзя ли подождать с принесением клятвы об отказе от шпионского ремесла до следующего дня; я ответил, что он вправе отложить клятву вплоть до последнего момента моего пребывания в камере, но что я ни за что не уведу его за собой, если предварительно он не поклянется мне, как этого требовала его покровительница — Пресвятая Дева. Я заметил, что лицо его выражает удовлетворение, ибо в глубине души он не сомневался в том, что ангел никогда не появится. Время, тянувшееся до наступления девятнадцати часов, показалось ему очень долгим, но и для меня оно тянулось бесконечно. Эта комедия меня забавляла, и я был уверен, что она возымеет действие. Однако меня одолевали сомнения. Я понимал, что все сорвется, если по забывчивости Лоренцо не передал книгу отцу Бальби.

В восемнадцать часов мне захотелось есть. Я выпил воду, а Сорадачи — все имевшееся в наличии вино, а на десерт он прикончил все запасы чеснока, который заменял ему варенье. Когда я услышал, как пробило девятнадцать часов, я упал на колени, приказав ему грозным голосом проделать то же самое. Он подчинился, вытаращив на меня глаза как полоумный. Когда я услышал слабый шум, означавший, что монах пролезает через отверстие в стене, я произнес: «Ангел идет» — и распластался на животе, подтолкнув Сорадачи, чтобы он принял то же положение. Шум от ударов стоял сильный. Я не двигался добрую четверть часа, а когда поднялся, то с трудом сдержал смех, увидев, что он послушно лежит на полу в той же позе. Три с половиной часа я прилежно читал, а он бормотал молитвы по четкам, вздыхал, несколько раз засыпал, жестикулировал перед образом Пресвятой Девы, — все это выглядело довольно комично. Когда пробило двадцать три часа, я поднялся, подал ему знак последовать моему примеру и снова распростерся ниц, поскольку ангелу надлежало удалиться, а нам — возблагодарить его. Отец Бальби вернулся к себе, и мы не услышали больше ни звука. Смятение, ужас, удивление — все эти чувства были написаны на физиономии злодея.

Я завел с ним разговор, чтобы проверить его способность здраво рассуждать. Мне показалось, что он потерял рассудок; в его словах не было ни малейшей логической связи; он говорил о своих прегрешениях, привязанностях и чудесах, о которых поведала ему жена; о том, как он мог бы поступить со мной; не ведая об истинной подоплеке событий, он выказал одну странную мысль, которая давала мне возможность схитрить. Он сказал, что если бы он не предал меня, то на меня ни за что не снизошла бы благодать Пресвятой Девы, и потому я должен быть ему за это признателен. Он хотел было снова принести клятву, но я ответил, что перед этим я должен получить весомое доказательство его послушания. Я велел ему неподвижно лежать на тюфяке, повернувшись лицом к стене, все то время, пока Лоренцо будет находиться в камере, а если тот к нему обратится, то отвечать нужно, не глядя ему в лицо, и только повторять, что он не может спать, поскольку его закусали блохи. Сорадачи пообещал в точности выполнить мои указания. Я добавил достаточно мягко, но тоном, не терпящим возражений, что такое я получил наставление, что мой долг теперь — не спускать с него глаз, и если я замечу, что он хоть мельком бросит взгляд на Лоренцо, то непременно задушу его. Ночью я описал монаху историю чудесного видения, чтобы он осознал, как важно в точности играть отведенную ему роль ангела. Я поведал ему, что мы выйдем отсюда ночью тридцать первого и что, включая его соседа по камере, нас будет четверо.

Наутро Сорадачи в точности исполнил все, что ему было приказано: он притворился, будто спит. Когда вновь появился «ангел», Сорадачи выразил не меньшее удивление, а его вера в чудо возросла еще больше. Я говорил с ним лишь о возвышенном, разжигая в нем фанатизм, и оставлял в покое, только убедившись, что он мертвецки пьян и вот-вот заснет или же забьется в конвульсиях, вызванных сверхъестественными силами, совершенно чуждыми и неизведанными для его ума, которым он пользовался исключительно для того, чтобы измыслить очередные уловки в своем ремесле шпиона. Как-то он меня обескуражил, заявив, что не понимает, для чего ангелу требуется столь продолжительное время, чтобы проломить доски. Когда мне стало известно, что круговой желобок закончен, я согласился выслушать его клятву, и он заверил меня, что навсегда откажется от гнусного ремесла шпиона, а я в ответ взял на себя обязательство никогда его не оставлять.

Возможно, здесь следует объяснить читателю, каким образом я отнесся к этой клятве и интерпретировал наши святые таинства и нашу веру, чтобы обмануть это чудовище. Мне бы также хотелось, чтобы это объяснение прозвучало как извинение, дабы никого не задеть и не представить себя в ложном свете. У меня нет ни малейшего намерения ни похваляться, ни каяться; цель моя — правдиво изложить события, не вызвав при этом осуждения моего читателя относительно образа моих мыслей или нравственности. Но ради соблюдения формальностей я все же хочу кое-что прояснить на этот счет.

Я не ставлю себе в заслугу злоупотребление собственным религиозным рвением или зачатками веры, которые носил в своей душе этот человек, поскольку знаю, что делал я это вопреки своей воле; я не мог поступить иначе, поскольку мною двигала необходимость обрести свободу. Я также не сожалею о содеянном, ибо не стыжусь и не раскаиваюсь, я уверен, что поступил бы точно так же и сегодня, если бы это потребовалось. Природа велела мне спасать свою жизнь, религия этого не запрещала; я не мог терять попусту время; необходимо было обезвредить находящегося рядом со мной шпиона, ход мыслей которого мне несложно было предугадать, и помешать ему предупредить Лоренцо, что мы ломаем крышу камеры. Что мне оставалось делать? У меня было лишь два пути, и мне надлежало сделать свой выбор: либо поступить так, как я поступил, закабалив его душу, либо удавить его, что было бы гораздо проще, ибо опасаться мне было нечего: я бы заявил, что умер он своей смертью, и, полагаю, никто из тюремщиков не стал бы утруждать себя, проверяя, правда это или ложь. Ну, кто из читателей согласится, что лучше было бы его придушить? Если таковой найдется, да просветит его вера Господа! Подобная система взглядов всегда будет мне чуждой. Я исполнил свой долг, и победа, увенчавшая мои доблестные деяния, может служить доказательством тому, что бессмертное Провидение меня не осудило. Для тех, кто считает недостойной принесенную мною клятву навеки о нем заботиться, то слава Всевышнему, негодяй сам избавил меня от необходимости соблюсти ее, ибо не захотел бежать вместе со мною; но даже последуй он за мной, то признаюсь моему досточтимому читателю, я не счел бы клятвопреступлением, если бы сразу же, при первом удобном случае, пожелал избавиться от этого человека, пусть даже мне пришлось бы повесить его на суку. Когда я поклялся вечно о нем заботиться, я знал, что вера его продлится ровно столько, сколько будет продолжаться его восторженный фанатизм, который испарится, едва он убедится в том, что ангел — это всего лишь монах. «Non merta fe chi non la serba altrui»[90], — сказал Торквато Тассо[91]. Человек имеет гораздо больше оснований жертвовать всем ради собственного спасения, чем правители — ради сохранения своего государства.

Тридцатого вечером я написал отцу Бальби, чтобы он открыл дыру в восемнадцать часов и прошел ко мне в камеру. Я наказал ему принести с собой ножницы, которыми, как мне было известно, графу дозволили пользоваться. Тридцать первого на рассвете я в последний раз увидел Лоренцо и еще до того, как он ушел, я сообщил Сорадачи, что ангел явится в восемнадцать часов через отверстие в кровле, мы выберемся через него наружу и проделаем новую дыру. Я сказал, что у ангела будет такая же, как у меня, длинная борода и ножницы, с помощью которых Сорадачи отстрижет бороды нам обоим. Он по-прежнему пребывал в изумлении, но уже ни в чем не сомневался и обещал беспрекословно повиноваться; но теперь, когда все было готово, я больше не заботился о том, чтобы все выглядело правдоподобно. Никогда еще семь часов не тянулись так долго. При малейшем раздававшемся снаружи шорохе я ждал, что появится Лоренцо и уведет шпиона, который не преминет тут же поведать ему обо всех чудесах, свидетелем которых он стал: я бы тогда просто умер от горя. Я не сомкнул глаз, не мог ни есть, ни пить. Наконец прозвонило восемнадцать часов.

«Ангелу» потребовалось всего десять минут, чтобы проломить доски, надавливая на круговой желобок. Отец Бальби пролез в дыру ногами вперед и бросился прямо ко мне. Я сердечно обнял его, сказав: «Теперь ваш труд завершен, а мой только начинается». Инструмент тотчас же перешел ко мне в руки, а я вручил Сорадачи ножницы, чтобы он постриг нам бороды. Он казался совсем не в себе, вперившись взглядом в монаха, который походил на кого угодно, но только не на ангела. Несмотря на растерянность, меньше чем за час он прекрасно постриг нас обоих.

Я по-латыни сказал монаху, чтобы он ждал меня в камере, поскольку не желал оставлять этого прохвоста без присмотра; встал на кресло и, оттолкнувшись от него, подтянулся, вылез через дыру и очутился на крыше собственной камеры. Я подошел к стене и с трудом пролез через отверстие, которое, несмотря на мои инструкции, оказалось слишком длинным и узким, но все-таки попал на крышу, расположенную над камерой графа, спустился туда и сердечно приветствовал несчастного старика. Я увидел пред собой человека, которому было уже не по силам преодолевать трудности и опасности, коим мы подвергали себя, замыслив побег: нам предстояло пройти по огромной наклонной крыше, крытой свинцовыми пластинами. Он тотчас же спросил меня, в чем состоит мой план, добавив, что, по его мнению, я совершил множество неразумных действий. На это я отвечал, что специально обрек себя на такое положение, когда мне остается только двигаться вперед и либо обрести свободу, либо погибнуть. Тогда он ответил, пожав мне руку, что если я собираюсь проделать дыру в крыше дворца и искать там выход на свободу, которого сам он не видит, то он не осмелится последовать за мной, потому что наверняка упадет с крыши, а посему он останется здесь, чтобы молить за нас Бога, пока мы будем искать путь к спасению.

Мне не терпелось осмотреться, я снова поднялся на чердак, двигаясь в направлении боковых стен, и, коснувшись крыши, согнулся в три погибели, чтобы подойти как можно ближе к краю. Удобно усевшись среди испражнений, коими полны чердаки всех больших домов, минуты две острием своей пики я ощупывал доски, показавшиеся мне гнилыми. Я убедился в том, что меньше чем за час сумею проделать в них большое отверстие. Я от всей души возблагодарил бессмертное Провидение и вернулся, пройдя вдоль стены к себе в камеру, где за четыре часа я изрезал все имевшиеся там простыни, полотенца, салфетки, покрывала и матрасы, собственноручно связывая разрезанные полосы, и получил очень крепкую веревку длиной в сотню саженей. Я не сомневался в ее прочности, потому что соорудил так называемый ткацкий узел. Такая предосторожность была необходима, поскольку плохо закрепленный узел может развязаться, и человек, висящий в эту минуту на веревке, полетит вниз. В великих свершениях есть обстоятельства, которые решают всё, и тот, кто взял на себя руководство делом, не должен обходить их вниманием. После этого я связал в узел свою одежду, плащ на шелковой подкладке, несколько рубашек, чулки, носовые платки, и мы втроем перешли в камеру графа, прихватив с собой всю поклажу. Граф прежде всего учтиво поздоровался с Сорадачи и поздравил его с тем, что ему посчастливилось разделить мое общество, а также следовать теперь за мной; но тот ничего на это не ответил. Его изумленный вид вызывал у меня желание расхохотаться. Теперь я больше не стеснялся; я сорвал с себя маску лицемера, которую вот уже неделю вынужден был носить целыми днями. Я видел, что шпион распознал мой обман, но не понимает, что происходит, ибо не мог догадаться, каким образом мне удавалось вступать в контакт с пресловутым ангелом, который появлялся и исчезал именно в тот момент, когда я это предсказывал. Когда он услышал, как граф убеждает нас, что мы подвергнем себя смертельной опасности, то, будучи по натуре трусом, начал искать предлог, чтобы отказаться от этой опасной эскапады. Я велел монаху собирать свои пожитки, пока я буду проделывать дыру в углу чердака.

В половине второго ночи отверстие было готово, я не просто проломил доски, а буквально обратил их в труху. Отверстие получилось довольно большим и закрывалось теперь только свинцовой пластиной. Отец Бальби помог мне приподнять ее, поскольку она оказалась то ли прикреплена по бокам, то ли согнута и придавлена мраморным водостоком, проходившим по крыше; просунув пику между водостоком и пластиной, я приподнял ее, а потом мы плечами отогнули ее так, чтобы отверстие, через которое мы должны были вылезти, оказалось достаточно широким. Высунув через него голову, я с огорчением увидел, что ярко светит месяц, который назавтра должен был войти в свою первую четверть. Это было препятствием, с которым следовало терпеливо мириться и отложить побег до полуночи, когда луна будет освещать противоположную сторону крыши. В такую дивную ночь все благовоспитанные граждане обычно прогуливаются по площади Святого Марка, и я не мог допустить, чтобы они увидели, как я расхаживаю по верхотуре. Наши вытянутые тени были бы заметны на мостовой площади, гуляки подняли бы головы, и их глазам предстало бы необычайное зрелище, возбуждающее всеобщее любопытство, а особенно — мессера гранде, люди которого не покидают свой пост даже ночью: это единственные стражники в центре города. Он сразу же отыскал бы способ послать на крышу всю их банду, которая нарушила бы мой план.

Отдав себя на волю Господа, я просил его о помощи, но не молил о чудесах. Подверженный прихотям фортуны, я был вынужден стараться, чтобы ей достались лишь мизерные трофеи. Если мое предприятие провалится, у меня не должно быть повода в чем-то себя упрекнуть. Луна непременно зайдет через шесть часов, а солнце поднимется через тринадцать с половиной. Нам оставалось шесть часов полной темноты, когда и надлежало действовать.

Я сказал отцу Бальби, что мы проведем четыре часа за разговорами у графа Асквина и чтобы он тотчас же пошел к нему и попросил ссудить мне тридцать цехинов, которые могут понадобиться так же, как пригодился мне эспонтон, и я сумел осуществить все, что в итоге осуществил. Он взялся выполнить мое поручение и четыре минуты спустя вернулся со словами, что теперь мне следует пойти одному, поскольку граф хочет поговорить со мной с глазу на глаз. Этот добрый старик начал с того, что мягко заметил, что для побега деньги вообще не нужны, к тому же их у него нет, — он небогат, у него большая семья, и если я погибну, то данные мне в долг деньги пропадут; он также привел множество других доводов, придуманных для того, чтобы скрыть свою скупость. Ответная речь моя длилась полчаса, и читатель может ее себе вообразить. Доводы мои были превосходны, но со дня сотворения мира им не суждено было ни убедить, ни разубедить ни единого оппонента, поскольку оратор не в силах победить страсть, которая сводит на нет все его красноречие; этот случай тоже относился к разряду nolenti baculus[92], но я не был столь жесток, чтобы применить этот метод к графу. Наконец я сказал ему, что, если он решится бежать с нами, я понесу его на плечах, как Эней Анхиса[93], но если же он пожелает остаться, чтобы молить Бога вывести нас отсюда, я должен предупредить его, что молитва эта не возымеет действия, ибо он будет просить Бога помочь делу, в котором сам не принял ни малейшего посильного участия. Quisque sibi est deus[94]. В его голосе послышались слезы; они меня растрогали; он спросил, не удовольствуюсь ли я двумя цехинами; я сказал, что буду рад любой сумме. Он дал их мне, попросив вернуть, если, пройдясь по крыше, я все же решу вернуться назад в камеру. Это предположение меня почти рассмешило, ибо подобный финал казался мне невероятным.

Я позвал своих спутников, и мы сложили свои пожитки возле дыры. Я разделил сто саженей веревки на два мотка, и мы провели три часа беседуя. Отец Бальби начал проявлять свой дурной характер, десять раз повторив, что я не сдержал своего слова, поскольку в письмах утверждал, что план побега продуман и успех обеспечен, тогда как это совсем не так, и, предугадай он это заранее, ни за что не стал бы помогать мне выбраться из камеры. Граф же говорил, что самым разумным будет оставаться там, где мы находимся, поскольку он предчувствует, что бежать отсюда не удастся, и мы только подвергнем опасности свою жизнь. Он сказал, что крыша, крытая свинцовыми пластинами, так наклонена, что на ней невозможно даже стоять, а уж тем более ходить по ней, а все слуховые окна зарешечены, подход к ним недоступен, поскольку они слишком удалены от края крыши, что приготовленные мною веревки бесполезны, поскольку их некуда привязать, а даже если бы и удалось их закрепить одним концом, человек, которому придется спускаться с такой высоты, не сможет долго висеть на руках и добраться до земли без посторонней помощи; что одному из нас троих следовало бы спускать остальных двух одновременно, наподобие того, как опускают ведро в колодец, а тот, кто возьмется выполнить этот акт милосердия, должен быть готов остаться здесь и вернуться к себе в камеру. Он сказал, что если даже предположить, будто нам удастся спуститься всем троим, то речь может идти только о той стороне здания, где протекает канал, поскольку с противоположной стороны находится двор, где всю ночь бодрствуют arsenalotti[95]. А поскольку на канале нас не поджидает ни гондола, ни лодка, нам придется добираться до берега вплавь, и в таком жалком виде, мокрым до нитки, нам негде будет привести себя в порядок и бежать из города, а если мы промешкаем до утра, то все пропало, поскольку нас тут же арестуют. Он сказал, что при первом же неловком шаге по свинцовой крыше мы поскользнемся и свалимся в канал, а это верная смерть, даже если умеешь плавать, поскольку мы не утонем, а скорее всего разобьемся насмерть, ведь глубина канала всего восемь или девять футов во время прилива и два или три при отливе; поэтому человек, падающий с такой огромной высоты, ударится о дно и мгновенно умрет: слой воды не столь велик, чтобы смягчить силу удара; и меньшее из зол, которое может случиться с тем, кто упадет в канал, это переломы конечностей.

Я терпеливо выслушал эту речь, что было отнюдь не свойственно моему нраву. Беспощадные упреки, высказанные монахом, возмущали меня, и я порывался их опровергнуть, прибегнув к подобающим выражениям, но понял, что разрушу возведенное мною здание, поскольку невозможно было бежать одному или с Сорадачи, предателем по роду своих занятий и трусом по природе. Я удовольствовался лишь тем, что мягко сказал отцу Бальби, что он может не сомневаться в правдивости моих обещаний, мы непременно спасемся, хотя в данную минуту я не в состоянии детально раскрыть свой план. Я сказал графу Асквину, что его рассуждения весьма разумны, и я непременно возьму их на вооружение и буду действовать со всей осторожностью, наверняка нас минует опасность падения в канал, а моя вера в Бога сильнее его веры. Сорадачи так и не раскрыл рта; я часто протягивал руку, чтобы проверить, на месте ли он или просто уснул. Меня забавляла мысль о том, что происходило в его злобном умишке от сознания того, что я его обманул. В половине пятого я велел ему пойти посмотреть, в какой части неба находится месяц. Он вернулся и сказал, что через полчаса луна совсем исчезнет и передвигаться по свинцовой крыше станет очень опасно из-за плотного тумана. Я сказал, что хорошо хоть туман не обратился в масло. И спросил, запаковал ли он свой плащ. «Вы доставите мне удовольствие, — сказал я ему, — если привяжете себе на шею один моток веревки, а я понесу другой».

К моему изумлению, Сорадачи рухнул на колени, стал покрывать мои руки поцелуями и, рыдая, умолял меня не желать его смерти. По его словам, он не сомневался в том, что упадет в канал, где его не спасет даже умение плавать. Он уверял меня, что никоим образом не может быть мне полезен, а, напротив, станет лишь обузой, а если я разрешу ему остаться в тюрьме, то он всю ночь будет молить о моем спасении святого Франциска. Болван закончил свою жалобную речь, сказав, что в моей власти убить его, но поскольку он не чувствует, что побег для него — это единственный шанс спасения, то все равно не решится последовать за мной. Я выслушал эту пространную речь не без удовольствия, поскольку его общество могло принести мне лишь неудачу.

Я ответил, что если он останется в своей камере молиться святому Франциску, то принесет мне гораздо больше пользы, чем если последует за мной, и что я без колебаний дарю ему все, что мне принадлежит, кроме книг, которые он должен сию же минуту забрать и отнести все до единой господину графу. Не проронив ни слова, Сорадачи бросился бегом в мою камеру и в четыре приема перенес графу все мои книги; тот заверил меня, что сохранит их, но ничего не ответил, когда я сказал, что с радостью продам их ему за пять или шесть цехинов. Скупец всегда достоин презрения, но бывают случаи, когда следует простить ему этот грех, руководствуясь соображениями гуманности. Сотня цехинов, имевшаяся в распоряжении старика, видимо, была единственным его утешением в тюрьме. По правде сказать, если бы я посчитал, что без денег графа побег будет невозможен, разум заглушил бы во мне чувства, которые в такой ситуации можно было бы расценить как проявление слабости. Я попросил у монаха бумагу, перо и чернила, которые, несмотря на запрет, у него имелись, написал следующее письмо и оставил его Сорадачи; хотя написано оно было в полной темноте, но отличалось большей четкостью, чем если бы я сочинял его при свете дня. Писал я, произнося текст вслух, потому что перечитать его было невозможно. Начал я с девиза человека, идущего по жизни с гордо поднятой головой, что показалось мне весьма уместным в данных обстоятельствах: «Non moriar, sed vivam et narrabo opera Domini, David, in psalmis»[96]. «Нашим власть предержащим, государственным инквизиторам, надлежит делать все, что в их силах, дабы удерживать в тюрьме преступника помимо его воли. Преступнику, который, по счастью, не давал клятвы находиться в тюрьме, надлежит делать все, что в его силах, чтобы вырваться на свободу. В основу прав инквизиторов положено правосудие; в основу прав преступника — человеческое естество. Точно так же, как они не требуют его согласия, чтобы запереть его в тюрьме, он не нуждается в их разрешении, чтобы убежать оттуда. Дж. Ка***, с горечью сердечной пишущий эти строки, осознает, что с ним может произойти несчастье, он может быть схвачен, не успев пересечь границ государства, и отдан в руки тех, от кого бежал, стремясь уклониться от занесенного над ним карающего меча правосудия; если такое произойдет, он на коленях взывает к милосердию этих благородных судей, дабы не пожелали они сделать его судьбу еще более горькой, наказывая его за проступок, совершенный по зову разума и естества. Он умоляет, если вновь будет задержан, чтобы вернули все ему принадлежащее и посадили в ту же камеру, откуда он сбежал. Но если ему посчастливится и он обретет свободу за границами государства, он передает в дар все здесь находящееся Франциску Сорадачи, который пожелал остаться узником, поскольку побоялся опасностей, которым я себя подвергаю, и, в отличие от меня, не любит свободу больше, чем жизнь. К*** взывает к великодушию и добродетели их превосходительств и просит не отнимать у несчастного этот дар. Записано в полночь, в полной темноте, в камере графа Асквина 31 октября 1756 года. Costigans castigavit те Dominus et morti non tradidit me»[97].Я передал это письмо Сорадачи, предупредив, что оно должно попасть не в руки Лоренцо, а самому секретарю, который не преминет подняться в камеру. Граф сказал ему, что письмо мое так написано, что должно произвести желаемый эффект, и поэтому все мое добро достанется Сорадачи; но он должен все вернуть мне, если я опять окажусь в тюрьме. Тот ответил, что он не скуп и желает вновь меня увидеть. Нас этот ответ рассмешил.

Но настало время уходить. Отец Бальби молчал. Я ждал, что он тоже откажется следовать за мной, и это привело бы меня в отчаяние, но он решился. Я закрепил на его левом плече моток веревок, а на правое он подвесил узлы со своим убогим тряпьем. Я поступил так же. Оба мы — в жилетах и шляпах — вылезли через дыру: я первым, монах за мной, и встали на четвереньки. Мой спутник вернул на место отогнутую свинцовую пластину. Туман не казался густым. При этом тусклом свете я схватил свою пику и, вытянув руку, протолкнул ее наискосок в стык между плитами, так что, ухватившись четырьмя пальцами за край плиты, которую мне удалось приподнять, я сумел вскарабкаться до самого верха крыши. Чтобы двигаться вслед за мной, монах засунул четыре пальца правой руки за ремень моих брюк, там, где находится пряжка, тем самым уготовив мне участь вьючного животного, которому к тому же предстояло подниматься наверх по мокрой от тумана покатой кровле. Где-то на середине этого опасного подъема монах велел мне остановиться, поскольку один из узлов отвязался и покатился вниз, но, вероятно, упал не дальше водосточного желоба. Первым моим побуждением было пнуть монаха ногой: большего и не потребовалось бы, чтобы он отправился вслед за своими пожитками; но Господь дал мне силы сдержаться; наказание было бы слишком велико, как ни посмотри, ведь оставшись один, я ни за что не смог бы спастись. Я только поинтересовался, был ли это узел с веревкой; но когда он ответил, что в тюке его черный сюртук, две рубахи и ценная рукопись, найденная им в Пьомби, которая, как он рассчитывал, принесет ему целое состояние, я невозмутимо ответил, что нужно набраться терпения и продолжать двигаться вперед. Он вздохнул и, по-прежнему уцепившись за мой зад, последовал за мной.

Преодолев таким образом пятнадцать или шестнадцать пластин, я оказался на коньке крыши и, расставив ноги пошире, удобно уселся на него верхом. Монах устроился таким же образом позади меня. Мы сидели, повернувшись спиной к островку Сан Джорджо, а перед нами возвышались многочисленные купола собора Святого Марка, который входит в ансамбль Дворца дожей, — ни один правитель на земле не может похвастаться похожей Башней часов. Прежде всего я избавился от своей поклажи и велел своему спутнику сделать то же самое. Он плотно зажал моток веревки своими ляжками, но, когда хотел пристроить туда и шляпу, она не удержалась и, покувыркавшись в воздухе, сначала упала в желоб, а потом оказалась в канале. Мой напарник пришел в отчаяние. «Дурное предзнаменование, — сказал он, — хорошенькое начало: ни рубах, ни шляпы, ни рукописи, содержащей ценнейшую и неведомую миру историю обо всех дворцовых празднествах Республики». Я был уже не так зол, как во время карабканья по крыше, и спокойно ответил ему, что в обоих случившихся с ним происшествиях нет ничего необычного, и только суеверный человек может назвать их предзнаменованиями, но сам я их таковыми не считаю, и меня они не огорчают; но, однако, для него они должны служить последним напоминанием о том, что следует вести себя осторожно и разумно и думать перед тем, как действовать, а если бы его шляпа упала не направо от него, а налево, мы бы неминуемо пропали, поскольку она бы свалилась прямо во двор дворца, где стражники, всю ночь несущие караул, подняли бы ее и догадались, что на крыше кто-то находится, и они бы исполнили свой долг и уж нашли бы способ нанести нам сюда визит.

Несколько минут я озирался по сторонам, а потом велел монаху не двигаться с места и следить за узлами до моего возвращения. Вооружившись одной лишь пикой и сидя верхом, я без труда продвигался на собственном заду. Я провел почти час, путешествуя подобным образом по крыше: наблюдал, изучал и пришел в крайнее замешательство, нигде не увидев подходящего места, куда можно привязать конец веревки, чтобы спуститься по ней в безопасное место. Ни канал, ни дворцовый двор таковым не являлись. Сверху церковь открывала взору лишь пропасти между куполами, и все они представляли собой замкнутые пространства. Чтобы попасть за пределы церкви в canonical[98], мне пришлось бы карабкаться по неровной покатой поверхности: естественно, что все, что казалось мне невыполнимым, я сразу же отметал. Мне следовало быть дерзким, но не забывать и об осторожности. Эта золотая середина, как мне кажется, неведома морали, поскольку уловить ее невозможно.

Я задержал свой взгляд на слуховом оконце, выходившем на канал на высоте двух третей от ската крыши. Оно находилось довольно далеко от того места, где я вылез, поэтому ясно было, что освещаемый им чердак не принадлежит зданиям тюрьмы, откуда я сбежал: оно могло находиться в каком-то чердачном помещении, жилом или хозяйственном, расположенном над апартаментами дворца, двери которого на рассвете, несомненно, будут открыты. Дворцовые слуги или прислуга семейства дожей, если увидят нас, то поспешат вывести оттуда и сделают все возможное, чтобы помочь, и ни за что не отдадут в руки правосудия, пусть даже признают в нас злейших государственных преступников. Окрыленный этой идеей, я решил осмотреть слуховое окно, для этого поднял сперва одну ногу и соскользнул на расположенную параллельно небольшую крышу — козырек три фута длиной и полтора шириной. Я сильно наклонился вперед, крепко держась руками за края крыши и вытянув шею; я увидел, скорее, почувствовал на ощупь тонкую железную решетку, прикрывавшую окошко, составленное из круглых стекол, скрепленных между собой небольшими свинцовыми пазами. Окно это не представляло серьезного препятствия, хотя и было закрыто, но для решетки, пусть даже тонкой, требовался напильник, при мне же был только мой эспонтон.

Я пребывал в задумчивости, полный грусти и смятения, не зная, что предпринять, когда произошло совершенно естественное событие, которое моя изумленная душа восприняла как настоящее чудо. Надеюсь, это чистосердечное признание не принизит меня в глазах читателя, склонного к философствованию, если он поразмыслит над тем, что человек в моменты волнения и отчаяния способен совершить лишь половину того, что может сделать, находясь в своем нормальном, спокойном состоянии. Колокол собора Святого Марка, пробивший в эту минуту полночь, был тем самым событием, которое потрясло мой ум и вывело из охватившего меня опасного оцепенения. Этот колокол напомнил мне о том, что начинавшийся день был днем поминовения всех святых, и если у меня имелся заступник, то это был и его день; но еще более мою отвагу подхлестнуло мирское пророчество, которое я почерпнул у моего любимого Ариосто: «Tra il fin d’Ottobre е il capo di Novembre» — это был именно этот миг. Если вольнодумец, переживший великое несчастье, становится набожным, то почти всегда к вере примешивается и суеверие. Колокол этот заговорил со мной, он призывал меня к действию и предвещал победу. Я засунул пику в оконную раму зарешеченного окна, полный решимости выломать ее целиком. Мне потребовалось всего полчаса, чтобы разнести на кусочки четыре деревянных паза. Решетка осталась у меня в руках, и я прислонил ее к окошку. Мне не составило труда разбить окно, хотя я до крови поранил стеклом в нескольких местах левую руку.

С помощью своего инструмента я последовал своему первому методу, чтобы вновь оседлать конек крыши, и вернулся туда, где оставил своего спутника. Я нашел его в состоянии отчаяния и безумной ярости. Он начал осыпать меня оскорблениями за то, что я оставил его одного на полтора часа; он заверил меня, что ожидал только, когда пробьют семь ударов колокола, чтобы вернуться назад в тюрьму, и весьма удивился, увидев меня, поскольку считал, что я свалился в какую-то пропасть. Я простил его, принимая во внимание тяжелую ситуацию, в которой он оказался, и его дурной характер. Я снова повесил через плечо свою поклажу и веревки и велел ему следовать за мной. Когда мы оказались напротив тыльной стороны слухового окна, я точно описал ему все, что сумел проделать, и спросил его совета, как лучше проникнуть на чердак нам обоим. Мне казалось, это несложно проделать одному человеку, который спустился бы по веревке при помощи второго; но я не представлял себе, каким способом спустится второй, поскольку не знал, как закрепить веревку после того, как закончит спуск первый. Если влезть туда и спрыгнуть, можно сломать ногу; я не знал, с какой высоты предстоит совершить этот отчаянный прыжок. Выслушав мои разумные слова, произнесенные дружеским тоном, монах ответил, что я должен прежде всего спустить на чердак его, а уже потом у меня будет достаточно времени, чтобы придумать способ, как с ним там воссоединиться. Мне хватило выдержки не корить его за трусливый ответ, но я немедля поспешил вывести его из затруднительного положения. Прежде всего я распаковал веревки и обвязал его вокруг груди под мышками; потом велел лечь на живот и стал спускать его на козырек над слуховым окном, затем, как и прежде, сидя верхом на коньке крыши с веревкой в руках, приказал ему просунуть в окно ноги до бедер и при этом опереться локтями о козырек. Сам же я соскользнул по скату крыши, как в первый раз, и, лежа на животе, велел ему безбоязненно отпустить руки, потому что я крепко держал в руках веревку. Когда он оказался на полу чердака, то отвязал веревку, которой был обвязан, и, потянув ее на себя, определил, что расстояние от слухового окна до пола было десятикратно длине моей руки. Это было слишком высоко, и прыгать туда было бы рискованно. Он сказал, что стоит на полу, выложенном свинцовыми плитками, и дал мне снизу совет, которому я не последовал: бросить ему мотки веревки. Оставшись в одиночестве наверху и пребывая в полной растерянности, я стал укорять себя за то, что, поддавшись порыву возмущения, спустил монаха первым.

Я вернулся на конек и, не зная, что предпринять, стал двигаться по направлению к одному из куполов, туда, где не успел побывать в первый раз. Я увидел расположенную на помосте открытую террасу, вымощенную свинцовой плиткой; к ней примыкало большое слуховое окно, закрытое ставнями; на террасе я заметил мастерок, чан с негашеной известью и довольно длинную приставную лестницу, которой мог бы воспользоваться, чтобы спуститься на чердак, где находился мой спутник. Меня заинтересовала именно она Я схватил веревку, пропустил ее под первой ступенькой и, передвигаясь по коньку крыши, дотащил лестницу до слухового оконца. Теперь нужно было ее туда опустить.

Это оказалось настолько трудной задачей, что я в который раз принялся укорять себя за то, что не заручился помощью своего спутника. Я подтащил лестницу и поставил ее так, чтобы ее нижний конец находился на уровне слухового окна; на середине одной своей стороной она касалась водосточного желоба, а другая сторона выступала вперед. Я соскользнул на козырек слухового окна, оттянул лестницу вбок и, притянув ближе к себе, закрепил веревку на восьмой ступеньке, потом толкнул ее вниз и снова поставил параллельно слуховому окну, а затем дернул на себя веревку; но лестница проходила только до шестой ступеньки: она упиралась концом в козырек над окошком, и никакими силами ее нельзя было пропихнуть глубже; нужно было приподнять другой ее конец; в этом случае противоположный конец, уже вошедший в отверстие окна, должен был опуститься, и тогда лестница прошла бы в отверстие целиком. Я мог бы положить лестницу поперек входа, привязать к ней веревку и спуститься вниз без всякого риска; но тогда она осталась бы лежать на крыше, и утром стражники, заметив ее, поднялись бы и, возможно, обнаружили бы меня, если бы я еще там оставался.

Следовало просунуть в слуховое окно всю лестницу, а поскольку помощника у меня не оказалось, мне нужно было самому добраться до водосточного желоба, чтобы приподнять конец лестницы. И вот я решился подвергнуть себя такому риску, который стоил бы мне жизни, не приди на помощь Провидение. Я бросил веревку и смог отпустить лестницу, не боясь, что она упадет в канал, поскольку третьей своей ступенькой она зацепилась за желоб. Зажав в руке пику, я тихонько соскользнул вниз прямо на желоб по соседству с лестницей; положил на него пику и ловко развернулся, оказавшись напротив окна и правой рукой касаясь лестницы. Носками ног я упирался в мраморный желоб, поскольку не стоял, а лежал на животе. Оставаясь в том же положении, я сумел, собрав все силы, на полфута приподнять лестницу и протолкнуть ее в окно; я с радостью увидел, что она вошла туда на добрый фут; читатель может догадаться, что тем самым вес ее должен был значительно уменьшиться. Предстояло приподнять ее еще на два фута, чтобы она вошла в окно на такой же кусок. И теперь я мог быть уверен, что если вернусь на козырек и потяну на себя веревку, привязанную к перекладине, то сумею просунуть лестницу в окно целиком. Чтобы приподнять ее на два фута, я должен был встать на колени, но от рывка, который я сделал, чтобы приподнять лестницу, я поскользнулся и упал, свесившись с крыши по самую грудь, и держался теперь только на локтях. В эту ужасную минуту я поднатужился, чтобы опереться на них и остаться лежать на боку, что мне и удалось. Стараясь не упасть, я перенес тяжесть тела на руки до самых запястий, подтянулся и на животе распластался на водостоке. За лестницу опасаться было нечего, после двух попыток она вошла внутрь на три фута и держалась прочно. Таким образом, я оказался лежащим на желобе-водостоке, опираясь на него обоими запястьями и пахом; я сообразил, что, если приподнять правое бедро и встать на желоб сначала на одно, а потом на другое колено, я окажусь вне всякой опасности. Усилие, которое потребовалось для осуществления этого маневра, спровоцировало нервный спазм, причинивший мне такую боль, какую не выдержал бы и самый стойкий из мужчин, и почувствовал я ее в ту минуту, когда мое правое колено касалось желоба; но этот ужасный спазм, о котором обычно говорят: «ногу свело», не только полностью парализовал меня и лишил возможности двигаться, но и вынудил застыть в ожидании, что он пройдет сам собой, как это случалось со мной и раньше. Страшный миг! Через две минуты я попытался и, слава богу, сумел поставить одно колено на желоб, потом перенести другое, и едва я отдышался — все еще стоя на коленях, но сильно выпрямившись, — поднял лестницу так высоко, как смог, направляя ее таким образом, чтобы она находилась почти параллельно по отношению к отверстию слухового окна. Тогда я взял пику и, прибегнув к своему излюбленному методу, взобрался на окошко, куда затем без труда просунул лестницу, а мой спутник ухватился за другой ее конец. Я бросил на чердак веревки и узел с пожитками и проворно спустился туда вслед за ними. Я обнял монаха, втащил внутрь лестницу, и плечом к плечу мы обошли помещение, в темноте на ощупь определив его размеры: шагов тридцать в длину и десять в ширину. Это действительно оказался чердак, пол которого, как мне уже сказал мой спутник, был покрыт свинцовой плиткой.

С одной стороны мы уперлись в железную решетку, служившую дверью, я отодвинул расположенную сбоку щеколду и потянул на себя одну из створок. Мы вошли внутрь и в темноте стали ощупывать стены, продвигаясь к центру, там мы наткнулись на большой стол, вокруг которого стояли кресла и табуреты. Мы направились туда, где угадывались окна; я открыл одно из них, распахнул ставни и посмотрел вниз: в тусклом свете виднелись лишь темные пропасти между куполами собора. Мне и в голову не пришло спускаться туда, поскольку я хотел понять, куда направляюсь, а эти места мне были незнакомы. Я закрыл ставни, мы вышли из зала и вернулись к своей поклаже, лежавшей возле слухового окна. Там, совершенно обессилев, я бросился ничком на пол и через мгновение уже лежал, положив под голову узел с веревками. У меня не оставалось ни моральных, ни физических сил. Я мечтал отдаться даже не на волю сна, а уповал на смерть-избавительницу. Меня охватило блаженное забытье. Я проспал почти четыре часа и пробудился только от пронзительных криков и сильных тычков, которыми награждал меня монах. Он сказал, что пробило одиннадцать часов и что у него в голове не укладывается, как можно спать в подобной ситуации. Он был прав, но спал я потому, что ничего не мог с собой поделать: я находился на последнем издыхании, физическое и умственное напряжение, истощение, последовавшее за тем, как два дня я не ел и не спал, — все это требовало от организма крепкого сна, который сразу же восстановил мои силы. Он сказал, что уже пришел в отчаяние, опасаясь, что я не проснусь, поскольку, несмотря на то что он два часа истошно кричал и пытался меня растолкать, я никак на это не реагировал. Я посмеялся над ним, радуясь, что мрак рассеялся и в помещении стало светлее: через два слуховых окна проникали утренние сумерки.

Я встал со словами: «Отсюда должен быть выход; пойдем сломаем здесь все; нельзя терять ни минуты». Мы подошли к железной двери на другом конце помещения, и мне вдруг показалось, что в узком простенке находится еще одна дверь. Я просунул свою пику в замочную скважину, молясь, чтобы эта дверь не оказалась шкафом. После трех или четырех толчков она открылась, и я увидел каморку, а за ней — галерею с нишами, заполненными тетрадями: мы попали в архивы. Дальше вела лестница, по которой мы тотчас же спустились и оказались перед кабинетом для отправления естественных нужд. Спустились по второй лестнице и через стеклянную дверь внизу без труда вошли в Канцелярию дожей. Я поспешил вернуться назад и забрать свой тюк, оставленный возле слухового окна. Взяв все и вернувшись в каморку, я заметил на комоде ключ. Я подумал, что это ключ от той двери, которую я открыл пикой, и решил проверить, не повредил ли я скважину. Дверь легко поддалась, я ее запер, а ключ вернул на место. Возможно, мне не стоило так стараться, но мне казалось, что это важно; думаю, я должен рассказывать обо всем подробно.

Вернувшись в Канцелярию, я застал своего спутника у окна, он прикидывал, сможем ли мы выбраться отсюда с помощью веревок. Взору моему открылись закоулки, видимо прилегающие к собору, — попади мы туда, и сразу окажемся в западне. На одном из бюро я увидел железный инструмент с закругленным концом и деревянной ручкой, каким секретари обычно прокалывают пергамент, а в отверстие продевают веревочку со свинцовой канцелярской печатью. Я спрятал этот инструмент в карман и, открыв бюро, нашел в нем копию письма, где говорилось о том, что светлейший посылает генералу-проведитору три тысячи цехинов на восстановление древней крепости на Корфу. Если бы я нашел эти деньги, то присвоил бы их без зазрения совести: я находился в таком положении, когда всякое деяние Божье есть благо. Нужда — это великий учитель, наставляющий человека относительно его прав.

Быстро все осмотрев, я понял, что придется ломать дверь Канцелярии, поскольку, несмотря на усилия, мне не удалось приподнять щеколду с помощью пики. Тогда я решил проделать дыру в одной из дверных створок; там, где на дереве было меньше всего сучков, это казалось легче всего. Сначала мне не удавалось оторвать доску в том месте, где она крепилась к другой створке и где проходила щель; но через несколько минут дело пошло живее. Я велел монаху канцелярским инструментом проделывать отверстия, в которые я затем вставлял эспонтон; затем, раскачивая его из стороны в сторону, ломал, крошил, измельчал дерево в щепки, не обращая внимания на производимый мною адский шум, от которого монах дрожал с головы до ног, потому что слышен был этот шум, вероятно, издалека. Я сознавал опасность, но решил с ней не считаться. Через полчаса дыра стала уже достаточно большой, теперь можно было остановиться, потому что расширять ее дальше было уже невозможно. С сучками, выступающими слева и справа, снизу и сверху, можно было справиться только с помощью пилы. Окружность дыры выглядела устрашающе, из нее торчали острые щепки, угрожая разодрать одежду и поранить кожу. Расположена она была на высоте пяти футов; я поставил табурет, на который вскарабкался монах; он просунул в отверстие голову и руки, я встал на другой табурет позади него и, держа его сначала за ляжки, а потом за лодыжки, пропихнул вперед в кромешную тьму; я не беспокоился, потому что знал расположение дворца. Когда мой спутник оказался по ту сторону двери, я бросил ему все свои пожитки, а веревки оставил в Канцелярии. На два стоящих рядом табурета я водрузил третий и влез на него. Таким образом, дыра оказалась на уровне моих бедер. Я с трудом ввинтился в нее до самого паха: все-таки она получилась достаточно узкой, и, когда я уже не мог дальше продвигаться вперед, а сзади подталкивать меня было некому, я попросил монаха обхватить меня поперек туловища и тянуть к себе без малейшей жалости и даже по кусочкам, если потребуется. Он исполнил приказ, а я ничем не выдал боль, хотя кожа на боках и бедрах была расцарапана до крови. Как только я оказался по ту сторону двери, я собрал свои вещи, спустился на два пролета и без труда открыл дверь внизу: такие замки в Венеции называют a la tedesca[99],снаружи их открывают ключом, а изнутри — оттянув пружину. Я оказался в коридоре перед дверью, ведущей к Золотой лестнице, а поодаль находился кабинет военного министра, именуемого savio alla scrittura[100]. Дверь в Залу четырех дверей была закрыта, равно как и дверь на лестницу, напоминавшая по размерам городские ворота; чтобы сломать ее, потребовались бы копровая баба либо петарда. Мне было достаточно одного взгляда, чтобы убедиться: мой эспонтон сделал все, на что способен. Труд его закончен, теперь этот инструмент достоин только висеть ex voto[101] на алтаре моего святого покровителя. Я сел, ощущая полное спокойствие и умиротворение, и сказал монаху, что мое дело завершено, теперь пора вмешаться Господу. «Не знаю, — сказал ему я, — придут ли уборщики дворца сегодня, в День Всех Святых, или завтра, в день поминовения усопших. Если кто-то появится, я сбегу, как только откроется эта дверь, и вы последуете за мной; но если никто не придет, я даже с места не двинусь, и если умру от голода, то ничего не попишешь».

Услышав мои слова, бедняга пришел в ярость. Он обзывал меня безумцем, самоубийцей, соблазнителем, предателем: всего и не упомнишь. Мое терпение было стоическим; я дал ему выговориться. Пробило двенадцать. С момента моего пробуждения возле слухового окна прошел всего час. Я был занят весьма важным делом, на которое у меня ушло полчаса: я переодевался, пока монах произносил свои бессвязные речи. Отец Бальби походил на крестьянина, но костюм его, в отличие от моего, не был превращен в лохмотья; его красный фланелевый жилет и фиолетовые штаны были целы. Я же своим видом мог внушать только страх и ужас: костюм разодран, сам я весь в крови. Я оторвал шелковые чулки, прилипшие к ранам под коленями, из которых тут же начала сочиться кровь, — всему виной свинцовые пластины и желоб-водосток. Пролезая через дыру в двери Канцелярии, я разорвал жилет, рубаху, штаны, расцарапал кожу на бедрах; тело было покрыто жуткими ссадинами. Я разорвал носовые платки и, как сумел, перевязал раны, воспользовавшись бечевкой, моток которой лежал у меня в кармане. Я надел свой шикарный костюм, который в такую холодную погоду выглядел довольно забавно; постарался пригладить волосы и уложил их в специальный кошель; надел белые чулки, кружевную рубаху, поскольку других не ношу, разложил по карманам две оставшиеся рубахи, носовые платки и чулки, все прочее выбросил за дверь. Я походил на человека, который, возвращаясь с бала, ввязался в драку и его изрядно потрепали. Повязки на коленях сильно портили элегантность моего наряда. Я сказал отцу Бальби, чтобы он взял мой красивый плащ и набросил его на себя; устав от его дурацких нападок, я открыл окно и высунулся наружу. Своей шляпой с золотой испанской пряжкой и белым пером я привлек внимание гуляк, собравшихся во дворе дворца; все они неотрывно смотрели на меня и, вероятно, пытались понять, как можно было оказаться в таком месте в столь неурочный час и в такой день. Я сразу же отошел от окна, раскаиваясь в собственной неосторожности, бросился в кресло и погрузился в меланхолию. Полгода спустя я узнал, что, не соверши я этой оплошности, не видать бы мне счастья… Прохожие разыскали привратника, хранившего ключи, и сообщили, что наверху находятся люди, которых он, по всей вероятности, случайно запер накануне; он в это легко поверил, потому что запирал двери поздно, кто-то мог заснуть и остаться незамеченным. Привратник этот, по имени Андреоли, который здравствует и поныне, счел своим долгом тотчас же броситься наверх, чтобы посмотреть, кто же по его оплошности провел взаперти ужасную ночь.

Я был погружен в самые грустные размышления, когда послышался лязг ключей и звук приближающихся шагов по лестнице. В сильном волнении я вскакиваю, смотрю через щель в двери и вижу, как какой-то человек в черном парике, без шляпы, со связкой ключей в руках степенно поднимается по лестнице. Я строго наказал монаху не раскрывать рта, встать за моей спиной и делать как я. Зажав в руке спрятанную в складках костюма пику, я замер возле двери, чтобы, как только она откроется, сразу же броситься к лестнице. Я стал взывать к Богу, чтобы ключник не оказал никакого сопротивления, поскольку в противном случае мне пришлось бы лишить его жизни. И я, не колеблясь, пошел бы на это.

Дверь отворилась, и я увидел, что человек этот остолбенел, увидев меня. Не медля и не произнеся ни слова, я стремительно одолел первый лестничный марш, монах — следом за мной. Стараясь не бежать, но и не двигаться слишком медленно, я начал спускаться по великолепной лестнице, именуемой лестницей Гигантов, не обращая внимания на советы отца Бальби, без конца повторявшего: «Пойдем в часовню, пойдем в часовню». В часовню вела дверь справа, расположенная внизу возле лестницы.

Венецианские церкви не гарантируют неприкосновенности или защиты, будь то преступник или обычный гражданин; ни один человек не станет скрываться там, поскольку это не помешает стражникам, имеющим приказ об аресте, схватить его. И хотя монах прекрасно знал об этом, соблазн пойти в церковь был слишком велик. Позднее он сказал мне, что мне подобало проявить уважение к религиозным чувствам, побуждавшим его приникнуть к алтарю. «Почему же вы не пошли туда без меня?» — спросил я его; на это он ответил, что не так жесток, чтобы бросить меня одного. Я доказал ему, что то, что он называл религиозными чувствами, на деле было лишь чистой трусостью, и он мне не простил этого; я, конечно же, мог бы и промолчать, но суть заключалась в том, что я уже был не в состоянии переносить общество этого мерзкого человека.

Неприкосновенность, коей я добивался, находилась за пределами светлейшей Республики; и в этот момент я уже был на пути к ней; оставалось лишь достичь ее не только душой, но и телом. Я шел прямо к главному входу — Порта дела Карта[102] и, ни на кого не глядя (это лучший способ, чтобы и на тебя никто не смотрел), пересек piazzetta[103], подошел к берегу канала и, сев в первую попавшуюся гондолу, велел сидящему на корме гондольеру кликнуть второго гребца. Тот немедленно подбежал и схватил весло, пока первый, хозяин гондолы, расспрашивал меня, куда я собираюсь плыть. Я громко ответил, довольный тем, что меня слышит полсотни любопытных гондольеров, любителей баркаролы: «Мне нужно в Фузине, и если ты быстро доставишь меня туда, то получишь филипп». Это означало, что я заплачу больше, чем ему причитается. Филипп — это испанская монета, равная половине цехина; теперь она больше не в ходу. Отдав этот приказ, я небрежно усаживаюсь на подушку посредине, а отец Бальби без шляпы и в моем плаще, как младший по рангу, — на банкетку. Рядом с этой комической фигурой я выглядел скорее всего как шарлатан или астролог, поскольку наряд мой сразу же бросался в глаза.

Гондола быстро отошла от пристани, поравнялась со зданием таможни и стала резво рассекать воды канала Джудекка, который ведет как в Фузине, так и в Местре, куда я и хотел попасть. Когда мы одолели половину канала, я высунул голову и спросил у гребца на корме: «Как по-твоему, мы окажемся в Местре до четырнадцати часов?» Когда Андреоли отпирал главные врата, я слышал, как пробило тринадцать. Гондольер возразил, что я велел ему плыть в Фузине, а я ответил, что он, наверное, рехнулся, потому что мне там нечего делать. Второй гребец подтвердил, что я сказал «Фузине», и призвал отца Бальби в свидетели, а тот сообщил с самым жалким видом, вызывавшим у меня сострадание, что как честный человек подтверждает правоту гондольеров. «Признаюсь, — сказал я, расхохотавшись, — что совсем не спал прошлую ночь и, возможно, сказал „Фузине", но попасть-то хочу в Местре». «Нам плыть хоть в Местре, хоть даже в Англию, как пожелаете, — сказал гондольер, — но если бы вы не спросили, будем ли мы там до четырнадцати часов, то попали бы в хороший переплет, ведь направлялись-то мы в Фузине. Да-да, сударь, мы туда попадем вовремя, вода и ветер нам в помощь».

Тогда я обернулся, окинул взглядом весь прекрасный канал и, заметив только одно судно, стал любоваться днем, прекраснее которого и пожелать невозможно, — на горизонте показались первые лучи дивного солнца, два юных гондольера гребли что есть сил, и, вспомнив разом и ужасную ночь, и то место, где я находился накануне днем, а также все благоприятствовавшие мне обстоятельства, я почувствовал, как душа моя преисполнилась глубочайшей благодарности милосердному Господу; я был настолько растроган, что брызнувшиеся из глаз слезы умиления облегчили мне сердце, не выдерживающее столь бурного ликования. Я рыдал, я плакал, как дитя, которого насильно тащат в школу.

Мой любезный спутник, до этого открывший рот лишь для того, чтобы подтвердить правоту гребцов, счел своим долгом утешить меня, чтобы осушить мои слезы, причины которых он не понимал. Увидев, как он за это взялся, я внезапно от рыданий перешел к столь безудержному смеху, что, как он признался мне в этом несколько дней спустя, не понимая, что со мной происходит, он решил, будто я утратил рассудок. Монах этот был глуп, и злоба его проистекала от глупости; я оказался в трудном положении, мне хотелось из него выпутаться; а он чуть было не погубил меня, пусть даже невольно. Он никак не мог поверить в то, что я распорядился двигаться в Фузине, хотя на самом деле собирался в Местре; он утверждал, что мысль эта пришла мне в голову только тогда, когда мы уже плыли по Большому каналу.

Мы прибыли в Местре. Я прямиком направился в трактир Кампана, где всегда можно найти извозчиков. Я зашел в конюшню и сказал, что хочу тотчас же ехать в Тревизо. Владелец двух лошадей, показавшихся мне хорошими, сказал, что доставит меня туда в легкой карете за час с четвертью, я посулил ему пятнадцать ливров и велел запрягать, на что у него ушло всего две минуты. Я предполагал, что отец Бальби стоит у меня за спиной, и обернулся только для того, чтобы сказать ему: «Садимся!» — но его там не было. Я ищу его взглядом, спрашиваю, где он; никто не знает. Я приказал мальчику конюшему поискать его, собираясь пожурить монаха, даже если он пошел по естественной надобности, поскольку в нашем положении следовало повременить и с этим. Его повсюду ищут и не могут найти; он не возвращается; я чувствую себя так, словно Бог отвернулся от меня; думаю, что следует уехать одному, но сердце противится разуму, и я не могу решиться. Я выбегаю на улицу, расспрашиваю прохожих; все говорят, что видели его, но не знают, куда он делся. Я мчусь по главной улице, пробегаю под аркадами, решаю заглянуть в кафе и вижу, что он удобно расположился возле стойки, попивая шоколад и болтая со служанкой. Увидев меня, он говорит: «Садитесь и выпейте шоколаду, все равно вам за него платить». «Не хочу», — отвечаю я, сдержавшись, но в ярости так сильно сжимаю ему руку, что даже восемь часов спустя у него на коже еще оставался темный след от моих пальцев. Он ничего не говорит, видя, как меня трясет от бешенства. Я расплатился, и мы вышли, направляясь к карете, ожидавшей нас у дверей трактира.

Не прошли мы и десяти шагов, как некий Б. То***, неплохой человек, который, однако, по слухам, был осведомителем трибунала, видит меня, подходит и кричит: «Как, вы здесь, сударь? Как я счастлив вас видеть! Вы наверняка сбежали из Пьомби. Радость-то какая! Расскажите, как вам это удалось».

Я беру себя в руки и со смехом отвечаю, что он переоценивает мои возможности: вот уже два дня, как меня выпустили на свободу. Но он твердо заявляет, что это ложь, поскольку накануне он был в таком месте, где бы непременно узнал об этом. Читатель может вообразить себе, что я испытывал в эти минуты: я посчитал, что меня разоблачил человек, которого наняли меня арестовать, и для этого ему достаточно только подмигнуть первому попавшемуся на пути стражнику, а их в Местре полным полно. Я попросил его говорить шепотом и пройти со мной на задний двор трактира. Он пошел туда; вокруг никого не было, и, когда мы приблизились к небольшой канаве, за которой тянулось широкое поле, я взял в правую руку свою пику, а левой потянулся к его воротнику; но он проворно перескочил через канаву и пустился бежать со всех ног в противоположном от Местре направлении, время от времени оборачиваясь и посылая мне воздушные поцелуи, означавшие «счастливого пути, счастливого пути, не беспокойтесь». Наконец он исчез из виду, и я возблагодарил Господа, что осмотрительность этого человека помешала мне совершить преступление, ибо дурных намерений он против меня не питал; однако положение мое было ужасно: я находился в состоянии войны, объявленной совокупным силам Республики, и вел сражение в одиночку. Мне надлежало пожертвовать всем ради предосторожности и предусмотрительности.

Я сунул пику в карман и, мрачный, как человек, только что избежавший смертельной опасности, бросил презрительный взгляд на Бальби, этого труса, который был всему виной, и направился к карете; мы сели в нее и без всяких приключений доехали до Тревизо. Мой спутник, чувствовавший, что виноват, даже не посмел нарушить молчание. Я размышлял о том, как бы мне избавиться от его компании, сулившей одни неприятности.

Я заказал у почтмейстера в Тревизо карету и пару лошадей, чтобы ехать в Конельяно ровно в семнадцать часов; сейчас было пятнадцать с половиной. Я чувствовал, что умираю от истощения, и не отказался бы перехватить на ходу супа; но и четверть часа могли стать для меня роковыми: я все время представлял, как на меня набрасывается отряд стражников и вяжет по рукам и ногам. Мне казалось, что, если меня схватят, я лишусь не только свободы, но и чести. Я направился к воротам Святого Фомы и вышел из города, словно собираясь на прогулку; пройдя милю по проезжей дороге, я свернул с нее, чтобы больше уже на нее не возвращаться; я намеревался выйти за пределы страны, пробираясь среди полей на Фельтре, хотя существовал и более короткий путь через Бассано, — однако те, кто скрывается от преследования, непременно должны искать самый дальний маршрут, поскольку за беглецами всегда гонятся по дорогам, ведущим в близлежащие города, где их и хватают.

Прошагав три часа, я растянулся на голой земле, не имея сил идти дальше: я либо должен был раздобыть какое-то пропитание, либо умереть на месте. Я велел монаху расстелить на земле мой плащ, а самому идти в видневшийся неподалеку дом мызника, раздобыть немного хлеба, мяса, супу, воды и вина; я ему дал один филипп, чтобы оставить его в качестве залога за тарелки и приборы. Заявив, что не ожидал от меня такой робости, он отправился выполнять поручение. Мой злополучный компаньон физически был крепче меня; он, правда, не спал, но накануне поел, а недавно выпил шоколада, душу его не терзали опасения, — при всем при этом он выглядел худым, я же казался в десять раз сильнее и выносливее его. Но это впечатление было обманчивым.

Хотя дом этот не был трактиром, добрая хозяйка послала нам с крестьянкой хороший обед. Монах сказал, что она внимательно разглядывала монету, опасаясь, что она фальшивая, но он заверил ее, что его друг расплатится венецианскими деньгами. Бедный мой спутник слегка смахивал на плута, поэтому хозяйка была права, проявив подозрительность. Расположившись на траве, мы съели прекрасный обед, который обошелся мне всего в тридцать сольдо. В те годы мне по зубам было самое жесткое мясо. Когда я почувствовал, что меня обуревает сон, я вновь пустился в путь, точно представляя себе, в каком двигаться направлении. Через четыре часа я остановился у какой-то деревни, и славная селянка сказала мне, что я нахожусь в двадцати милях от Тревизо. Я безумно устал, ноги мои распухли в щиколотках; до сумерек оставался только час. Я лег в тени деревьев и велел спутнику своему сесть рядом. Самым дружеским тоном я сообщил ему, что мы должны направиться в Борго ди Вальсугана, первый город, находящийся за пределами Республики и принадлежащий епископству Трента; там мы будем в такой же безопасности, как в Лондоне, и сможем отдохнуть столько, сколько понадобится, чтобы полностью восстановить силы; но чтобы добраться до этого города, нужно соблюсти необходимые меры предосторожности, первая из которых заключается в том, чтобы разделиться и войти туда с разных сторон, он — через лес Монтелло, я — по горам и через Фельтре, ему — более легким путем и имея при себе все мои деньги, мне же — более трудной дорогой и без единого сольдо в кармане. Я сказал, что дарю ему свой плащ, который он сможет без труда поменять на кафтан и шляпу, тогда в этой одежде да с его физиономией в придачу все будут принимать его за простого крестьянина. Я попросил его немедленно расстаться со мной и поджидать меня в течение суток в Борго ди Вальсугана, куда он сможет попасть уже послезавтра. Я назвал ему и место встречи — первый постоялый двор при входе в город по левую руку. Я сказал, что нуждаюсь в отдыхе и смогу предаться ему лишь при полном душевном покое, и как только я останусь один, пусть даже без денег, несомненно, Господь укажет мне, как поступить, не подвергая себя величайшей из опасностей, то бишь аресту. Можно не сомневаться, что в настоящее время все стражники Республики уже предупреждены о нашем побеге и через нарочных получили приказ искать нас во всех трактирах, а главная примета — то, что нас двое; им также известно, во что мы одеты, а то, что он — без шляпы и в плаще, подбитом шелком, должно сразу же броситься в глаза. Я живо обрисовал ему всю плачевность моего состояния и крайнюю необходимость десятичасового безмятежного сна, поскольку я был обессилен, от усталости я в буквальном смысле не чувствовал ни рук, ни ног. Я показал ему свои колени, ноги и ступни, покрытые волдырями и стертые до крови, ибо башмаки из тончайшей кожи, пригодные разве что для гладких венецианских мостовых, были вдрызг разодраны. Скажу безо всякого преувеличения, я бы умер от изнеможения, не найди я на эту ночь хорошую кровать, а все постоялые дворы приходилось обходить стороной. В ту минуту, когда я это говорил, одному-единственному человеку было бы под силу схватить меня и отвести в тюрьму, ибо я не сумел бы оказать никакого сопротивления. Описав монаху все это, я убеждал его, что если мы вдвоем отправимся на поиски пристанища, то рискуем быть схваченными на месте из-за одного только подозрения, что, возможно, мы и есть те самые двое, которых разыскивают. Мой милый спутник позволил мне закончить монолог, не проронив ни слова, и выслушал меня с огромным вниманием.

Вместо ответа он сказал очень лаконично, что был готов к тому, что я ему скажу, и принял свое решение еще тогда, когда сидел в тюрьме; ведь мы договорились, что он меня не покинет, пусть даже это будет стоить ему свободы и жизни. Меня крайне удивил этот неожиданный и столь решительный ответ. Я прекрасно изучил этого человека, он же, как я увидел, плохо меня знал. Я ни секунды не медлил с осуществлением плана, который сложился тут же на месте, а безотлагательность его исполнения была единственным средством защиты от подобного неприятного сюрприза; все это выглядело забавно, но я понимал, что трагическая развязка тоже возможна.

Я поднялся, правда, с некоторым трудом, связал вместе мои подвязки, измерил ими монаха, потом отмерил это расстояние на земле и с помощью пики начал с поспешностью копать яму, полностью игнорируя все его вопросы. Проведя в трудах четверть часа, я сказал, грустно глядя на него, что, будучи христианином, считаю своим долгом предупредить, что он должен отдаться на волю Божью. «Я вас закопаю здесь живьем, — сказал я ему, — а если вы окажетесь сильнее, то вы закопаете меня. Ваше тупое упрямство толкает меня на этот шаг, правда, вы еще можете спастись, поскольку в погоню за вами я не кинусь». Видя, что он мне не отвечает, я продолжил свой труд; мне становилось не по себе, что меня толкают на крайние меры и вынуждают сражаться с этим монстром, от которого я, вне всякого сомнения, желал отделаться.

Наконец, то ли поразмыслив хорошенько, то ли испугавшись, он кинулся ко мне; не понимая его намерений, я направил на него острие моего инструмента, но бояться было нечего. Он сказал, что исполнит все, что я хочу. Тогда я его обнял, повторил, что ему надлежало запомнить, подтвердил обещание встретиться с ним и отдал ему все оставшееся от двух цехинов графа. Я остался без единого сольдо, а мне еще предстояло преодолеть две реки. Однако, несмотря на это, я похвалил себя за то, что мне удалось отделаться от общества этого человека, наделенного столь дурным нравом; теперь я не сомневался, что выпутаюсь из этой истории.

На холме, в пятидесяти шагах от себя я заметил пастуха, который гнал стадо, состоящее из десятка или дюжины овец, и я обратился к нему за необходимыми для меня сведениями. Я спросил, как называется это место, а он ответил, что я нахожусь в Валь де Пьядене; меня удивило, что я проделал такой большой путь. Я спросил у него имена владельцев пяти или шести домов, которые виднелись с холма, и понял, что все они мне знакомы и в это время находятся в деревне, куда венецианцы съезжаются праздновать день святого Мартина; а посему я должен тщательно избегать любых встреч. Я увидел дворец семейства Гр***, где пребывал сейчас один только старец, а точнее, государственный инквизитор; мне не следовало попадаться ему на глаза. Я спросил, кому принадлежит красный дом, стоящий несколько поодаль, и каково же было мое изумление, когда я узнал, что он принадлежит полевому командиру, начальнику городской стражи. Я распрощался с крестьянином и, погруженный в свои мысли, спустился с холма. Невероятно, но в конце концов я набрел на этот страшный дом, хотя разумнее и естественнее было бы обойти его стороной; но я стоял прямо перед ним, пусть даже вопреки собственной воле. Если действительно у каждого из нас есть свой невидимый покровитель, который нас толкает навстречу счастью, как иногда это случалось с Сократом, разве не следует думать, не опасаясь вызвать насмешку у читателя, что к этому дому меня направил мой добрый гений? Я должен в это поверить, ибо разум и естество отгоняли меня от этого места, а какая-то третья движущая сила в природе мне неизвестна. Должен признаться, что за всю свою жизнь я не совершал большей оплошности.

Я без колебания и даже довольно непринужденно вхожу в этот дом; во дворе ребенок играет с волчком, я спрашиваю, где его отец; он не отвечает, зовет мать, через минуту появляется приятная молодая женщина на сносях и вежливо интересуется, что мне надобно от ее мужа, которого нет дома. Мое появление явно произвело на нее хорошее впечатление. Я сказал ей, что недоволен тем, что моего «приятеля» нет дома, но что очарован знакомством с его прекрасной половиной. «Приятеля? — спросила она. — Значит, вы и есть его превосходительство Веттури, который любезно обещал моему супругу быть крестным отцом моего будущего младенца? Я счастлива познакомиться с вами. А мой муж будет в отчаянии, что вы пришли в его отсутствие». Я ответил, что, надеюсь, он не замедлит вернуться, ведь я хотел попросить у него ночлег и ужин, поскольку не желаю, чтобы кто-либо увидел меня в таком состоянии. Она с живостью ответила, что я могу рассчитывать на мягкую постель и приличный ужин, однако муж вряд ли скоро вернется, поскольку всего час назад во главе отряда из десяти всадников он отправился на поиски двух заключенных, сбежавших из Пьомби, один из которых патриций, а другой, по имени К***, не принадлежит к знатному роду; она сказала, что если их поймают, то отвезут в Венецию, а если нет, то потратят два-три дня на их поиски. Весьма довольный тем, что ее доводы основательны и потому я могу остаться, я сделал вид, будто рассержен и отказываюсь остановиться у нее, опасаясь, что причиню неудобства; якобы только вежливость не позволяет устоять перед ее приглашением, и я уступил. Чтобы рассказ мой звучал более убедительно, я сообщил ей, что, возможно, за мной приедет слуга с каретой, но если я буду еще спать, то прошу меня не будить. Я добавил, что меня очень радует, что ни один из друзей даже не подозревает, где я. Я заметил, что она разглядывает мои колени, и, не дожидаясь ее расспросов, сказал, что разбился, упав с лошади. Тогда она позвала свою мать, тоже весьма красивую женщину, и, сказав ей на ухо, кто я такой, попросила ее подать мне ужин и перевязать раны. Я без возражений проследовал за ней в комнату, где стояла хорошая с виду кровать, и молодая женщина ушла, заявив, что не будет мне больше мешать.

Миловидная жена стражника плохо разбиралась в ремесле мужа, поскольку история, которую я ей рассказал, звучала совершенно неправдоподобно. На лошади — в белых чулках! На охоту — в костюме из тафты и без теплого плаща! Одному Богу известно, как муж посмеется над ней по возвращении. Ее мать взяла на себя заботу обо мне с той обходительностью, какую можно ожидать только от персоны самого высокого происхождения. Она стала обращаться ко мне материнским тоном и, чтобы не уронить своего достоинства, перевязывая мне раны, называла меня сынком. Если бы на душе у меня было спокойно, я бы недвусмысленно выказал ей свою благодарность и проявил хорошие манеры; но место, где я находился, и опасная роль, которую мне приходилось играть, слишком серьезно беспокоили меня.

Осмотрев мои колени и ляжки, она сказала, что придется немного потерпеть, но до завтра все заживет. От меня только требовалось всю ночь держать на ранах смоченные в чем-то салфетки и спать, стараясь не шевелиться. Я вкусно поужинал, а потом допустил ее к лечению; пока она обрабатывала мои раны, я заснул и не помню, как она уходила. Все, что я мог вспомнить на следующий день, это то, что я ел и пил с отменным аппетитом и позволил раздеть себя как ребенка. Во мне не осталось ни храбрости, ни страха, я ничего не говорил и ни о чем не думал; я ел, чтобы удовлетворить свою потребность в пище, и спал, уступив естественной потребности во сне, сопротивляться которой у меня не было сил; я пренебрег всем, чего требовал здравый смысл. Я так и не узнал, какой водой она меня мыла и было ли мне при этом больно. Я закончил трапезу в час ночи, а утром, проснувшись и услышав, как прозвонило двенадцать, решил, что это продолжение сна, поскольку мне казалось, будто я задремал мгновение назад. Мне потребовалось более пяти минут, чтобы душа очнулась ото сна и я смог удостовериться, что все это происходит наяву, чтобы от полудремы перейти к полному пробуждению. Но как только я пришел в себя, я тотчас же снял салфетки и с удивлением обнаружил, что раны мои затянулись. Я оделся менее чем за три минуты; сам убрал волосы в кошель, надел рубашку и белые чулки и вышел из комнаты, дверь в которую была не заперта. Я спустился по лестнице, прошел через двор и, не обратив ни малейшего внимания на двух стоящих там мужчин, которые могли быть только стражниками, покинул этот дом. Я ушел прочь от места, где нашел любезное обращение, хороший стол, обрел здоровье и полностью восстановил силы, при этом я трясся от ужаса, поскольку понял, что по неосторожности подверг себя величайшему риску. Я удивился, как я осмелился войти в это дом, а еще больше — как я из него вышел; мне казалось невероятным, что за мной не пошлют погоню и что меня не арестуют, где бы я ни оказался. Я шел без передышки пять часов кряду через лес и по горам, встретив по дороге лишь несколько крестьян. Я с огорчением вспомнил, что забыл на кровати свою рубашку, чулки и носовой платок, поскольку теперь у меня оставалась только одна рубашка, но горе было невелико: единственное, о чем я думал, — как побыстрее оказаться за пределами Фельтре.

Еще не было и полудня, когда, продолжая свой путь, я услышал звон колокола; посмотрев вниз с вершины небольшого холма, где я находился, я увидел церквушку, откуда раздавался этот звук, и заходивших в нее прихожан; я решил, что они идут к обедне, и мне тоже захотелось присутствовать на ней. Когда человек в отчаянии, все, что приходит ему на ум, он воспринимает как указание свыше. Это был день Поминовения всех усопших; я спустился вниз, вошел в церковь и с удивлением увидел там синьора Марка Гр***, племянника государственного инквизитора, и его супругу, синьору М. Пис***; я заметил, что они тоже удивлены. Я отвесил им поклон и пробыл до конца мессы. Когда я выходил из церкви, он последовал за мной, а жена оставалась внутри. Он сказал, подойдя ко мне: «Что вы здесь делаете? Где ваш спутник?» Я ответил, что спасаюсь бегством по этой дороге, а он, следуя моему совету, движется по другой, имея при себе шестнадцать ливров, которые я ему дал, оставшись без единого сольдо. Я явственно просил о помощи, она мне требовалась, чтобы попасть за пределы государства; он ответил, что ничем не может помочь, но что я могу рассчитывать на многочисленных отшельников, которые встретятся мне на пути: они не дадут мне умереть от голода. Он сказал, что его дядюшке стало известно о нашем побеге накануне в полдень, и его это не разгневало. Он спросил затем, как мне удалось проделать отверстие в свинце, а я ответил, что отшельники, наверное, собираются теперь обедать и, не имея денег, я не могу себе позволить терять ни минуты; отвесив ему поклон, я удалился. Я был доволен тем, что он отказал мне в помощи: мне было крайне приятно, что я оказался великодушнее этого скопидома, который даже в такой ситуации не смог побороть свою жадность. Будучи в Париже, я получил письмо, где говорилось, что когда супруга его об этом узнала, то всячески его отругала. Нет сомнения в том, что женщины гораздо более чувствительны, чем мужчины.

Я продолжал идти вперед до заката солнца; утомленный и голодный, я остановился у стоящего особняком дома, который мне приглянулся с виду. Я попросил разрешения поговорить с хозяином, но привратница сказала, что он отправился на противоположный берег реки на свадьбу и вернется лишь утром; однако она может предложить мне ужин, как распорядился хозяин. Я согласился, сказав ей, что мне необходимо поспать. Она провела меня в красивую комнату; увидев на столе чернила и бумагу, я тут же написал благодарственное письмо незнакомому мне хозяину дома. Из обращений в многочисленных лежащих тут же письмах я узнал, что нахожусь у синьора Ромбенки, консула не помню какой державы. Я запечатал свое письмо и оставил его этой славной женщине, накормившей меня отменным ужином и обращавшейся со мной со всем почтением. Замечательно проспав одиннадцать часов, я пустился в путь, переправился через реку, пообещав заплатить по возвращении, и шел в течение пяти часов. Отец настоятель монастыря капуцинов покормил меня обедом и, похоже, дал бы мне немного денег, если бы он не боялся оскорбить меня этим. Я двинулся дальше и за два часа до исхода дня полюбопытствовал у встречного крестьянина, кому принадлежит дом, стоявший неподалеку; с радостью услышал я имя одного из моих друзей, человека довольно богатого и, на мой взгляд, порядочного. Я направился к этому дому, вошел, спросил, где хозяин; мне ответили, что он пишет и что он один, и указали комнату на первом этаже. Я открыл дверь, увидел его, кинулся обнять, но он поднялся, оттолкнул меня и отпрянул назад. Он произнес оскорбительные и неприятные для меня слова, в отместку я попросил у него вексель в шестьдесят цехинов на имя господина Бр***; он отказал под предлогом, что ему грозит неминуемая гибель, если трибунал узнает, что он оказал мне эту помощь. Он велел мне тотчас же уйти и заявил, что не осмелится даже предложить мне стакана воды, поскольку для этого нужно будет минуту подождать. Это был человек шестидесяти лет, биржевой маклер, который был мне многим обязан. Его жестокий отказ пробудил во мне совсем иные чувства, чем отказ господина Гр***. То ли в гневе, то ли от возмущения, то ли прислушиваясь к заговорившему во мне голосу разума или инстинкта, но я схватил его за воротник, вытащил свою пику и пообещал убить его, если он закричит. Весь дрожа, он достал из кармана ключ и передал его мне, указав на ящик, где хранились деньги. Я велел ему самому отпереть ящик, что он и проделал, предложив взять, сколько мне надо, из груды лежащих в нем цехинов. Тогда я сказал, чтобы он своими руками дал мне шесть цехинов; он ответил, что ему кажется, будто я просил шестьдесят. «Это верно, — ответил я, — но теперь, когда ты вынудил меня применить силу, я хочу только шесть, а расписки ты не получишь, зато обещаю, что тебе их вернут в Венеции, где я тебя опозорю, разослав послания, которые представят тебя самым подлым из людей». Он упал на колени, заклиная забрать все, если мне это может понадобиться, но вместо ответа я пнул его ногой в грудь и пригрозил поджечь дом, если он причинит мне неприятности, когда я уйду.

Я шел в течение двух часов и с наступлением ночи остановился возле крестьянского дома, где мне дали сыру, хлеба, яиц и вина и где я решил спать на соломе. Поскольку у них не было сдачи с цехина, я послал хозяина к церкви, сказав, что охотно купил бы себе плащ. Когда он вернулся, я уже спал, и он не стал меня будить; утром он показал мне старый синий сюртук из толстого сукна, принадлежавший кюре. Я дал ему два цехина и двинулся дальше. В Фельтре я купил себе башмаки и верхом на осле проехал через деревушку, именуемую Скала. Находившийся там стражник даже не спросил мое имя. Я нанял повозку, запряженную двумя лошадьми, и вечером прибыл в Борго ди Вальсугана, где на условленном постоялом дворе и отыскал монаха. Если бы он сам не подошел ко мне, я бы ни за что его не признал. Зеленый сюртук и шляпа, нахлобученная поверх хлопкового колпака, делали его неузнаваемым. Он сказал, что получил все это добро от одного мызника в обмен на мой плащ и один цехин; он добрался до Борго этим утром и отменно поел. Он закончил рассказ, честно признавшись, что не ожидал меня увидеть, поскольку полагал, что слово свое я держать не намерен. Весь следующий день я писал письма, не вылезая из постели. Отец Бальби строчил дерзкие письма отцу настоятелю своего монастыря и остальным братьям, а нежные — служанкам, которых он обрюхатил. Я написал около двадцати писем, десяток или дюжину из них — в виде посланий, где описывал происхождение полученных мною шести цехинов.

Назавтра я ночевал в Перджине, куда повидаться со мной приехал юный граф Альберг, узнав непонятно откуда, что мы — те самые беглецы из Венеции. Я попал в Тренто, а оттуда — в Больцано, где, не имея больше денег, чтобы продолжить свой путь, представился одному старому банкиру по имени Менш и попросил дать мне надежного человека, чтобы отправить его с поручением привезти мне денег из Венеции. Я также попросил его порекомендовать нам хорошую гостиницу, чтобы ждать там возвращения нарочного. Этот банкир, который не переставая смеялся, выполнил все, о чем я попросил. Через неделю, в течение которой мы не выходили из комнаты, а я провалялся в постели, посыльный вернулся, принеся мне переводной вексель в сто цехинов на имя того же Менша. На эти деньги я смог приодеться; но прежде я отказался от обязательств по отношению к отцу Бальби, который то и дело твердил, что без него я бы погиб, тем самым давая мне понять, что является теперь законным владельцем по крайней мере половины моего будущего добра.

Наняв почтовых лошадей, поскольку я хотел спать по ночам, на четвертый день мы прибыли в Мюнхен. С каждым днем мой спутник становился все более несносным. На каждом новом постоялом дворе он влюблялся в очередную служанку; он не умел ни говорить, ни компенсировать свой дурной характер хорошими манерами или деньгами, и я умирал от хохота, наблюдая, как тирольские дурнушки награждали его оплеухами, которые он сносил с ангельским терпением. Он считал меня скупцом и мерзавцем, поскольку я отнюдь не намеревался ссужать ему деньги, с помощью которых он надеялся сокрушить их добродетель.

Сначала я остановился в Серфе, где, как мне тотчас же стало известно, уже какое-то время проживали два юных венецианца из знаменитого семейства Конт*** в сопровождении графа Помп*** из Вероны. Но поскольку мы не были знакомы, я не подумал о том, чтобы пойти представиться им, тем более что у меня больше не было нужды встречаться с отшельниками. Я должен был выразить свое почтение графине Коромини, знавшей меня в Венеции и занимавшей заметное место при дворе.

Эта знаменитая семидесятилетняя дама очень любезно приняла меня и обещала поговорить с курфюрстом и попросить, чтобы мне предоставили здесь официальное убежище. Назавтра она объявила, что преуспела в этом деле в отношении меня, но не моего спутника, ибо курфюрст не желал иметь дело с орденом сомасков, один из монастырей которых находился в Мюнхене; они могли бы предъявить свои права на отца Бальби, поскольку тот бежал из ордена. Графиня посоветовала мне вывести его из города и поселить в надежном месте во избежание какого-нибудь подвоха, который ему могли бы устроить его собратья по вере.

Сначала я посетил иезуита, духовника курфюрста, чтобы заручиться рекомендациями для незадачливого монаха в один из городов империи. Иезуит принял меня скверно. Он небрежно заметил, что в Мюнхене меня знают как облупленного. Я сухо спросил его, следует ли считать это мнение как похвалу или как оскорбление, но он не удостоил меня ответом. Он ушел, оставив меня, но потом мне объяснили, что он направился удостовериться в недавно происшедшем чуде, о котором судачил весь город. Находившийся там же священник рассказал мне, что у императрицы, вдовы Карла Альбрехта VII, хотя и умершей несколько дней назад, ноги по-прежнему оставались теплыми и что я могу пойти и сам в этом убедиться, если захочу, поскольку ее тело выставлено на всеобщее обозрение. Такое чудо заинтересовало меня, потому что мои ноги как раз все время мерзли, мне захотелось взглянуть на это, и, опустившись на колени, чтобы оросить святой водой августейшую усопшую, я и впрямь почувствовал, что у нее теплые ноги; однако в действительности это происходило из-за того, что тело лежало очень близко от раскаленной печки. Там я встретил знакомого мне танцовщика, который отпустил мне комплименты и пригласил отобедать. Жена его, красивая и разнообразно одаренная венецианка, которую я знавал еще ребенком, устроила мне самый сердечный прием, и, видя, что я пребываю в затруднении из-за своего спутника, которого не желаю бросить, она предложила мне рекомендательное письмо в Аугсбург к своему другу, канонику Баси и главе капитула Святого Маврикия. Я взял письмо, которое она не мешкая написала, и на рассвете отправил своего спутника в хорошей карете, пообещав заняться его судьбой, в случае если письмо не будет иметь надлежащей рекомендательной силы. Четыре дня спустя я узнал из собственноручно написанного им письма, что его приняли, дали жилье, одели в рясу аббата и представили городскому начальству и самому епископу. Помимо этого, порядочный и благородный настоятель пообещал заботиться о нем до тех пор, пока Бальби не получит из Рима освобождение от своих обетов и полное прощение со стороны Республики. Он заканчивал письмо просьбой прислать ему несколько цехинов на скромные развлечения, ибо, как он выразился, он слишком благороден, чтобы просить у настоятеля, а тому как раз не хватает благородства их ему ссудить. Я ему не ответил.

Оставшись в покое и одиночестве, я решил восстановить свое здоровье; перенесенные тяготы и усталость вызывали у меня нервные спазмы, что могло иметь серьезные последствия. Меньше чем за три недели размеренного образа жизни отменное здоровье вернулось ко мне. В это же время из Дрездена в Мюнхен приехала синьора Ривьер с двумя дочерьми и сыном: она направлялась на свадьбу старшего своего отпрыска в Париж. Я знал этого замечательного юношу, он и сегодня живет в Париже со своей многочисленной семьей, занимаясь делами курфюста Саксонского дома. Его мать, добрейшая женщина, знакомая со всеми моими родственниками, была счастлива, что может отвезти меня в единственный город во вселенной, созданный для тех, кто хочет воззвать к великодушию фортуны. Этот поворот судьбы стал предвестником многочисленных милостей, ниспосланных мне богиней на авантюрном поприще, которое мне предстояло избрать: они были чрезмерны, но я не употребил их на благо; зато я доказал своим поведением, что фортуна любит потворствовать тем, кто злоупотребляет ее благодеяниями. Пятнадцати месяцев пребывания в Пьомби мне хватило, чтобы познать все болезни моего разума, но я пробыл там недостаточно долго, чтобы выработать для себя правила, способствующие их излечению. Синьора Ривьер выехала из Мюнхена восемнадцатого декабря, уверив меня, что остановится на неделю в Страсбурге. В тот же день я получил из Венеции деньги и назавтра отправился в путь в одиночестве. Через семь часов я приехал в Аугсбург, не столько для того, чтобы повидаться с отцом Бальби, сколько для того, чтобы иметь удовольствие познакомиться с тем любезным главой капитула, который, получив рекомендацию от простой танцовщицы, по-царски принял моего злополучного спутника.

Тот был в костюме аббата, плохо напудрен, зато прекрасно устроен и накормлен. Главы капитула в городе не было. Бальби сказал мне, что хотя ни в чем не нуждается, но все равно бедствует, не имея за душой ни единого сольдо, и его удивляет, что настоятель, будучи об этом осведомлен, не дает ему время от времени пары дукатов. Я спросил, почему он не попросит денег у состоятельных венецианцев — братьев, кузенов, дядьев или друзей, но он ответил, что нажил одних лишь врагов. Ему следовало добавить, что они были такими же негодяями, как и он сам. У меня были при себе деньги, но я справился с искушением поделиться с ним: это был неблагодарный, низкий, подлый и ненасытный человек. В конце марта мне в Париж пришло письмо от благородного главы капитула, очень меня огорчившее. Он сообщал мне, что отец Бальби сбежал в неизвестном направлении вместе с одной служанкой, прихватив с собой немного денег, золотые часы и дюжину серебряных столовых приборов. В конце года мне написали из Венеции, что его опять посадили в Пьомби. Впоследствии я узнал, что из Аугсбурга он отправился вместе со служанкой искать убежище в Куор, столицу кантона Гризон[104], где попросил позволения присоединиться к кальвинистской церкви и хотел, чтобы его признали законным мужем сопровождавшей его дамы. Но когда там узнали, что он ничего не умеет делать и не способен зарабатывать себе на жизнь, ему отказали. Денег у него больше не осталось, служанка, которую он совратил, бросила его, предварительно хорошенько поколотив. Тогда отец Бальби, не зная, куда ему податься и как заработать на пропитание, решил отправиться в Бресс, город, входивший в состав Республики; там он представился наместнику, назвал свое имя, рассказал о побеге, уверяя, что раскаивается, и просил, чтобы его взяли под свое покровительство и даровали прощение. Покровительство наместника началось с того, что он распорядился посадить бестолкового кассатора[105] в тюрьму; потом он написал в трибунал, спрашивая, как ему следует поступить, и, получив приказ, отправил беглеца, закованного в кандалы, назад в Венецию, где его снова посадили в Пьомби; но там уже не было графа Асквини, поскольку, сжалившись над его преклонным возрастом, через три месяца после нашего побега его перевели в «Четверку». Пять или шесть лет спустя я узнал, что из Пьомби трибунал сослал моего бывшего спутника в монастырь, находившийся под его попечением и расположенный на возвышенности неподалеку от Фельтре; но Бальби пробыл там всего шесть месяцев: он сбежал оттуда, направился в Рим и бросился в ноги Папе Римскому Клементу XII, который даровал ему право стать священником, живущим среди мирян. Тогда он вернулся на родину, где по-прежнему влачил нищенское существование, поскольку вел безнравственный образ жизни. Когда я приехал в Венецию, он пришел навестить меня, одетый в лохмотья; я сжалился над ним и, поддавшись скорее слабости душевной, нежели нравственному долгу, сделал для него все возможное. Он закончил свои дни в 1785 году.

В Страсбурге я присоединился к милейшему семейству, с которым прибыл в Париж утром в среду пятого января 1757 года. Никогда в жизни не совершал я более приятного путешествия. Рассудительность матери, просвещенный ум сына, совершенная красота, веселый нрав и прочие таланты очаровательной дочери — все вместе составляло настолько приятное окружение, что о лучшем не приходилось и мечтать. Повидавшись с самыми дорогими мне друзьями, я помчался в Версаль, наняв возле Королевского моста старый тарантас, чтобы обнять синьора де Серс***, благородного неаполитанца, на старинную дружбу с которым я возлагал особые надежды. Я прибыл ко двору в четыре часа и, узнав, что он ушел с посланником, графом де Кант***, решил пообедать перед тем, как отправиться назад в Париж.

Но едва моя карета поравнялась с решеткой дворца, я увидел огромную толпу возбужденных людей, сбегавшихся отовсюду, и услышал крики: «Короля убили! Его величество только что убили!» Кучер, испугавшийся больше моего, хотел ехать дальше, но карету остановили, заставили меня выйти и отвели в караульное помещение, где менее чем за три минуты набралось еще два десятка задержанных, полагаю, столь же невиновных, как и я. Я не знал, что и думать, не веря в колдовство, но считал, что все это мне снится, но тут вошел офицер, очень вежливо попросил у всех извинения и сказал, что мы можем идти, куда нам угодно. «Король ранен, — сказал он, — а вовсе не умер; убийца, который никому не известен, задержан; повсюду ищут господина де ля Мартиньера».

Сев в карету, поглощенный, как и все остальные, размышлениями об этом удивительном происшествии, я отказался предоставить место приличному на вид господину, который попросил меня об этом самым любезным образом. Говорят, что вежливость никогда не повредит, ну и пусть говорят. Бывают ситуации, когда вежливость совершенно неуместна, а осторожность советует забыть об учтивости.

В течение трех часов, которые у меня ушли на обратный путь, по меньшей мере триста курьеров вихрем пронеслись мимо, обгоняя меня. Эти курьеры громогласно возвещали переданные им новости. Первые говорили, что король истекает кровью и рана смертельна; вторые — что доктор ручается за его жизнь; третьи — что рана легкая и, наконец, что это всего лишь царапина, нанесенная кончиком ножа. На следующий день никаких других сведений не поступило, как, впрочем, и позже, хотя был проведен серьезный судебный процесс, стоивший королю пяти миллионов, отчет о нем был напечатан и стал всеобщим достоянием, правда, это никак не относится к истории моего побега, которую, кажется, здесь следует и закончить.

Когда у меня возникнет желание описать все, что произошло со мной за восемнадцать лет, в течение которых я объездил всю Европу, и вплоть до того момента, когда государственным инквизиторам заблагорассудилось даровать мне позволение без опаски вернуться на родину, причем весьма почетным для меня образом, я начну тогда описание именно с этого момента, и мои читатели убедятся, что оно выдержано в том же стиле, что и это, ибо нет писателя, который одновременно владел бы двумя разными стилями, как не бывает физиономии, хранящей одновременно два разных выражения. История моя, если я удосужусь ее изложить, будет во многом поучительна с точки зрения морали. Читатель узнает, что человек чаще всего ошибается, ставя себе в заслугу совершенные им добрые дела, и вдвойне ошибается, когда клевещет на судьбу, обвиняя ее во всех обрушившихся на него несчастьях. Моя история ясно покажет, что мы ведем себя подобно глупцам, когда пытаемся искать в других причины всех случившихся с нами бед: прямо или косвенно они скрыты в нас самих; но, пускаясь в рефлексию, следует поостеречься и не льстить собственному самолюбию: оно затемняет божественный свет истины, оно вводит нас в искушение и ослепляет; мы должны превратиться в собственных судей, а не в адвокатов. Как говорит мой учитель: «Male verum examinat omnis corruptus judex»[106]. Если я сумею написать свою историю, возможно, она появится лишь после моей смерти, ведь если я решусь рассказать правду, то буду вынужден отнестись к себе критически, а это вряд ли позабавит меня. Если я прощу себе свои собственные прегрешения, это не означает, что и все остальные должны быть ко мне не менее великодушны.

Я признаюсь, Бог мне свидетель, что не смогу рассказать обо всем. Я это знаю, но не хочу следовать принципу: либо все, либо ничего. Я не могу решиться оскорбить самого себя; однако превратить себя в главное действующее лицо романа как раз и будет оскорблением. Я скажу не всю правду только тогда, когда истина станет вынуждать меня вывести на сцену персонажей, которых общество считает безупречными, а значит, пусть они и предстанут таковыми. Я употреблю все свое искусство, чтобы они остались не узнаны, — если они знакомы мне, это не значит, что я должен представить их читателям, к тому же у меня нет на то права. Так что пусть эти люди не дрожат от страха, читая эти строки. Если им достанет храбрости, если философия закалила их так же, как закалила меня, то я призываю их поступить, как действую я: мир должен узнать об их деяниях от них самих, а не от меня.

Либо моя история никогда не будет издана, либо это будет подлинная исповедь. Она заставит покраснеть тех, кто в жизни не краснел, ибо это будет зеркало, куда время от времени они смогут заглядывать; а кое-кто выкинет мою книгу в окошко, но никому ничего не скажет; меня будут читать, ибо истина сокрыта на дне колодца, но когда ей вздумается явить себя, все в удивлении не сводят с нее глаз, поскольку она полностью обнажена; истина — это женщина, и вдобавок красавица. Я не стану называть свою историю исповедью, ибо с тех пор, как один сумасброд[107] замарал это слово, я не могу себе это позволить: но она будет исповедью, если таковая вообще возможна.

Меня не волнует, принесет ли она уважение тех, кто полагает, будто знает меня, но не испытывает ко мне уважения, поскольку я не стану писать для них; однако я уверен, что она не вызовет презрения ко мне, ибо невозможно, чтобы склонный к размышлениям человек заслужил презрение, не догадываясь об этом; а я знаю, что не смогу жить, если меня сочтут достойным презрения. Если после смерти меня наградят девизом extinctus amabitur idem[108], я не прошу большего: nul ultra deos lacesso[109]. У меня будут знаменитые товарищи.

Еще два слова читателю, и я заканчиваю. Лоренцо, тупой стражник из Пьомби, рожденный, чтобы своей беспредельной глупостью облегчить мне побег, подобно тому как я был рожден для того, чтобы стать причиной его смерти, умер через несколько месяцев после моего побега в тюрьме трибунала, не знаю, какой смертью, хотя меня это мало волнует. Человек по имени Андреоли, который по собственной воле отпер мне ворота на верхней площадке лестницы Гигантов, солгал, заявив, будто я повалил его наземь, угрожая оружием.

Двенадцатого сентября 1774 года господин де Монти, консул Венецианской республики в Триесте, передал мне письмо от государственных инквизиторов, в котором они приказывали мне в месячный срок предстать перед circonspetto Бусинелло, их секретарем, чтобы тот сообщил мне их волеизъявление. Я не послушался тех, кто мне советовал не доверять им. Я прекрасно знал, что такое коварство невозможно. Величие и значимость трибунала вполне допускают проявление предательства, когда с его помощью мелкие сошки пытаются схватить виновного, но ни разу еще не случалось, чтобы трибунал осквернил святость доверия к нему, используя предательство непосредственно и самолично. Письмо, которое я получил в Триесте, было подлинной охранной грамотой, подписанной высокоуважаемым и весьма достопочтенным Франсуа Гримани, бывшим в ту пору государственным инквизитором, племянником того самого инквизитора, который царствовал во время моего побега, и дядей того самого Гримани, которого я встретил на службе в церкви и который отправил меня обедать с отшельниками.

Вместо того чтобы выжидать месяц, я отправился в Венецию меньше чем через сутки и предстал перед секретарем Бусинелло, братом того самого секретаря, который занимал этот пост восемнадцать лет назад. Как только я назвал ему мое имя, он обнял меня, усадил рядом, сказал, что я свободен и что мое помилование — это воздаяние мне за то опровержение написанной Амело де ла Уссе истории венецианского правительства, которое я издал в трех томах в формате ин-октаво[110] четыре года назад. Он сказал, что, совершив побег, я поступил дурно, поскольку, имей я чуть больше терпения, меня отпустили бы на свободу. Я ответил, что был уверен, что обречен на пожизненное заключение. Он возразил, что я не должен был так думать, ибо «мелкая провинность карается легким наказанием». Тут я его прервал и несколько эмоционально попросил сделать милость и сообщить мне, в чем же состояла моя провинность, ибо сам я так и не смог об этом догадаться. Мудрый circospetto вместо ответа лишь пристально на меня посмотрел, приложив указательный палец правой руки к губам, как на статуях египтянина Гарпократа[111] или святого Бруно[112], основателя картезианского ордена. О большем я и не просил. Я выразил господину секретарю признательность, на самом деле переполнявшую меня, и заверил его, что в дальнейшем трибуналу не придется раскаиваться в той милости, достойным которой они меня признали.

После этого визита я полностью сменил свой гардероб и с наслаждением принялся без опаски показываться во всем городе, где мое появление стало главной новостью дня. Я по очереди посетил троих благодетелей — государственных инквизиторов, которые очень мило меня принимали и в свою очередь приглашали обедать, чтобы услышать из первых уст замечательную историю о моем побеге, которую я поведал каждому без утайки и со всеми подробностями, известными моему читателю. Более длительные визиты я нанес трем патрициям, которых сумел расположить к себе, и, будучи неравнодушными к моей судьбе, они приложили много усилий, чтобы добиться моего помилования, и преуспели в этом. Первым был синьор Данд***, самый давний из моих покровителей, верный мне до последних минут своей жизни. Именно он сумел настроить в мою пользу синьора Ф. Гр***. Затем я от всего сердца приветствовал синьора П. Заг***, который в течение двух лет прилагал усилия, чтобы устранить все препятствия для моего возвращения на родину. Третьим, кого я посетил, был синьор кн. Л. Мор***, один из самых влиятельных людей Венеции, который убедил синьора Сагр*** подписать указ о моем помиловании тотчас же, как я обратился к нему с этой просьбой. Не знаю, то ли из любви к отечеству, то ли оттого, что самолюбие мое было удовлетворено, но этому возращению я обязан самыми прекрасными минутами в моей жизни: меня не заставляли искупать мои прегрешения, и об этом стало известно всем и каждому. Необычность полного помилования, дарованного мне суровым трибуналом, свидетельствовала в мою пользу. Этот великий независимый суд не мог сделать большего ни чтобы объявить о моей невиновности, ни чтобы убедить всю Европу в том, что я заслужил свое прощение. Все надеялись, что я смогу обрести достойное занятие, обеспечивающее мне существование; но все, кроме меня, ошибались. Любая должность, на которую трибунал своей безграничной властью мог меня назначить, выглядела бы как вознаграждение, а это было бы чересчур. Считали, что я наделен всеми талантами, какие присущи человеку для полного его самоудовлетворения, и такая оценка мне нравилась; и все-таки страдания, которые я претерпел за девять лет, были напрасны. Да, я не создан для Венеции, говорил я себе, или же Венеция не создана для меня, а может быть, и то и другое вместе. В этом двусмысленном положении одна серьезная неприятность пришла мне на помощь и послужила толчком к принятию решения. Я решил покинуть свое отечество, как оставляют любимый дом, жизнь в котором становится невыносимой из-за неприятного соседа, которого невозможно выселить. Теперь я нахожусь в Богемии, в замке Дукс, где, чтобы пребывать в мире и согласии со всеми соседями, достаточно воздерживаться от споров с ними, а это совсем не сложно.

Примечание

«История моего побега из тюрьмы Республики Венеции, именуемой „Пьомби", написанная в замке Дукс в Богемии в 1787 году» — эта книга была написана Казановой на французском языке и опубликована в Лейпциге у le noble de Schonfield в 1788 году.

Это оригинальное издание, которое в настоящее время является большой редкостью, было полностью перепечатано в 1884 году (Bordeaux. Cher la Veuve Moquet). Данное издание основано на этом тексте. Мы сохранили итальянизмы Казановы, который писал в «Истории моей жизни»: «Я пишу по-французски, а не по-итальянски, поскольку французский язык более распространен, и правы будут пуристы, которые возьмутся меня критиковать за то, что в моем стиле встречаются обороты, присущие моему родному языку, если это затрудняет для них восприятие смысла. Греки наслаждались речами Теофраста[113], несмотря на выражения, присущие его родному Эрезу, а римляне чтили Тита Ливия[114], несмотря на то что родом он был из Павания. Если мои сочинения интересны, то я могу, как мне кажется, претендовать на такое же снисхождение. К тому же вся Италия наслаждается сочинениями Алгаротти[115], хотя они пестрят галлицизмами».

Примечания

1

Боэций Аниций Манлий Северин (ок. 480–524) — христианский философ и римский государственный деятель, автор трактата «Об утешении, доставляемом философией».

(обратно)

2

Земную жизнь пройдя до середины. Данте (пер. с ит. М. Лозинского).

(обратно)

3

Только друзьям; но и то с принужденьем. Гораций (лат.).

(обратно)

4

Меценат (VIII в. до н. э.) — в Древнем Риме приближенный императора Августа. Покровительство поэтам сделало имя Мецената нарицательным.

(обратно)

5

«Пусть хоть руки отнимутся, / Пусть отнимутся ноги, / Пусть шатаются зубы, / Лишь бы жить, и отлично все!» Сенека (пер. с лат. С. Ошерова).

(обратно)

6

Только если меня не мучит мокрота. Гораций (лат.).

(обратно)

7

Годы летят и приносят многие блага, но много их и уносят. Гораций (лат.).

(обратно)

8

Имеется в виду собственно Греция и «Великая Греция» — историческая область Южной Греции с древнегреческими колониями.

(обратно)

9

Fondamente nove (ит.) — улица, которая идет вдоль одноименного канала и одновременно служит основанием (фундаментом) зданий.

(обратно)

10

Сбир — полицейский стражник.

(обратно)

11

Соль была важной статьей венецианского экспорта, и в Республике действовали строгие законы, направленные против контрабанды солью.

(обратно)

12

Трибунал — верховный судебный орган Венецианской республики, существовавший с XIII века.

(обратно)

13

Большой совет — высший орган власти Венецианской республики начиная с XIII века.

(обратно)

14

Кастелло — район в восточной части Венеции.

(обратно)

15

Чтобы любить, оставаясь благоразумным, нужно быть богом (лат.).

(обратно)

16

Следуй за Богом, судьба дорогу найдет (лат.).

(обратно)

17

Малый ключ Соломона содержит описания злых духов и заклинания.

(обратно)

18

Каббала — мистическое учение, возникшее в иудаизме в XIII веке и основанное на вере в то, что с помощью специальных ритуалов человек может влиять на ход событий.

(обратно)

19

Зогара (XIII в.) — древнееврейская книга о Каббале.

(обратно)

20

Пикатрикс — книга по церемониальной магии, где описываются способы вызывания дьявола.

(обратно)

21

Кто, кроме Геракла, справится с двумя? (лат.).

(обратно)

22

Колокол Терца — один из колоколов на соборе Святого Марка, звон которого отмерял время в Венеции.

(обратно)

23

Дворцовый мост (ит).

(обратно)

24

Скрибы Сената получали право носить черную тогу патриция.

(обратно)

25

«А вот и он, отправьте-ка его за решетку» (ит.).

(обратно)

26

Осторожный (ит.).

(обратно)

27

Тосканский язык считался литературным языком, тогда как венецианский — местным диалектом.

(обратно)

28

Туаз — старинная французская мера длины, равная 1,9 м.

(обратно)

29

То есть 17 часов (в Италии до конца XVIII века время отсчитывали от захода солнца). Чтобы перевести время в привычную для нас систему измерения, в это время года следует от времени, указанного Казановой, отнимать четыре. Пример: 21-4-17.

(обратно)

30

Четыре часа утра.

(обратно)

31

Почтеннейший господин секретарь (ит.).

(обратно)

32

Книга испанской монахини Марии Агреды (в миру Марии Коронель, ум. 1665) «Мистический град Божий» (три тома, 1655) — жизнеописание Девы Марии.

(обратно)

33

Орден кордельеров — французское название ордена францисканцев.

(обратно)

34

До 1748 года книга была внесена в индекс сочинений, запрещенных Папой Римским.

(обратно)

35

Епископ Хуан Палафокс-и-Мендоса (1600–1659), так же как Мария Агреда, не был канонизирован.

(обратно)

36

Отец Габриэле Малагрида (1689–1761) — итальянский миссионер, автор сочинения «Жизнеописание достославной святой Анны», был сожжен по приговору португальской инквизиции.

(обратно)

37

Папа Климент XIV запретил орден иезуитов в 1773 году, а Папа Пий XII вновь восстановил его в 1814 году.

(обратно)

38

«Лейденская газета».

(обратно)

39

Совет десяти, контрольный орган Венецианской республики, избирался Большим советом сроком на один год.

(обратно)

40

Самый последний (лат.).

(обратно)

41

В беде легко верить в то, во что желаешь. Ариосто. (Неистовый Орландо 1, 56, ит.).

(обратно)

42

Чего хотят несчастные, / В то легче верят. Сенека. (Геркулес в безумье, 314, пер. с лат. С. Ошерова).

(обратно)

43

Помыслив смерти бросить дерзкий вызов. Гораций (лат.).

(обратно)

44

«Еще, еще один, великий Боже, только посильнее» (ит.).

(обратно)

45

Землетрясение, случившееся 1 ноября 1755 года, разрушило Лиссабон и унесло 40 тысяч жизней.

(обратно)

46

Барабан (ит.).

(обратно)

47

Дворцовый (ит.).

(обратно)

48

Балка (ит.).

(обратно)

49

Осторожный (ит).

(обратно)

50

Королевский канал (ит.).

(обратно)

51

Пьер Шаррон (1541–1603), автор «Трактата о мудрости» (1601), проповедующего культ разума и религиозную терпимость.

(обратно)

52

Благоразумие (ит.).

(обратно)

53

Библейская Книга Премудрости царя Соломона.

(обратно)

54

Остерегайся того, кто прочел всего одну книгу (ит.).

(обратно)

55

Эспонтон — полупика, офицерское оружие.

(обратно)

56

Пытки другой не нашли сицилийские даже тираны. Гораций (лат.).

(обратно)

57

Важно (лат.).

(обратно)

58

Имеется в виду сера, полученная путем возгонки.

(обратно)

59

Слово «карнавал» произошло от латинского «carne vale» и означает «прощание с мясом». Католическая церковь использовала старинный языческий праздник для подготовки христиан к самому длинному в году посту — Великому посту перед Пасхой. Основными атрибутами карнавала стали костюмы и маски, призванные уравнять всех на время праздника.

(обратно)

60

Кавалер (cavalier) — статус, на который могли претендовать члены особо привилегированных семей, которым доверялось представлять дожа перед коронованными особами.

(обратно)

61

Святой Марк — покровитель Венеции.

(обратно)

62

День апостола Иакова Старшего (Компостелльского) празднуют 25 июля; апостолов Иакова Младшего и Филиппа — 11 мая.

(обратно)

63

Ультрамонтанство — направление в католицизме, добивающееся неограниченного права Папы Римского на вмешательство в религиозные и светские дела любого государства.

(обратно)

64

Кьяри Пьетро (1711–1785) — автор многочисленных комедий в стихах, пользовавшихся успехом у аристократической публики, которой импонировали его насмешки над великим итальянским просветителем К. Гольдони.

(обратно)

65

N. Н. (Nobil Homo) — «благородный человек» — титул, отличающий людей благородных от остального населения и зависящий не столько от давности рода, сколько от официальной записи в книге браков и рождений.

(обратно)

66

Семь часов утра.

(обратно)

67

Так называется узкая и длинная полоса земли, отделяющая Венецию от Адриатического моря.

(обратно)

68

Зенон-стоик (ок. 336–264 до н. э.) — древнегреческий мыслитель, родоначальник философии стоиков. Знаменит своими парадоксами, доказывающими невозможность движения, пространства и множеств.

(обратно)

69

Атараксия — понятие древнегреческой этики, означающее безмятежность духа как высшую ценность.

(обратно)

70

Воздерживайся и терпи (лат.).

(обратно)

71

Маффеи Шипионе (1675–1755) — итальянский драматург, историк, в XVIII веке пользовавшийся славой крупнейшего ученого Европы.

(обратно)

72

Пето Дени (1583–1652) — французский иезуит, слывший одним из самых образованных людей своего времени.

(обратно)

73

Вольф Христиан (1679–1754) — немецкий философ, представитель рационализма.

(обратно)

74

«Вся в смятении душа, что тревожится за будущее» (лат.).

(обратно)

75

«Спрятано, ищите» (лат.).

(обратно)

76

Этот орден основал Джироламо Эмилиане в городе Сомаске. Монахи-наставники этого ордена посвящали себя обучению сирот.

(обратно)

77

Милосердие (ит.).

(обратно)

78

Патриции (от лат. Patricii, pater — «отец», то есть «потомки отцов») — представители родовой аристократии.

(обратно)

79

Область Северной Италии, заселенная германцами, к северу от города Виченца, между реками Астико и Брента. Этот район долго сохранял независимость, и здесь сформировалась своеобразная германоязычная культура.

(обратно)

80

Перевод семидесяти толковников.

(обратно)

81

Непорочной Девы Марии (ит.).

(обратно)

82

То есть две молитвы, которые читают, перебирая четки; большие четки состоят из 150 бусин, каждая из них предполагает повторение одной молитвы Деве Марии и одной молитвы «Отче наш».

(обратно)

83

Имеется в виду Мария-Терезия, императрица Австрии с 1740 по 1780 год; в описанное время княжество Триест находилось под юрисдикцией Австрийской империи.

(обратно)

84

Истрия — полуостров между Триестским и Риекским заливами Адриатического моря, где расположен порт Триест.

(обратно)

85

Контарини Андреа (1300?—1382) — венецианский дож с 1368 по 1382 год.

(обратно)

86

Четырнадцать часов.

(обратно)

87

Гадания по Вергилию (лат.).

(обратно)

88

Ариосто Лудовико (1474–1533) — итальянский поэт и драматург. Сюжет поэмы «Неистовый Роланд» («Неистовый Орландо») основан на каролингском эпосе. Ариосто обращается к сюжетам рыцарских романов, в которых повествуется о подвигах рыцарей короля Артура и паладинов императора Карла Великого.

(обратно)

89

«Меж концом октября и началом ноября» (ит.).

(обратно)

90

«Кто не верит другим, и сам не заслуживает доверия» (ит.).

(обратно)

91

Тассо Торквато (1544–1595) — итальянский поэт.

(обратно)

92

Непокорному — палку (лат.).

(обратно)

93

Эней, в греческой и римской мифологии — сын Анхиса и Афродиты, герой Троянской войны, царь дарданов, в ночь падения Трои должен был на плечах выносить больного отца из горящего города.

(обратно)

94

Каждый для себя есть бог. Овидий (лат.).

(обратно)

95

Стража Арсенала и Большого совета (ит.).

(обратно)

96

«Я не умру, но буду жить и возвещать дела Господни» (лат.). Пс.: 117: 17.

(обратно)

97

Строго наказал меня Господь, но смерти не предал (лат.). Пс.: 117: 18.

(обратно)

98

Квартал каноников (ит.).

(обратно)

99

Немецкие (ит.).

(обратно)

100

Мудрый от грамоты (ит.).

(обратно)

101

Приношение по обету (лат.).

(обратно)

102

Речь идет об одном из двух парадных входов во дворец.

(обратно)

103

Малая площадь (ит.).

(обратно)

104

Ныне кантон Граубюдден (Швейцария).

(обратно)

105

Кассатор — лицо, ходатайствующее об отмене судебного приговора в кассационном порядке.

(обратно)

106

«Продажный судья вряд ли найдет истину» (лат.).

(обратно)

107

Имеется в виду французский философ и писатель Жан-Жак Руссо (1712–1778), «Исповедь» которого публиковалась с 1782 по 1789 год.

(обратно)

108

Он будет любим после смерти. Гораций (лат.).

(обратно)

109

Я не прошу большего у богов. Гораций (лат.).

(обратно)

110

Формат в ⅛ долю бумажного листа.

(обратно)

111

От египетского слова «гор-па-херд» (Гор — ребенок), так древние греки называли сына Осириса и Исиды. Он изображался в виде ребенка, держащего палец у рта, и символизировал молчание. Позже Гарпократ стал считаться богом молчания.

(обратно)

112

В 1084 году святой Бруно (1035–1101) основал монастырь в горах Гранд-Шартрез, неподалеку от Гренобля, с суровым уставом, включающим обет молчания.

(обратно)

113

Теофраст (371–286 до н. э.) — знаменитый греческий ученый, называемый отцом ботаники. Родом из города Эреза на острове Лесбос. Он был превосходным оратором и, по преданию, за свое красноречие получил от Аристотеля прозвание Теофрастус, что значит «божественный оратор»; оно заменило его первоначальное имя — Тиртамосд. Был самым любимым учеником Аристотеля, а после смерти учителя стал во главе школы перипатетиков.

(обратно)

114

Тит Ливий (59 до н. э. — 17 н. э.). Родом из Павания (современная Павия), один из самых известных римских историков, автор чаще всего цитируемой «Истории Рима от основания города».

(обратно)

115

Граф Франческо Алгаротти (Francesco Algarotti, 1712–1764) — итальянский философ и искусствовед.

(обратно)

Оглавление

  • Предисловие
  • Часть первая
  • Часть вторая
  • Примечание
  • *** Примечания ***