История частной жизни. Том 5 (fb2)

- История частной жизни. Том 5 (пер. Ольга Петровна Панайотти) (и.с. Культура повседневности) 2.18 Мб, 671с. (скачать fb2) - Филипп Арьес - Жорж Дюби

Настройки текста:



КУЛЬТУРА ПОВСЕДНЕВНОСТИ

HISTOIRE DE LA VIE PRIVÉE


SOUS LA DIRECTION

DE PHILIPPE ARIÈS ET GEORGES DUBY

5

DE LA PREMIÈRE GUERRE MONDIALE À NOS JOURS

SOPHIE BODY-GENDROT, RÉMI LEVEAU, KRISTINA ORFALI, ANTOINE PROST, DOMINIQUE SCHNAPPER,

PERRINE SIMON-NAHUM, GÉRARD VINCENT

VOLUME DIRIGÉ PAR ANTOINE PROST ET GÉRARD VINCENT

ÉDITIONS DU SEUIL PARIS

ИСТОРИЯ ЧАСТНОЙ жизни


ПОД ОБЩЕЙ РЕДАКЦИЕЙ ФИЛИППА АРЬЕСА И ЖОРЖА ДЮБИ

5

ОТ I МИРОВОЙ войны ДО КОНЦА XX ВЕКА

СОФИ БОДИ-ЖАНДРО, РЕМИ ЛЕВО, КРИСТИНА ОРФАЛИ, АНТУАН ПРО,

ДОМИНИК ШНАППЕР, ПЕРРИН СИМОН-НАУМ, ЖЕРАР ВЕНСАН

ТОМ ПОД РЕДАКЦИЕЙ АНТУАНА ПРО И ЖЕРАРА ВЕНСАНА

НОВОЕ

ЛИТЕРАТУРНОЕ

ОБОЗРЕНИЕ

МОСКВА

УДК 316.728(4X091) ББК 63.3(4)-75 И90

Редактор серии Л. Оборин

В оформлении обложки использована работа К. Малевича «Три женские фигуры» © Русский музей, Санкт-Петербург, 2019

И90 История частной жизни: под общ. ред. Ф. Арьеса и Ж. Дюби. Т. 5: От I Мировой войны до конца XX века; под ред. А. Про и Ж. Венсана / Софи Боди-Жандро, Реми Лево, Кристина Орфали, Антуан Про, Доминик Шнаппер, Перрин Симон-Наум, Жерар Венсан; пер. с фр. О. Панайотти. — М.: Новое литературное обозрение, 2019.-688 с. (Серия «Культура повседневности»)

ISBN 978-5-4448-0998-3 (т. 5)

ISBN 978-5-4448-0149-9

Пятитомная «История частной жизни» — всеобъемлющее исследование, созданное в 1980-е годы группой французских, британских и американских ученых под руководством прославленных историков из Школы «Анналов» — Филиппа Арьеса и Жоржа Дюби. Пятитомник охватывает всю историю Запада с Античности до конца XX века. Пятый, заключительный том—о XX веке, в котором частная жизнь претерпела невероятные изменения. Здесь рассказывается о дегуманизации человека на войне и в концлагере, о сексуальной революции и новом восприятии спорта, о том, как можно хранить личные тайны в эпоху масс-медиа и государственного контроля, о трансформациях религии и появлении интернета — и о многом другом.

УДК 316.728(4X091) ББК 63.3(4)-75

© Éditions du Seuil, 1987 et 1999 © О. Панайотти, пер. с французского, 2019 © ООО «Новое литературное обозрение», 2019

ТРУДНОСТИ ВЫБОРА


Жерар Венсан

Во введении к первому тому этой серии Поль Вейн задается вопросом, действительно ли цивилизация Древнего Рима послужила основанием для современного Запада, и отвечает: «На сей счет я не могу сказать ничего определенного»1. О времени до XIV века Жорж Дюби пишет: все, что его касается, «гораздо менее достоверно и фрагментарно», чем сведения после этого рубежа2. Поэтому неудивительно, что климат и отчасти демографию можно описывать в подробностях, а частная жизнь ускользает от историка, не желающего описывать исключительно быт, от которого остались многочисленные следы.

Богатейшие источники

Если ученые, занимающиеся давно прошедшими временами, испытывают дефицит любых источников — тех, которые можно использовать напрямую, и тех, что требуют реконструкции,— то для периода, исследуемого нами, источников больше чем достаточно. Даже просто перечисляя их, можно было бы составить целую книгу; автор этого введения (знания которого, увы, имеют границы) вынужден был удовлетвориться тем, что он знает, — малой долей того, что «следовало бы» знать. Первоначальный выбор скорее навязан обрывками сведений, которые принято называть «личной культурой», чем собственно «сделан». Историка невозможно отделить от его личной и интеллектуальной биографии. Из этого не нужно делать абсурдный вывод, что любая историческая книга есть скорее автобиография ее автора, нежели научный обзор неопровержимых данных, но стоит с самого начала оговориться, что взгляд на изучаемую проблему субъективен.

Почему мы выбрали для исследования Францию Возможно, «римское общество», «западный христианский мир» — это нечто иное, нежели набор артефактов, и за их разнообразием можно различить (их) общность. Предоставим специалистам разбираться в этом. С возникновением наций различия становятся все более явными или по крайней мере поддающимися оценке, так что невозможно написать историю частной жизни, в которой бы соединились таинственность мафиозо и открытость (хотя бы и мнимая) шведа. Вот почему мы приняли решение—и решение это было вынужденным — посвятить предлагаемый вниманию читателей том Франции. Это был наш второй выбор.

Пазл, который невозможно собрать

Ограничение нашего поля исследования Францией (не исключая, впрочем, возможного влияния иностранных моделей) —это попытка объять необъятное: на шестистах страницах сказать, что представляют собой все эти пятьдесят пять миллионов мужчин, женщин и детей, французов и иммигрантов, проживающих на данной территории, их образ жизни и представления. Шестьсот страниц—весьма значительный объем для читателя и крайне ограниченный для исследователя. Мы не можем изучать каждого человека в отдельности, поэтому нужно создать классификацию. По какому принципу классифицировать? По половому? Возрастному? Региональному? Социальному? По СПК—социопрофессиональным категориям, которые теперь превратились в ПСПК—профессиональные и социопрофессиональные категории? До какой цифры стоит округлять?* Все эти выборки по-своему важны и подразделяются на две, три, четыре категории. Статья о тридцатилетием жителе Ниверне, женатом, отце двоих детей, двигающемся по социальной лестнице, работающем по временному договору, нерегулярно ходящем на мессу, выплачивающем ипотеку на собственность, располагающем библиотекой из трехсот томов, включая пятитомник «История частной жизни»? Почему нет? А почему именно об этом человеке, а не о достойной пожилой даме, вдове морского офицера, любящей своих шестерых детей и двадцать четыре внука, голосующей за правых, не работающей официально, но занимающейся волонтерской благотворительной деятельностью в своем приходе? Почему нет? А почему о ней? Составителей тома очень прельщала идея пазла, мозаики из биографий и семейных историй, потому что они обладали всей совокупностью изучаемых текстов и полагали, что подобная подача материала сможет удовлетворить потенциального читателя, предпочитающего истории, а не историю, потому что в этих семейных историях он может найти что-то общее со своей собственной. Тем не менее—и это наш третий выбор —мы отказались от этой концепции по той причине, что нашей целью было не создать справочник «Кто есть кто» со сведениями об обычных людях, но показать общую картину.

Читатель, удивленный отсутствием отдельных исследований, написанных с учетом «социального положения», (с)может умерить свое возмущение, потому что в этой работе демонстрируется социальное неравенство во всех сферах: в уровне жизни,

* Социопрофессиональные категории (СПК) в новой номенклатуре INSEE (Institut National de la Statistique et des Études Économiques, Национальный институт статистики и экономических исследований) переименованы в профессиональные и социопрофессиональные категории (ПСПК). Приведем лишь один пример: ПСПК № 250, 34 «Научные работники и преподаватели» делится на 9 подкатегорий, первая из которых, № 3411, под названием «Агреже и дипломированные преподаватели», в свою очередь, подразделяется еще на 17 подкатегорий. — Примеч. авт. В дальнейшем примечания, не отмеченные особо, принадлежат переводчику.

в смерти, в образовании детей или в доступе к культуре (по словам Пьера Бурдьё, «Вкус—это не что иное, как способность разбираться в определенном количестве знаковых моментов, что позволит вам считаться знатоком в определенных научных сферах»). Гомогенизация общества вследствие неоспоримого повышения уровня жизни (в особенности после II Мировой войны)—лишь мнимая; факторы расслоения общества продолжают существовать: это разница и в доходах*, и в потреблении продуктов культуры, и языковые различия социокультурных сред; движение моделей жизненного стиля «сверху вниз»; эндогамия внутри каждого класса или страты; бессменность модели выбора партнера в молодежной среде; небольшая, и скорее межпоколенческая, социальная мобильность.

Каковы границы частной жизни?

Показав то, от чего мы отказались, и, надеемся, объяснив причину этих отказов, попробуем обосновать то, на чем мы остановились. В XX веке государство (или госуправление) в том или ином виде как будто раздвигает границы частной жизни. Социальное страхование, пособия, облегчение доступа к приобретению собственности, потребительские кредиты, право на аборты и возмещение государством их оплаты — семья переходит в публичную сферу. В то же время повышение уровня жизни дало возможность для расцвета частной — тайной? — жизни каждого члена этой семьи; теперь каждый индивид может скрыться от взглядов близких: не стало общей кровати, а потом и общей комнаты; каждый может в индивидуальном порядке * Из доклада ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития) за 1978 год мы знаем, что доходы ю% самых богатых французов в 21,5 раза превышают доходы ю% самых бедных. Согласно докладу Комитета по организации исследований в области социально-экономического развития (CORDES), средний доход 77000 самых обеспеченных семей в 1965 году в 53 раза превосходил доход 2 300 ооо беднейших семей, а по сообщениям Центра педагогических и образовательных ресурсов (CREP), имущественное неравенство превышает разницу в доходах.—Примеч. авт.

слушать радиоприемник, в отличие от коллективных прослушиваний радиоточки в период между мировыми войнами, и т.д. Именно эволюцию взаимосвязи публичного и частного и описывает Антуан Про в первой части этого тома.

История тайны?

Во второй части тома—самой большой—автор этого введения, желая избежать очередного изложения истории повседневной жизни, попытался рассказать историю тайны. Безусловно, речь идет не о самом сокровенном, что каждый человек уносит с собой в могилу, подчас даже не зная, что он обладает какой-то тайной, но о смещении границы между тем, о чем говорят, и тем, о чем не говорят, интерес к чему проявляется на разных уровнях: индивидуальном, семейном, городском или квартальном, ближнего круга, «компании», «сообщества» и т.д. Не исключено, что речь может идти об «истории несдержанности» не в прямом смысле этого слова (неспособности различать, что допустимо, а что нет), но в значении «сообщать непосвященным информацию приватного характера»*. Такая затея требует эпистемологических уточнений, с которых и начинается вторая часть книги. Размышления о тайне идентичности проведут читателя по длинному пути от сосуществования людей в тесном соседстве друг с другом до подлинной сексуальной интимности.

Культурное разнообразие

За несколько абстрактной (несмотря на примеры и кое-какие анекдоты, призванные немного развлечь читателя) второй частью книги идет третья часть, посвященная культурным различиям. Здесь мы также оказались перед выбором. Остановились на четырех неравномерно структурированных «комплексах». В первую очередь речь пойдет о католиках и коммунистах;

* Французское indiscretion можно перевести как «бестактность, несдержанность» и как «болтливость».—Примеч. ред.

трудную задачу рассказать о них я взял на себя. Было весьма непросто на нескольких десятках страниц изложить сложнейшую проблематику, связанную с ними. У читателя будет возможность самому оценить результат. Далее следуют евреи, о которых пишет Перрин Симон. Она описывает не только различия в этой общности в XX веке, но и трансформацию отношения к ней, говорит о том, что геноцид на какое-то время снизил накал антисемитизма, а образование Израиля изменило общемировой дискурс. Наконец, иммигранты — европейцы в период между войнами (этапы их «ассимиляции» проследила Доминик Шнаппер) и, начиная с 1960-х годов, выходцы из стран Магриба (о сложностях межкультурного общения рассказывает Реми Лево).

Американец и швед: модель ши миф?

Предстоит разобраться, проявляют ли французы склонность к вездесущим американским моделям поведения или же стремятся сохранить свою культурную идентичность. Софи Боди-Жандро обнаруживает повсеместное присутствие американского «мифа» и по-новому интерпретирует американские модели, с национальных и даже националистических позиций. Кристина Орфали рассказывает о «шведской модели», которая привлекала французов в 1960-е годы, и подчеркивает ее прозрачность: в экзотическом северном мире тайн почти нет, но все же частная жизнь существует в каких-то границах.

Вот такова эта книга, результат весьма субъективного выбора. Мы предпочли предвосхитить возможную критику, так как университетский мир, хоть и наследует ученым-клирикам прежних веков, не знает ни милосердия, ни снисхождения. Заканчивая введение, напомним мысль Жоржа Дюби, высказанную в «Предупреждении» ко второму тому этой серии: «Читателю не стоит рассчитывать на то, что он найдет здесь завершенное полотно. То, что ему предстоит прочитать, всего лишь незаконченный набросок, усеянный множеством вопросительных знаков».

ГЛАВА 1

ГРАНИЦЫ И ПРОСТРАНСТВА ЧАСТНОЙ ЖИЗНИ

Антуан Про

Частная жизнь—это не естественная данность, существующая с начала мира; это историческая реальность, по-разному строящаяся определенными обществами. Нет какой-то частной жизни, существующей в раз и навсегда сложившихся рамках, есть лишь набор определенных человеческих действий в постоянно меняющихся границах между частным и публичным. Понятие «частная жизнь» имеет смысл лишь при сопоставлении с жизнью публичной, и ее история — в первую очередь история ее определения. Как во французском обществе XX века эволюционировало разграничение этих двух сфер? Как менялось содержание понятия «частная жизнь» и в каких пределах она распространялась? Итак, история частной жизни начинается с определения ее границ.

Эта проблема тем более важна в связи с отсутствием уверенности в том, что в разных социальных средах разграничение частного и публичного понималось одинаково. В случае с буржуазией Прекрасной эпохи вопрос ясен: эти две сферы разделяет стена. За этой спасительной стеной скрывается семья, и частная жизнь эквивалентна семейной. Сюда относятся деньги, здоровье, нравы, религия. Родители, желающие выдать замуж дочь или женить сына, «наводят справки» о семье избранника у нотариуса или кюре, потому что известно, что принято скрывать какого-нибудь непутевого дядю, сестру-тубер-кулезницу, беспутного брата, а также размеры ренты. Жорес так ответил депутату-социалисту, упрекнувшему его в торжественном первом причастии дочери: «Дорогой коллега, вы можете поступать со своей женой как вам угодно, а я нет». Тем самым он указал четкую границу между своей общественной деятельностью и частной жизнью.

Разделение частного и публичного делалось на основе строгих предписаний. Баронесса Стафф, например, детально описывает их: «Чем меньше знаешься с соседями, тем большего уважения в глазах окружающих заслуживаешь...» «В вагоне или любом другом общественном месте воспитанные люди никогда первыми не заводят разговоров с незнакомцами...» «Не следует обсуждать свои личные дела с друзьями или родственниками в присутствии посторонних»1. В буржуазном жилище, будь то квартира или дом, существует четкая граница между помещениями, предназначенными для приема гостей, и личными «покоями». По одну сторону—то, что семья считает «презентабельным» и допустимым показать посетителям, по другую—то, что хозяева предпочитают скрывать от нескромных взглядов. Семья как таковая не проводит время в салоне: когда приходят гости, дети туда не допускаются, и семейные фотографии там неуместны, уточняет баронесса Стафф. И вообще, кто попало туда не пройдет. У каждой светской дамы есть свой приемный день—таких дам в Невере в 1907 году 1782, но чтобы нанести ей визит, нужно быть предварительно ей представленным. Таким образом, гостиные—это промежуточное звено между жизнью частной и жизнью публичной.

Если частная жизнь буржуазии во времена Прекрасной эпохи отделялась от публичной, то в других социальных кругах дела обстояли иначе. Условия жизни крестьян, рабочих, городских мещан не позволяли им прятать от чужих глаз свою жизнь. Прогуляемся вслед за Жан-Полем Сартром по улицам Неаполя3: «В первом этаже каждого дома находится множество комнат, выходящих прямо на улицу, и в каждой из них живет семья. <...> В этих комнатах протекает вся жизнь их обитателей—здесь они спят, едят, работают. Улица <...> привлекает их. Они выходят из дома из соображений экономии — чтобы не жечь электричество, чтобы подышать воздухом и, мне кажется, из естественной потребности побыть среди людей. Они выносят столы и стулья на улицу или сидят на пороге, наполовину снаружи, наполовину внутри, и вот в этом „промежуточном" мире происходят важнейшие акты их жизни. Для них не существует понятий „внутри" и „снаружи", улица является продолжением их комнат, с их мебелью и домашними запахами. И с их историями. Улица является естественным продолжением комнаты. <...> Я видел вчера супружескую пару, обедавшую на улице, в то время как младенец спал в колыбели рядом с кроватью родителей, а старшая девочка делала уроки при свете керосиновой лампы. <...> Если женщина заболевает и лежит (весь день) в постели, это происходит на глазах у прохожих и соседей...

Понятно, что частная жизнь неаполитанцев и французской буржуазии времен Прекрасной эпохи не имеет ничего общего.

Конечно, сравнение может быть опровергнуто. Культурные традиции в разных регионах отличаются друг от друга, и то взаимопроникновение «улицы» и «комнаты», какое мы видим на улицах Неаполя, можно интерпретировать как типично средиземноморскую черту; люди ведут себя так же в маленьких и не очень городках на юге Франции. Вот только в рабочих поселках Рубе, как и в шахтерских районах Франции, в Круа-Руссе, старейшем районе Лиона, в беррийских или лотарингских городах и селах жителям тоже не позволялось возводить стену вокруг своей частной жизни, она протекала на глазах у соседей. В каком-то смысле частная жизнь была привилегией буржуазии, жившей в больших домах и имевшей значительные состояния. В силу обстоятельств частная и публичная жизнь неимущих классов проникала одна в другую, и различий практически не существовало. В XX веке будет наблюдаться процесс демократизации частной жизни—все слои населения постепенно обретут ее.

Однако не следует понимать эту демократизацию механически и упрощенно. Частная жизнь рабочих и крестьян конца

XX века сильно отличается от частной жизни буржуазии его начала. Одновременно с этим появляются новые нормы, регулирующие так называемую публичную жизнь. Дальнейшее разграничение двух сфер во всех слоях общества изменяет и частную жизнь, и публичную. Обе эти сферы функционируют по-новому и по новым правилам. Меняются не только границы частного и публичного, но и содержание этих понятий.

Таким образом, предстоит понять, как завоевывается частная жизнь, как она влияет на жизнь общества и как организуется внутри своих границ. При этом нельзя не учитывать социальные и культурные особенности различных слоев общества. Мы не претендуем на то, чтобы решить эту невыполнимую задачу. Мы будем рады, если нам удастся выделить главные оси этой эволюции, обозначить важнейшие проблемы, отметить главные тенденции, в надежде на то, что менее масштабные, но более тщательные исследования подтвердят наши гипотезы или, скорректировав их, дадут новые направления дальнейшей работе.

РАБОТА


Первые крупнейшие изменения в XX веке произошли в сфере труда, который повсеместно выходит за рамки частной жизни и врывается в жизнь публичную.

Здесь мы наблюдаем двойное движение. Во-первых, разделение и специализация пространства: человек больше не работает там, где живет. Этот процесс сопровождается дифференциацией норм: домашний мир освобождается от правил, навязанных выполняемой дома работой, а трудовая сфера отныне регулируется не нормами частной жизни, а договорными отношениями между работником и работодателем.

СПЕЦИАЛИЗАЦИЯ ПРОСТРАНСТВА

Рабочему месту не уделяется должное внимание в современных исследованиях. Работа у себя дома и вне его — в начале XX века это были принципиально разные вещи. В идеале молодой девушке следовало бы жить в доме родителей и не работать. Если же ей приходится работать, то лучше делать это у родителей, например шить на заказ. Лишь девушки из самых низов общества работают вне родительского дома: на заводе, в ателье или в качестве прислуги*.

* Эта иерархия прослеживается очень отчетливо, если рассматривать жизненную ситуацию девушки к моменту ее замужества. См.: Prost А. Mariage, jeunesse et société à Orléan en 1911 // Annales ESC. Juil. — août 1981. P. 672-701. — Примеч. aem.

Таким образом, в начале XX века две трети французов или по крайней мере половина работает у себя на дому. В конце же века, наоборот, практически все французы работают вне дома. Произошли решительные изменения.

Надомный труд сдает позиции

Надомный труд в начале века в целом можно разделить на две большие категории, каждая из которых в свою очередь имеет свои особенности. Во-первых, работать дома можно на кого-то: в этой ситуации находятся надомные работники. Во-вторых, можно работать на себя и быть независимым производителем. В любом случае надомный труд на протяжении века сходит на нет.

Надомные работники

Определить их точное количество очень трудно. Тем не менее можно сказать, что в начале века их было несколько миллионов. В переписях населения тех лет упоминаются так называемые «изолированные»: в 1906 году их 1502 000. К ним относятся поденщики и подсобные работники без определенного работодателя, которые трудятся то у одного хозяина, то у другого. Большинство, однако, работает на дому: это портные, сапожники, перчаточники, а также производители очков, ювелиры и т.д. Хозяева мастерских и ателье нанимают как мужчин, так и женщин. Иногда хозяева доставляют работникам материалы и заготовки и приезжают за сделанной продукцией, иногда работники сами приходят к хозяину за материалами и доставляют готовые изделия. В обоих случаях работник получает сдельную заработную плату.

Надомные работники находятся в невыгодном положении: их зарплата очень низкая и не идет ни в какое сравнение с суммами, получаемыми заводскими рабочими. Чтобы хоть как-то выживать, им приходится работать от зари до зари: мы можем видеть это на примере Матушки Сантер4. К 19x4 году, когда началось фабричное производство тканей, ее домочадцы едва сводили концы с концами. Они могли заниматься своим делом лишь в зимние месяцы, весной же нанимались батраками на ферму, откуда возвращались осенью с деньгами, которыми расплачивались с зимними долгами: работа в услужении у других людей приносила больший доход, чем надомное ткачество. Неважно, что они мастера своего дела: ткацкое ремесло больше не дает им возможности прокормиться. Условия их жизни и труда ужасающи: отец и дети встают в четыре часа утра и спускаются в подвал, к станкам; мать готовит уточную нить; станки стучат до десяти часов вечера: рабочий день длится пятнадцать часов, в сырости погреба, при свете сальной свечи. Утром — перерыв в работе на чашку цикория с куском хлеба, в полдень—тарелка супа, еще одна—вечером. По воскресеньям эти ревностные католики ходят на мессу, а потом снова берутся за работу. Они работают даже в день свадьбы Катрин Сантер, а в качестве праздничного угощения у них бараньи котлеты — вот до чего они бедны.

Наряду с подобной нищетой, надо признать, встречается и процветание. Перчаточники Мийо, например, в 1920-х годах были рабочей аристократией, но не стоит забывать, что перчатки из Мийо, столицы французского производства кожаных перчаток, были тогда предметом роскоши, и перчаточная промышленность Гренобля была им не конкурент. Чаще же надомные работники тяжело работали и жили очень бедно. Это одна из причин упадка надомного труда.

Что можно сказать о частной жизни надомников? Где, например, могла протекать частная жизнь Катрин Сантер? Рядом с домом, на обочине дороги, где она украдкой встречалась с возлюбленным, своим будущим мужем? В постели, куда она падает от усталости? За станком? Тяжелый труд не просто неотъемлемая часть частной жизни, он поглощает ее целиком: работа и жизнь составляют одно целое. Это при том, что пространство в доме ткачей разделено: они работают в подвале, а едят и спят на первом этаже дома. Чаще же всего работа и жизнь протекают в одном и том же помещении. Леон Фрапье в романе «Детский сад» иронизирует по поводу того, что говорят детям в детском саду: «У каждой вещи должно быть свое место, и каждая вещь должна лежать на своем месте», описывая, как портниха-надомница из XX округа Парижа вынуждена освобождать обеденный стол, чтобы разложить свою работу или дать возможность ребенку сделать уроки®. Бедняки в первой половине XX века, как и веком раньше, жили в такой тесноте, что у них не было возможности выделить для работы какое-то определенное место.

Процесс работы в жилом помещении дает относительный доступ в частную сферу посторонним. Портниха принимает у себя дома клиентуру; ткач, перчаточник открывают двери представителям магазинов. Рабочее место, комната, где живет семья, иногда может стать местом производственных конфликтов. Жан Геенно воспоминает драматический эпизод из детства. Его родители жили в городе Фужере и занимались изготовлением обуви на дому из заготовок, которые дюжинами брали у фабриканта. В начала века во время забастовки обувщиков отец, у которого не осталось денег, не выдержал и вернулся к работе. Забастовщики узнали об этом, ворвались к ним в дом и предъявили отцу претензии в связи со штрейкбрехерством6. Таким образом, конфликты, касающиеся публичной жизни, могли разворачиваться в пространстве жизни частной. Можно сказать, что когда человек работал на дому, у него не было своего угла.

Надомный труд стал сдавать свои позиции не только по экономическим причинам, хотя они, вероятно, были определяющими. Желанию больше зарабатывать сопутствовало стремление ограничить время, отдаваемое работе: когда человек работает на предприятии, он знает, в котором часу заканчивается работа. На протяжении всего века растет ценность свободного времени, которое не принадлежит хозяину предприятия и которым работник может полностью распоряжаться. Работать вне дома—это означает и чувствовать себя в полной мере дома, когда туда возвращаешься. В этом смысле отказ от надомного труда отвечает стремлению каждого человека иметь свою частную жизнь.

Тем не менее это не означает, что надомный труд полностью исчез. Согласно переписи населения, проведенной в 1936 году, тогда насчитывалось еще около 351 ооо надомников. Существуют некоторые факторы, способствующие обновлению этой группы работников. Во время кризиса 1930-х годов, например, велась политика по ограничению доступа иностранцев на рынок труда, и иммигрантам было проще найти сдельную работу, чем добиться оклада. Это одновременно отвечало интересам фабрикантов, желающих снизить себестоимость продукции, и соответствовало традиционному образу жизни иммигрантов из Польши и Центральной Европы, поэтому в Париже в те времена увеличилось домашнее производство изделий из кожи и меха. Именно из слоя этих работников-индивидуалов, многие из которых были евреями, группа Манушяна* будет набирать своих активистов.

Сегодня надомный труд рассматривается как нечто остаточное и маргинальное. Он несовместим с современной частной жизнью, протекающей дома, и свободным временем, заработанным «досугом». Сегодня никто не станет работать дома не только на других, но даже для себя.

Индивидуальные предприниматели

Индивидуальных предпринимателей было больше, чем надомных работников, но их количество тоже стало стремительно сокращаться, хоть и несколько позднее. В начале века они составляли большую часть населения: их было 58% — сюда * Группа Манушяна—возглавлявшаяся армянином Мисаком Манушяном (1906-1944) группа участников движения французского Сопротивления.

входили сельскохозяйственные производители, ремесленники и торговцы, а также представители свободных профессий. В1954 году, согласно переписи населения, их было уже не более трети от не работающих по найму. В1982 году они составляют лишь 16,7% активного населения: независимый tfpyfl отступил перед трудом наемным. '

Эти цифры плохо иллюстрируют важнейшие социальные изменения, коренным образом влияющие на семью. В крестьянской среде, у торговцев и ремесленников семья представляет собой самостоятельную производственную единицу, экономическую ячейку. Все члены семьи в той или иной мере, в зависимости от возраста, сил, навыков, заняты в семейном бизнесе — производстве или торговле: на фермах молодежь и старики пасут коров, четырнадцатилетний паренек работает слугой, а сад, скотный двор и птичник отведены женщине... Ни одна пара рук не лишняя во время уборки урожая, особенно если собирается гроза. В торговле женщины обычно занимаются бухгалтерией, а дети, возвратившись из школы, помогают в лавке или ходят за покупками. Каждый член семьи принимает участие в функционировании предприятия.

Включение всей семьи целиком в общую экономическую деятельность влечет за собой некоторое смешение частной жизни и работы. Это очевидно на финансовом уровне: сын, допустим, бакалейщика берет деньги в кассе на свои воскресные развлечения. Два бюджета—семейный и производственный—сливаются воедино: хозяйка берет деньги на покупку кофе, шоколада или какой-нибудь обновки для себя, и этих денег потом может не хватить на приобретение скота или арендную плату. Таким образом, сокращение расходов—это главный, если не единственный, способ свести концы с концами или накопить денег на развитие производства. Успех предприятия зиждется на строжайшей экономии.

С другой стороны, предприятие все же является частным и успех семьи у всех на виду; все знают, какое место она занимает в местной иерархии: на это указывают и площадь принадлежащих ей земель, и поголовье скота, и количество наемных работников, и свежесть вывески на магазине. Успешность в делах—категория экономическая, следовательно, это вопрос не только частной жизни, но и публичной. Однако средства производства (земли, скот, торговля и пр.) являются и семейным достоянием, которое передается по наследству и делится между наследниками, иногда вопреки всякой экономической логике. Когда семейное предприятие разрастается и привлекает наемных рабочих, между его частным характером и экономической функцией, публичной по своему предназначению, возникает противоречие: наемные работники могут потерять работу вследствие исключительно частных событий, например смерти хозяина.

Экономическая функция такой семьи сплачивает ее членов; одновременно решаются две задачи — воспитание детей и забота о стариках. На ферме, в мастерской или в лавке молодежь приобретает профессиональные навыки непосредственно от родителей или от их друзей, и ученичество рассматривается как дело семейное, частное. Старики, которые больше не могут жить самостоятельно, живут и питаются у одного из своих детей. В то же время нельзя сказать, что это была стереотипная патриархальная семья*: в большинстве регионов Франции, за исключением юго-запада, крестьянская семья состояла из супружеской пары и их детей — социологи называют такой тип семьи нуклеарным; бабушка и дедушка жили по соседству,

* Вслед за Ле Пле неоднократно повторялось, что старинную семью возглавляла супружеская пара, вместе с которой жили один или несколько женатых сыновей со своими собственными детьми. Однако работы Питера Ласлетта об Англии XVII-XVIII веков заставили пересмотреть этот вопрос. Было констатировано, что во многих деревнях семьи состояли всего из трех-четырех человек. В Шардонере (Уаза), например, в 1936 году лишь 15% процентов семей имели «расширенный состав» и в них входили женатые или одинокие родственники (Ethnologie française. 1974. Numéro spécial 1-2).—Примеч. авт.

в меньшем по размеру доме, и вели отдельное хозяйство до тех пор, пока были в состоянии трудиться; когда это становилось невозможно, особенно если бабушка умирала раньше своего супруга, дети брали овдовевшего деда к себе. Таким образом, семья в дополнение к своей экономической фунции играла также воспитательную роль и обеспечивала безопасность старшего поколения.

Закат семейных предприятий

Мы видим, что наемный труд постепенно лишает семью ее экономической функции и что выход работы из домашней сферы переводит воспитание и обеспечение старости из частной жизни в публичную. Создание сети профессионального обучения и социальная защита заменяют семью. Однако причины этой эволюции не так просты, как ее последствия.

Безусловно, как для индивидуального предпринимательства, так и для надомного труда определяющими являются экономические причины. Цены на продукцию мелкого производства или небольших магазинчиков не выдерживают конкуренции с ценами крупных сельскохозяйственных или торговых предприятий. Протекционизм и отсталость французской экономики долгое время тормозили отступление семейных предприятий. После II Мировой войны, напротив, усилия по модернизации ускорили этот процесс, и несмотря на резкие протесты крестьян и хозяев мелких торговых точек, боровшихся за выживание и требующих разного рода поддержки (гарантированные цены, снижение налогов), несмотря на впечатляющие демонстрации, проводившиеся, например, FNSEA (Национальной федерацией профсоюзов сельскохозяйственных производителей), движением Пьера Пужада (1953-1956) или CIDUNATI (Межпрофсоюзной конфедерацией поддержки индивидуальных предпринимателей), возглавляемой Жераром Нику, рынок был неумолим — его законы лишь иногда смягчались то здесь, то там принимаемыми социальными мерами, например законом от 1973 года, ограничивающим строительство супер- и гипермаркетов.

Не менее важно и социальное развитие. Закат индивидуального предпринимательства связан с ростом социальных гарантий, получаемых работающими по найму. Возьмем для примера сельское хозяйство: сын, работающий у своего отца, часто считается теперь наемным сельскохозяйственным рабочим. Это также важно в торговле и кустарно-ремесленном промысле. Сокращение числа хозяев мелкого производства и торговых точек, которые в 1982 году составляли всего 7,8% активного населения, тогда как в 1954 году их было 12%, в 1962-м—ю,6%, в 1968-м—9,6%, более заметно, нежели уменьшение числа хозяев коммерческих и ремесленных предприятий. Здесь мы наблюдаем два явления: с одной стороны, медленное сокращение мелкой торговли и ремесленного производства (каждый год исчезает больше предприятий, чем создается); с другой же стороны, изменение юридического статуса: начальник небольшого индивидуального предприятия превращает его в общество с ограниченной ответственностью или даже в анонимное акционерное общество, становясь таким образом руководителем, получающим заработную плату. В переписях населения он значится как руководящий сотрудник, а не как хозяин производства.

Отделение предприятия от семьи

Речь здесь идет не только о терминологии. Изменения в юридическом статусе на самом деле влекут за собой разделение семьи и предприятия. Публичная деятельность отделяется от частной: они обе становятся автономными. Это обособление имеет не только финансовые последствия в виде разделения производственного и семейного бюджетов. Происходят также пространственно-временные изменения.

В прежние времена на одном и том же пространстве имели место два вида активности семьи. Коммерсант, его жена и дети, как правило, жили в помещении за лавкой, как это до сих пор принято у пекарей в небольших городках и предместьях. Лишь самые обеспеченные могли позволить себе жить в квартире над лавкой. Таким образом, это помещение служило и кладовой, и жилой комнатой. В стенных шкафах хранились запасы на продажу, бакалея, потребляемая семьей, и предметы домашнего обихода. Здесь ели, вели бухгалтерию, иногда спали, а дети делали уроки.

Недифференцированность пространства влекла за собой недифференцированность времени. Клиент, обнаружив, что дверь лавки закрыта, без колебаний стучал в окно кухни, где обедала семья, и покупателей тут же торопились обслужить. Ситуация не менялась до тех пор, пока однажды мать семейства, которую в неурочный час потревожил кто-то из завсегдатаев, не воскликнула: «Нас когда-нибудь оставят в покое?» То обстоятельство, что люди работали там же, где и жили, исключало такое понятие, как свободное время. В результате произошел слом старинного порядка: чтобы клиентура не мешала нормальному течению частной жизни, следовало отделить магазин от места проживания. И из задних помещений магазинов исчезли кровати, платяные шкафы, плиты. Коммерсанты стали снимать квартиры над магазинами или строили себе дома в пригородах. У них появилось по два адреса и по два телефонных номера (правда, в ежегодных телефонных справочниках фигурировал только один). Такова была цена частной жизни.

Разумеется, эволюция не была ни повсеместной, ни окончательной. В основном она затронула торговлю в центре города, а не по окраинам; изменения коснулись в первую очередь продавцов одежды, обуви и бытовых электроприборов, а ситуация булочников и бакалейщиков в основном осталась прежней. Во многих небольших городках недифференцированность пространства сохраняется, однако покупатели теперь более сознательны и стараются не беспокоить хозяев магазина в нерабочие часы. Ремесленники, в большей мере, чем продавцы к лавкам, привязанные к своим мастерским, в которых они иногда работают по вечерам и воскресеньям, не решаются перенести жилье в другое место. Если же они и живут в отдельном доме, то он находится в непосредственной близости от мастерской. И все же общая тенденция к изменениям налицо.

Это можно увидеть на примере представителей свободных профессий. Что касается нотариусов, судебных исполнителей, адвокатов и в особенности врачей, они крайне ревностно относятся к сохранению своего либерального статуса и независимости. Однако даже в этой среде юридический статус иногда меняется. Сначала врачи стали декларировать своих жен как секретарей, получающих зарплату: супруга, как и раньше, отвечала на телефонные звонки и открывала дверь пациентам, но теперь она получала за это зарплату и имела страховку. Стали появляться так называемые полные товарищества*. Все это не отменяет взаимопроникновения частной и публичной жизни. Но вот что важно: врачи больше не живут рядом со своим кабинетом, а юристы — поблизости от контор. Отныне невозможно воспользоваться их услугами в нерабочие часы, вызвать семейного врача ночью... Звонить по телефону бесполезно: доктора не будет на месте. Он теперь оберегает свою частную жизнь и не допускает в нее пациентов.

Таким образом, мы видим, как во французском обществе устанавливается четкое разделение частной жизни и профессиональной деятельности. Эта новая норма так сильна, что действует даже для тех видов деятельности, в которых отношения с клиентурой не угрожают частной жизни. Здесь необходимо отметить и тендецию к разделению трудовой и частной жизни в крестьянской среде. Это движение возникло в XIX веке, когда между общей комнатой и хлевом была возведена стена, но оно

* Участники полного товарищества, заключив договор, занимаются предпринимательством от имени товарищества и отвечают по его обязательствам своим имуществом. В настоящее время устаревшая форма предприятия.

не развилось повсеместно: в лучшем случае можно говорить о фермах в провинциях Нормандия и Бос, где жилой дом помещался на одной стороне двора, а хлев, амбар и другие хозяйственные постройки—на другой. Содержание домашней птицы и скота требовало наличия поблизости обслуживающего персонала и кормов. Теперь в этом нет необходимости. В богатых регионах сельскохозяйственные производители, которые прекратили заниматься скотоводством и перестали зависеть от своего стада, строят себе современные дома на приличном расстоянии от амбаров и складов, где хранятся их инвентарь и урожай. Например, в Босе Эфраим Гренаду в 1965 году переселился в дом, построенный, по его словам, чтобы жить там, когда он отойдет от дел7.

Это теперь делается не для того, чтобы сохранить приватность,— ей ничто не угрожает ни на ферме, ни на вилле,— а для того, чтобы раз и навсегда разделить работу и частную жизнь, которые отныне противопоставляются. Между этими двумя мирами, которые в начале века смешивались, появилась четкая граница.

Работа и места работы

Аналогичная эволюция идет и в местах работы, которые перестают выполнять любую иную функцию, кроме основной.

Первые заводы с нечеткими границами В XIX и вплоть до начала XX века заводы не имели четкой организации. Цеха устраивались там, где для них было место, а не исходя из соображений логистики. Наиболее известен пример заводов Renault®: производственные корпуса в Бийан-куре были расположены в полнейшем беспорядке и занимали около сорока различных зданий, часто на приличном расстоянии друг от друга; жилые дома были переделаны в производственные помещения, и случалось поднимать и спускать тяжелые объемные детали по узким, а иногда и винтовым лестницам. Таким образом, транспортировка грузов на предприятии была трудоемким делом; если речь не шла о чем-то очень тяжелом, прибегали к использованию детского труда. В производственных помещениях шло бесконечное беспорядочное движение. Порой трудно было понять, где завод начинается, а где заканчивается: чтобы попасть из одного цеха в другой, надо было пересечь улицу или двор, в который выходили окна жилых домов. Также было нельзя быть уверенным в том, что рабочий находится на своем рабочем месте — столько у него было поводов для хождений по предприятию. В результате непродуманной организации рабочего пространства место работы и жилье были плохо отделены друг от друга.

Иногда все было еще сильнее запутано. В нотариальных документах, оформленных около 1880 года, перечисляется имущество металлургических заводов в Лонгви. Наряду с доменными печами и цехами значатся дом руководства, общая спальня рабочих, сарай с сеновалом, барак с двенадцатью жилыми помещениями, пекарня, столовая9 и т. д. Владельцы заводов скупили окрестные земли, выставленные на продажу, и их земельная собственность простирается с перерывами на много километров от доменных печей. Поблизости от дорог, в частности железных, могут находиться сельскохозяйственные владения или дома, принадлежащие владельцам. Заводы в собственном смысле слова никак не были огорожены, и зимними ночами туда приходили бродяги, чтобы поспать в теплых шлаковых отвалах; в 1897 году руководство заводов в Нёв-Мезоне, не в силах прогнать их, обратилось к полиции с просьбой защитить от подобных вторжений заводы и железную дорогу, связывавшую их с шахтой. Заводская ограда была построена с большим опозданием, что явилось следствием крупномасштабных забастовок; она ограничивала и власть, не нуждавшуюся в границах, пока она не оспаривалась. В Ле-Крёзо после забастовок 1899 года вокруг заводов возводят новые или восстанавливают разрушенные стены. В Лотарингии после волнений 1905 года, в частности в Понт-а-Муссоне, «возводят стены, чтобы как следует защитить завод». В1909 году все крупные предприятия имели современные средства защиты на случай забастовок10. Однако не только рабочим приходилось форсировать эти ограждения. Жорж Ламиран еще в 1920-х годах писал о женщинах с детьми, которые приносили мужьям еду на работу*'.Такое неоднозначное использование предназначенных для производства помещений было результатом не только их постепенной, зависящей от окружающих обстоятельств организации. Оно завязано на общем представлении о том, что мужчина и женщина определяются через их труд. Мысль о том, что, помимо работы, есть и другие виды человеческой деятельности, не менее правомерные и к тому же благодатные и характеризующие индивида положительно, появилась весьма недавно. В начале же века лишь праздная публика—буржуа и рантье — имели право на полноценную частную жизнь. Народ определялся в первую очередь через работу, частная жизнь трудящихся всецело подчинялась производственной необходимости. Даже право на отдельное, автономное жилье было лишь у буржуазии; рабочие же могли жить прямо на предприятии, там же есть и спать. Такой порядок сложился, например, в Лионском регионе: персонал некоторых текстильных предприятий состоял из одних молодых крестьянок, которых селили в закрытых учреждениях, где за ними присматривали монахини12. Как и в подобных учреждениях Каталонии, вся их жизнь протекала в этом заводе-монастыре.

В больницах дело обстояло так. В XIX веке правила предписывали медсестрам и медбратьям проживать в интернате при больнице. Эти интернаты были своеобразными братствами с суровыми, почти монастырскими порядками. Медперсонал жил практически взаперти; очень редкие выходы «в свет» под строгим контролем рассматривались как милость со стороны начальства. В то же время среди этого персонала было немало женатых мужчин и замужних женщин, которые желали бы вести семейную жизнь. Это затворничество тем более сомнительно, что администрация выделяло персоналу в качестве жилья лишь общие дортуары, в которых доктор Бурневиль обнаруживал очаги туберкулеза13. Однако и в начале XX века директор Общества социальной защиты (Assistance publique) Гюстав Мезюрер был категорически против того, чтобы медперсонал проживал вне интерната.

Жизни вне интерната, а значит, возможности иметь частную жизнь постепенно добьются сначала врачи, затем просто все мужчины, замужние сиделки, наконец, замужние медсестры. Что касалось незамужних, то считалось, что все, что им может понадобиться, они найдут в интернате. В 1930-е годы правила для них не меняются и сохраняются даже после II Мировой войны. Впрочем, в интернатах шла автономная коллективная жизнь, такая же, как в лицеях. Спонтанно возникали места встреч: это могли быть помещения, где стирали и гладили белье и одежду или жарили себе яичницу на газовой горелке. И все же частная жизнь в полном смысле этого слова могла протекать лишь вне стен интерната, выйти из которого удавалось редко; побыть одному в интернате удавалось только в спальне.

Специализация рабочего пространства

Систематическая организация производственного пространства шла в течение всего XX века, ускоряясь в ходе реструктуризации, которая начиналась сразу после каждой из двух мировых войн. Однако этому же в равной мере способствовало распространение тейлоризма и научная организация труда. Конвейер должен работать по непрерывной цепочке, поэтому для его размещения иногда требуется строительство огромных одноэтажных помещений. Завод Berliet в Венисьё в 1917 году, завод Renault на острове Сеген в 1930-м или Citroën, полностью перестроенный на набережной Жавель в 1933 году, являются прекрасной иллюстрацией к этой новой логике: производство больше не зависит от ранее существовавших корпусов; наоборот, новые помещения строятся в зависимости от нужд производства. Таким образом, идет специализация производственных помещений; завод перестает быть местом, оборудованным для производства по случаю / по необходимости, и становится помещением, специально созданным для производства совершенно определенной продукции. Формируется промышленная архитектура, распространяются специфические формы зданий, в частности крыш.

Производственное пространство специализируется, все машины и станки расставляются в строго установленном порядке, у каждого рабочего есть свое место; проходы и склады отделяются от места собственно производства. Ведется контроль и учет времени и доступа на определенные участки производства; получают распространение часы с компостером; ведется хронометраж; зарплата начинает зависеть от производительности труда; на полу разными красками отмечаются пространства, куда рабочий не имеет права заходить без разрешения. В конце производственного процесса на заводе Renault во Флине, например, организация пространства, четко отделяющая собственно место работы от других внутренних помещений завода, приобретает сильнейшее символическое значение: устроить забастовку означало «выйти в проход» прямо на глазах у прораба.

Одновременно с этим в пространствах городов выделяются промышленные зоны. Возведение стен вокруг заводов требует контроля за входом на территорию и выходом с нее: заводские ворота становятся стратегическими пунктами, на которых дежурят охранники или, при определенных обстоятельствах, представители забастовщиков. Одна из характеристик рационализации производственного пространства—сокращение количества входов на завод и их специализация: для персонала, для поставщиков, для отправки готовой продукции. Мозаике цехов, находящихся на большом расстоянии друг от друга, завод нового типа противопоставлял компактное целое.

Начиная с середины XX века меняется масштаб этой эволюции. Современный урбанизм требует специализации городских кварталов. В тесноте старинных городов жилые дома соседствовали с мастерскими и ателье, на одних и тех же улицах находились доходные дома, склады, мастерские. В городском шуме мешались детские крики, гудение станков, удары молота и визг пил. Современный урбанизм, символом которого является Афинская хартия (1933)% выступает против такого смешения. Осуждение это чисто теоретическое, поскольку экономический кризис мешает росту городов. Этому противопоставляется доктрина благоустройства—в послевоенные годы ликвидируются последствия бомбардировок, стерших с лица земли целые кварталы; урбанизация идет с новой силой. Появляется необходимость зонирования—разделения территории городов на промышленные и жилые зоны.

Первые промзоны не очень большие—всего несколько гектаров. Дальнейший экономический рост ведет к необходимости мыслить более масштабно: обустраиваются сотни гектаров и «промышленные» зоны становятся зонами «деятельности». И наоборот, из жилых зон, которые урбанисты проектируют сначала как большие комплексы зданий, потом — как небольшие участки, исключаются любые промышленные предприятия, остаются лишь магазинчики. Предмет современного урбанизма—население в целом, и в основополагающий принцип возводится обустройство жилых зон вдали от заводского шума и тесноты рабочих кварталов. Рядом со старинными буржуазными жилыми кварталами появляются новые, более демократичные. В старых кварталах мастерские закрываются и на их месте возводятся многоквартирные жилые дома. Постепенно структура городов становится все более однородной. Это можно наблюдать в Париже в XIV и XV округах, в Лионе, в Бротто или Круа-Руссе, да и в большинстве городов.

* Градостроительный манифест, написанный Ле Корбюзье.—Примем, ред.

Разделение частной жизни и работы вписывается в структуру городской жизни и распределение рабочего времени. Люди больше не работают там, где живут, и не живут там, где работают: это принцип, и речь не об индивидуальных домах и мастерских, но о целых кварталах. Каждый день большие массы населения перемещаются от жилых районов в промышленные зоны и обратно. Автомобили или общественный транспорт обеспечивают связь между двумя все более несовместимыми пространствами.

Однако противопоставление это не носит тотального характера, или, лучше сказать, существует в городских поселениях на глобальном уровне, но ситуация корректируется сама собой. В дихотомию городского пространства не вписываются такие учреждения, как почтовое отделение, школа, мелкие торговые предприятия, больница: они не удаляются из пространства частной жизни и в то же время являются местом работы продавцов, почтальонов, врачей, учителей. А самое главное: «зонирование», то есть деление городов на специализированные участки, влечет за собой ежедневные переезды целых масс населения, поэтому на местах работы появляются разнообразные заведения. Устанавливается непрерывный рабочий день. Все чаще — в 1983 году в 20% случаев—сотрудники обедают не уходя с работы, в столовой предприятия. Прямо на территории заводов и фабрик открываются кафетерии, где люди могут пообщаться в частной обстановке. В то же время определенные виды деятельности никогда не покидали пределов дома, а некоторые возвращаются в дома—если речь идет о работе «по-черному», без уплаты налогов. Таким образом, специализация пространства не является полной и окончательной.

Новые нормы и женский труд

Впрочем, она становится нормой, и это можно увидеть на примере женского труда. На протяжении жизни многих поколений идеальным для женщины считалось находиться дома и заниматься хозяйством: работа женщины вне дома свидетельствовала о ее чрезвычайной бедности и презиралась. Теперь же—и этот крутой поворот заключает в себе одно из важнейших изменений, произошедших в XX веке,—ведение женщиной домашнего хозяйства рассматривается как заточение, потеря свободы, как порабощение женщины мужчиной, тогда как работа вне дома становится для женщин ярким свидетельством эмансипации. В1970 году для руководителей предприятий женский труд был продиктован вопросами равенства полов и независимости женщин, в то время как рабочие и служащие все еще объясняли его экономической необходимостью.

В связи с этой неоспоримой эволюцией возникает множество вопросов. В первую очередь историков интересует дата: почему изменения начались именно в эту эпоху, а не раньше или позже? Аргументы в пользу нового отношения к женскому труду были в предыдущем веке теми же, что и двадцать-тридцать лет назад. Почему же надо было ждать середины XX века? Почему эволюция затронула в первую очередь среду городских наемных работников и лишь потом медленно и постепенно распространилась на все общество?

Ответ мы находим в исчезновении господствовавшей в прежние времена недифференцированности пространства и труда. В связи с тем, что хозяйственные и производственные задачи выполнялись одновременно, в замкнутом домашнем мирке, гендерное разделение труда не рассматривалось как неравенство и порабощение. Подчинение женщины мужчине проявлялось в укладе/быту—на фермах, например, женщина подавала мужчине еду и стояла рядом до тех пор, пока он не заканчивал есть, и только потом садилась за стол сама. Однако труд по хозяйству не считался менее почетным. Мужчина и женщина тяжело работали на глазах друг у друга. В условиях чрезвычайной бедности в крестьянской или рабочей среде женский труд приносил доход. К тому же семейный доход начинается с экономии средств, и умение хозяйки экономить играло большую роль. Эти деньги иногда вкладывались в дело. Мужчины, в свою очередь, тоже работали по хозяйству—заготавливали дрова, делали предметы обихода, мебель, чтобы не тратить деньги на их приобретение.

Специализация пространства нарушает равенство супругов и превращает женщину в прислугу. Образ мужа, который читает газету, сидя в кресле, в то время как его жена хлопочет по хозяйству, предполагает, что он работал целый день вне дома. Одновременно с этим идет процесс монетизации экономии: сокращение трат менее выгодно, чем зарабатывание денег. Работа по найму придает мужчине некое особое достоинство, а женщина, остающаяся дома, становится служанкой мужа: теперь примечательно не столько то, что она работает на дому, сколько то, что она работает на другого. Дифференциация производственного и хозяйственного пространства придает новый смысл гендерному разделению задач и превращает отношения в паре в отношения хозяина и прислуги, что прежде было свойственно буржуазии. Это тем более невыносимо, что в обществе в целом становится ненормальным работать в чужом частном пространстве. Наемный труд женщин в XX веке приобрел эмансипирующее значение, будучи при этом результатом более глобальной эволюции, изменившей нормы наемного труда в целом.

СОЦИАЛИЗАЦИЯ НАЕМНОГО ТРУДА Работа у других

Работе у себя на дому в начале XX века противопоставлялась работа на дому у других. Какова бы ни была его форма, наемный труд первоначально был работой, совершаемой на территории кого-то другого. Эта работа выполнялась не в публичном пространстве, где были приняты определенные коллективные нормы, а в частном пространстве другого человека.

Прислуга

В этом аспекте образцовой формой работы на частной территории других людей представляется работа слуг. О ком бы ни шла речь — о прислуге на ферме (i 800 000 человек в 1892 году) или о слугах в буржуазных домах—которых, согласно переписи населения 1906 года, было 960 ооо,—важно то, что эти люди полностью лишались своей частной жизни и входили в частную жизнь хозяев. В отличие от поденщиков и домохозяек, они живут под крышей хозяев, питаясь прямо на рабочем месте или, как в случае с батраками на фермах, за одним столом с хозяевами; у них нет ничего «частного». Батраки на фермах спят, как правило, в хлеву, и все их личные вещи помещаются в кармане, в лучшем случае—в торбе. В городах прислуга за всё часто спит в каморке при кухне, некоторые горничные живут в мансардах, где могут держать какие-то предметы туалета и побрякушки. Книги по домоводству настоятельно рекомендуют хозяйкам регулярно заходить в комнаты горничных. Впрочем, служанки туда приходят только поспать.

Отношения, в которые вступают служанки, тщательно контролируются хозяевами. Их редкий отпуск короток, а письма вскрываются. Иногда, гуляя с хозяйскими детьми в парке, девушки знакомятся с какими-нибудь парнями; приглашая ухажеров подняться в кухню по черной лестнице, они рискуют быть уволенными.

Среди слуг очень мало людей семейных, и это обстоятельство как нельзя лучше характеризует ситуацию с частной жизнью в этой среде. Работники ферм почти всегда холостяки и незамужние, и даже если это не так, то все равно ничего не меняется: супруга нет рядом, он никак не проявляется. В богатых буржуазных и аристократических домах случается, что кучер женится на горничной и они остаются на службе. Но в таком случае им лучше не иметь детей: наличие ребенка означало бы потерю места, если только у главы семьи нет маленького домика или хоть сторожки в деревне. Прислуге не следует размножаться, ее частная жизнь может быть лишь подпольной или маргинальной.

Зато слуги участвуют в частной жизни своих хозяев и являются свидетелями самых интимных моментов их жизни: пробуждения, отхода ко сну, туалета, еды; они видят хозяев вне светских и публичных условностей, занимаются их детьми и лучше кого бы то ни было знают их проблемы со здоровьем, их капризы, ссоры и интриги. Иногда им доверяются секреты: предполагается, что они будут держать язык за зубами.

Надо сказать, что часто отношения хозяев и слуг выглядят скорее как семейные, нежели как профессиональные. Слуга—это нередко почти родственник, а бедные родственники, например какая-нибудь тетушка — старая дева,—почти слуги. Конечно, эти отношения иерархичны: один занимает положение выше, другой ниже; но таковыми являются и семейные отношения, и ребенка, который вдруг не проявит к родителям надлежащего почтения, грубо одернут. Слуги часто очень привязаны к своим хозяевам и их детям — ведь сами они лишены теплых семейных отношений. Хозяева относятся к слугам, как правило, с дружественной благосклонностью, ими занимаются, ухаживают за ними, когда они болеют. Хозяева традиционно обращаются к слугам на «ты» (как в армии, где офицеры «тыкают» солдатам), а слуги говорят с хозяевами в третьем лице, но называют их по имени: мсье Жак, мадам Луиза, в том числе детей. Очевидно, что называть их по фамилии не имеет смысла, так как отношения между ними разворачиваются в лоне домашнего очага, если не сказать — семьи. Иногда, как известно, дело заходит гораздо дальше: невозможно точно подсчитать количество романов хозяев со служанками и хозяек с лакеями, но они не плод воображения авторов водевилей...

То же самое можно сказать о происходящем на фермах, с небольшими нюансами. Та же близость в повседневной жизни, то же самое знание семьи и ее тайн, иногда те же интимные отношения между фермершей и слугой. Разница заключается в другом: в городских буржуазных домах слуги выполняют работу по дому, на селе же они участвуют в производстве. Работники на фермах в меньшей степени участвуют в частной жизни хозяев, чем прислуга за всё и горничные. Отношения между работником и хозяевами здесь менее длительные: их нанимают на год, и сроку платежа за работу предшествует свободная неделя. Например, так было в Бретани вплоть до начала 1920-х годов, как пишет Пьер-Жаке Элиас14. Прислуга за всё нанимается, как правило, на неопределенный срок, хотя жалованье ей выплачивается ежегодно. На большинстве ферм, за исключением самых больших, к помощи наемных работников прибегают в совершенно определенную фазу жизни: когда сын или сыновья еще слишком малы, чтобы работать наравне со взрослыми; когда им исполняется шестнадцать-семнадцать лет, работников, которые до этого момента восполняли нехватку рабочей силы в семье, увольняют. В противоположность этому, буржуазное домохозяйство не может существовать без слуг, и пусть их число варьируется (например, когда подрастают дети: тогда дополнительно нанимают кормилицу, няню, воспитателя), для повседневной жизни в буржуазном доме требуются слуги — горничные, повара, посудомойки. Не имея по крайней мере одной служанки, нельзя поддерживать свой социальный статус.

Эти различия, впрочем, не затрагивают собственно рабочих отношений: в обоих случаях они основаны на отношениях личных. На ферме, как и в буржуазном доме, слуга обслуживает лично хозяина. Выполнением прямых обязанностей отношения между слугой и расплатившимся с ним хозяином не ограничиваются. Хозяин ждет от слуги, работа которого не имеет четкого определения, разнообразной помощи и уважительного, сочувственного и любезного поведения: ворчуны и склочники, как правило, на работе не задерживаются. Слуги, в свою очередь, вправе ждать от хозяев, помимо жалованья, благожелательного отношения к себе: Жюль Пайо в своем руководстве для будущих служанок настоятельно рекомендует им не терпеть неуважительное отношение к себе и не оставаться работать в доме, где они не могут ничему научиться15. Хозяйка должна заняться воспитанием служанки и научить ее «управлять хозяйством». Речь здесь не идет о чем-то обезличенном: необходимо, чтобы хозяин и слуга подходили друг другу. Во времена, когда в основе брака лежало социальное соответствие супругов, подобные отношения работника и работодателя походили на семейные: это были отношения частного порядка.

Но не стоит идеализировать эту картину. В почти семейных отношениях между хозяином и слугой не было никакой идиллии: семья — это территория не только любви, но и напряжения и конфликтов. Одно нельзя сбрасывать со счетов: по мнению юристов, трудовой договор в те времена был делом частного порядка.

Работники, живущие у хозяина

Надо отметить, что в начале века положение слуг не многим отличается от положения других наемных работников. Многие из них живут дома у хозяина. Посмотрим, что писали в своих отчетах о жизни в провинциальном городе счетчики, проводившие перепись населения в 1911 году. В доме мясника мы обнаруживаем мальчишку-подмастерья, а в пекарне—пекарей, работавших на хозяина. Вот кондитер-шоколадник: в его доме живет дюжина работников, в основном мужчин; конечно, они производят шоколад, но может быть, среди них есть и кучер? Вот модистка, с которой проживает сестра: можно поспорить, что именно она накрывает на стол и моет посуду16. Между слугой и наемным работником, живущим у хозяина, граница весьма зыбкая. Так же трудно установить границу между рабочим, живущим у хозяина, и рабочим, живущим в другом месте. Во-первых, потому, что, как мы видели, даже если признать, что заводы-интернаты представляют исключения из правил, нередки случаи, когда какая-то часть персонала отдельных предприятий живет там же, где работает. Отношения между рабочим и хозяином предприятия часто такие же, как между хозяином и слугой. Это в большой мере зависит от размеров предприятия: в небольших мастерских, лавках, пекарнях рабочие называют своего патрона по имени, как слуга хозяина («мсье Франсуа»), и могут поговорить с ним с глазу на глаз. На более крупных предприятиях (не будем забывать в то же время, что Франция — это страна малого бизнеса) отношения обезличиваются и рабочие не вступают с хозяином в личный контакт. При этом каков бы ни был размер предприятия, патроны считают, что, находясь на заводе, они «у себя»: для них завод—это не публичное пространство, но частная сфера. Поэтому они очень долго сопротивлялись допуску рабочих инспекций, визиты которых считали посягательством на неприкосновенность частной собственности. То, что они называли заводы своим «домом», очень показательно: для них не было разницы между жильем и предприятием.

Патернализм

Таким образом, патернализм был для них чем-то естественным. Ошибочно было бы усматривать здесь макиавеллиевский расчет. Безусловно, патернализм служит интересам хозяев предприятий, но если бы они не заботились о своих интересах, они бы потерпели крах, поэтому бессмысленно их в этом упрекать. В то время патроны представали или патерналистами, или циничными и жестокими эксплуататорами. Патрон, осознающий свой долг, считает себя «добрым отцом семейства»: не это ли лежит в основе процветания богатых домов? В связи с тем, что трудовой договор — дело частное, «хороший» патрон—это патерналист.

Патернализм затрагивает и семью владельца предприятия. Он не только не должен жалеть себя—например, ему следует достаточно часто обходить все цеха, — но и его частная жизнь не должна быть целиком и полностью частной. Патрон и его семья живут, в особенности в провинции, на всеобщем обозрении; чтобы спрятаться от чужих глаз, надо вести «двойную» жизнь, и жизнь частная в таком случае—это романы на стороне. Патрон должен появляться вместе со своей женой на вручении наград в школе, на награждении медалями за хорошую работу и т.д. Его супруга должна деятельно помогать семьям, матерям, заниматься школами бухучета и стенографии для девушек, поликлиниками, рукодельными мастерскими... Его дети находятся под пристальным вниманием окружающих, следящих за тем, как они растут, и обсуждающих их шалости; по случаю свадьбы кого-то из хозяйских отпрысков все получают щедрые подарки. Иначе говоря, жизнь хозяйской семьи —это жизнь напоказ. Да и дом хозяина стоит рядом с заводом, поблизости от цехов и часто даже внутри заводских стен.

Жизнь семьи рабочего тоже подчиняется трудовому договору. Поведение жены и детей влияет на мнение, складывающееся о главе семьи. Нередко по случаю рождения ребенка рабочий награждается подарком или премией, особенно на тех предприятиях, где рабочая сила стабильна. Считается естественным принимать на работу в первую очередь детей «своих» рабочих, и шахтеру, желающему устроить сына на работу в шахту, достаточно просто представить его хозяину. Коротко говоря, трудовой договор аналогичен тем договорам, которые мелкие землевладельцы Анжу заключают со своими арендаторами. Он охватывает всю жизнь целиком.

Трудовые отношения, основанные на личной зависимости от патрона, кажутся сегодня неприемлемыми; нам трудно поверить, что люди с радостью соглашались на них, считая единственно возможными и естественными. Тем не менее многие считали их милостью со стороны хозяина, а его самого—благодетелем. В начале периода Третьей республики промышленника, от которого зависело процветание кантона, рабочие часто избирали членом генерального совета: это было до такой степени само собой разумеющимся, что никакие манипуляции на выборах не были нужны. В Лотарингии на железных рудниках ежегодно в День святой Варвары (4 декабря) шахтеры скидывались на букет для патрона, который торжественно доставляли ему домой. Это происходило и после окончания I Мировой войны17, г января 1919 года рабочие Луи Рено подарили ему крест Почетного легиона и почетную книгу, в которой расписалось около двенадцати тысяч человек18. Даже если сделать скидку на народные традиции и возможную роль руководства среднего звена, то обстоятельство, что подобные проявления были не только допустимы, но и успешны, подтверждает, что многие рабочие рассматривали предприятие, на котором работают, как большую семью, в которой патрон является отцом.

Этапы социализации труда

Тем не менее не все рабочие соглашались через трудовой договор вступить в столь неравные личные отношения. Если некоторые из них, воспитанные в традициях благодарности и уважения или в силу воспитания или привычки, соглашались стать этакими «большими детьми» — выражение встречается в записях хозяев предприятий, — то другие, количество которых в конце XIX века росло, отказывались от такой зависимости. Для республиканцев все люди равны; не этому ли учит школа? Для рабочего снисходительная благосклонность патрона так же невыносима, как для буржуа в 1789 году—отношение к нему аристократа. Рабочие согласны быть наемными работниками у патрона, но не его вассалами. Для них завод не большая семья. Это вопрос личного достоинства.

Стачка как слом личных отношений с патроном Трудовой договор, предполагавший вступление рабочего в частную сферу патрона, превращал неизбежные конфликты интересов в личное противостояние. Стачка задевала патрона лично: разве могут бастовать дети или слуги? Забастовщики не ограничиваются выдвижением каких-то требований — они оспаривают авторитет «отца завода», рвут связи, перестают быть зависимыми от него. Вот почему профсоюзные деятели начала века придают стачке такое значение: она воспитывает, закаляет, увлекает и созидает19. Повышение заработной платы, которого удалось добиться благодаря забастовке, имеет гораздо большую ценность, чем если вдруг патрон сам решил ее повысить, потому что, помимо материального, стачка приносит и моральное удовлетворение.

С этим начальники не могут смириться. Для них забастовка—жест неблагодарности, злонамеренности, неподчинения, даже «мятежа», как пишет один из них20. После забастовок Народного фронта один из патронов в департаменте Кот-д’Ор даже заставлял своих рабочих, желающих вернуться на службу, подавать такое прошение: «Мсье, мы очень сожалеем, что, устроив забастовку, плохо вели себя по отношению к Вам; просим простить нас и, приняв обратно на работу, позволить нам искупить вину образцовым поведением в будущем. Заранее благодарим. Заверяем Вас, мсье Маршаль, в нашем глубочайшем уважении»21.

Становится понятным, почему в случае забастовки патроны так решительно сопротивлялись вмешательству властей и почему рабочие, наоборот, его настоятельно требовали: дело не только в том, что начальники полагали, что предприятие—«их дом», но и в том, что по закону от 1892 года арбитраж мирового судьи ставил хозяев предприятий и рабочих в равное положение, а это начальнику казалось столь же несуразным, как решать в суде разногласия с собственными сыновьями. Арбитраж переводил трудовой договор в публичную сферу, в то время как патрон пытался сохранить его сугубо частный характер. Рабочие же, не считавшие стачку чем-то личным или семейным, требовали судебного разбирательства. Эдвард Шортер и Чарльз Тилли продемонстрировали, что, несмотря на резко враждебное отношение профсоюзов к государству, забастовщики без колебаний обращались к нему за помощью. В период с 1893 по 1908 год 22% стачек были предметом судебного разбирательства. В 43,8% случаев эти разбирательства проводились по инициативе рабочих, в 46,2% — по инициативе мировых судей и почти никогда по инициативе хозяев предприятий. Что же касается властей, они мотивировали свое вмешательство заботой о поддержании общественного порядка. Забастовка часто обязывала власти защищать частные владения патрона силами полиции, но из-за его непреклонности беспорядки могли вырваться на улицу. Хоть власти и не оспаривали частный характер конфликта между рабочими и предпринимателем, они оправдывали свое вмешательство возможными последствиями этого конфликта для общества; как правило, дело решалось в пользу бастующих, патрон вынужден был идти на компромисс, потому что в противном случае власти могли лишить его своей защиты.

Первые изменения ненадолго произошли после 1914 года; во время войны на многих заводах трудовой договор перестал быть исключительно частным. Производство продукции для нужд войны интересует в первую очередь государство, которое откомандировывает на заводы молодых людей из армии; работодателем для последних является государство, а не патрон, и в отдельных случаях они подчиняются военным властям. Государство, в свою очередь, не может допустить, чтобы производство вооружений прерывалось забастовками. Мальви, министр внутренних дел, вмешивается в трудовые конфликты; Альбер Тома, министр вооружений, распоряжается создать арбитражные комиссии и провести выборы делегатов от цехов. Коротко говоря, в некоторых секторах промышленности война превращает трудовой договор в государственное дело; в этом вопросе, прежде сугубо частном, на первый план выходят интересы государства.

Вот почему война вызвала к жизни идею «возвращения стране» национальных богатств: в программе главного профсоюзного органа Франции — Всеобщей конфедерации труда— в 1921 году появляется термин «национализация», а не «коллективизация», «социализация» или «этатизация», и это не было случайностью. Идея отмены частной собственности в этом контексте не является итогом экономического анализа капитализма, а вызвана войной: некоторые виды Наемного труда представляют интерес для государства. Эта потребность исключительно велика на железной дороге; идея ее национализации формулировалась уже накануне войны: железнодорожные компании так велики, что взаимоотношения рабочих и хозяев обезличиваются, железнодорожники работают в первую очередь для пассажиров, а не для начальства. Всем известны масштабные забастовки февраля и мая 1920 года: компании, готовые бороться с бастующими, вышли победителями, более го ооо железнодорожников было уволено, и государство не вмешивалось. Предполагалось, что, когда все недовольные будут изгнаны, работа сможет возобновиться на прежних условиях. На деле же это оказалось невозможно: национализация, провалившаяся в 1920 году, была проведена в 1937-м без какого-либо серьезного сопротивления22.

Захваты заводов Народным фронтом

Решительный разрыв наступает с появлением Народного фронта. Захваты заводов в июне 1936 года вызывают в буржуазной среде настоящий скандал: это было отрицанием частной собственности, покушением на социальную роль патроната, его власть, и это возмущало даже сильнее, чем покушение на его экономические интересы. Вынужденные уступить, хозяева предприятий жаждали реванша. Историки вслед за современниками стали задаваться вопросом о смысле этих захватов: отсутствие требований экспроприации, интереса к бухгалтерской отчетности предприятий и отчаянные попытки запустить работу без участия хозяев говорят лишь о желании рабочих временно удержать завод под контролем в ходе переговоров. Это не самая удовлетворительная интерпретация, потому что в ней важнейший социальный конфликт в нашей истории предстает неким недоразумением — хозяева предприятий отказывались терять собственность, которую рабочие и не требовали.

Вся глубина конфликта становится понятнее, если положить в его основу трудовой договор, природу отношений между работодателем и наемным работником, а предприятие как собственность. Для хозяев то обстоятельство, что предприятия им принадлежат, придает трудовому договору исключительно частный характер. Для рабочих дело обстоит совсем по-другому. Для них завод, пусть даже и чья-то частная собственность, является публичной территорией, где они тоже чувствуют себя в некотором роде «дома». Цех не такая же частная территория, как спальня, поэтому трудовой договор носит общественный характер и является сделкой не между каждым наемным работником и его работодателем (что было бы утопией), а между профсоюзом и хозяевами предприятий. Важнейшее новшество—коллективность договора, и показательно, что это становится правилом лишь с приходом к власти Народного фронта, несмотря на то что соответствующий закон был принят в 1920 году.

В этой ситуации мелкие предприниматели особенно ощутили свою уязвимость. Они упрекали патронат крупных шахт, предприятий черной металлургии и машиностроения, подписавших Матиньонские соглашения4, в предательстве их интересов; потребовали от Всеобщей конфедерации французских работодателей (SGPF) смены названия и статуса, чтобы иметь 4 Матиньонские соглашения — соглашения, заключенные между Всеобщей конфедерацией французских работодателей (SGPF) и Всеобщей конфедерацией труда (CGT) 7 июня 1936 года во дворце Матиньон, резиденции премьер-министра Франции, при содействии правительства Народного фронта. Это было значимой победой профсоюзов в истории Франции.

в ней больший вес; отказались подписывать со Всеобщей конфедерацией труда договор, касавшийся трудовых конфликтов и их разрешения, потому что видели в нем покушение на свободу предпринимательства. В тех вопросах, где патроны крупных предприятий готовы были пойти на компромисс, мелкие предприниматели проявили непреклонность. ДелЪ в том, что на крупных предприятиях трудовые отношения в силу обстоятельств уже являются анонимными и обезличенными, за исключением отношений рабочих с мастерами и бригадирами. На мелких же предприятиях, напротив, трудовые отношения остаются личными, положение рабочего еще очень схоже с положением слуги. И вот именно это рабочие больше не хотят терпеть.

Лучше всего вклад Народного фронта в становление рабочего самосознания иллюстрирует история, которую я услышал от Бениньо Касереса, одного из деятелей движения «Народ и культура», который был в те времена рабочим в маленькой строительной фирме в Тулузе. Как-то раз в воскресенье он вышел подышать воздухом, мимо его дома проходил патрон. Они обменялись приветствиями, и патрон вдруг сказал: «Кстати, там стоит моя машина, будь добр, помой ее»,—на что Касе-рес тут же ответил: «Извините, мсье, но это не предусмотрено коллективным договором».

Народный фронт вывел наемный труд из частной сферы в публичную. Вводится обязательная процедура решения трудовых конфликтов в суде; он же определяет зарплаты трудящихся. Прямо на предприятиях делегаты от цехов публично выносят на обсуждение проблемы, которые раньше держались при себе. Одновременно с этим, добившись сорокачасовой рабочей недели и оплачиваемых отпусков, рабочие обрели время на частную жизнь. С этой точки зрения современный статус частной жизни восходит к Народному фронту: начиная с этого времени становится предельно ясным не только то, что у каждого человека существует собственный дом и что он имеет право вести там свою частную жизнь, но и то, что производственное пространство — завод, мастерская или офис—является не чьей-то частной территорией, но пространством публичным, где не действуют нормы личных отношений.

Вишистское правительство восстановило не все патро-нальные привилегии. Обстоятельства требовали от него регулирования в области оплаты труда и в сфере распределения сырья; патрональные организации укрепились: фактически руководство предприятиями осуществлялось ими. Конечно, роспуск рабочих конфедераций лишил трудящихся коллективного представительства. Однако трудовая хартия в попытке реконструировать общественные отношения на основе частных ценностей парадоксальным образом приходит к созданию коллективной публичной структуры: общественных заводских комитетов. Хартия стремится уничтожить противопоставление патронов и рабочих и способствовать установлению согласия на производстве, в основе которого будет лежать предоставление социальных благ и привилегий в соответствии с патерналистским идеалом большой семьи. Но отныне ни патрон, ни члены его семьи, ни его уполномоченные и доверенные лица не могут принимать решения единолично; хартия доверяет эту задачу общественным комитетам, куда входят рабочие, служащие и представители администрации. На эти комитеты возлагается обязанность поддерживать уважительное отношение к ценностям частной жизни и способствовать тому, чтобы производственное пространство перестало быть объектом частной жизни хозяина предприятия*.

* Kourchid О. Production industrielle et Travail sous l’Occupation. Paris: Groupe du sociologie du travail, 1985. В этой работе говорится об организации общественного комитета на шахтах Ланса. CEGOS (один из мировых лидеров профессиональной подготовки) советовала выбирать рабочих из общественных комитетов. Инструкция UIMM (патрональной организации металлургической промышленности) Парижского региона рекомендовала не лишать возможности выдвижения кандидатов, проявлявших политическую или профсоюзную активность, за исключением коммунистов.—Примем, авт.

Неудивительно, что после освобождения Парижа общественные комитеты переросли в заводские комитеты. Надо признать, что между общественными и заводскими комитетами есть два существенных различия: представители трудового коллектива выбирались и лишь профсоюзы могли представлять кандидатов на этих выборах. Однако полномочия заводских комитетов были не многим шире полномочий общественных комитетов, и их участие в организации производства—управление предприятием исключалось—быстро сошло на нет. Впрочем, на предприятиях, численность персонала которых не превышала пятидесяти человек, заводских комитетов не было: здесь трудовые отношения продолжают носить личностный характер, на них не представляется возможным создать общественные организации.

Таким образом, после войны начинается новый этап обезличивания трудовых отношений. Важность этого этапа подчеркивается национализацией, проводившейся в данный период, и тем, как хорошо она была принята общественным мнением. В дальнейшем (события 1968 года) требования самоуправления и закон о профсоюзных организациях на предприятиях еще больше углубили этот процесс.

1968 год: самоуправление

Нет необходимости комментировать стремление к самоуправлению: совершенно понятно, что оно базируется на утверждении коллективного характера производства и в первую очередь ставит под вопрос не только принадлежность предприятия частному лицу, но и границы власти этого лица. Цель самоуправления — положить ей конец и передать ее трудовым коллективам. Таковы перспективы эволюции, которую мы описали выше.

А вот чтобы понять важность закона от 1968 года, касающегося профсоюзных органов на предприятиях, нужно начать с рассмотрения закона о профсоюзах от 1884 года, который ограничивался признанием за трудящимися индивидуального права вступать в профессиональные ассоциации, не предоставляя этим органам специфических прав в профессиональной области в полном смысле слова. Кстати сказать, закон от 1884 года легитимизировал не только профсоюзные организации производителей сельскохозяйственной продукции и рабочих, но и профсоюзы патронов. Конечно, профсоюзы располагали достаточными средствами для своего функционирования, конечно, они могли подавать в суд, но на предприятии они никакой роли не играли: закон 1884 года не давал им возможности быть посредниками между рабочими и работодателями. Поначалу профсоюз мог разве что представлять своих собственных членов, быть чем-то вроде их уполномоченного, но этим все и ограничивалось. Случалось даже, что патроны согласовывали с профсоюзом повышение зарплат исключительно для его членов, лишь бы не дать ему права на представительскую роль. Обязательным представителем всех рабочих профсоюзы, пусть и немногочисленные, сделал в конце концов суд. Коллективные трудовые соглашения распространяются повсеместно: они должны заключаться на всех предприятиях данной отрасли, даже там, где не существует ячеек подписавших их профсоюзов.

Признание за профсоюзами представительской функции не влекло за собой признания их прав на вмешательство в управление предприятием. Внутри предприятия профсоюз оказывался вне закона: такая деятельность, как распространение газет, сбор членских взносов, приглашение на собрания, считалась нарушением раз и навсегда установленных правил и неминуемо влекла за собой увольнение. Иначе говоря, профсоюз мог выступать от имени рабочих, но его существование в стенах завода могло быть лишь нелегальным. В частности, профсоюзам запрещалось назначать членов комитетов предприятия, которые избирались трудовым коллективом. Постановление от 1945 года предписало избирать комитет по представлению профсоюзов. Однако избирался он всеобщим голосованием, в то время как положение профсоюза оставалось неустойчивым и наличие его представителей на местах не приветствовалось. Лица, выдвинутые в комитет предприятия, не подпадали под неправомерные увольнения, но только если они не были профсоюзными активистами. Таким образом, заводские комитеты смогли только косвенным образом узаконить профсоюзы на предприятиях; им придавалась видимость легальности, что было далеко от полного и всестороннего признания.

И только закон от 1968 года наделил профсоюз определенным статусом, по крайней мере на предприятиях численностью более пятидесяти человек. Профсоюзные органы получили право иметь свой штаб, доску объявлений, а их активисты, защищенные законом от неправомерных увольнений, — право заниматься профсоюзными делами в рабочее время; время, отдаваемое профсоюзной деятельности, зависело от размеров предприятия. До 1968 года это было нарушением установленного порядка, а после принятия закона стало правомерным явлением.

Новая норма наемного труда

В результате этой двойной эволюции труд вышел из частной сферы; работа на дому стала исключением из правил, даже если человек работал на себя; а наемный труд—это больше не работа на дому у нанимателя: это дело обезличенное, подчиняющееся формальным правилам и коллективному арбитражу; процесс наемного труда протекает отныне в обезличенном пространстве, где имеют вес выборные органы, а не только патрон.

Безусловно, эта эволюция шла не без трудностей. Частная жизнь, отделенная от процесса труда, различными способами пыталась проникнуть в сферу труда, о чем мы потом поговорим подробнее. Новое положение вещей не удовлетворяет в полной мере ни потребителей, ни производителей. То, что раньше защищало от проникновения патрона предприятия в частную жизнь работника, теперь стало рассматриваться некоторыми как закабаление со стороны бесчеловечной бюрократии. В обществе появилось стремление к гуманизации трудовых отношений, что, на наш взгляд, влечет за собой новую эволюцию и, не ставя под вопрос принадлежность труда к публичной сфере, предлагает новые нормы существующих в ней отношений.

Реванш частной сферы не очевиден, если не принимать во внимание, что частная жизнь изменилась сама по себе и в рамках семьи. Решительное отделение труда от семьи привело к глубоким переменам в частной жизни.

СЕМЬЯ И ИНДИВИД


На первый взгляд, эволюция семьи очевидна: семья потеряла свои «публичные» функции и сохранила лишь «частные». Часть когда-то доверенных ей задач постепенно перешла к коллективным инстанциям — обобществление определенных функций закрепляет частную жизнь за семьей. В этом смысле можно говорить о «приватизации» семьи*.

При всей справедливости проведенного анализа надо признать его недостаточность. Семья, которая выполняет отныне лишь частные функции, теперь не та, что имела, помимо частных, функции публичные. Изменение функций влечет за собой изменение в сути: семья слабеет; приватизация семьи ведет к ее деинституционализации. Наше общество движется к «неформальной» семье. Однако надо сказать, что в лоне семьи индивиды получили право иметь свою автономную частную жизнь. Частная жизнь в некотором роде дублируется: в рамках частной жизни семьи выделяется частная жизнь ее членов. На горизонте мы видим одиночек, ведущих исключительно индивидуальную частную жизнь.

ПРОСТРАНСТВО ЧАСТНОЙ ЖИЗНИ

Как правило, частная жизнь семьи, пары скрыта от общества глухой стеной. Граница между частным и публичным во французском обществе более ярко выражена, чем в англосаксонском

* Как и в предыдущих томах, под слово «приватизация» здесь подразумевается переход в сферу частного.—Примем, ред.

мире. Например, во Франции не существует британской практики bed and breakfast, допускающей иностранцев в домашний мир. В XIX веке французы предпочитали отправлять детей в интернаты, если учебное заведение находилось слишком далеко от дома, а не селить их в семьях учителей или снимать им комнату у горожан, как это было принято в Германии. Коротко говоря, то, что происходит в домашнем мирке, является частной жизнью.

Таким образом, понять изменения, произошедшие в частной жизни в XX веке, можно, изучив эволюцию материальной жизни: история частной жизни—это прежде всего история пространства, на котором разворачиваются ее события.

Ослабление семейных связей

Завоевание пространства

XX век—век освоения пространства, но не в том смысле, как это делали космонавты: французское население в массе своей завоевывало домашнее пространство, необходимое для частной жизни.

С начала века и вплоть до 1950-х годов наблюдался разительный контраст между образом жизни буржуазных и простонародных семей. У первых было достаточно места: были комнаты для приема посторонних, кухня и примыкающие к ней помещения, где жили служанки (одна или несколько), своя спальня для каждого члена семьи и нередко еще несколько комнат. Прихожая, коридоры надежно отделяли эти помещения одно от другого. Этим просторным квартирам, этим буржуазным домам противопоставлялось народное жилье. Рабочие и крестьянские семьи жили в одной комнате на всех, иногда в двух.

Многие деревенские дома состояли всего из одной комнаты, где разводили огонь, готовили пищу и спали. Врачи, изучавшие в начале XX века ситуацию с гигиеной сельских домов, например, в Морбиане или Йонне, дают нам описание этих общих комнат: иногда в них было до четырех кроватей, в которых люди спали минимум по двое23. Только в домах самых зажиточных фермеров есть еще одна комната. В начале века и в особенности в период между войнами появление одной или двух дополнительных комнат в деревенских домах говорило о том, что дела хозяев шли неплохо. О toM же говорят и размеры помещений: описаны дома поденщиков, состоявшие из двух маленьких комнат, и богатые фермы, размеры помещений в которых весьма внушительны. Конечно, если принять во внимание их многофункциональность, они не велики: в Йонне в среднем всего лишь 25 квадратных метров.

Городские дома были более разнообразны. Часто, однако, они тоже состояли из одной или двух смежных комнат, одна из которых, конечно же, была кухней. В 1894 году 20% населения Сент-Этьена, 19% — Нанта, 16% — Лилля, Лиона, Анжера или Лиможа жили в домах, где была всего одна комната. Жан Геенно в своих воспоминаниях дает нам живую картину подобного жилья: «У нас была всего одна комната. Там работали, ели, иногда по вечерам даже принимали гостей. Вдоль стен стояли две кровати, стол, два шкафа, буфет, газовая плита, по стенам были развешаны кастрюли, рядом—семейные фотографии, портрет царя и президента Республики. <...> Через всю комнату были натянуты веревки, на которых всегда сушилось белье. <...> Под высоко расположенным окном была обустроена „мастерская“ — стояла мамина швейная машина, отцовский сундук и большой бак с водой, в котором всегда плавали обувные заготовки и подошвы»24. И это была сравнительно неплохая ситуация, поскольку речь идет о недавно построенном доме в маленьком городке. Старые дома в крупных городах были гораздо теснее.

Перенаселенность была правилом; впрочем, сам Жак Бер-тильон считал, что порог перенаселенности составлял два человека на комнату. Согласно переписи от 1906 года, 26% жителей городов численностью 5000 человек проживали в комнате более чем по двое, 36%—по двое или, во всяком случае, более чем по одному, 16,8% — по одному и лишь 21,2% жителей располагали более чем одной комнатой на человека25. В шахтерских поселках в конце XIX века жили посвободнее—в среднем семья располагала тремя комнатами площадью 70 квадратных метров; так было, например, в домах шахтеров угольной компании Анзен. Но эти немногочисленные дома для рабочих задумывались буржуазией на основании норм, казавшихся им очевидными: понятно, что такие дома выделялись на фоне тесноты и скученности городского народного жилья. Отделение рабочего пространства от жилого делало жилье более просторным.

В общих чертах так обстояли дела на протяжении всей первой половины XX века. В 1949 году Мишель Куост описывает квартал Сен-Совер в Руане, Леон Фрапье—дома бедняков в Бельвиле в 1900 году, Жак Вальдур проводит анкетирование вскоре после I Мировой войны. Их описания очень схожи. Этому есть простое объяснение: с 1919 по 1940 год строили очень мало жилья, всего лишь два миллиона квартир и домов. Регулирование арендной платы, введенное в послевоенное время для защиты квартиросъемщиков и замедления роста цен, привело к тому, что у собственников пропал интерес к строительству доходного жилья, разве что для буржуазной клиентуры. Было бы полезно вмешательство некоммерческих социальных организаций, однако конторы, созданные по закону от 1912 года и сдававшие дешевое жилье, не имели достаточного финансирования, чтобы обеспечивать жильем всех нуждающихся. Кое-что все же было сделано: построено 200 ооо дешевых домов и квартир, строительство которых финансировалось по закону Лушёра* (1928), небоскребы Вилёрбана, парижские дома на бывших фортификационных сооружениях, * Луи Лушёр—французский политик, министр труда и социальной защиты с 1926 по 1930 год.

но в целом квартирный вопрос, возникший в конце XIX века, не был решен и в начале 1950-х годов. Для городского жилья XX век еще не наступил.

Естественно, уровень комфорта в квартирах за первую половину века практически не изменился. Единственное важное новшество — электричество: в 1939 году оно было проведено почти во все деревни, а в городах повсеместно. А вот с водой дело обстояло хуже. В Руане, в районе Сен-Совер более чем в половине многоквартирных домов не было водопровода, точнее—более чем в 1300 из 2233 в 1949 году2*. Общественными колодцами и водоразборными кранами на улицах все еще пользуются часто. На многих улицах нет канализации. Санитарное оборудование более чем рудиментарно. Конечно, нет никаких ванных комнат там, где даже кран с холодной водой над мойкой был редкостью. Никаких уборных в квартирах, все те же выгребные ямы во дворах и грязные сортиры на лестницах. Никакого центрального отопления, а иногда никакого отопления вообще.

1954 год: прыжок в современность

Перепись населения, проведенная в 1954 году, демонстрирует нам поразительно архаичный образ французского жилья. Из 13,4 миллиона домов и квартир лишь чуть больше половины (58,4%) имеют водопровод; только в четверти есть туалет внутри дома (26,6%); ванная комната или душ есть лишь в каждом десятом жилище (10,4%) и в стольких же — центральное отопление. Даже принимая во внимание составляющие значительную долю в общем количестве жилья сельские дома, куда современные удобства приходят с большим опозданием, с трудом можно представить себе, что от того времени нас отделяют лишь сорок лет.

Надо сказать, что с начала 1950-х годов жилье французов беспрецедентным образом изменилось. В 1953 году построено более юо ооо квартир и домов, в 1959-м — более 300 ооо, в 1965-м — более 400 ооо. В период с 1972 по 1975 год ежегодно вводится в строй более 500 ооо новых домов и квартир: это больше, чем за весь период между двумя мировыми войнами. Начиная с 1953 года этот процесс стимулировался властями, в результате чего в середине 1960-х годов частный капитал снова стал инвестировать в строительство и сдача жилья в аренду снова стала рентабельной. В строящихся домах требовалось соблюдать определенные нормы размера и планировки квартир, а также их оснащение удобствами. Несмотря на то что эти нормы многократно пересматривались, их общая логика ясна. Жилая комната не может быть менее девяти квадратных метров. В квартире, помимо кухни, должна быть общая комната, спальня родителей и по крайней мере одна комната на двух детей, уборная, ванная, центральное отопление — индивидуальное или коллективное. Таковы минимальные нормы для HLM* (социального) и льготного жилья. Они широко применяются при строительстве нового жилья на окраинах городов. До появления пригородных коттеджей это будет настоящим прыжком в современность для миллионов французов. Строительство новых домов дает большей части населения, с некоторыми оговорками, доступ к комфорту, который раньше имела только буржуазия. Это беспрецедентная демократизация жизни.

Результаты ее весьма впечатляющи. Уже в 1973 году, то есть менее чем двадцать лет спустя после неутешительной переписи населения 1954 года, жилье французов состояло в среднем из 3,5 комнат, площадь каждой в среднем равнялась 20,1 квадратного метра; на каждого члена семьи в среднем приходилось 24,6 квадратного метра. Разумеется, жилье рабочих было несколько хуже, но и они располагали i8,6 квадратного метра на человека. В исследовании 1953 года Поль-Анри Шомбар де Лов называл критическим порогом площадь в 14 квадратных * HLM — аббревиатура от «habitation à loyer modéré» (жилье за умеренную плату).

метров на человека и констатировал, что в Париже лишь одна из десяти семей рабочих достигала этого порога или перешагивала его27. Двадцать лет спустя в семьях рабочих на человека в среднем приходится на четыре метра больше.

Одновременно с этим современные удобства получили повсеместное распространение. В том же 1973 году в 97% квартир есть водопровод, в 70% — туалеты в каждой квартире (в 1982 году—в 85%), 65% имеют ванную комнату или душ и 49% — центральное отопление (в 1982 году—84,7% и 67,5% соответственно). Квартиры «со всеми удобствами», в которых одновременно есть и водопровод, и туалет, и как минимум один душ, составляли 9% в 1953 году и 61% в 1973-м. В то же время пожилые люди и сельское население продолжали жить без удобств. 1954 год—своеобразная веха, начиная с которой получил распространение прогресс.

Надо сказать, что количественные изменения повлекли за собой качественные. Чем большей площадью располагает человек у себя дома, тем лучше становится его жизнь. Увеличение жилой площади квартир привело к увеличению количества комнат, в результате чего они стали функционально специализироваться. Выстраивается новая конфигурация домашнего пространства, и появляется важнейшее новшество, по крайней мере для людей из народа: каждый член семьи отныне имеет право на свою собственную частную жизнь. Таким образом, в частной жизни семьи выделяется частная жизнь индивида.

Индивидуальное пространство

До этой жилищной революции частная жизнь каждого человека протекала на глазах у остальных членов семьи. Стена частной жизни отделяла домашний мирок от публичного пространства, то есть от посторонних. Но за этой стеной, кроме как в буржуазной среде, на частную жизнь каждого отдельного индивида места не хватало.

Невозможность приватности

Сегодня лишь с большим трудом можно представить себе, какое давление оказывала семья на каждого своего члена. Не было никакой возможности скрыться от чужих глаз. Родители и дети ежедневно жили буквально друг у друга на голове. Туалет в обязательном порядке совершался под взглядами родственников, которым предлагалось отвернуться, чтобы никого не смущать. Вот как, к примеру, было в шахтерской среде, до тех пор пока угольные компании не оборудовали душевые: горняк возвращался домой, где его ждала лохань с горячей водой, которую жена нагрела для него на плите. Он мылся прямо в общей комнате, жена ему помогала. На ферме дела шли не лучшим образом: омовения совершались в общей комнате или во дворе; впрочем, мылись нетщательно и никогда не мыли все тело целиком.

Так же обстояло и со сном. В одной комнате и даже в одной кровати спало по несколько человек. Мишель Куост описывал восторг мальчишек, вскоре после окончания I Мировой войны приехавших в лагерь на каникулы и увидевших кровати: «Ух ты, отдельная кровать — каждому!» Его это не удивляет: «Довольно часто в домах бывает всего одна кровать. В ней спят вдвоем, вчетвером, впятером, а иногда и больше»28. В деревнях ситуация ничем не отличалась от городской: Пьер-Жаке Элиас делил с дедом кровать, стоявшую в общей комнате. В 1947 году двое этнологов, изучавших население в департаменте Нижняя Сена, констатируют те же факты и с негодованием людей, пришедших из совершенно другого мира, пишут о четырехлетием ребенке, который спит в одной постели с родителями29. И подобных примеров можно привести множество.

В таких условиях очень трудно было иметь какие-то личные вещи, разве что те, что помещались в карманах или в сумке. В этой тесноте трудно было создать себе собственный уголок. От близких ничего нельзя было скрыть: малейшее недомогание моментально становилось всем известно, и любая попытка изолироваться тут же вызывала подозрения.

Таким образом, понятие приватности было к этой ситуации неприменимо. Секс, для которого в буржуазных семьях существовали специальные помещения: супружеская спальня, будуар, на худой конец, альков, то есть отделенная часть общей комнаты, — здесь нельзя было скрыть. О том, что у девушки менструация, знали все, а в семьях шахтеров эти дни отмечались на приколотом кнопкой календаре, висевшем в кухне. Что касается секса, то им занимались либо на стыке частного и публичного пространства, в сумерках, в кустах, прилегающих к танцплощадке, или же на глазах у членов семьи. «Нет ничего аморального в том, что все или почти все население дома спит в одной и той же комнате, — писал в 1894 году один специалист по сельской жизни. — Напротив, благодаря этому осуществлялся взаимный контроль <...>. Конечно, это нарушает приличия, но не в такой степени, как это кажется людям, привыкшим жить в отдельных комнатах»30. А Леон Фрапье рассказывает об одной паре, проживавшей вместе с детьми в маленькой комнате. Перед тем как заняться любовью, родители выставляли детей на лестницу, и те покорно сидели на ступеньках в ожидании момента, когда их позовут обратно31. То обстоятельство, что Фрапье приводит эту пару в качестве образца скромности и деликатности, говорит о том, что родители в большинстве своем не прятались от детей в такие моменты; в результате, отмечает историк, проблемы сексуального воспитания детей и подростков до начала 1960-х годов не существовало.

Как мы видим, в начале века частная жизнь огромного большинства французов в силу обстоятельств была неотделима от жизни семьи. В народной среде индивиду лично не принадлежало почти ничего, разве что какие-то мелочи, полученные в подарок: нож, трубка, четки, часы, украшение, туалетный несессер или принадлежности для шитья. Все эти пустяки имели очень большую символическую ценность для хозяина—только эти вещицы он мог рассматривать как свои собственные.

Такая же связь существовала у крестьянина с его домашним животным: коровы, собаки, лошади имели собственное имя и своего хозяина. Мы видим, что привязанность современных людей к коту или пуделю мало чем отличается от отношения крестьян недавнего прошлого к своим животным.

Секреты и тайны

Частная жизнь была полна секретов. Семейные тайны охранялись даже от детей. Личные секреты — мечты, желания, страхи, сожаления, мимолетные или навязчивые мысли — в основном оставались несформулированными. Поэтому важна была фигура кого-то из посторонних людей, кому можно было бы доверить свои тайны. Речь не идет о враче: к нему обращались очень редко, лишь в тяжелых случаях, и его визит не располагал к доверительным разговорам. Некоторые, особенно женские тайны доверялись медицинским и патронажным сестрам; такие беседы велись на нейтральной территории — в поликлиниках, которые в первой половине XX века открывались повсеместно. Однако больше всего о частной жизни людей знали нотариусы и священники. Нотариус был в курсе семейных дел крестьян и буржуазии, мелкой и крупной: браки, покупки, продажи, аренды, разделы имущества и договоры дарения. Священник же исповедовал — особенно женщин — и без колебания задавал самые личные вопросы. Бедняки, у которых не было никакого имущества, неверующие, а также верующие, но не желающие, чтобы священник вмешивался в их частную жизнь, — это было одной из фундаментальных причин антиклерикализма, —держали свои тайны при себе и прятали свою частную жизнь за монотонностью повседневного труда.

Частная жизнь буржуазии была гораздо разнообразнее. В этой среде у человека было больше личного пространства: своя кровать, своя комната, свой собственный туалетный столик, а вскоре и ванная комната. У буржуа было больше возможностей завязать доверительные отношения: помимо нотариуса и священника, у него были слуги, семейный врач, который знал одновременно всех членов семьи и каждого в отдельности и с которым можно было поговорить наедине; в этой среде было гораздо больше общения с друзьями и родственниками: на досуге встречались с дядей, тетей, крестным отцом или крестной матерью, школьным другом или подругой... У лавочников и ремесленников не было для подобных вещей ни времени, ни места; их частная жизнь не сильно отличалась от частной жизни крестьян, хотя денег у них было больше. Мелкие буржуа — конторские служащие, коммивояжеры, бухгалтеры, фининспекторы, учителя, —чьи доходы не позволяли им подняться над народными массами, в то же время имели гораздо более насыщенную частную жизнь. Они составляли некую промежуточную категорию, о нравах которой нам бы хотелось узнать побольше.

В этой ситуации вполне можно утверждать, что изменения в жилищных условиях огромного большинства французов произвели в их жизни настоящую революцию. В современных квартирах со всеми удобствами, с достаточным количеством изолированных комнат каждый член семьи может иметь свой личный угол. С установлением Народным фронтом сорокачасовой рабочей недели и предоставлением каждому оплачиваемого отпуска у людей появилось свободное время и возможность жить в этом новом для подавляющего большинства собственном пространстве. Семейная жизнь как таковая протекает теперь в определенные часы — например, воскресные семейные обеды, и в определенном месте — в кухне или в помещении, которое в послевоенные годы архитекторы назовут английским словом living-room, общей комнатой. В жизни человека можно теперь выделить три неравные части: публичную — в основном речь идет о работе, семейную и личную.

Частная жизнь в ходе XX века диверсифицируется и расширяется, выходит за рамки домашнего мира. Право на частную жизнь подразумевает также возможность выхода из дома.

Владение автомобилем становится обычным делом: в 1981 году автомобиль имеют 88% семей (среди семей рабочих—84%), а 27% семей владеют двумя машинами (среди рабочих семей владельцы двух автомобилей составляют 17%); по всем слоям общества распространяются поездки на автомобиле на работу, которые позволяют людям вырваться из домашнего мирка. Иногда хозяева автомобилей—тоже своего рода личного пространства — чрезмерно привязаны к ним. Благодаря автомобилям, но также и развитию прочих видов транспорта свободное время, отвоеванное у работы, проводится в самых разных местах, люди заводят весьма свободные отношения. То, что раньше было доступно лишь буржуазии, открывается и остальным слоям населения. Дружба, завязавшаяся на отдыхе в горах, или страстные курортные романы—одно из новшеств XX века, парадокс, который мы будем рассматривать чуть позже: частная жизнь уходит из домашнего мирка и проникает в анонимные общественные места.

Таким образом, расширение личного пространства в домах привело к смене образа жизни и власти в семьях.

ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ ПРОТИВ СЕМЕЙНОГО УКЛАДА Традиционная власть

Право индивидов вести частную жизнь так, как они пожелают,—явление новое. До начала 1950-х годов частной жизни во Франции не удавалось выйти из-под контроля общества: пресловутая «стена» была привилегией буржуазии.

Ничто не иллюстрирует этот постулат лучше, чем отношение общества к брачной ночи. Ночь, спальня, постель, которую молодожены, как правило, делят впервые,—что может быть более интимным? В буржуазной среде место проведения первой брачной ночи хранится в тайне, за соблюдением которой тщательно следят, как и маршрут свадебного путешествия.

В народной среде, как в крестьянской, так и в рабочей, напротив, обычай велит гостям явиться под утро к молодым супругам и принести им завтрак: смесь из белого вина, яиц, шоколада и печенья в ночной вазе. Мы видим в этой традиции вмешательство окружающих в самый интимный момент жизни, который только можно вообразить. Однако в этих слоях общества, где семейные ценности являются главными, очень важно убедиться в том, что брак был консуммирован. Когда семья является базовой ячейкой общества, супружеский союз должен быть публичным.

Разделение власти в паре

Семья достаточно жестко контролировала каждого своего члена. Муж был главой семьи; замужняя женщина не могла без его разрешения открыть на свое имя банковский счет или управлять своим собственным имуществом. Именно муж осуществлял родительскую власть. Спустя долгое время законы от 1965 года о браке и от 1970 года об опеке юридически устранили неравенство мужа и жены. По факту же в некоторых регионах в разных слоях общества между мужчиной и женщиной было больше равенства. Этнолог Сьюзен Роджерс отмечает, что в одном лотарингском городке (но не в авейронском) реальная власть принадлежит женщинам: их слово является решающим не только в вопросе женитьбы сына или замужества дочери, но и в таком публичном деле, как выдвижение кандидатуры мужа на должность мэра. Главное — соблюдать «приличия» и при соседях, детях и родственниках оставлять мужу роль «патрона»32.

Невольно задаешься вопросом, не приводит ли разделение ролей в частной сфере на мужскую и женскую к приобретению женщинами полновесной власти дома. Как показывает Мартин Сегален, изучавшая традиционную сельскую семью33, ситуация несколько сложнее, но с некоторыми оговорками можно сказать, что разделение власти между мужчиной и женщиной выделяло ей власть внутри семьи, а ему—во внешней сфере: именно мужчина заключал сделки, выполнял представительские и политические функции. Вопрос, было ли это разделение справедливым,—достаточно дискуссионный; можно вслед за феминистками утверждать, что домашняя жизнь была для женщин ролью второго плана, тогда как жизнь публичная была наполнена смыслом; можно, наоборот, подчеркивать важность семейных ценностей в обществе, где индивид оценивается по своей семье и где его успех определяется только качеством семейных отношений, и поддерживать мысль о том, что женщины, контролирующие домашнюю сферу, в самом деле имели большую власть. Для истории частной жизни представляется более важным отметить, что домашнее пространство было безусловно территорией той, кого в зависимости от среды называли «патронессой» или «хозяйкой дома».

Чаще всего муж возвращался не столько к себе, сколько к жене домой: дом принадлежал ей. Мужчина не мог ничего сделать, не испачкав, не сломав и не нарушив. Следствием этого было существование чисто мужских мест вне дома, причем во всех слоях общества и во всех регионах.

В рабочей среде теснота в домах и невозможность вести там частную жизнь выгоняли мужчин в кафе. Чтобы они могли проводить расширяющийся досуг дома, понадобилось искусственно увеличить площадь квартир. Поэтому очень ценились всякие кладовки, чуланчики, балконы, где мужчина мог обустроить себе подобие мастерской, держать свои инструменты, что-то мастерить; в частном доме возможностей для этого больше; иногда мужчины превращают в настоящие мастерские свои гаражи. Таким образом, происходит разделение домашнего пространства и власти в семье.

В буржуазной среде мужчина часто располагал большим количеством свободного времени; он ходил в клуб поиграть в карты, почитать газеты. Иногда он даже позволял себе роскошь втайне от семьи иметь холостяцкую квартиру—еще одно частное пространство. Здесь мы видим не столько реорганизацию пространства, сколько эволюцию нравов. Женщины теперь имеют то же образование, что мужчины, занимаются той же деятельностью или, по крайней мере, могут это делать; требуют для себя равного с мужчинами права на выход в публичную сферу; в брак теперь вступают. не столько по договоренности родителей жениха и невесты, сколько после встречи в молодежном лагере или на студенческой скамье. Появились пары в современном смысле этого слова, а вместе с появлением этих новых пар происходит перераспределение власти в частной жизни.

Родительская власть

Теперь поговорим о самых больших изменениях, произошедших в частной жизни. Бели по вопросу о разделении семейной власти между мужчиной и женщиной до 1950-х годов еще можно спорить, то власть родителей над детьми не вызывает никакого сомнения: дети не имели ни малейшего права на частную жизнь. Их свободное время им не принадлежало: оно было полностью в распоряжении родителей, дававших детям множество поручений. Они зорко следили за их отношениями вне семьи и проявляли большую подозрительность относительно даже самой безобидной дружбы. «Тото, оставь мальчика в покое»,— приказывала дама, гулявшая с ребенком в городском саду, когда он делал невинную попытку пообщаться с другим малышом34. Что это, буржуазная норма? Не только: Анри Мандра35 описывает те же запреты в крестьянской среде в Новисе после II Мировой войны: не надо нигде болтаться по дороге из школы. А если молодежь идет гурьбой, девочки слева, мальчики справа, то такое вписывается в народные представления о том, как надо; подобные отношения протекают на глазах и с ведома всей деревни и контролируются общественным мнением.

Контроль за дружбой детей, конечно же, распространялся на корреспонденцию. Чтение переписки было не просто обычаем,

но родительским долгом, если они хотели правильно воспитать своих детей. Эта обязанность выполнялась и тоща, коща сын или дочь оказывались вдали от родительского дома: еще в 1930 году на конвертах, в которых отправлялись письма воспитанникам интернатов, ставилась подпись ответственных лиц, удостоверяющая, что переписка одобрена родителями.

Подобные воспитательные методы давали родителям право принимать решение о будущем своих детей, в первую очередь профессиональном. В буржуазной среде именно родители решали, куда пойдут учиться их отпрыски. В народной среде они выбирали для детей профессию и отдавали их в ученичество. В 1938 году 30% читателей одного журнала утвердительно ответили на вопрос, следует ли определять профессию для детей и вести их в этом направлении с самого детства3*.

Однако родительская власть простиралась гораздо дальше: она касалась и личной жизни детей. Брак был делом семейным и напрямую зависел от родителей, в особенности если на кону оказывалось большое состояние. Внизу социальной лестницы у людей было мало денег, поэтому ни о каких брачных стратегиях речь не шла; дети достаточно свободно выбирали себе спутников жизни: браки в рабочих семьях не устраивались родителями. Однако в крестьянской среде, а также среди служащих, коммерсантов и ремесленников, пусть родители больше и не подыскивали женихов и невест своим детям, как это было в первой половине века, все же до начала 1950-х годов было трудно выбрать себе супруга или супругу без одобрения семьи. В буржуазной среде браки все еще довольно часто устраивались родственниками молодых и по-прежнему устраивались «смотрины».

В принципе, во всех слоях общества вступление в брак означало освобождение детей от власти родителей. Существовала поговорка: «Брак—это собственная жизнь». Тем не менее в отдельных случаях родительский диктат не прекращался, особенно если молодые жили в доме у родителей. Это была ненормальная и плохо переносимая ситуация, которой, правда, не всегда удавалось избежать, что лишь подтверждает мысль о том, что в пространстве дома царила суровая власть.

Чтобы власть родителей постепенно сошла на нет, частная жизнь протекала на основе взаимной привязанности, а частная жизнь семьи начала состоять из взаимодействия личных жизней каждого ее члена. Недостаточно было лишь расширения и реорганизации домашнего пространства. Нужно было еще, чтобы смягчились семейные нравы.

Социализация воспитания детей

Никто не станет спорить с тем, что развитие института школы — одна из основных черт социального развития во второй половине XX века. Попробуем дать всестороннюю оценку этому явлению.

С одной стороны, речь идет об увеличении длительности школьного образования. По закону Жюля Ферри (1882) учиться в школе полагалось до тринадцати лет, а для учеников, получающих свидетельство о начальном образовании, — до двенадцати; в 1936 году учиться в школе полагалось до четырнадцати лет; родившиеся после i января 1953 года по указу от 6 января 1959 года должны были учиться в школе до шестнадцати лет. На деле средняя продолжительность школьного обучения увеличилась на три года. В1950-1951 годах лишь половина 14-летних, треть 16-летних (35,5%) и четверть 16-летних (27,2%) посещали школу. В1982-1983 годах практически все 14-15-летние мальчики и девочки учились в школе; среди 16-летних посещали школу 85,7%, а среди 17-летних—70,4%; сегодня* доля 17-летних школьников превышает долю 14-летних в 1950 году. И около половины 18-летних учатся в школе, то есть их доля сегодня больше (44,8%), чем в 1950 году было 14-летних...

* Первое издание настоящего тома вышло в 1986 году.

Три дополнительных года в школе в конечном счете не бог весть какая семейная революция; в этом изменении легко захотеть увидеть лишь косвенные последствия выхода процесса труда из частной сферы. Когда дети потеряли возможность учиться профессии у родителей, потому что те больше не работали дома, им потребовалось получать профессиональные навыки также вне дома. Увеличение продолжительности обучения в школе объясняется не только желанием поднять уровень подготовки рабочей силы или стремлением продвинуться, вызванным оживлением экономики, но еще и включением профессионального обучения в школьную программу. Развитие технического и профессионального образования — одна из основных черт французской образовательной системы. Два из трех семнадцати-восемнадцатилетних лицеистов получают образование такого типа.

На деле увеличение продолжительности школьного образования свидетельствует о гораздо более серьезных изменениях: мы имеем дело не столько с социализацией обучения, сколько с обучением жизни/поведению в обществе. Эти навыки раньше давались в семье, и можно было с полным правом рассматривать семью как «базовую ячейку общества». Испытывая сильный экономический гнет, она руководствовалась нормами, которые применялись во многих слоях общества, подвергавшихся такому же давлению. Этот гнет исчез вследствие выхода производительного труда из домашней сферы, но также и благодаря относительному процветанию и революционным изменениям в быту, наблюдавшимся в Западной Европе и Японии в ходе трех послевоенных десятилетий (1946-1975), которые Жан Фурастье назвал «славным тридцатилетием». Если родители отныне стали менее авторитарны, более либеральны и начали позволять детям больше, это, конечно же, следствие эволюции нравов, но еще в большей мере — исчезновения причин навязывать детям тот или иной выбор. Когда от родительской власти перестало зависеть решение обязательных хозяйственных вопросов, она стала работать вхолостую. В прежние времена родители были авторитарны в силу обстоятельств, а не только обычаев: перед грозой у детей не спрашивали, хотят ли они пойти убрать сено; кто-то должен был ходить за водой, заготавливать дрова и т. п. Необходимость приобретала силу закона.

Либерализация семейного воспитания ведет к тому, что обучение жизни в обществе переходит от семьи к школе. Школе приходится учить детей уважать чужое пространство и время, соблюдать правила жизни в коллективе, правильно выстраивать отношения с окружающими. И эти знания даются не только подросткам: дети получают их на протяжении всех школьных лет.

Детский сад: школа общения

Распространение детских садов в этом отношении даже более показательно, чем продолжение учебы после четырнадцати лет. Столь интенсивное общественное движение имело место только во Франции. Начиная с 1959 года стала распространяться новая норма, не имевшая, впрочем, никакой законодательной основы: детей следует отдавать в детский сад. Прежде, наоборот, считалось необходимым держать детей дома как можно дольше, даже учить их дома читать; в детские сады отдавали детей бедняков, чьи матери вынуждены были работать. Если раньше детские сады рассматривались как крайняя, вынужденная мера, то теперь стало считаться, что детям лучше посещать их, чем сидеть дома с мамой. Этот процесс ширился, пример показывали наиболее образованные представители высших слоев общества, в первую очередь горожане, несмотря на то что матери в этих семьях, как правило, не работали. В 1982 году 91% трехлетних детей посещают детские сады, и в обществе наблюдается стремление определить туда же и как можно больше двухлетних, треть из которых уже охвачена. Выбор ясен: школа лучше, чем семья, и первая постепенно заменяет последнюю.

Эволюция происходит буквально на глазах—на протяжении жизни одного поколения. Замещение семьи школой можно объяснить осознанием родителями собственного бессилия: воспитание делается в чистом виде публичным, а семья, отвоевавшая себе частное простраство, утратила таким образом воспитательную функцию. Родители утверждают, что не знают, чем можно занять детей.

Это подтверждает и пример детских летних лагерей. Изначально они играли оздоровительную роль: филантропы хотели, чтобы маленькие горожане, слабые здоровьем, подышали свежим воздухом. Теперь же именно родители, стремящиеся к тому, чтобы дети провели каникулы интересно, желают отправить детей в лагерь: с их точки зрения, лагерь предоставляет более широкие воспитательные возможности, чем семья.

Что же касается подростков, то они с неохотой едут в лагеря, и с начала 1960-х годов организации по воспитанию молодежи постепенно сдают позиции. Это говорит о том, что молодежь выступает за право на личную жизнь. Переход воспитательной функции от семьи к школе требовал признания семьей ценности и обоснованности права на внесемейные отношения. В связи с тем, что с точки зрения семьи традиционного типа лишь она одна была способна воспитывать своих детей как следует, отношение к их внесемейному общению было отрицательным. Внедрение детских садов в повседневную жизнь отталкивалось от прямо противоположной нормы: для детей очень полезно общаться со сверстниками из других семей. Таким образом осуществляется обучение общению.

Как только дети начинают общаться между собой, возникают группы друзей и приятелей. Переход воспитательных функций в публичную сферу, школу, формирует новые центры частной жизни, конкурирующие с семьей. Это только кажущийся парадокс. Подростки отвергают организованные формы досуга, основанные на нормах общественной жизни. Они принимают школу, потому что чувствуют ее социальную необходимость, но школа в их представлении—часть мира труда, который является публичным. Мир досуга, мир частной жизни не вписывается в институционные рамки, навязывающие правила жизни в коллективе. В какой-То момент летним лагерям и организациям по работе с молодёжью, чтобы выжить, пришлось перестать быть официальными институтами. В этом противоречии — причина их кризиса.

Перед родителями встает та же проблема: если жизнь в их семье основана на принуждениях, дети будут стараться уклоняться от выполнения родительских требований; с другой стороны, повседневная жизнь семьи невозможна без минимального набора правил, основанных на постоянных компромиссах, конфликтных переговорах, ловких увертках.

Урегулирование отношений облегчается еще одним следствием увеличения продолжительности школьного обучения: нарастающим вмешательством школы в решения, касающиеся будущего детей, и сведением к минимуму роли родителей в выборе обучения для своих детей. Семья выбирает начальную, затем среднюю школу (коллеж), которую будет посещать ребенок, но дальнейшее решение об образовательной ориентации подростка зависит от коллежа: его направляют в совершенно определенный класс совершенно определенного лицея, где за его профессиональную ориентацию возьмутся снова. Право на выбор имеют только хорошие ученики, остальные идут туда, куда их направляют.

Безусловно, ущемление родителей в правах—повод для конфликтов, потому что нередко результатом такого распределения является крах надежд на престижное будущее для ребенка. Однако родителей это возмущало и устраивало в равной мере, потому что отныне неприятные моменты решаются внешними силами. Накануне II Мировой войны родители часто выбирали профессию для своих детей. Они расстались со своими амбициями и признали за детьми право на выбор своего будущего*, а невероятное давление, которое оказывала на детей процедура распределения, освобождало от необходимости в давлении родителей, чем разряжало обстановку в семье.

Впрочем, вмешательство общества в воспитание детей не ограничивалось школой, оно укрепилось и в других областях. Государство проявляет интерес к ребенку сразу после его зачатия, и система защиты материнства и детства обязывает мать трижды посещать врача во время беременности, если она хочет получать пособие от государства (1946). То же медицинское наблюдение осуществляется за грудным вскармливанием и первыми годами жизни ребенка. Обязательной становится вакцинация. Коротко говоря, усиливается медицинский контроль за беременностью и ранним детством, чему способствовало распространение социальных пособий по закону от 1932 года, Семейному кодексу 1939 года и закону от 1946-го.

Более того, государством контролируется весь процесс воспитания детей. В межвоенный период с целью борьбы с туберкулезом начинаются регулярные посещения семей патронажными медсестрами. Иногда, как это было, например, в парижском пригороде Сюрене, по инициативе мэра-социалиста Анри Селье деятельность медсестер была систематической и на ее основе создавалась картотека на каждый дом в коммуне. Вскоре органы социальной защиты начали совершать обходы семей, получающих пособия, чтобы убедиться в том, что выплачиваемые суммы используются по назначению. Они контролируют се мейный бюджет, дают советы; в самых тяжелых случаях семье назначается куратор (1942), который вместо родителей покупает на выплачиваемое пособие все, что необходимо ребенку.

Помимо контроля за использованием пособий, разворачи вается деятельность санитарных, социальных и юридических

* Тот же журнал провел в 1977 году аналогичный опрос. На тот же вопрос «нет» ответило подавляющее большинство респондентов (89%). «да» — лишь 4,4%. — Примеч. авт.

органов. Иногда детей забирают из семей и доверяют их воспитание опекунам (указ от 1958 года, декрет от 1959-го). Изъятие из семей детей, «находящихся в опасности», конечно, крайний случай, однако то, что представители власти могут пойти на подобный шаг и доверить воспитание детей кому-то, кроме их родителей, говорит о том, что воспитательная функция вышла из частной сферы. Мы еще не достигли уровня Швеции, где ребенок может подать жалобу в правоохранительные органы на плохое обращение, но уже можно сказать, что во Франции родители осуществляют процесс воспитания своих детей лишь частично и находятся под постоянным контролем властей. Родителей освободили от обязанности учить детей правилам жизни в обществе; им остается лишь кормить, одевать и, главное, любить их, но лишь под контролем государства, которое решает, хорошо ли родители справляются с этой задачей.

Вот таким образом семья постепенно теряет функции, которые делали из нее модель общества в миниатюре. Социализация детей в значительной мере опустошила домашнюю сферу. Семья перестает быть институтом, дом становится просто местом встречи индивидов.

Неформальная семья

Глубокие изменения в семье можно пронаблюдать на примере эволюции брака.

От брака по расчету...

В первой половине века вступить в брак означало создать дом, заложить основы совершенно определенной социальной реальности, прозрачной для общества. Еще в 1930 году для решения о вступлении в брак профессия, материальное положение и моральные качества значили гораздо больше, чем внешность или психологическая совместимость37. Люди женились, чтобы обеспечить себе помощь и поддержку на протяжении жизни, которая обещала быть очень трудной и которая была еще труднее у тех, кто жил в одиночку; чтобы завести детей, увеличить свое богатство и оставить его потомству, сделать детей успешными и через них реализовать себя. В обществе семейные ценности занимали центральное положение, о человеке судили по успешности его семьи и его вкладе в этот успех.

Этот общий проект требовал жесткой юридической структуры: даже если обходились без участия нотариуса, брак представлял собой долгосрочный договор и мог быть расторгнут исключительно по очень серьезным причинам: закон от 1884 года допускал развод лишь в случае большой провинности одного из супругов. В реальности разводы были редкостью: в начале века распадалось менее 15 ооо пар в год и менее 30 ооо — к началу 1940-х годов. В четырех случаях из пяти инициаторами развода выступали женщины, сильно пьющие мужья которых не только изменяли, били их и не приносили достаточный доход, но еще и становились обузой38. Эмоциональное разочарование имело меньшее значение, нежели материальные трудности.

По правде говоря, роль, которую в браке играли чувства, довольно трудно оценить; можно сказать лишь, что социальная норма не считала любовь ни условием брака, ни критерием его успешности. Чтобы пожениться, мужчина и женщина должны были друг другу нравиться, чувствовать, что понимают друг друга, ценить и уважать один другого, в общем, друг друга устраивать. Это не означало ни того, что они друг друга не любили к моменту вступления в брак, ни того, что будут любить друг друга вечно: институциональные аспекты брака превалировали над чувственными. Что же касается «физической» стороны — слово «сексуальная» еще не употреблялось, — то согласно опросу по поводу условий супружеского счастья, проведенному в 1938 году, важной ее назвали 67% респондентов, а предшествовали ей супружеская верность (78%), интеллектуальные качества (78%), участие в воспитании детей (76%) и в особенности совместное решение проблем (92%). Жениться прежде всего означало создать команду39.

...к браку по любви

Положение, вероятно, начинает меняться в 1930-е годы, но точную дату назвать невозможно, потому что первоначально об этом открыто не говорилось. В католической среде появление «супружеской духовности» является реперной точкой: во время оккупации появляется множество «молодых семей»; зарождается целое движение со своими печатными органами. Первый номер газеты Anneau d’or вышел в свет в январе 1945 года, во втором же был напечатан самый настоящий гимн супружеской любви, подписанный достопочтенным духовным лицом. Можно было бы вспомнить об Эдит Пиаф, если бы не анахронизм*... Поспевала ли католическая среда за общей эволюцией? Представляется, что да, об этом говорят другие признаки. В знаменательной статье, написанной в 1953 году, Филипп Арьес указывает на превалирование супружеской любви и в первую очередь сексуальных отношений—он употребляет уже именно это слово—над всеми остальными аспектами брака как на свершившийся факт, он отмечает, что в 1948 году 12% студентов были женаты40, и справедливо видит в этом знак важнейших изменений: ведь жениться до того, как займешь определенное положение в обществе, прежде было делом неслыханным, поэтому студенческие браки—это браки по любви.

Социальная норма тоже меняется. В женских журналах выступают медики и психологи, которые легитимизируют чувства и популяризируют важнейшие положения фрейдовской теории. В1953 году в педагогических учебных заведениях Парижского региона проводятся лекции по подготовке к вступлению в брак;

* Песню «Hymne à l’amour» («Гимн любви») Эдит Пиаф исполнила только в 1949 году, а выпустила в 1950-м.

в частности, там говорится о браке как об одном из этапов на пути к эмоциональной зрелости, которая наступает с желанием иметь детей41. Подчеркивается мысль, что дети нуждаются не только в любви со стороны родителей, но и в том, чтобы родители любили друг друга42. Термин «пара» употребляется в таких выражениях, как «жизнь пары», «проблемы пары». В общем, любовь отныне занимает важнейшее положение в браке и даже является его фундаментом.

Новая норма легитимизирует секс—слово вошло в обиход к концу 1950-х годов—искренностью чувств, которые заложены в этом понятии; секс становится языком любви. Это признак «Супружеского союза»—употребим здесь название книги аббата Орезона, врача, который ввел новую норму в католическую среду, где традиционный аскетизм допускал половой акт как уступку мужской слабости и в целях продолжения рода. В журнале совсем иной тематики читаем историю «женщины из мрамора», мужу которой не удалось сделать из нее «настоящую женщину» и которая находит удовольствие в объятиях другого, прежде чем приступить к выполнению «супружеского долга»42. Еще в одном издании какая-то женщина пишет: «Гораздо аморальнее жить друг с другом без любви, чем разъехаться»44. Отныне для легитимизации секса недостаточно вступить в брак—нужна любовь.

Однако любовь и брак пока рассматриваются как единое целое, потому что секс по-прежнему связан с зачатием, и дело не в том, что контрацептивы тогда не были в ходу—их использование зависело прежде всего от мужчины, тогда как беременность и ее последствия касались в первую очередь женщины. Общественное мнение стало относиться к добрачному сексу более толерантно, лишь бы «жених и невеста» любили друг друга и хотели создать семью, однако матери-одиночки по-прежнему вызывали резкое осуждение. Поэтому девушки отказывали в ласках молодым людям, если у тех не было «серьезных намерений» Вплоть до 1972 года количество внебрачных беременностей растет, а доля внебрачных детей остается стабильной: меняется календарь развития отношений, а не их перспективы.

Тем не менее нравы меняются. Поднимается новая волна феминизма, которую усиливают события 1968 года. Движение за контрацепцию обретает новый смысл: вместе с «planning familial» — планированием семьи — оно стояло на позициях контроля за рождаемостью и преодоления пагубных последствий нежелательной беременности: речь идет о положениях закона Люсьена Нойвирта (1967). Несколько лет спустя женщины стали требовать права распоряжаться собственным телом («Мое тело—мое дело»), и в 1975 году был принят закон Симоны Вейль о легализации абортов. К добровольному материнству добавилось «освобождение» женщин. Получает широкое распространение женская контрацепция, и секс отделяется от зачатия.

В связи со всем этим брак перестает быть социальным институтом и становится формальностью. С развитием образования расширилась независимость молодых людей в рамках семьи: исчезла необходимость жениться, чтобы уйти из-под родительской власти. Но жениться не требуется и для поддержания долговременных отношений с партнером противоположного пола, потому что отношения не перетекают в женитьбу до тех пор, пока пара этого не захочет.

Сожительство молодых пар

В конце 1960-х годов появилось огромное количество молодых пар, не оформивших отношения официально. Социологи стыдливо называют это явление «молодежным сожительством»45. В1968 и 1969 годах из юо пар, вступавших в брак, 17 уже жили вместе; в 1977 году таких было 44 из юо. Совместное проживание молодых пар постепенно признается общественным мнением. Не желая рвать отношения с детьми, открыто выражая свое негативное отношение к подобным вещам, родители «сожителей» смиряются с новой ситуацией; в 75% случаев их ставят в известность, а в половине случаев они оказывают молодой паре финансовую поддержку. Они видят в этом сожительстве подобие пробного брака, надеясь, что оно завершится регистрацией отношений. Зачастую так и происходило.

Тем не менее это явление не ведет к развалу института брака. В самом деле, заключение брака ничего не меняет в жизни молодых людей, которые уже живут вместе. Они не получают никакого дополнительного признания со стороны родственников и друзей, потому что фактически их брак уже существовал. В юридическом плане, для получения социальных пособий и страхования, подтвержденное совместное проживание равносильно браку. От заключения брака сожители ничего не выигрывают, даже наоборот, у многих возникает чувство потери чего-то важного: жениться—значит вписать свою жизнь в некий проект, тогда как сожительство представляет собой счастливое настоящее без раздумий о будущем. Действительно, не означает ли заключение брака потерю свободы, жертвование возможностями, ограничение себя как индивида?

При более глубоком рассмотрении вопроса можно обнаружить, что живущие вместе молодые люди опасаются, как бы брак не испортил их отношения; боятся, что чувства станут привычкой, рутиной: это означало бы постареть, обуржуазиться. Им кажется невозможным любить друг друга по договору: если любовь обещана, не становится ли она долгом, обязанностью? Они хотят быть любимыми просто так, а не из обязательства. Они стремятся сохранить спонтанность, свежесть, страсть в своем союзе, а некоторые полагают, что именно отсутствие формальных отношений, их институциональная непрочность является гарантией подлинности чувств46.

Таким образом, автономность частной жизни каждого индивида подтачивает изнутри брачный институт. Дела пары никого не касаются. Юридическое оформление брака одновременно ослабевает и встречается все реже. По закону от 1975 года развод можно оформить по обоюдному согласию. Впрочем, количество разводов росло и до принятия закона: в i960 году их было 28600, в 1970-м—37 400. в 1975-м — 54300 и в 1980-м — 79 700. Стабильно увеличивается количество разводов в первые годы после заключения брака: нет сомнений в том, что брак как общественный институт становится все более хрупким.

Брак к тому же встречается все реже?. В 1971 году было отпраздновано 416 500 свадеб, это рекордная цифра. Десять лет спустя их было на юо ооо меньше. Количество холостяков и незамужних женщин увеличивается: в 1981 году 16% мужчин и 13% женщин в возрасте от тридцати до тридцати четырех лет в официальном браке не состояли. Тогда же п% пар, в которых мужчине было менее тридцати пяти лет, были не зарегистрированы; шестью годами ранее таких пар было 5%. Холостяцкий образ жизни или гражданское сожительство, одновременно или попеременно, были распространены в основном в высших слоях общества: среди руководства крупных предприятий, среди представителей свободных профессий и даже среди служащих. Это стало образом жизни в элитарной среде. В Париже, согласно переписи населения 1982 года, более половины жили в одиночку.

Да и семьи как таковые претерпели изменения. Семья, состоящая из супругов и их детей, больше не является единственно возможной нормой: все чаще встречаются семьи, в которых есть лишь один из родителей. В 1981 году ю% детей воспитываются единственным родителем, в трех четвертях случаев матерью. К разведенным матерям, самостоятельно воспитывающим детей, добавляется все больше женщин, сознательно выбравших одинокое материнство. Начиная с 1970 года доля детей, родившихся вне брака, удвоилась: в 1981 году на восемь детей приходился один рожденный вне брака. Однако в отношении более половины из них мужчины признают отцовство, тогда как до 1970 года таким был лишь один из пяти: с развитием контрацепции на место соблазненных и покинутых незамужних матерей приходят те, для кого рождение ребенка вне брака — осознанный выбор и кто сохраняет с отцами своих детей хорошие отношения. При этом они одни имеют право опеки над ребенком: отношения матери и ребенка становятся его единственной надежной и стабильной родственной связью.

Жизнь в паре—не единственная норма

Безусловно, это крайние случаи и их пока очень мало; возможно, эволюция семьи остановится или сменит направление. Как бы то ни было, изменения в домашнем пространстве, социализация труда и огромной части образовательного процесса, облегчение повседневной жизни и решительная эволюция нравов вызвали настоящую мутацию. Полвека назад семья господствовала над индивидом; теперь же все наоборот, личность первична. Индивид был связан семейными узами, его личная жизнь, если она не совпадала с жизнью семьи, была вторична, часто подпольна и маргинальна. Отношения индивида и семьи полностью изменились. Сегодня, за исключением материнства, семья — это всего лишь временное образование, объединение личностей, каждая из которых живет своей собственной личной жизнью и рассчитывает, что семья будет этому благоприятствовать. Если же человек начинает «задыхаться» в семье, он ищет на стороне встреч, которые его «обогащают». Раньше частная жизнь была неразрывно связана с жизнью семейной; теперь же семья рассматривается в зависимости от вклада, который она вносит в расцвет личной жизни каждого своего члена.

ИНДИВИД-КОРОЛЬ Реабилитация тела

Ничто так не свидетельствует в пользу примата частной жизни, как современный культ тела.

В начале века статус тела в значительной мере зависел от социальной среды. Рабочий люд ценил свое тело за крепость

и выносливость. Простые люди с уважением относились к физической силе. У буржуазии в цене была эстетическая сторона, внешняя привлекательность. Но тела своего никто не демонстрировал. Утонченная публика всегда была в шляпах и перчатках, показывалось только лицо, за исключением дам, чьи вечерние платья ймели глубокие декольте. Первые скауты, надевшие шорты, произвели скандал в начале 1920-х годов.

Дело в том, что, согласно христианской традиции, во всех слоях общества к телу относились с подозрением, даже с осуждением. Евангельское противопоставление плоти и духа сменилось противопоставлением тела и души: тело рассматривалось как тюрьма души, как путы, в крайнем случае — как лохмотья, которые мешали человеку в полной мере быть самим собой. Тело уважали, за ним ухаживали, но уделять ему слишком много внимания означало подвергать себя опасности впасть в грех, прежде всего в грех телесный.

Туалет был весьма ограниченным. В крестьянской и рабочей среде вода была редкостью, и трудности ее добывания практически сводили на нет ее использование в гигиенических целях. К тому же было распространено мнение, что вода вызывает телесную слабость, тогда как грязь была признаком здоровья: Ги Тюилье и Эжен Вебер собрали в начале века многочисленные свидетельства подобного отношения47. Поэтому мыли в основном лицо и руки, то есть то, что было видно. Историки справедливо отмечают роль начальной школы в распространении гигиены и чистоты, но сейчас тогдашние нормы чистоты и гигиены — впрочем, опережавшие народные практики — кажутся нам архаичными. Ги Тюилье отмечает, что в Ньевре до 1940-х годов помыть руки в школе очень часто было негде.

Мытье всего тела еще не вошло в повседневный обиход. В Дижоне накануне I Мировой войны в четырех лицеях для мальчиков были душевые кабины, в одном не было, как и в обоих лицеях для девочек, пятнадцати коллежах для мальчиков и тринадцати коллежах для девочек. В интернатах было принято раз в неделю мыть ноги. Оборудование душевых кабин было в те времена очень прогрессивным шагом муниципальных властей. Однако табу еще не было снято. Накануне II Мировой войны одна женщина из народа с возмущением заявила директрисе школы в Шартре, которая привлекла ее внимание к тому обстоятельству, что у ее дочери начались менструации: «Мне пятьдесят лет, мадам, и я никогда не мыла себе там!..»48

В буржуазной и мелкобуржуазной среде мылись чаще. Здесь в межвоенные годы в квартирах часто бывали оборудованы ванные комнаты; если же ванной не было, мылись в большом тазу. Туалетная комната являлась продолжением спальни; одна горничная, дневник которой цитирует Октав Мирбо, была недовольна тем, что хозяйка не разрешала ей туда заходить49; раковина, водопровод и биде облегчают омовения. Грудных детей мыли ежедневно; в дальнейшем следили за тем, чтобы они совершали «большой туалет» еженедельно, как правило по воскресеньям. В общем, нормы чистоты в разных соцйальных средах сильно отличались друг от друга.

Ничто не демонстрирует эти различия лучше, чем то, как простонародье поначалу использовало ванные комнаты. Послевоенный строительный бум позволил переселить простые семьи в квартиры «с удобствами». Буржуазия потешалась над тем, что рабочие, получившие социальное жилье, стали держать в ванных уголь или разводить там кроликов... Новым обитателям комфортабельного жилья понадобилось время, чтобы привыкнуть к современным бытовым условиям.

Новая забота о внешности

Это отставание, впрочем не носящее систематического характера, —ввиду широкого распространения спорта, молодежных гостиниц, оплачиваемых отпусков—объясняется совершенно различным отношением к телу в обществе. Для буржуазии межвоенный период—это эпоха освобождения тела и новых отношений между телом и одеждой. Раньше одежда скрывала тело, оно было ее узником. Изменения в мужской одежде, начавшиеся перед I Мировой войной, были еще очень скромными: ушли в прошлое крахмальные воротнички и жесткие шляпы, их заменили мягкие воротнички и фетровые шляпы. Редингот уступает место пиджаку и становится костюмом для торжественных выходов. Что же касается жейской одежды, то здесь изменения были весьма значительными: на смену корсетам пришли бюстгальтеры и трусики. Платья стали короче, чулки подчеркивали красоту ног. Более мягкие ткани обрисовывали линии тела. То, как человек выглядел, в большей мере, чем раньше, зависело от состояния его тела, поэтому за ним следовало ухаживать. Женские журналы постоянно обращали на это внимание своих читательниц, в них появилась новая рубрика: ежедневная гимнастика. И женщины принимаются каждое утро заниматься своей талией, развивать гибкость. Начали есть более легкую пищу, превозносили свежие овощи и жарение на гриле. Меню стали короче, и даже на званых обедах триада, состоявшая из закусок, запеченного мяса и рыбы в соусе, часто заменялась мясом и рыбой. Большой живот для мужчины теперь — признак не респектабельности, а небрежного отношения к себе; стройные теннисисты — эти новые «мушкетеры» во фланелевых брюках и открытых рубашках— представляют собой очень привлекательную для молодых людей модель мужской элегантности.

Женщины отныне желают быть соблазнительными, и это желание больше не скрывается. Новые женские журналы — в частности, Marie Claire, начавший выходить в 1937 году, — предписывают читательницам оставаться привлекательными, если они желают удержать мужа. Речь здесь идет о новой концепции, которая, впрочем, говорит об изложенной выше эволюции отношений внутри пары. Одна пожилая читательница косвенным образом подтверждает это, упрекая журнал Marie Claire в том, что советы, даваемые читательницам, требуют от них слишком многого: в прежних брачных союзах такого не было*. Забота о красоте, макияж, губная помада перестали быть атрибутами кокеток и дам полусвета: честным женщинам теперь тоже разрешалось подчеркивать свои прелести.

Для описания распространения этих новшеств в обществе в целом потребовались бы сначала специальные исследования. Рискнем, однако, выдвинуть некоторые гипотезы. Эта модель поведения распространяется в межвоенный период среди светской парижской буржуазии, посещающей пляжи и лечебные курорты. Именно она, желающая быть современной, является законодательницей мод. Англосаксонский стиль жизни в этой среде известен и любим. Провинциальная буржуазия, в свою очередь, держится за традиции, стиль ее поведения меняется позже, ближе ко II Мировой войне; католическое движение, скаутское движение, девушки-скауты играют большую роль во внедрении в жизнь новой практики.

В других кругах изменения идут еще медленнее. Женщины-служащие опережают работниц и крестьянок, а женщины — мужчин, но буквально все поголовно втянуты в процесс становления общества потребления. Бурное развитие рекламной индустрии привело к ускорению адаптации населения к новым нормам ухода за телом, превозносимым врачами и моралистами с начала XX века. Чтобы продавать шампунь («Доп, доп, доп, весь мир выбирает „Доп“», — доносилось из всех радиоприемников в 1950-е годы), запустить линию духов, дезодорантов, кремов, кремов для загара, такие фирмы, как L’Oréal, вели массированную рекламную кампанию. Первым успехом L’Oréal был запуск крема для загара «Ambre Solaire» в 1937 году. Производители нижнего белья, курортные бюро тоже не отставали от * Вот что пишет издательница журнала Marie Claire Марсель Оклер о письме, пришедшем в редакцию 7 мая 1937 года: «Бабушка из Нёйи-сюр-Сен упрекает меня в том, что я подогреваю мужской эгоизм, когда советую женщинам прилагать усилия, чтобы оставаться красивыми и по-прежнему нравиться мужьям...»—Примем, авт.

индустрии красоты. Иллюстрировавшие рекламу журнальные фотографии провоцировали у женщин желание стать такими же, как модели; этому же способствовало кино и в особенности телевидение. Профессиональные стилисты и массажисты создавали стандарты красоты. Вместе с этими новыми образами возникали и новые практики; чтобы продать шампунь или зубную пасту, нужно для начала навязать публике культ звездной прически и голливудской улыбки; продать же крем для загара было труднее, потому что отпускной загар еще не стал социальным императивом. Таким образом, коммерсанты сделали для популяризации идеи нового ухода за телом больше, чем гигиенисты.

Распространение нового отношения к телу начиная с 1960-х годов шло по трем направлениям: туалет, диета, физкультура. В 1951 году анкетирование, проведенное журналом Elle, вызвало небольшой скандал: выяснилось, что 25% опрошенных женщин никогда не чистят зубы, а 39% моются раз в месяц. В 1966 и 1967 годах опросы по поводу бюджета времени горожан, проведенные в Париже и еще шести городах, показали, что в среднем женщины посвящали уходу за собственным телом один час в день, мужчины почти столько же. Восемь лет спустя этот показатель возрос на 30-40% для женщин и на 20-30% для мужчин. Наши современники тратят по восемь-девять часов в неделю на приведение себя в порядок, и если мужчины из высшего руководства посвящают этому немного меньше времени, то женщины-служащие и руководители среднего звена—девять с половиной часов. Процедуры по уходу за телом стали более тщательными и разнообразными и требуют сегодня больше времени.

Что касается диеты, то в целом пища становится более легкой, несмотря на то что работающие люди продолжают потреблять много калорий. Об этом свидетельствуют цифры: в период между 1970 и 1980 годами вес женщин снизился в среднем на килограмм, а мужчины, сохранив прежний вес, стали в среднем на полтора сантиментра выше. В сфере, где изменения идут медленно и оцениваются раз в столетие, этот скачок за десять лет является красноречивым признаком повышенного внимания к собственному телу.

Быть спортивным

В плане физической культуры также произошли весьма заметные изменения. Гимнастика, как мы видели, перед II Мировой войной рекомендуется всеми женскими журналами. На практике, однако, не все так гладко: следовать этим советам, которые не касались мужчин, без стимула было трудно. Невозможно сказать, сколько женщин пытались выполнять упражнения: можно быть уверенными, что многие начинали и потом разочаровывались. Чтобы мужчины и женщины занялись гимнастикой, требовался мощный импульс. Этот импульс появился, когда возникли возможности для демонстрации своего тела. В середине 1960-х годов в рекламе загородных резиденций для богатой публики фигурировала молодая пара в купальниках около бассейна, на заднем плане—теннистый корт. Распространение каникулярного стиля жизни на повседневность, принятое в высших сферах, пошло «в народ», когда в 1956 году появилась третья неделя оплачиваемого отпуска. В середине 1960-х годов лишь четверо французов из десяти уезжали в отпуск, но в моду входит кемпинг, и молодежь из всех слоев общества получает доступ к пляжу. В 1956 году был i миллион туристов, в 1959-м — з миллиона, в 1962-м—около 5 миллионов и 7 257 ооо в 1964-м. Менее чем за десять лет совершилась «летняя революция».

К летней заботе о теле десять лет спустя добавятся более регулярные занятия спортом. Для гимнастических и танцевальных залов наступает период расцвета, а дорогие заведения, например Président, со страниц серьезных ежедневных газет напоминают читателям о необходимости поддерживать стройность и гибкость тела. Различные социальные центры, клубы для пожилых людей несут эту идею в самые широкие слои общества. Однако вскоре забота о теле перестанет нуждаться в поддержке коммерческих и некоммерческих организаций. Вошедшим в конце 1970-х годов в моду бегом трусцой, или джоггингом, занимаются самостоятельно или в компании приятелей, что способствует разрядке и дружескому общению. Развиваются индивидуальные виды спорта. В 1981 году 32% французов заявляют, что занимаются спортом самостоятельно. Количество занимающихся такими командными видами спорта, как футбол и регби, остается стабильным, а что касается тенниса, то если в 1950 году им занимались 50 ооо человек, то в 1968-м—уже 133 ооо, а в 1981-м—993 ооо; с 1966 по 1977 год количество дзюдоистов-любителей увеличивается с 200 ооо до боо ооо. В особенности популярными становятся индивидуальные виды спорта, воодушевляющие, дающие ощущение скорости и собственного мастерства: количество лыжников увеличивается за двадцать лет, с 1958 по 1978 год, втрое, и сегодняшние 686 ооо членов лыжных клубов и секций составляют лишь часть от многомиллионной армии лыжников50. Успехов добиваются яхтсмены, и вот уже изобретен гораздо менее затратный виндсерфинг, который за несколько лет становится одним из главных видов спорта. Наша эпоха придумала, развила и демократизировала новые виды спорта, силовые, игровые и просто приносящие телесную радость.

В результате поддержание тела в форме переходит в статус не только правомерного, но и обязательного занятия. Для тех, кто хочет идти в ногу со временем, быть спортивным теперь не личное предпочтение, а долг. Знаком наступивших перемен является спортивная одежда, еще вчера допустимая лишь в определенное время и в определенных местах—на спортплощадке и на отдыхе; теперь же она охватывает города. Sportswear распространяется повсеместно начиная с 1976 года; куртки-анораки вытесняют классические Плащи, продажи которых сократились на 25%51. Ничто лучше не показывает новый статус спорта: в спортивной одежде теперь можно ходить по улицам и появляться в офисе.

Расцвет тела

Реабилитация тела — один из важнейших аспектов истории частной жизни. Она изменяет отношения индивида с самим собой и с окружающими.

Краситься, делать гимнастику, бегать трусцой, играть в теннис, кататься на лыжах или заниматься виндсерфингом означает относиться к телу одновременно как к цели и как к средству. В определенных областях, например в физическом труде, тело представляет собой средство, а не цель. В других же, например в кулинарии, тело—это цель, а средством в данном случае являются блюда, которые готовит повар. Повсеместное распространение телесной деятельности, целью которой является само тело —его внешний вид, его благополучие,—стало новацией конца XX века. Идеалом становится «блаженство в собственном теле».

Это новшество хорошо иллюстрирует эволюция танца. Разумеется, танец требует наличия партнера, и чувственность в той или иной мере в нем присутствует всегда. Однако танцы начала века—вальс, кадриль — представляли собой сложный социальный ритуал: танцевать означало демонстрировать владение этим кодом. После I Мировой войны танец соединяет партнеров, и моралисты отвергают, осуждают чувственность танго. После II Мировой войны в джаз, который вместе с чарльстоном был до этой поры знаком лишь меньшинству, входят ритмы народных танцев, буги-вуги, бибопа и т. д. Танцуют по-прежнему парами, но партнеры то отходят друг от друга, то сближаются, то снова расходятся. Удовольствие от силы и гибкости собственного тела дополняется удовольствием ритмично двигающегося тела партнера: медленный танец позволяет прижимать партнера к себе и безо всяких фигур танго. С приходом джерка и диско начинают танцевать по одиночке, без партнера. За социальным ритуалом последовал ритуал парный и потом ритуал индивидуальный. Танец познал три возраста: знание правил и обычаев, согласие с партнером, триумф тела.

Уходу за телом посвящается много времени, он занимает важное место в частной жизни человека и приносит разнообразное удовлетворение. Ванны, приведение себя в порядок, занятия физкультурой—это отчасти нарциссическое удовлетворение, созерцание собственного тела. Зеркало в XX веке не новшество, зато теперь оно есть почти у каждого и нередко используется по-новому: в зеркало на себя смотрят не только глазами постороннего, чтобы понять, все ли в порядке с одеждой: на себя теперь смотрят и так, как другим обычно не разрешается: себя видят без макияжа, без одежды, обнаженными.

Нарциссическое удовольствие от созерцания себя в ванной комнате полно надежд и воспоминаний. Своим телом занимаются, чтобы затем выставить его напоказ. Демонстрировать драгоценности и украшения уже недостаточно. Одежда отныне либо функциональная, удобная, практичная, либо же подчеркивающая и обнажающая тело, заставляющая догадываться о том, какое оно. Главное украшение теперь—загорелая, гладкая, упругая кожа, гибкость; динамизм современного руководителя подтверждается его спортивностью. Тело все больше и больше выставляют напоказ: каждый этап очередного частичного обнажения начинается со скандала, потом быстро распространяется и подхватывается молодежью, увеличивая пропасть между поколениями. Так было с мини-юбками в середине 1960-х, а десять лет спустя—с купальниками-монокини на пляже. Показывать ягодицы или бюст больше не непристойно. И летом в городах появляются мужчины в шортах, открытых рубашках или с обнаженным торсом. Тело не просто реабилитировано: оно востребовано и активно демонстрируется.

С точки зрения межвоенных норм прогрессирующее обнажение-непристойность или по крайней мере провокация. Новой же норме, наоборот, это свойственно: мы видим новую манеру жить в своем теле, о чем свидетельствует и то обстоятельство, что тело демонстрируется не только в публичных местах, но и в домашней обстановке. Летом люди отрываются от своих занятий и садятся за стол прямо в купальниках. Родители расхаживают по квартире голышом, не прячась от детей. Трудно сказать, насколько широко распространено подобное явление; в первую очередь это зависит от поколений и от среды. Сама возможность этого говорит не о развращенности, а о смене норм.

Тело и самоидентичность

Тело стало средоточием самоидентичности. Стыдиться своего тела — все равно что стыдиться себя. Зоны ответственности сместились: наши современники чувствуют себя в меньшей степени, чем представители предыдущих поколений, ответственными за свои мысли, чувства, мечты и ностальгические воспоминания; они принимают их, как если бы они были навязаны извне. Зато телом они управляют в полной мере. Тела людей — это они сами. Тело—это реальный человек, куда более реальный, чем его социальная идентичность или маска, которую он носит, чем его хрупкие и подверженные манипуляциям идеи и убеждения. Таким образом, частная жизнь любого человека сопряжена с телом. Настоящая жизнь—это больше не общество, работа, бизнес, политика, религия; настоящая жизнь — это каникулы, отдых, цветущее и свободное тело. Это то, что имел в виду старшеклассник, сказавший, что зверь—это свободный человек, или то, что подразумевали граффити 1968 года: «Под мостовой — пляж».

Тело под угрозой

Из вышеописанного ясно: все, что угрожает телу, вызывает особую тревогу.

Возьмем насилие. В противоположность расхожему мнению, насилие в нашем обществе отступает. Его уровень достаточно высок в маргинальной, плохо интегрированной среде, но в целом отступление насилия — неопровержимый факт. Во-первых, это касается политического насилия: чтобы убедиться в его ослаблении, достаточно сравнить 6 февраля 1934 года* с шестнадцатью погибшими и события мая—июня 1968-го, когда во всей Франции было всего пять жертв**. Без сомнения, создание специализированных подразделений полиции для поддержания порядка частично объясняется стремлением избежать столкновений со смертельным исходом, но даже сама мысль, что политические выступления могут повлечь за собой смерть человека, стала невозможной.

Во-вторых, повседневное (бытовое) насилие. Жиль Ли-повецкий приводит интересные цифры52. В центре страны (департамент Сена), с одной стороны, и на севере, с другой, в 1875-1885 годах было осуждено за побои и телесные повреждения соответственно 63 и но человек на юо ооо населения; в 1975 году—38 и 56 на юо ооо. Смертность в результате убийств снизилась с 3,4 на юо ооо в 1900-1910 годах до 1,1 на юо ооо.

Глядя на эти цифры, невольно задаешься вопросом: почему наши современники, напротив, убеждены в постоянном росте насилия? Расхождение между реальностью и общественным мнением ставит проблему. Частично это, должно быть, объясняется шумом, поднимаемым вокруг бытовых убийств; с другой стороны, возможно, что мелкое насилие как раз растет. Однако ясно и то, что повышается чувствительность к насилию:

* В этот день в Париже произошли уличные беспорядки, организованные ультраправыми политиками.

** Один парижанин был убит в ходе манифестации, один комиссар полиции — в Лионе, на мосту Гийотьер, студент Жиль Тотен утонул в Сене в коммуне Флин-сюр-Сен и двое рабочих погибли в Сошо. Эти строки были написаны до послуживших им подтверждением зрелищных выступлений студенческого и молодежного движения в декабре 1986 года.—Примеч. авт.

любая физическая агрессия воспринимается очень остро, как покушение на самое святое. Если посмотреть шире, то жестокость по отношению к животным вызывает такую острую реакцию не потому, что свидетельствует о человеческой жестокости, а потому, что страдание животного уподобляется страданиям человеческого тела. Уличенных в жестоком обращении с животными отныне наказывают по закону. В общем, можно сказать, что новая норма обязывает в приоритетной и категорической форме соблюдать телесную неприкосновенность.

Борьба со старением

Извне телу угрожает насилие, изнутри же—возраст и болезни. Наши современники не без успеха борются с непоправимым действием времени: сегодня сорокалетние мужчины и женщины ничем не напоминают своих сверстников два поколения назад. Джейн Фонда только в 1984 году признала свои первые морщины и наступление зрелости и объявила сорок лет «элегантным возрастом женщины». На бой со старением мобилизованы не только соблюдение правил гигиены, рациональное питание и занятия спортом, но и все ресурсы косметологии; даруя надежду на победу над старением, процветает торговля кремами от морщин, разными королевскими гелями, масками из глины; указания ко всем этим средствам написаны с виду научным языком. Конечно, не стоит забывать и об очаровании рекламы. Люди делают попытки остановить выпадение волос. Клиники с райскими условиями на берегу Средиземного моря, Женевского озера или даже в родном Виттеле обещают настоящее омоложение. Не помогло? Пластическая хирургия не отстает: убираются мешки под глазами, восстанавливается форма обвисшего бюста.

Конечно, подтяжка лица (лифтинг) доступна пока меньшинству: звездам экрана или политики, медийным персонам. Для тех, кто не достиг определенного финансового уровня и светской известности, подобные решения проблемы старения еще

не являются обычным делом; тем не менее пластических операций делается все больше. Все это демонстрирует, до какой степени наши современники не желают стареть. Социальная норма предписывает выглядеть молодо, и личность до такой степени отождествляется с телом, что «оставаться собой» начинает означать «оставаться молодым». ’

Страх заболеть

Итак, в наше время не принято мириться со старением и еще меньше — с болезнями. В начале века болезнь и смерть были фатальной реальностью, с которой приходилось считаться. Детская смертность все еще была весьма значительной: каждый пятый ребенок не доживал до пяти лет. Пневмония, дифтерия, инфекционные болезни часто становились причиной детской смертности, а туберкулез был одним из социальных бедствий. В 1945 году Флеминг получил Нобелевскую премию за открытие пенициллина; антибиотики, прогресс хирургии и консервация крови в корне изменили ситуацию: детская смертность значительно снизилась, и продолжительность жизни детей, родившихся в 1985 году, превысит продолжительность жизни тех, кто родился в начале века, на двадцать лет.

Вследствие сказанного выше преждевременная смерть вызывает скандал: умереть до наступления определенного возраста больше не кажется нормальным. Правда, смерть часто бывает внезапной: автокатастрофы уносят жизни совершенно здоровых людей, и инфаркты случаются неожиданно. Рак, поражающий детей, а также мужчин и женщин в расцвете лет чаще, чем стариков, нередко выявляется слишком поздно; его считают проклятием и прибегают к эвфемизмам. В общем, теперь, когда большинство болезней, кроме изнашивания организма, можно предотвратить, жизнь перестает быть счастливым случаем и становится правом каждого.

Теперь уделять внимание своему телу не означает только соблюдать гигиену, поддерживать себя в форме и противостоять

старости; тело следует предохранять от болезней. Наше общество пропитано страхом болезней; этот страх повышает престиж врачей и расширяет их клиентуру, увеличивает продажи лекарств в аптеках, повышает доходы микробиологических ла бораторий и рентгеновских кабинетов. При малейшем недомогании люди принимают лекарства, консультируются у специалистов, проходят обследования. Прогресс науки вызывает чрезмерное доверие, а ее бессилие подчас не ведет к покорности судьбе. Желание вылечиться очень сильно, однако официальная медицина, хоть она и эффективна в наши дни как никогда, имеет предел возможностей. Вследствие этого растут доходы нетрадиционных медиков. Знахарей и целителей, вопреки ожиданиям, меньше не становится; также увеличивается количество гомеопатов и иглорефлексотерапевтов. Здоровье постоянно вызывает озабоченность, конечно, не столь явную, как в Соединенных Штатах, где оно входит в обязательные ежедневные обзоры новостей, но о нем постоянно говорят, пишут в газетах, в вокзальных киосках продают всякую околомедицинскую литературу; биология, далеко ушедшая от естествознания прошлых времен, преподается в школе и наравне с физикой становится главнейшей наукой.

Надо сказать, что на страхе заболеть и желании победить болезни строятся программы многих политических и общественных деятелей. Ничто не является столь частным аспектом жизни, как здоровье, и в то же время ничто с такой легкостью не становится достоянием общественности. Здоровье связано как с частной сферой, так и с публичной.

Политика в сфере здравоохранения

Когда какая-то проблема становится такой важной для населения, неизбежно вмешательство государства. В первую очередь это вмешательство связано с заботой о здоровье нации: теперь, когда существуют эффективные методы лече ния и, в частности, меры профилактики, недопустимо, чтобы кто-то подвергал риску здоровье соотечественников. Множатся всякого рода указы, и в 1930 году возникает необходимость создания Министерства здравоохранения. Прививки становятся обязательными, в школах вакцинируют не охваченных прививками детей. Будущие супруги деред вступлением в брак должны пройти осмотр, чтобы предупредить риск наследственных заболеваний, а также возможные риски резус-несовместимости. Народный фронт занимается вопросами защиты материнства и детства: при условии прохождения трех осмотров в ходе беременности будущие матери получают дородовое пособие: устанавливаются сроки осмотров новорожденных детей. Родителям настоятельно рекомендуют вести дневник здоровья каждого ребенка. Летние лагеря подвергаются санитарной инспекции. Создается целый комплекс правил в сфере здравоохранения.

Однако государство не довольствуется лишь наблюдениями и запретами: оно активно пытается сделать медицину доступной всему населению. Недостаточно создавать бесплатную медицину на основе диспансеров: надо добиться того, чтобы цены на медицинские услуги не служили причиной отказа больных от лечения. Несмотря на развитие дополнительного медицинского страхования, оно еще не затрагивает все слои общества. Принимаются новые решительные меры: в год создания Министерства здравоохранения вступают в силу законы о социальном страховании, принятые в 1928 и 1930 годах. И только после 1945 года эту политику координируют и развивают органы социальной защиты.

Таким образом, здоровье каждого члена общества зависит от огромного государственного организма, который обеспечивает финансирование заботы о нем. Приоритеты теперь отдаются борьбе с болезнями, что вкупе с ростом квалификации врачей и разнообразием ухода за больными повышает расходы на здравоохранение: они растут быстрее, чем доходы частных лиц и государственный бюджет. В 1950 году прямое или косвенное обращение к медицинским услугам составило 4,5% от общего объема семейных затрат, в 1970-м — 9.4% и 12,4% — в 1982 году. Этот рост в конечном итоге остановился. Одновременно с этим меняется статус больницы. До резкого скачка в развитии медицины и хирургии в больницах содержались бедняки: это было делом органов социальной защиты. С дальнейшим усложнением обследований и лечения больница стала храмом медицины, единственным местом, где могут лечить больных на основе достижений науки, предоставляя к их услугам все ресурсы современной медицины. Больные начали перемещаться из своих домов в больницы: именно туда теперь принято обращаться за правильным лечением. Именно туда надо обращаться, когда существует риск осложнений; например, это касается родов. До 1940 года большая часть женщин рожала на дому; в настоящее время практически все роды протекают в родильных домах. Мы видим, что забота о заболевших ускользает из частной сферы: она в буквальном смысле становится делом публичным не только в финансовом плане, но и в материальном и даже в эмоциональном.

Между стремлением переживать в частном порядке разные тяжелые ситуации и публичным характером их разрешения возникает противоречие. Врачи, доходы которых возросли именно тогда, когда страховые компании сделали платежеспособной часть их клиентуры*, преодолевают это противоречие, горячо защищая либеральный характер своей профессии. Несмотря на договорные соглашения и на возросшую прозрачность доходов врачей, их частная беседа с больным является * Hatzfeld H. Le Grand Tournant de la médicine libérale. Paris: Êd. Ouvrière, 1963. Здесь подчеркивается, что тариф, предусмотренный законом от 1930 года, не навязывается врачам, как это было раньше, но определяет лишь размер выплат из социальных страховых касс. Теперь некоторые врачи, не желающие причинять неудобств своим самым бедным пациентам, без колебаний обращаются в страховые кассы и требуют выплат.—Примеч. авт.

для них одновременно реальностью и позицией. Таким образом они сохраняют частный характер своих отношений с больным в рамках государственной системы.

Еще более сильное противоречие можно отметить в больничной среде. Впервые в истории человечества наступило время, когда люди рождаются и умирают в больницах. Стремление к эффективности терапии вкупе с трудностями, с которыми сталкиваются родственники тяжелобольных людей, приводит к тому, что важнейшие события человеческого существования происходят вдали от более просторного домашнего очага, в безопасных и фунциональных, но в то же время обезличенных стенах больницы. Одновременно с этим размещение больного в общей, многоместной палате начинает казаться совершенно недопустимым; она была хороша лишь для бездомных, подобранных из милосердия; для наших современников, привыкших к своей собственной комнате, которые к тому же пребывают не в лучшем настроении в связи с болезнью, это выглядит архаично, варварски и негуманно. В связи с этим многие старинные больницы перестраиваются, многоместные палаты заменяются отдельными или в крайнем случае рассчитанными на двух-трех пациентов.

В этих современных больницах в отдельных палатах люди тихо уходят из жизни, делая вид, что не замечают этого, чтобы не волновать своих близких. Таким образом осуществляется право каждого на свою собственную, отдельную от семьи частную жизнь...

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ И ВЗАИМОВЛИЯНИЕ


История частной жизни в XX веке отмечена двумя симметричными движениями. С одной стороны, процесс труда выходит за пределы дома и совершается в обезличенном пространстве, где действует формальная система юридических правил и коллективных договоренностей. С другой стороны, индивид завоевывает в рамках семьи пространство и время для своей собственной, личной жизни. Специализация пространства и времени увеличивает контраст между частной и публичной сферами и выявляет специфические черты обеих. Однако, ограничиваясь этими двумя основными тенденциями, мы рискуем слишком радикально противопоставить друг другу публичное и частное, настолько, что перестанем понимать их единство в рамках общества. Таким образом, недостаточно лишь последовательно рассмотреть одну и другую сферы: следует также изучить их взаимодействие.

ПЕРЕХОДНОЕ СОСТОЯНИЕ МЕЖДУ ЧАСТНЫМ И ПУБЛИЧНЫМ

Общественное пространство

Переход от частного к публичному часто бывает достаточно грубым: очень многие сталкиваются с этим каждое утро. Едва выйдя из дома, человек попадает в мир работы, принуждО' ния, обязанностей. Он должен не опоздать на автобус, метропоезд, не попасть в пробку. В противоположность домашней приватности, каждый поход на работу—это прыжок в безразличное, недружественное, даже враждебное публичное пространство; мы втискиваемся в переполненный вагон, радуясь, что прибудем «вовремя». Это не переход из одной сферы в другую, а скачок.

Такая ситуация свойственна большим современным городам, однако более половины французов (50,7% в 1982 году) проживают в городских агломерациях, насчитывающих по меньшей мере 50 тысяч жителей. Это одна из новых черт конца XX века. Разделенность работы и дома в городах вызывает необходимость в ежедневных перемещениях. В этом смысле публичная трудовая жизнь начинается в общественном транспорте, и использование личного автомобиля представляет собой попытку продолжить частную жизнь и сделать переход от нее к жизни публичной более плавным. Это редко удается; автомобильные заторы свидетельствуют о неэффективности этой попытки: коллективные правила дорожного движения, навязываемые частному транспорту, оставляют каждого индивида одиноким и безликим.

Квартал: пространство, где все друг друга знают Квартал в старом понимании этого слова или небольшой городок сами по себе являются переходными пространствами. Квартал — понятие субъективное, каждый определяет его по-своему, в зависимости от маршрутов, которые он проходит по пути от собственного дома. Именно проходит пешком, потому что квартал — это территория, по которой ходят, в отличие от агломерации, по которой ездят на транспорте. Его пространство, как и пространство маленького городка или деревни, открыто для всех, в нем действуют устоявшиеся коллективные правила, а фокусом его является пространство закрытое—дом и квартира. Это публичное пространство, находящееся снаружи для тех, кто внутри.

Здесь все друг с другом знакомы. Особенности частной жизни каждого известны некоторому количеству людей, которых никто не выбирает, но которые в то же время не являются совсем посторонними. Речь идет о соседях. Вследствие ограниченности пространства все знают друг друга хотя бы в лицо. Незнакомец воспринимается как чужак. Как не вспомнить Марселя Пруста, рассказывавшего, как тетушка подолгу обсуждала с Франсуазой какую-то собачку, «которую она совсем не знает», или что за спаржу одна из соседок несет в корзине.

На самом деле мы видим здесь нечто большее, чем просто знакомство друг с другом, а именно социальные связи. Каждый житель квартала или городка извлекает из соседства некоторую пользу, если согласен играть по правилам. Он получает от других мелкие знаки внимания: улыбки, приветствия, что дает ему уверенность в том, что он существует, его знают, узнают, ценят, уважают. Иногда соседская забота идет дальше—люди беспокоятся, если, например, какая-нибудь пожилая дама не пришла за хлебом в привычное время. Однако чтобы пользоваться этим, надо соблюдать правила квартала, делать то, что принято, и не делать того, что не принято. Тот, кто не выполняет этого неписаного устава, подвергается не самой дружелюбной критике и в конечном счете исключается из сообщества: если не соблюдаешь правила, оказываешься вне игры.

Вслед за антропологом Пьером Майолем53 можно назвать приличиями свод правил, которыми руководствуются соседи, общаясь между собой. Этими приличиями обозначается переходное пространство между частным и публичным. Никогда не знаешь, кого встретишь, выйдя из дома. Подобные встречи не носят частного характера: их не назначают по своему желанию, они протекают на глазах других и, как правило, бывают весьма банальны, разговоры ограничиваются «общими местами». Но этих контактов невозможно избежать, поэтому все знают, где и с кем живет тот или иной человек, кто его родители и дети. По его перемещениям понятно, идет ли он по магазинам, за детьми в школу или возвращается с работы. Здесь все полнится слухами, в особенности о том, что касается частной жизни соседей.

Выход за дверь своего дома означает риск. Приличия требуют прежде всего правильного представления себя. Это переходное пространство отмечено, по словам Майоля, некоторой театральностью, и там так или иначе все оказываются как на сцене. Окружающим следует показывать себя в положительном свете. По одежде можно многое понять, так как всем известно, как человек одевается обычно. «Вы сегодня прекрасно выглядите», — скажет торговец покупательнице, а через несколько минут прокомментирует всему кварталу: «Мадам X сегодня разоделась в пух и прах». Нужен благовидный повод, чтобы изменить своему обычному стилю в одежде, потому что всякое отклонение замечается, комментируется, интерпретируется. Так же дело обстоит с тем, кто ходит в гости к супругам и к кому ходят они сами, и с тем, что удается подслушать о семейной жизни соседей: скандалы не проходят незамеченными, иногда даже один из участников «спектакля» может привлечь весь квартал в свидетели и сыграть на этом в своих интересах. Покупки, совершаемые в пределах квартала, также обсуждаются, если покупается что-то необычное: купить бутылку вина в местой лавочке в воскресенье — нормально, однако, по словам Майоля, первые бутылки виски в Круа-Руссе приобретались в «Карфуре»*: анонимность супермаркета позволяет сделать что-то необычное незаметно для окружающих. В общем, можно сказать, жизнь в квартале—это тысяча и одна подробность повседневности. Квартал—сцена, на которой людям приходится представлять свою частную жизнь.

Квартальные «правила приличий» не ограничиваются только этим представлением; можно сказать, они в некоторой степени защищают частную жизнь обитателей. Кое-что

* Carrefour—французская компания розничной торговли.

запрещается, кое-что регламентируется, как, например, отношения с соседскими детьми. Правила добрососедства предписывают иногда вмешиваться, иногда, наоборот, воздерживаться от вмешательства. Кроме того, вести диалог друг с другом следует также согласно правилам. В самом деле, в пространстве квартала частная жизнь не только представляется взгляду: о ней еще и говорят, но не выходя за установленные рамки.

Где разговаривают женщины...

Так сложилось, что женщины с женщинами общаются в одних местах, а мужчины с мужчинами—в других. В прежние времена в небольших городках главным местом общения женщин были прачечные. Однако посмотрим, как ведут себя горожанки в продовольственных лавках: они очень быстро начинают ждать от продавца не просто «обслуживания», как от кассирши в супермаркете, но «общения». Коммерсант должен знать своих клиенток, знать их предпочтения и предвидеть, что именно они собираются купить. Дело не только в качестве товара: каким бы вкусным ни был хлеб в булочной, это не спасет торговое учреждение, если продавщица необщительна: ей следует знать своих покупательниц и уметь их принять, чтобы поддержать свою репутацию и обеспечить себе клиентуру54.

Среди торговцев особое место принадлежит продавцу ма ленького продуктового магазина, потому что даже по ассортименту товаров, которые у него покупаются, можно судить о частной жизни клиентов: он знает их вкусы, дома ли они или в отъезде, ему известно, когда у кого праздник, кто чем болен, кто переживает не лучшие времена. Если только про давец—или продавщица—никуда не торопится и включается в игру, покупка продуктов сопровождается с виду безобидной и ни к чему не обязывающей беседой, во время которой, однако, происходит обмен некоторым количеством персональной информации. Посторонние при этом слышат лишь вы зывающие ироническую улыбку банальности, однако Майоль справедливо отмечает важность контекста, знание которого помогает собеседникам отлично понять друг друга. Сентенция «Что вы хотите, дело молодое» сообщает продавцу, что внук мадам X по-прежнему живет со своей подружкой55. Правила приличия позволяют сказать все, не сказав как бы ничего конкретного. И именно потому, что эти банальности под видом житейской мудрости сами по себе не несут в себе никакого смысла, при условии знания контекста из них можно многое понять.

...и мужнины

Мужчины предпочитают общаться в кафе. Не в тех, что находятся на больших улицах и куда заходит кто угодно, а в таких, где собираются завсегдатаи. Здесь известно, как кого зовут, у кого какие привычки: за каким столиком любит сидеть тот или иной клиент и какой напиток предпочитает. Посещение кафе подчиняется еженедельному или ежедневному ритму. Есть кафе поблизости от автобусной остановки или метро, куда заходят по пути с работы пропустить стаканчик с коллегами, прежде чем расстаться. В этой традиции воплощается переход от публичности рабочего пространства к приватности домашней обстановки. Есть также кафе, куда ходят по утрам в воскресенье выпить белого вина в компании друзей, которых знают с незапамятных времен... Разновидностей кафе множество.

Здешние разговоры отличаются от тех, что ведут в магазинах покупательницы с продавцами. Частная жизнь обсуждается меньше, говорят в основном о работе, о делах, о политике. Если же разговор переходит на личные темы, то это, как правило, сопровождается шутками о женщинах вообще, и личная жизнь каждого из участников беседы для непосвященных остается тайной. Эти обмены репликами также основаны на некоем неписаном своде правил, и грубоватые шутки являются своеобразным ключом к его пониманию. Все сказанное ни к чему не обязывает, а если кто-то вдруг обидится, то, значит, «он не понимает шуток»; тем не менее эти игривые шутки произносятся от первого лица...

В этих условиях понятна важность такого явления, как кафе: накануне I Мировой войны их насчитывалось во Франции 480 ооо, накануне II Мировой—500 ооо. Это более одного бистро на сотню жителей. Даже в крошечных городках было множество таких заведений, особенно в промышленных районах: в Рубе, например, в конце XIX века было одно кафе на 50 жителей! Выше уже говорилось, что успех кафе частично объяснялся теснотой народного жилья, и в исследованиях народной жизни постоянно упоминаются кабаре и забегаловки в качестве мест проведения досуга рабочих56. Во всяком случае, с середины XIX до середины XX века частная жизнь простого народа вне дома протекала в этих публичных заведениях, за которыми велось неусыпное наблюдение полиции и подвальных крыс, которых было здесь полно.

В этом смысле французы в рассматриваемый период жили в своем квартале и городке так же, как у себя дома. Это отмечает Колетт Петонне, отслеживая ежедневный маршрут одной старой дамы, которую органы социальной защиты надумали переселить: безусловно, она живет в жалкой конуре, но она у себя также и на улицах, и во всем квартале; что она будет делать в новой квартире, лишившись своего квартала?57 Противопоставлять абсолютно частное домашнее пространство и публичное пространство за пределами дома свойственно буржуазии, тогда как для простого французского народа или неаполитанцев, описанных Сартром, это противопоставление не столь ярко выражено. Пространство квартала отличается от частного пространства, но эти отличия не столь сильны; напротив, квартал, окружая частное пространство, становится для него своеобразной защитной зоной. Обычаи квартала позволяют ему быть открытым, публичным пространством, но в то же время впускающим в себя частную жизнь каждого обитателя, который находит в нем поддержку, отклик, иногда запреты. Квартал помогает совершить переход от частного к публичному.

Разрушение и воссоздание

Недавний процесс урбанизации разрушил это замысловатое взаимодействие публичного и частного.

Чтобы передаваться от поколения к поколению, этой «культуре бедности»* требовались относительная стабильность населения и время для ассимиляции вновь прибывающих. Франция же в период с 1954 по 1968 год стремительно урбанизировалась, и доля горожан за эти четырнадцать лет выросла с 58,6% до 71,з%58 и в дальнейшем прибавила несколько пунктов, составив в 1982 году 73,4%.

Агрессивное наступление урбанизации сопровождалось жилищным кризисом, который государство преодолевало спорными методами. В начале XX века было построено очень мало жилья, что объясняет сохранность бедных народных кварталов с их культурой. Однако дефицит жилья был таков, что строить новое приходилось целыми кварталами, на больших площадях. Уже было сказано, что большие жилые комплексы представляли собой прыжок в современность. Нас здесь интересуют в первую очередь совершенно новые кварталы, все жители которых были в них переселены. В истории еще не было ничего подобного. У обитателей этих новых кварталов не только нет никаких традиций, но им практически невозможно их создать, поскольку население в возрастном и семейном отношении очень однородное. Здесь очень не хватает * См.: Hoggart R. La Culture du pauvre. Paris: Éd. du Minuit, 1976. Автор этой книги, вышедшей в свет на английском языке в 1957 году, доказывал положение о сохранности культуры британских народных кварталов— несмотря на средства массовой информации, рекламу и общество изобилия. Редкая проницательность для того времени. — Примем, авт.

пожилых людей: не бабушек, которые никогда не жили со своими детьми и внуками, но одиноких старушек, хранительниц памяти квартала, знавших, как здесь принято себя вести, и из-за занавески зорко следивших за тем, кто куда пошел... Что за жизнь может быть у квартала, когда в определенный момент все его жители уходят на работу или в школу?

Разобщенное пространство квартала

Взаимодействие частного и публичного в пространстве квартала затрудняется еще и тем, что новые городские архитектурные формы нарушают структуру этого пространства. Исчезают улочки, прокладывавшие привычные маршруты. Маленьким магазинчикам и лавочкам приходит конец: вместо них появляются торговые центры, куда часто приезжают на автомобилях. Выражение «пойти пройтись» в этом функциональном пространстве теряет смысл. Что касается кафе, они становятся слишком дорогими для завсегдатаев прежних бистро, теперь здесь не сидят подолгу; разве что пари по поводу результата на ипподроме иногда оживляет жизнь квартала.

Отношения между соседями изменились. Лифт—это не вертикальная улица; раньше можно было видеть идущих по улице людей, и было известно, у какой двери они остановятся; их идентификация облегчалась тем, что дома отличались друг от друга, в то время как лифт скрывает своих пассажиров от взглядов посторонних, доставляет их на абсолютно одинаковые лестничные площадки, и двери подъездов тоже легко перепутать. Похожесть всех этих мест порождает анонимность. Соседи не исчезают—шум легко проникает через перегородки и перекрытия,—но исчезает соседство. Опрос, проведенный в 1964 году, показал, что в новых жилых комплексах общения между их обитателями почти не было: 68% жильцов никоим образом не общались с соседями по лестничной клетке, 50% не имели никаких отношений у себя в микрорайоне и 21% не вступал ни в какие отношения ни с кем и нигде59.

Воздержимся, однако, от ностальгии. Нечуткость градостроителей к общественным процессам не объясняет произошедшего в это время гораздо более масштабного социального сдвига. Без сомнения, архитекторы больших жилых комплексов, отвечающие за реновацию трущоб в 1950-1970-е годы, не поняли, что городское строительство выполняет социальную функцию, помимо очевидных утилитарных (жилье, торговля, работа). Их проекты не дают возможности возникнуть переходному пространству, одновременно частному и публичному. Однако и сами кварталы в прежнем смысле слова изменились. Положим, Майоль в конце 1970-х все еще может рассматривать улицы Круа-Русса* как переходное пространство, но можно с уверенностью утверждать, что даже в таких чудом сохранившихся оазисах жизнь квартала стала беднее, общение его обитателей сократилось. Изменился образ жизни. Все спешат, проводят все меньше времени в своем квартале. У правил квартала есть и отрицательная сторона. Это и постоянная слежка друг за другом, и неодобрительные пересуды за спиной. Современный индивидуализм плохо вяжется с подобной «опекой»: как жить свободно под неусыпными взглядами кумушек-соседок? Буржуазные нормы приватности (не вступать в отношения с соседями и т. п.) приживаются не только потому, что лица, ответственные за городское хозяйство, общественную гигиену или социальную поддержку, уверенные в правомерности своих действий, навязывают их простому народу, переселяя и перемещая людей для их блага и комфорта,—они приносятся новой буржуазией, «белыми воротничками», для которых освобождение от общения с соседями означает подъем по социальной лестнице.

Впрочем, складываются новые, менее строгие правила добрососедства. Например, на рынках в больших жилых комплексах часто завязываются более или менее личные отношения

* Район Лиона.

между коммерсантами и покупателями, однако другие аспекты жизни клиентов, помимо предпочтений в еде, остаются для них тайной.

Границы в коттеджных поселках

Еще интереснее и разнообразнее общение в коттеджных поселках. Здесь больше нюансов, определяющихся социальными и региональными различиями. Принято противопоставлять французов, которые обносят свои владения изгородью, и американцев, сады которых, наоборот, переходят один в другой. Когда в 1966 году Франция вышла из НАТО, коттеджи, оставленные американскими военными, были проданы французам (например, в Орлеане), и первым делом новые собственники возвели заборы: буквально за несколько месяцев городской пейзаж изменился, и сплошные зеленые газоны, на которых стояли американские дома, оказались перегорожены оградами. Однако объяснения этого явления с точки зрения индивидуализма выглядят несколько куце. При внимательном изучении можно обнаружить некоторые тонкости. Житель коттеджа решительно обозначает границы того, что ему принадлежит, но высота изгороди по отношению к участкам соседей и к улице разная: с фасада дома она ниже, чем по бокам и с тыла. Дело в том, что различные участки дома используются по-разному. Можно сказать, что пространство вокруг коттеджа как бы двускатное: один склон солнечный, другой теневой60. Пространство за домом — в чистом виде частное, почти интимное: летними вечерами семья может там обедать. Там сушится белье, в огороде растет лук или салат. Часть участка, выходящая на улицу, наоборот, выставляется напоказ и является воплощением хозяйского тщеславия. Ухоженные газоны, цветочные клумбы, раскрашенные фигурки или вычурные кашпо—на фасаде присутствует вся гамма вкусов. Изгородь обозначает границы пространства, не позволяет войти, но ничего не скрывает от чужих глаз, и через нее ведутся разговоры с почтальоном,

по

с прохожими, то есть с соседями, проходящими мимо. Сама улица, видимая из окон, — освоенное пространство: если движение на ней не очень оживленное, дети здесь играют или катаются на велосипеде. Переходное пространство обустраивается, вновь устанавливаются добрососедские правила поведения.

Таким образом вокруг пространства частной жизни возникают пространства для общения. Вообще говоря, этого требуют новые тенденции в архитектуре. Благодаря культура-листскому подходу, весьма далекому от функционалистских теорий, господствовавших двадцать лет назад, современный урбанизм старается создавать комфортабельные кварталы, в которых пешеходы будут ходить по улочкам и уютным небольшим площадям. Между тем, что строится или обновляется сейчас, и новыми кварталами, возведенными лет десять назад, существует большая разница.

Однако пространства для общения формируются не только вокруг жилищ; они возникают и в укромных местах внутри публичной сферы — на работе. Несмотря на то что здесь все другое, можно провести интересные аналогии. В местах, где люди работают, складываются островки личного неформального общения. Это могут быть кафетерии на предприятиях или кафе по соседству с ними, куда приходят коллеги во время перерыва. Иногда чай или кофе пьют прямо на рабочем месте, когда рядом нет начальства или клиентов. В такие моменты трудовой процесс ненадолго прерывается и частная жизнь идет прямо в рабочее время и в рабочем пространстве.

Личное общение на работе протекает по-разному. В некоторых местах собираются только женщины, в других мужчины, в третьих—смешанные компании: в частности, в столовой на предприятии. Обсуждаются рабочие моменты и происшествия, распространяются слухи. Общение на работе часто строится вокруг профсоюзной деятельности: различные экскурсии, лыжные соревнования, конкурсы рыбалки, гимнастика, спортивные, театральные, музыкальные вечера, курсы английского языка, групповые покупки вина или игрушек и т.п. Иногда даже проводится выездная торговля, в частности периодическими изданиями и книгами по подписке. Общение касается и более личных вещей: отпусков, вопросов воспитания детей или домашнего хозяйства. На работе, как и в прежних жилых кварталах, люди говорят со случайными собеседниками о личных делах, не особенно при этом распространяясь. Приятельские отношения на работе, несмотря на их ненадежный статус и хрупкое равновесие, создают теперь больше поводов для общения, чем прежние магазинчики рядом с домом.

Конечно, проникновение личного общения в публичную сферу работы — всего лишь одно из проявлений масштабной социальной эволюции. Частная жизнь, изгнанная из коллективной и публичной сферы работы, возвращается в нее в другой форме—ненавязчивой, сдержанной. Хотя границы между публичным и частным стали более отчетливыми, эти сферы тем не менее проникают одна в другую. Пространственновременное размежевание двух сфер жизни не только компенсируется их сложными взаимопроникновениями, но и частично преодолевается их взаимовлияниями, в которых нам и предстоит разобраться.

ЧАСТНЫЕ НОРМЫ ПУБЛИЧНОЙ ЖИЗНИ Пересмотр трудовых отношений

Выход трудового процесса за пределы частной жизни повлек за собой, как мы видели, его организацию на основе функциональных и обезличенных норм. В результате рабочие и служащие перестают чувствовать себя на службе у одного человека—патрона, и их задачи и трудовые отношения становятся более формальными. Мир работы бюрократизировался: отношения с глазу на глаз постепенно сходят на нет, и власть начальства скрывается за обезличенными правилами, циркулярами и служебными записками, спущенными сверху. Одновременно с этим приятельские отношения, сложившиеся с коллегами, ограничиваются работой: Мишель Крозье, изучавший около i960 года ситуацию в бюро почтовых переводов, обнаружил, что работницы этой конторы никогда не проводили досуг вместе. Личная ответственность на работе тоже строго ограничена: настоящая жизнь—это жизнь частная.

Дружеские отношения, складывающиеся в трудовых коллективах, которые мы только что описали, можно считать реакцией на этот забюрократизированный мир, попыткой воссоздать теплые человеческие отношения в рамках холодной и безличной системы. Это стремление неизбежно выходит за пределы пауз в работе и распространяется на весь комплекс организации труда.

Мотюдежь и работа

Названный выше феномен чрезвычайно свойствен молодежи. Их «аллергия на работу»61 вызвана не столько нежеланием прилагать какие-то усилия, сколько нежеланием встраиваться в иерархизированную и исключительно фунциональную систему отношений. Опрос, проведенный в 1975 году SOFRES*, показал, что с точки зрения 73% молодых людей, важнейшее качество работы — соответствие их личным вкусам; такие свойства работы, как престижность, общественная полезность, автономия, имели меньшее значение. Стремление к комфорту на работе— причина многочисленных разочарований, которые порождают нестабильность в начале жизненного пути. Исследование трудовой занятости молодежи, проведенное в 1974 году, еще до того, как экономический кризис вплотную коснулся рынка труда, показало, что 43% опрошенных уже оставили первое место работы62. Конечно, часто речь шла о временной или сезонной подработке, но возникает вопрос, пошли ли молодые

* SOFRES (Société française d’enquêtes par sondages)—французский центр изучения общественного мнения, в настоящее время входит в группу KantarTNS.

люди на эту работу за неимением других вариантов или же их изначально привлекала ее недолгосрочность.

Та же неоднозначность свойственна работе по замещению. Первые предприятия, предоставляющие временную работу, появились во Франции в 1950-х годах: Bis в 1954 году и Manpower в 1956-м. Всего было 7 предприятий такого типа. В 1962 году их было 170, на них трудилось 15 ооо человек. В 1980-м их более 3500, на них занято более 200 ооо работников, в основном молодых. Конечно, чаще всего это молодые люди, не имеющие никакой квалификации, бросившие школу, выходцы из новых районов с плохой репутацией. Тем не менее эти люди «без будущего» не лишены жизненных устремлений. Социолог Бернар Галамбо в 1975 году изучил их положение в Парижском регионе. Он приходит к выводу, что эти временные работники отдавали приоритет рабочей атмосфере. Оказавшись перед выбором—очень интересная работа в не самой благоприятной среде или малоинтересная работа в очень хороших условиях, — шестеро из десяти выбирают второй вариант. Благоприятности условий труда придается тем большее значение, чем моложе работник: она является основным критерием для 70% тех, кто моложе двадцати лет, для 6о% сотрудников в возрасте от 20 до 25 лет и для 50% 25-30-летних63. Дальнейшее исследование показывает важность искренних личных отношений. Если обстановка неблагоприятная, 61% молодых работников предпочитают сменить работу. Они ждут от коллег прежде всего открытости (46%), тогда как ум (31%) и компетентность (16%) представляются им менее важными. В общем, вырисовывается портрет рабочего, который очень отличается от того, что создал Мишель Крозье, описывая адаптацию к бюрократической системе. Образ «современного молодого рабочего» опровергает положение о том, что производственное предприятие — это организация фунциональная и формальная. Для молодых работников нет «трудовых отношений», а есть просто отношения.

Подобное свойственно вообще-то не только молодежи. Тому существует много свидетельств. Например, одной из причин массовой забастовки банковских служащих в 1974 году было внедрение информационных технологий: каждому выделялся свой кусок работы, вследствие чего рушились отношения внутри группы служащих. Вероятно, тейлоризм еще имеет какие-то перспективы, но от него все*больше отказываются. Новые методики организации труда направлены на автономизацию трудовых коллективов, на укрепление связей в них. Кружок качества* представляется способным придать динамизм излишне формализованной системе.

Самый яркий признак влияния частной сферы на публичную— это эволюция доминирующих концепций организации труда.

Впасть на предприятии

На протяжении первой половины XX века теоретики организации труда превозносили иерархические системы. Тейлоризм сочетался здесь с французской традицией военного командования. Образ инженера—это образ руководителя (chef) (использование этого термина будет дискредитировано лишь после II Мировой войны, когда он начнет ассоциироваться с фашистами), и о его «социальной» роли64 говорят, как в начале века маршал Лиотэ говорил о социальной роли офицера. Действительно, иерархия на промышленных предприятиях выражена так же ярко, как и в армии. В шахтах, например, инженерам предоставляется ванная комната, мыло и полотенца, свежая спецодежда каждый день, обслуживающий персонал. Старшие мастера имеют право на душевую кабину, им чистят обувь и выдают рабочие комбинезоны. Мастерам предоставляется

* Кружок качества (кружок контроля качества) — работники предприятия, которые на общественных началах выявляют проблемы, снижающие эффективность производства и качество продукции, и готовят предложения по устранению этих проблем.

право пользования индивидуальным душем с марсельским мылом, комбинезоны им меняют каждые две недели. Что же касается простых шахтеров, то они сами покупают себе спецовки и мыло и пользуются коллективными душевыми и раздевалками65. В 1975 году на заводе «Рено» во Флине «одежда делает руководителя: синяя блуза—бригадира, белая—начальника цеха или старшего мастера. Далее—костюм, галстук, высоко поднятая голова и надменный вид»66.

На протяжении 1950-1960-х годов эта концепция иерархии постепенно теряла авторитет под влиянием теорий, пришедших из Америки. По сравнению с американским менеджментом французский авторитарный стиль руководства теперь выглядит чопорным и напыщенным: ответственность не означает автоматического дистанцирования от подчиненных. Более гибкий и менее формальный стиль руководства, дающий исполнителям некоторую свободу, кажется более эффективным. Труды американских социологов читаются и переводятся на французский язык: Курта Левина перевели в 1959 году, Р. Липпита и Р.К. Уайта — в 1965-м. Понятие «демократичное лидерство» входит в лексикон компаний. Смена терминологии имеет большое значение: в то время как «руководитель» командует, «лидер» ведет активных коллег за собой.

Психологи и психосоциологи, например Роже Мукьелли или Ги Пальмад, вводят эти идеи в курс переподготовки кадров. На этой волне возникают новые ассоциации, например, в 1959 году появилась Ассоциация психосоциологических исследований и вмешательств (ARIP), и более старые ассоциации, например один из мировых лидеров непрерывного профессионального образования CEGOS, заимствуют у них методику и идеи. Вскоре открывают для себя такое явление, как недирективность; в 1966 году Роджерс проводит семинар в Дурдане* Его пришли слушать двести человек. В веселой теоретической * Дурдан — город в 44 км от Парижа.

неразберихе, в которой некоторые университетские умы пытались навести порядок, организаторы разной степени компетентности предлагали предприятиям целую гамму профессиональной подготовки в группах, имитирующих американские Т-группы (группы тренинга); динамика этого процесса была в высшей степени привлекательна и в то же время пугала. Коротко говоря, самые разнообразные межличностные отношения на предприятиях оказались на повестке дня.

Трудно дать оценку влиянию этих новых идей на повседневные трудовые отношения. Представляется, что крупные предприятия были затронуты новыми веяниями в большей мере, чем мелкие, а сфера услуг—больше, чем производственная. Развитие непрерывного образования является признаком смены отношений внутри предприятий: еще до того, как закон от 1971 года обязал предприятия выделять 1% от фонда заработной платы на повышение квалификации персонала, такие компании, как Électricité de France (EDF), Air France, Saint-Gobain и некоторые другие, тратили больше. Другие, например Compagnie générale d’électricité (CGE), создали свои собственные филиалы переподготовки кадров, так что в 1968 году, когда Министерство национального образования создавало управление непрерывным образованием, возглавил его директор филиала профессиональной подготовки «Рено».

Этот процесс, безусловно, не только подорвал стереотип стиля руководства: есть свидетельства того, что началась эволюция менталитетов и практик. Например, Даниель Моте отмечает это в 1965 году на заводах «Рено». Каждое утро руководители пожимают руки рабочим. «Первое важнейшее правило—надо быть любезными с рабочими. Это правило было принято повсеместно —таким действенным оно оказалось. Руководители требуют от мастеров и бригадиров выполнения этого правила, и те худо-бедно привыкают к нему, разрушая старые авторитарные и деспотичные методы управления цехом. <.. .> Второй закон—людям надо дать право высказывать свое мнение»67.

Дискуссия с рабочими позволяет мастерам добиться лучшего выполнения заданий, чем при авторитарном стиле руководства. В общем, можно сказать, что по крайней мере в этом случае рекомендации учебников по организации труда начинают выполняться.

1968 год: недовольство иерархиями

События 1968 года спровоцировали усиление и радикализацию этой тенденции, только инициатива переходит в другие руки. Сначала она исходила от осторожного руководства предприятия, теперь же становится требованием трудящихся. Тон задали студенты, восставшие против власти преподавателей. Знаний, на которых основана эта власть, недостаточно, чтобы защитить ее: они отвергаются как нечто абстрактное, безличное, не связанное с индивидуальными интересами и коллективными потребностями. Каждый должен говорить от своего собственного имени то, что он думает, а не только то, что знает. Без зазрения совести срываются маски и уничтожаются социальные роли. В захваченной Сорбонне студенты возглавляют общие собрания и дают слово всем, кто просит; профессора и сотрудники, если они хотят выступить, должны поднять руку и ждать своей очереди; кое-кто не выносит подобного оскорбления. Иногда студенты идут на провокации, обращаясь, например, к ректору на «ты».

Вскоре то же самое начинается на бастующих заводах. В то время как «гошисты» обличали закоснение профсоюзной бюрократии, забастовочные комитеты консультировались с рядовыми ее членами—в этом значительное отличие от захватов предприятий 1936 года. Ни увеличение зарплаты, ни даже смена правительства—не единственная цель стачки. Она неявно нацелена на трансформацию иерархических отношений и большую ответственность трудящихся. Для социализма образца 1968 года недостаточно отмены частной собственности на средства производства: требуется еще и свобода в анархистском смысле слова. В кипящем изобретательстве этих беспрецедентных недель анархистские устремления становятся даже приоритетными: когда есть желание изменить жизнь, когда запрещается запрещать, когда каждый может взять слово и искренне рассчитывает на-то, что его выслушают, социализм перестает быть экономической и даже политической доктриной и становится секуляризированной формой веры.

Подобное желание строить публичные трудовые отношения по нормам частной жизни, предполагающим добровольную взаимную поддержку, проявится несколько лет спустя, в 1973 году, в забастовке на заводе «Лип». Важнейшим для забастовщиков являются их отношения, дружба. «В ходе борьбы многие люди полностью изменились, с ними стало приятно общаться и работать»,—заявляет Шарль Пьяже, лидер забастовщиков. Ему вторит секретарь Французской демократической конфедерации труда (CFDT): «Эта борьба продемонстрировала девяноста пяти процентам людей, насколько важны человеческие отношения. Как расцвели благородство и дружба. Больше никто не обращается друг к другу на „вы“, только на „ты“. <.. .> Люди раскрылись друг другу». И простые служащие подтверждают в свою очередь: «Теперь все друг друга знают. <.. .> Все дружат. <.. .> Мы больше не будем друг другу чужие, как раньше»68.

Самоуправление—утопия вне частной жизни Становятся понятными сила и соблазн этих устремлений, но также и причины их провала. Личные цели борьбы могут оказаться весомее объективных данных. Желание ни на шаг не отступить от своих свобод приводит к отказу от передачи власти, к прямой демократии, к нестабильности и ослаблению организаций. Публичный мир труда и политики подчиняется собственным законам, поэтому рассчитывать на то, что он станет местом межличностного общения и индивидуального расцвета, не имеет смысла, а пытаться обустроить публичную сферу на основе норм, принятых в сфере частной,—утопия.

Это стало понятно очень быстро. Те, кто в 1968 году и чуть позже уповал на самоуправление, были в меньшинстве: его требовали Французская демократическая конфедерация труда (CFDT) и Объединенная социалистическая партия (PSU), но, за исключением некоторых представителей, не Всеобщая конфедерация труда (CGT), и если новая социалистическая партия иногда употребляла термин «самоуправление», то это было в более умеренном смысле. После экономического кризиса 1973 года и сопровождавшей его безработицы климат изменился, и самоуправление ушло из повестки дня политических и профсоюзных дебатов.

Однако тревожное отношение к институциям не исчезает, оно теперь выражается иначе. Профсоюзы консолидируются на основе законов 1968 года и законов Ору*, но их цели мельчают и им все тяжелее находить сторонников. Институционализация и дезинституционализация профсоюзов происходят параллельно. С другой стороны, формализм рабочих отношений вновь ставится под вопрос, но на этот раз не столько в организационном плане, сколько в практическом. Речь идет теперь в первую очередь об изменении нравов, а не о принципах управления предприятиями или не о каких-то открыто провозглашаемых требованиях.

На пути к обществу без принуждения

Неравномерное и медленное смягчение формальностей, доминировавших в публичной жизни, вписывается в общую картину жизни, где социальные роли пересматриваются.

Старое устройство публичной жизни придавало каждому индивиду определенный статус и функции, что, в свою очередь, навязывало ему роль, которую следовало играть. Таким

* Законы Ору—комплекс из четырех законов, касающихся права на труд во Франции; разработаны социалистом Жаном Ору и приняты в начале первого президентского срока Франсуа Миттерана.

образом, действия каждого были предсказуемы, однако контакты и смена ролей сводились к минимуму и спонтанность пресекалась. Наблюдаемая эволюция нравов стирает различия в этих статусах, как если бы все были уникальны и равны и каждого человека принимали бы со всеми его особенностями. В целом, нежелание быть классифицированным, раз и навсегда помещенным в определенное место на социальной лестнице,—это стремление каждого быть частным лицом в публичной жизни, что ведет к размыванию социальных ролей.

Процесс, без сомнения, начался вне мира труда и политики, а в более благоприятных условиях отпуска и коллективных игр. Причем он не был навязан: скаутские лагеря с их подростковой иерархией, наоборот, готовили к исполнению различных социальных ролей. Появились новые организационные формы, самым показательным является «Средиземноморский клуб» (le Club Méditerranée)69. Успех его основан на контрасте между стилем социальных отношений в клубе и в обычной жизни. Закрытость клубного мирка подчеркивается ритуалами вступления: то, что внутри, и то, что снаружи, противопоставляются друг другу. Внутри, как говорит реклама учреждения, человек чувствует себя иначе. Видимые знаки социальных барьеров уничтожаются, о чем свидетельствует всеобщее обращение друг к другу на «ты». Каникулярная деятельность, в частности спорт, а также игры устанавливают другую иерархию, не действующую за пределами клуба. В общем, формальности отменяются, в результате чего могут установиться «настоящие» человеческие отношения: «Средиземноморский клуб»—это «встречи, общение, возможность создать группу по интересам», расцвет частного в коллективном.

Каникулы как состояние духа

Каникулы—состояние духа, что ценно само по себе. Организаторы отдыха не делают различий между собой и клиентами клуба. Их взаимоотношения не похожи на общение персонала отеля и его гостей. В этой индустрии общения нормой становятся улыбка и непринужденность. Отсутствие страха показаться смешным—в игре, например,—означает, что организаторы не прячутся от клиентов, что они всегда доступны, милы и участливы. Серьезность обычной социальной жизни здесь отменяется, быть серьезным — «старомодно». Перефразируя Эдгара Морена, можно сказать, что ценность каникул заключается в свободе от серьезности70.

Конечно, каникулы—это особое время, а клуб, даже самый образцовый, — особое место. Распространение непринужденного стиля в обществе в целом многим обязано средствам массовой информации, в частности радио и телевидению. Новое здесь не сами по себе массмедиа, но то, как они используются. Звучащую анимацию изобрело, скорее всего, радио Europe i, начавшее вещание в 1955 году. Заменив диктора «ведущим игры», радио стало интерактивным, слушатели начали принимать участие в передачах. В этих радиоиграх статусы и роли ведущих и слушателей перемешались: все обращаются друг к другу на «ты», по имени, царит поверхностная, но теплая непринужденность. Задается тон, который становится возможным использовать в повседневном общении.

Тот же тон мы видим в рекламе, захватившей пространство стен и телеэкранов. Ненавязчивая, легкая реклама не говорит ничего, развлекается сама с собой. Качества продукта демонстрируются в шуточной или неправдоподобной форме.

Реклама играет словами и образами, избегая того, чтобы ее воспринимали всерьез. Жиль Липовецкий отмечает в связи с этим новую важность юмора в нашем обществе71. Старым комикам, заставлявшим зрителей и слушателей, не осознавая того, смеяться над самими собой, персонажам Мольера и Чарли Чаплина он противопоставляет современного комика, смеющегося над собой, с долей абсурда, нонсенса. Наступила эпоха десакрализирующей пародии, игр, смешивающих стили; пришла пора марионеток, высмеивающих традиционные роли из политического и социального репертуара. Злая демистификация подрывает основательность публичной жизни.

События 1968 года — важнейший этап в этой эволюции. Майские бунтовщики отказываются соответствовать представлениям о своем социальном статусе и требуют, чтобы их принимали такими, какие они есть. Старые нормы вследствие этого расшатываются; их легитимность больше не разумеется сама собой. Исполнение своих функций становится конформизмом, более того, говорит о сдаче позиций.

Успехи феминизма

Среди всех этих социальных ролей выделяется одна, подвергающаяся особенно рьяным атакам: речь идет о роли женщин в традиционном обществе. Феминизм родился не в 1968 году, однако тогдашние события на многие годы вперед дали ему несомненный импульс. Общественное мнение отмечает в первую очередь активисток, боровшихся за легализацию абортов в связи с громким процессом об аборте в Бобиньи, проходившим осенью 1972 года; этот процесс поспособствовал принятию закона о легализации добровольного прерывания беременности. В более общем плане феминистки требовали полного равенства женщин с мужчинами. Речь шла не о войне полов, но о борьбе с сексизмом, имевшей широкий резонанс не только среди молодежи, для которой очевидна несправедливость идеи, что женщине это следует делать, а это—нет, только потому, что она женщина; сама по себе принадлежность к тому или иному полу не навязывает какого-то специфического поведения. Гендерные роли следует отменить: они мешают самоутверждению и самовыражению.

О смешении статусов и ролей можно судить по эволюции костюма, в частности по постепенному отказу от юбки: в 1965 году женских брюк впервые производится больше, нежели юбок, а в 1971 году на 15 миллионов платьев произведено 14 миллионов пар брюк. Наблюдается триумфальное шествие джинсов: их производство с 1970 по 1976 год увеличивается вчетверо. Стоит ли говорить о том, что джинсы—это одежда унисекс? Внешние различия размываются и больше не определяют принадлежности к полу: юноши носят длинные волосы, браслеты и цепочки, а девушки прячут свои формы под широкими свитерами.

Одновременно с этим дресс-код становится более гибким и мягким. Май 1968-го порвал со старым и разрешил запрещенное. В лицеях для девочек, где ученицам, как правило, не разрешалось краситься, а учительницам — носить брюки, отныне разрешены самые разнообразные костюмы. В университетах расставание с галстуком символизирует свержение прежних идолов, а шейный платок или свитер с воротом говорят об окончательной либерализации. Мужчины отпускают бороды, летом ходят в спортивных костюмах и куртках. Рубашки Lacoste можно встретить не только на теннисных кортах и пляжах, но и в офисах. Политики не отстают и стремятся показать, что они не напыщенные и не старомодные: Валери Жискар д’Эстен появляется в телевизоре пока еще не в форме футболиста, но уже в пуловере.

Став главой Республики, он открыл свой семилетний президентский срок, прогулявшись по Елисейским Полям пешком в костюме-тройке. В раскрепощенном обществе президент больше не носит фраков.

На самом деле распадается сама система моды, апогей которой пришелся на начало 1960-х, когда она затронула подавляющее большинство женщин, а не привилегированное меньшинство, как это было пятьюдесятью годами раньше. Моде свойственно меняться: она объявляет отдельные предметы одежды устаревшими и заменяет их другими. Это постепенный, но беспрерывный процесс. Мода делит общество на тех, кто ей следует, и тех, кто этого не делает. Более того, костюм становится кодом, и даже если этот код усложняется, его можно прочесть. Мода теперь касается конкретных ситуаций, социальный смысл которых ясен: есть «домашние» пуловеры, в которых хорошо посидеть у камина; удобная одежда «для охоты» или для осенних прогулок; вот женский «городской» костюм, платья «на вторую половину дня», «коктейльные», «вечерние», «для встречи Рождества»72. Согласно канонам моды, хорошо одетый человек не только демонстрирует вкус, но и разбирается в социальных кодах, управляющих различными обстоятельствами публичной жизни.

Растворение, размывание моды объясняется именно ее успехом. Распространяясь на все население, она затрагивает и наименее обеспеченные слои общества, где люди не могут позволить себе иметь специальный наряд на каждый конкретный случай. Секретарше или служащей надо иметь возможность в одном и том же платье или юбке пойти и на работу, и вечером в кино, поэтому мода обратилась к ансамблям и аксессуарам: одну и ту же юбку в сочетании с разными блузками можно надеть в разных обстоятельствах; пояс, перчатки, обувь, шарфики, сумки, украшения дают бесконечное количество комбинаций, адаптирующих одежду к разным ситуациям. Дресс-код становится все более изощренным.

Более гибкий дресс-код

Следующий шаг: становится модным смеяться над модой и носить экзотические индейские или мексиканские костюмы, подчеркнуто подходящие или, наоборот, совсем не подходящие к случаю, слишком молодежные для пожилых людей или «старческие»—для молодых. Одежда потеряла заключенный в ней смысл: с ней теперь играют, пользуются ею не так, как предполагается изначально, а чтобы выразить свою индивидуальность. «Быть модным» означает теперь не следовать моде, всем своим видом показывать, что не одурачен ею. Костюм больше не говорит о том, что человек адаптирован к публичной жизни: в рамках самой публичной жизни он выражает индивидуальность каждого.

Следует ли, принимая во внимание все сказанное выше, сделать вывод о наступлении норм частной жизни на жизнь публичную? Я так не думаю по двум причинам.

Первая заключается в природе новых норм непринужденности в обществе. О чем бы ни шла речь—об обращении друг к другу на «ты» и по имени, о новом стиле общения, об эволюции формальных организаций, о смешении статусов и ролей, о юморе или моде,—несомненно одно: стремление ввести особенности личности в социальную жизнь. Однако публичная жизнь не превращается в частную. По мере того как наше общество создавало новый стиль жизни, чтобы обеспечить свою сплоченность, социальные коды стали более тонкими и завуалированными, но они никуда не делись: начальнику или коллеге можно сказать не все, что думаешь, нельзя одеваться так, как заблагорассудится. Самовыражение в публичной сфере должно идти по неявным, но реально существующим правилам. Чрезмерная эмоциональность на рабочем месте под предлогом аутентичности не будет понята окружающими. Социальные коды сместились и стали более гибкими, но не исчезли полностью и не перестали быть социальными.

Вторая причина связана с самой эволюцией частной жизни. Движение, которое мы только что проанализировали, уравновешивается симметричным движением: публичная жизнь проникает в самые тайные и интимные уголки жизни частной.

ВЛИЯНИЕ, ОКАЗЫВАЕМОЕ НА ЧАСТНУЮ ЖИЗНЬ

Средства массовой информации

Пресса, радио, телевидение

Не хотелось бы останавливаться здесь на столь широко известных вещах, как небывалое развитие средств массовой информации в нашем обществе. Следует, однако, наметить его хронологию и проанализировать воздействие, оказанное им на частную жизнь.

В начале XX века общественное мнение проникало в частную сферу лишь через газеты. Можно было бы подчеркнуть дистанцию, существующую между информацией и ее потребителем, упомянуть об абстрактной медиации написанного текста, о задержке, с которой поступает информация. Однако мы остановимся на другом.

Прежде всего — преимущественно локальный характер прессы. В 1912 году во Франции было более 300 ежедневных газет: 62 в Париже, 242 — в провинции73. Ежедневные газеты выходили в 94 провинциальных городах. К ним надо добавить 1662 провинциальных еженедельника и газеты, выходившие раз в две недели; часто их читали охотнее, чем ежедневные. Можно сказать, что пресса 1912 года в основном была местной. Конечно, она информировала о национальных и международных новостях, но базировалась в первую очередь на среде, непосредственно окружавшей читателей. Будучи окном, открытым в мир, она несколько расширяла личное пространство человека.

I Мировая война меняет положение вещей, так как локальная пресса была не в состоянии сообщать новости с фронта. В это время многие из газет закрылись и так и не смогли вернуться на рынок по окончании войны. В 1922 году в провинции насчитывалось 982 еженедельника, в 1938-м — 86о.

Надо сказать, что у прессы тогда появился мощный конкурент — радио. Первый передатчик начал работать в 1920 году, а тот, что был установлен на Эйфелевой башне, — в 1922-м, но аудитория была ограничена владельцами детекторных приемников. Бурное развитие радио начинается с появления более удобных ламповых приемников, снабженных громкоговорителями. В 1930 году их насчитывалось около полумиллиона. В 1934 году прогресс в этой сфере был уже довольно заметным, однако французы узнали о событиях 6 февраля

преимущественно из газет, а не из имевшихся к тому времени 1400 ооо радиоприемников. Зато ко времени Мюнхенского сговора французы уже лихорадочно слушали 4 700 ооо приемников; годом позже их было 5 200 ооо. В июне 1940 года очень многие услышали по радио сообщение маршала Петена о том, что он запросил перемирия, и хотя призыв 18 июня* не был услышан, вечерние передачи лондонского радио сыграли большую роль в годы оккупации.

Тяжелые, занимающие много места и потребляющие большое количество электроэнергии ламповые приемники господствовали на кухнях или в столовых, раз и навсегда установленные на тумбочках и этажерках. Прослушивание радио было делом коллективным, новости слушали всей семьей, сидя за столом. После войны все больше семей обзаводились приемниками, но манера слушать радио оставалась прежней. И так продолжалось до 1958 года.

В это время существовало около ю миллионов радиоприемников, они были в 8о% семей. Казалось, это был апогей радио, но вскоре началась транзисторная революция. Транзисторные приемники довольствовались очень слабым током, были прочными, стоили значительно дешевле, питались от батереек, занимали мало места и были переносными. В 1959 году половина производимых приемников — на транзисторах, в 1962-м — практически все. Среди первых покупателей транзисторных приемников — солдаты, служащие в Алжире: в 1961 году путчисты ощутили последствия этого факта на себе. Недорогой и мобильный, транзисторный приемник быстро становится индивидуальным радио. Пользование радио изменилось: каждый может иметь свое собственное. Чтобы слушать музыку, которая не нравится родителям, молодые люди покупают себе приемники, и музыка звучит в их * 18 июня 1940 года генерал де Голль обратился к французам из Лондона. Эта речь положила начало движению Сопротивления.

спальнях и ванных комнатах. Звуки внешнего мира врываются в частную жизнь: эхо планеты слышно в самых скрытых уголках личного пространства.

Одновременно с этим семейное радио сменяется телевизором. Уже в 1930-е годы ученые умели передавать изображения по радиоволнам, но на небольшие расстояния и в порядке эксперимента. «Программа новостей» (Journal télévisé) стала выходить с 1949 года, несмотря на то что существовало лишь 300 телевизоров. Процесс идет очень медленно: чтобы покрыть всю территорию страны, требуется построить дорогостоящие ретрансляционные станции; в 1956 году лишь половина французов на трети территории страны может получать телесигнал74. Французская телерадиовещательная компания (ORTF) была зарегистрирована лишь в 1959 году: в ту пору существовало около 1400 000 телевизионных приемников, которыми владели ю% семей.

Транзисторы помогают снизить вес, размеры и цену телевизоров. Распространение телевидения идет по нарастающей: в 1964 году, когда был создан второй канал, насчитывалось $ 400 ооо телевизоров, которыми владеют 40% семей. К концу 1968 года телевизоры есть уже в 62% семей, в конце 1974-го, когда второй канал становится цветным,—в 82%. Сегодня телевизорами, в зависимости от социальной среды, владеют от 88 до 96% семей, две трети телевизоров—цветные.

Вторжение радио и телевидения в домашний мир—важнейшее социальное изменение. Наши современники смотрят телевидение в среднем по шестнадцать часов в неделю: это двадцать четыре минуты на час рабочего времени! Конечно, телевизоры пока не проникают в спальни: они стоят еще слишком дорого, чтобы каждый член семьи мог иметь свой собственный. Семейный просмотр телевидения дополняется индивидуальным прослушиванием радиопередач. Вместе эти медиа способны заполнить всю частную жизнь: радио часто убаюкивает и будит наших современников...

Прочие средства массовой информации очевидно страдают от этой конкуренции. Количество ежедневных газет сокращается: в 1946 году в Париже их выходило тридцать шесть, а в 1981-м осталось лишь девятнадцать, в провинции соответственно сто восемьдесят четыре и семьдесят пять. Можно отметить и сокращение тиражей: в 1976 году на тысячу жителей приходилось 197 экземпляров газет, тогда как в 1946-м—триста семьдесят75. Нельзя не сказать о появлении информационных и телевизионных журналов, однако в информационной среде доминируют аудиовизуальные медиа. Пресса отступает и отныне заполняет лакуны аудиовизуальных средств массовой информации: специализированная или местная информация становится более подробной. Более быстрые, способные дойти до каждого волны доминируют над печатными средствами массовой информации.

Здесь мы видим не только изменение информационной среды: через аудиовизуальные средства в частную жизнь поступает не та же самая информация, что через печатные. Трансформируется сама функция информации.

Эмансипированный конформизм

В начале века пресса интересовалась исключительно публичной жизнью. В газетах рассказывалось о политике или, более приземленно, о сельскохозяйственных ассоциациях, ярмарках и рынках, но никогда—о частной жизни: журналисты избегали рассказывать читателям о них самих. Они давали агрономические или политические советы, но полностью уклонялись от обсуждения личных тем. Реклама занимала мало места и ограничивалась текстами объявлений или слоганами, никаких картинок тогда не было; действие ее было не столь сильным. Коротко говоря, газета не в полной мере отражала действительность, не служила зеркалом, в котором можно было узнать себя.

Конечно, перед I Мировой войной уже существовал кинематограф, предлагавший жителям городов и предместий идиллии и мелодрамы. В течение всего межвоенного периода кино было главным народным развлечением. Кое-кто сетовал, что рабочие вместе с семьями по выходным смотрят недостаточно нравоучительные фильмы76. Однако кино — это нечто стороннее для зрителей: оно пробуждает мечты и вызывает желание идентифицировать себя с героями, но всем понятно, что эти образы имеют мало общего с реальным миром.

Печатные СМИ меняются под влиянием кинематографа, который не органичивается художественными фильмами. Каждую неделю зрителям предлагаются новостные фильмы и репортажи. С развитием техники — изобретением гелиогравюры (1912), фототелеграфа (1914), потом офсетной печати (1932) — в газетах появляются иллюстрации. Речь теперь идет не о штриховых рисунках, пусть даже раскрашенных, но о фотографиях, придающих информации достоверность.

Наступление женской прессы

Картинки, которые теперь используют в качестве материалов, подтверждающих подлинность информации, служат и другим целям, в частности публицистическим. На фоне этого стала развиваться новая пресса—женская. Уже существовали журналы мод, самым знаменитым из них был Le Petit Écho de la mode. Эти еженедельники давали советы только в области одежды. Накануне II Мировой войны с появлением в 1937 году журнала Marie Claire, а в 1938-м—Confidences, тиражи которых вскоре превысили миллион экземпляров, возникает новый тип периодических изданий, самым ярким примером которого можно назвать Elle (1945). Эти журналы не ограничиваются лишь публикациями кулинарных рецептов и выкроек для шитья и вязания. Дружеским, но уверенным тоном они рассказывают женщинам, как правильно ухаживать за телом, наносить макияж, обустраивать интерьер, очаровывать мужей и воспитывать детей.

Чтобы придать всем этим рекомендациям более личный характер, женские журналы ведут диалог с читательницами: предлагают им разные опросы, рассказывают истории из жизни, которые потом обсуждаются. Рубрика «Сердечные дела» имеет большой успех. Эвелин Сюльро вспоминает в связи с этим Confidences, куда приходили тысячи писем, «наводящий ужас поток горя, мук, болезней, пороков, криков о помощи <...>. Шквал писем показывал, до какой степени были нужны эти анонимные исповеди»77. Марсель Оклер, Марсель Сегаль или Мени Грегуар, отвечавшие на некоторые из писем в редакционных колонках журналов, постепенно становятся наперсницами, новыми моральными авторитетами и каждую неделю дают миллионам читательниц советы довольно интимного характера. Читательницам не нужно даже об этом просить: в обмен на анонимные исповеди советы сами приходят к ним домой.

Вторжение рекламы

Рекламщики быстро поняли, что им выгодно сотрудничать с женскими журналами. Все началось в 1932 году, когда страницы журнала Votre beauté буквально захватили парфюмеры и производители косметических товаров. Цветные фотографии, помещенные в журнале, заставляют мечтать и вызывают желание стать такими же, как модели; реклама продвигает новые формы потребления, новые ценности, новые нормы. Реклама нижнего белья, косметики, летнего отдыха породила культ тела, описанный в предыдущей главе. Реклама соков и йогуртов изменила пищевое поведение. Революция в домашнем хозяйстве, обустройство кухонь новейшими холодильниками, стиральными машинами, эмалированными плитами и прочим тоже была вызвана рекламными картинками, а мебель из ДСП потеснила старинные буфеты, отправив их в лавки старьевщиков-Реклама также способствовала расцвету радио и телевидения, которые ею широко пользовались. Аудиовизуальная реклама сначала дополняла печатную, а потом обогнала ее. Частная жизнь оказалась не только в прямом контакте со всей планетой—она насквозь пронизана рекламой, несущей новый образ жизни и, возможно, новую этику.

В самом деле, реклама во многом поспособствовала разрушению старых правил частной жизни. „Она по определению должна была предлагать нечто новое, а значит, встречать сопротивление. Старые правила основывались на сентенции «Так не делают!», и рекламе приходилось быть снисходительной и как бы вступать в заговор со своими потребителями: то она играла на стремлении к чему-то новому («Так больше не делают, это устарело»), то оправдывала прихоти («Доставьте себе удовольствие...»), то воспевала независимость и отказ от социальных принуждений («Я делаю что хочу...»).

Реклама мягко и ненавязчиво моделирует жизнь наших современников. Каждый человек полагает, что он действует самостоятельно, как ему хочется, а результатом его независимых решений является предоставление товарам массового спроса все новых рынков. Вкусы и мода стандартизируются, при этом каждый считает, что он все в большей мере становится самим собой. Иллюзия независимости подпитывает конформизм.

Парадокс этого эмансипированного конформизма не орга-ничивается образом жизни и потреблением. Он затрагивает также ценности и идеи. Медиа нашептывают на ухо каждому нравственные принципы настоящего момента. Все считают себя очень информированными и приветствуют освобождение Камбоджи, чтобы спустя несколько лет узнать об ужасах кровавого режима Пол Пота. Человек полагает, что думает самостоятельно, но повторяет мнение хроникера. Радио распространяет анонимные откровения о сексе, автор которых ждет здравых советов. Даже воображение подвергается внешнему влиянию, и в своих мечтах каждый заимствует что-то едва уловимое из общих фантазий. Какой историк определит, чем сексуальные практики обязаны кинематографу?

Речь, однако, идет не о заговоре, а о самом функционировании нашего общества. Медийные персоны и рекламщики не манипуляторы макиавеллистского толка, которые навязывают идеологию: таких намерений у них нет. Наоборот, они представляют собой некую туманность с неясными контурами, где никто не обладает настоящей властью. В рамках этой группы каждый попросту выполняет свою работу. Но медийная сеть такова, что все, не сговариваясь, интересуются одновременно одним и тем же и имеют схожее мнение. Смотрящая, слушающая, читающая публика поддерживает рекламщиков и является причиной их успеха. Журналисты полагают, что описываемые ими сюжеты интересуют общество, а общество верит им, пока они не становятся скучными и утомительными... А чтобы не начать утомлять аудиторию, надо обращаться к каждому в отдельности. В отношениях медиа и публики коммуникация заменяет информацию.

Коммуникация заменяет информацию

Информация представляла публичные вопросы как таковые, в общем виде. Коммуникация же стремится сделать факты личным делом каждого: она затрагивает общие проблемы на примере частных, драматизирует, взывает к чувствам аудитории. Она пытается заставить зрителей и слушателей пережить события, как если бы они сами были действующими лицами, и таким образом стирает границы между частным и общим.

Публичные персоны

Частная жизнь отдельных людей, интересующая публику Посмотрим на жизнь публичных персон. Действительно, некоторые виды деятельности делают «публичными» тех, кто ею занимается. Речь идет о зрелищах и о политике. Успех актера, певца, чемпиона (в той мере, в какой спорт является зрелищем) или политика пропорционален количеству людей,

\

которые его знают. Но просто «знать» недостаточно: публика жаждет подробностей и хочет ворваться в частную жизнь публичных персон.

Это желание не ново. Жизнь кумиров всегда интересовала и привлекала публику. Однако существовал барьер, который эти кумиры в некоторых обстоятельствах уничтожали и становились в позицию ролевой модели хорошего вкуса и манер. Случалось, что этот барьер прорывали силой, и тогда речь шла о скандале, как в деле Кайо*. В наше время, наоборот, наблюдается тенденция к тому, чтобы стереть этот барьер. Звезды, желающие обрести популярность, чтобы расширить свою аудиторию, с удовольствием впускают публику, в первую очередь журналистов, в свои дома, рассказывают о своих предпочтениях, любовях и проблемах. Средства массовой информации культивируют этот литературный и фотографический жанр, который очень интересует читателей. Добровольные откровения часто усеяны выдумками журналистов: культ «олимпийских богов»78 продается хорошо. Вскоре начинается настоящая травля звезд: объективы телекамер и фотоаппаратов стараются поймать их за оградами их владений. Чтобы юридически закрепить принцип уважения частной жизни и сдержать посягательства на нее, потребовался закон, принятый 17 июля 1970 года.

Как живые воплощения профессионального успеха «олимпийцы» кажутся недостижимыми, однако в частной жизни это обычные мужчины и женщины. Подобная смесь близости и дистанцированности превращает их в образцы для подражания79. Граница между частным и публичным нарушается: выход на сцену частной жизни публичных людей — подлинной ли?—обеспечивает эффективное взаимопроникновение норм,

* Знаменитый судебный процесс 1914 года: Генриетта Кайо, жена политика, экс-премьера Франции Жозефа Кайо, застрелила редактора газеты «Фигаро» Гастона Кальметта, публиковавшего компрометирующие материалы о ее муже. Она была оправдана: адвокату удалось доказать, что убийство было совершено в состоянии аффекта. — Примеч. ред.

про которые уже нельзя сказать, являются ли они публичными по своему происхождению или частными по назначению.

Этот процесс особенно чувствуется в области публичной политики. Меняются не только носители информации, но и вселенная политического месседжа. Раньше речи политиков звучали в публичных местах: это были тосты на банкетах, выступления у памятников погибшим во время войны, предвыборные собрания во дворах школ. С появлением радио и телевидения они проникают в дома. Кандидату или руководителю теперь надо убеждать не собравшуюся публику, а каждого в отдельности. Раньше он должен был следить за своими жестами и интонацией, теперь же ему надо смотреть в камеру и завлекать своими речами людей, сидящих у себя дома. Меняется сам персонаж политика: вчера ему пытались придать важный вид государственного деятеля, а сегодня на плакатах он в окружении жены и детей. Телевидение доставляет нам на дом образы политических деятелей, которых засняли у них дома. Умение правильно подать свою частную жизнь обеспечивает им кредит доверия от населения.

Конечно, общественное мнение не совсем уж глупо. Общество смутно сознает, что эти речи, несмотря на свое преображение и налет частной жизни, остаются публичными. Показ частной жизни публичных персон не ослабил любопытства публики, стремящейся узнать как можно больше. Им без конца приписывают какие-то похождения или болезни, в основном рак, слухи о которых распространяются несмотря на опровержения. Надо сказать, что в нашем обществе все еще сильна прежняя скрытность: в отличие от американских политиков, французы не делают достоянием гласности ни свои доходы, ни здоровье. Это вызывает подозрения, а иногда и скандалы: например, в связи с самоубийством министра Робера Булена* * Министр был обвинен прессой в коррупционных сделках с недвижимостью и покончил с собой в 1979 году.—Примем, ред.

Парадоксальным образом неполная искренность политических деятелей лишь усиливает необходимость искренности внешней: говорят, что президентские кампании строятся на репликах, производящих убедительное впечатление аутентичности.

Таким образом, историю частной жизни нельзя свести к одной простой формуле.

Первоначально мы выявили ширящееся расхождение между публичным и частным. В то время как труд перебрался из домашней сферы в общественные места и стал обезличенным, частная жизнь индивида утверждалась в семье, иногда ломая ее и придавая телесной идентичности новую ценность. Прежние устои, которые объединяли в рамках рабочей семьи деятельность и публичного, и частного порядка, распадаются: частная жизнь становится все более частной, публичная жизнь—все более публичной.

Это разделение слишком радикально и грубо. Оно свело бы организацию публичного пространства к противопоставлению двух полюсов: общественному пространству завода или офиса противопоставлялись бы спальни и туалеты. При этом в расчет не принимались бы переходные пространства, получастные-полупубличные, которые урбанизация уничтожила в прежних кварталах, но которые упорно возрождались в других местах. Это означало бы игнорирование множества взаимовлияний, которые создают между публичным и частным тесные связи нового характера. Формальная организация публичного пространства смягчается общественными нормами без принуждения; в свою очередь частная жизнь неявно, но весьма эффективно поддается влиянию медиа и рекламы. Наши современники отстаивают право быть личностью даже тогда, когда выполняют социальные функции, но в частной обстановке ведут себя в соответствии с ожиданиями общественного мнения. Даже в политике для достижения общественных целей используются коды частной жизни. Граница между частным и публичным как бы затушевывается.

В действительности же она не исчезает, но лишь становится менее ярко выраженной. Точнее говоря, специализация пространств позволила сблизиться социальным кодам и нормам двух миров—частного и публичного. В зависимости от контекста, конкретных условий одно и то же поведение приобретает различные значения. Теперь не коды, частные или публичные, определяют ситуации или места, а наоборот. Таким образом устанавливается новое равновесие: различия между частным и публичным мирами компенсируются смежностью норм.

Тем не менее в этой организации, где социальная система сохраняет равновесие в новом взаимодействии частного и публичного, сам по себе индивид от нас ускользает. Социальная по своей сути, история границ между двумя сферами жизни не смешивается с историей собственно частной жизни, с ее тайнами. Нам предстоит теперь коснуться именно этой истории.

ГЛАВА 2

ИСТОРИЯ ТАЙНЫ

Жерар Венсан

ТАЙНЫ ИСТОРИИ И ИСТОРИЯ ТАЙНЫ


Мы пытаемся представить, чем могла бы быть сегодня история тайны... Скажи мне, что ты скрываешь, и я скажу тебе, кто ты. Быть может, такую историю и не напишешь... Неважно, следует попытаться. В конце концов, существует психология тайны и онтология тайны, у нее есть свой социолог (Зиммель) и свой романист (Бальзак). Почему бы ей не иметь своего историка?

Пьер Нора

ИСТОРИЯ И ИСТОРИИ История прожитая, история-рассказ

Любая историческая книга—это прежде всего непростая история книги, которая с первых строк сталкивается с многозначностью слова, вынесенного в заглавие. Во-первых, это прожитая история, то есть прошлое человечества, путано пересказанное постфактум теми, кого называют «историками» (история-рассказ); во-вторых, представление, которое рассказчик формирует на основе этой истории (есть ли у нее «смысл», то есть направленность и значение?), сами эти рассказы, взятые из не всегда достоверных источников или даже придуманные. Здесь речь пойдет об истории-рассказе. Историку в данном случае невозможно охватить феноменальное разнообразие событийного поля. Ход его мысли отражает (искажает?) его же фантазии и предубеждения, — короче говоря, его эпоху и, точнее, то, как он ее воспринимает, мирится с ней, прославляет ее (идея прогресса), отталкивает ее (золотой век остался в прошлом). Историк, изучающий далекое прошлое, зависим от эпохи, которую он не изучает, а именно от его собственной. По его текстам видно, что он разрывается между бытием и небытием. Если он пессимист, он выявляет во всемирной истории «конкретную реальность зла, которая охватывает все вокруг», согласно Гегелю. Если оптимист, то, как Дюркгейм, постигнет идею социодицеи. «Пессимист и оптимист противостоят друг другу в вопросе о том, чего нет»,—писал Поль Валери. Они противостоят друг другу и в вопросе о том, что было.

Автор этих строк стоит перед двойной проблемой: рассказывая историю, свидетелем которой он являлся, может ли историк пользоваться собственными воспоминаниями? В то время как история-рассказ, «научная фантастика» (Мишель де Серто), «подлинный роман» (Поль Вейн), «ретроспективный взгляд на становление человечества» (Раймон Арон) всегда во множественном числе, история частной жизни—в обязательном порядке вещь «идиотская» (в греческом смысле слова*), идиосинкразическая, особая. Со времен Фукидида и до школы «Анналов» была написана история исключений и обобщений. Можно ли написать историю отдельных частных жизней? Да. Но как быть с историей частной жизни вообще—не будет ли она артефактом? Ведь «человек» (объект и субъект нашего исследования) — это область некаталогизируемого, того, что исключает любую взаимозаменяемость. На каждом лице можно обнаружить прошлое (человека, семьи, класса, нации), настоящее (борьбу со временем), будущее (страх перед завтрашним днем, неуверенность в долголетии—мы все смертны). Лицо * В Древней Греции идиот (iôuirrqc;) — обыватель, гражданин полиса, не участвующий в общественной жизни полиса.

во всех его проявлениях. Ницше утверждал, что никому из художников не удастся изобразить дерево во всем разнообразии его листьев в постоянном движении. Мы не располагаем ни одним исчерпывающим описанием жизни человека. Даже те, кто пошел дальше других в литературном обнажении своей биографии — например, Мишель Лейрис, — позволяют нам прочесть лишь избранные моменты.

Ввести в историю частной жизни означает прежде всего сказать о различных темпах на разных уровнях социального существования. Разве не очевидно, что история кумулятивна, аддитивна? История науки и техники. Плавно текущая история, состоящая из повторов, ложных новаций, которые на самом деле всего лишь временны, где жизнь разворачивается во внеисторическом, ахроническом ритме: страх смерти, сложные отношения со своим телом, сексуальная неудовлетворенность, одержимость деньгами, обещающими стабильность, постоянные жизненные трудности—все это лишь иногда прерывается моментами счастья, подчас эйфорическими.

Считается, что начиная с 1914 года поле частной жизни сужается, барьеры тайны рушатся, исчезает граница между сказанным и несказанным. Это иллюзия. Еще в 1920-х годах существовали три руководителя частной жизни: исповедник— в духовном плане, нотариус—в материальном (и матримониальном), врач — в телесном. Эти три человека были посвящены в личные и семейные тайны. Урбанизация усилила анонимность. В сельской местности все жили на глазах друг у друга. В мегаполисах все постыдное скрывалось.

ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ В ГОРОДЕ В тоталитарном городе

За неимением точного определения того, что такое частная жизнь, попытаемся сказать, что она представляет собой в то талитарном обществе и в нашем. Какой бы окраски ни был этот тоталитаризм (нацизм, сталинизм), он уничтожает все барьеры между частной жизнью и публичной: отсутствие тайны переписки, вторжение полиции в любое время дня и ночи, поощрение доносов друг на друга, даже на членов семьи, и т.д. Во всем этом нет ничего нового. Подобные практики были очень распространены в отживших обществах, претендовавших на то, чтобы называться теократическими, — например, в Испании времен инквизиции или во Флоренции Савонаролы. Рассматривать тоталитарное общество как то, в котором нет частной жизни, означает забыть о хитростях, на которые идет человек, чтобы до самого конца хранить свой «укромный уголок», пусть даже заключающийся в выборе способа смерти. В1984 году широко обсуждался роман Оруэлла «1984», написанный в 1949-м. Перечитав его, можно спастись от абсолютного пессимизма. Человеческое воображение весьма изобретательно и плодовито, когда речь идет о поиске путей к инакомыслию. Строгость норм всегда влечет за собой появление ереси. Можно выдвинуть парадоксальную гипотезу о том, что именно в странах с тоталитарным режимом частная жизнь, понимаемая как жизнь тайная, находит наибольшее распространение. В шизофреническом советском обществе, как нам его описывает Александр Зиновьев, каждый индивид ведет двойную жизнь: он подчиняется нормам, будучи гражданином, но умеет осторожно обходить их, чтобы обеспечить себя необходимым, поднять доходы, удовлетворить сексуальные потребности. Однако между зоркими общественными институтами и осторожным индивидом, который не переходит границ допустимого, существует негласный консенсус. Вне рамок закона он явный преступник и потенциальный обвиняемый: из этой секуляризованной формы первородного греха система извлекает пользу. Тоталитаризм порождает больше тайн и секретов, чем раскрывает. «Мы никогда не были такими свободными, как во время немецкой оккупации», — писал Сартр.

В демократических странах проблема более сложная. Государство не вмешивается в частную жизнь граждан: существование семьи и дружеских связей не подлежит его вторжению. Система средств массовой информации, сложившаяся сама собой или организованная, эффективно борется за общественное спокойствие. Медиа, ненавязчиво эксплуатируя желание подражать и необходимость в разрядке, создают star system, систему звезд, в основном в области спорта, что дает выход агрессии вне поля социальной борьбы. Если мы рассмотрим исследования о «дезориентированности» илотов, рабов в Спарте, проведенные Девере, мы увидим, что рабы доверяются хозяину, чтобы понять, что они видят и слышат, что имеют право говорить и думать. Можно заметить, что в «либеральных» обществах действует тот же самый механизм. Вспомним к тому же о зернах тоталитаризма, которые в этих обществах скрыто существуют: это мафия, это различные «круги», где господствует «свое» правосудие, что не исключает их сотрудничества с легитимными институтами.

Обобщая, можно сказать, что существует идеологически комфортное противопоставление между «свободным» и «несвободным» мирами. К «несвободному» относятся Филиппины, где двадцать тысяч детей из-за нищеты вовлечены в проституцию и вынуждены заниматься сексом с педофилами, которые организованно прилетают туда чартерными рейсами; Вьетнам, откуда на утлых суденышках—boat people—прибывают беженцы, имеющие весьма слабые шансы на выживание. Но то, что они идут на этот риск, чтобы вырваться из кошмара, в котором живут, доказывает, что они не смирились со Старшим Братом. И кто вспомнит о тридцати пяти тысячах девочек, отданных на поругание жрецам культа богини Йеламмы в двух южных штатах Индии — Карнатаке и Махараштре, а затем проданных в бордели Бомбея?

Основной вопрос заключается в следующем: каким свободным пространством может располагать человек в Городе (как явлении), в какой бы стране он ни находился? Макс Вебер считал, что социология «может строиться только на анализе действий одного, нескольких или многих конкретных индивидов... что она обязана брать на вооружение исключительно „индивидуалистические“ методы». Раймон Будон подтверждает: «Индивид всегда действует в условиях принуждения, более или менее четко определенных" более или менее прозрачых, более или менее жестких». Элементарные действия не являются ни продуктом абсолютной свободы, ни механическим следствием социализации. Пусть так. Что же определяют эти две противоположные силы? На основании каких источников можно оценить относительную свободу выбора, лежащую в основе частной жизни?

КАКИЕ ИСТОЧНИКИ?

Какие вехи памяти?

Что такое «пространства памяти» частной жизни? Дневники, переписка, автобиографии, мемуары? Многословные, но неполные, незаменимые, но недостоверные. Вспомним некоторые знаменитые тексты: «Мемориал Святой Елены» (как говорят, это была самая читаемая книга XIX века), в котором граф де Лас Кас, по собственному утверждению, воспроизводит слова свергнутого императора, «Замогильные записки» Шатобриана, «Мемуары» генерала де Голля. Эти страстные, полные воссозданных воспоминаний тексты, отмеченные печатью добровольной избирательной амнезии, заботой о том, чтобы произвести впечатление на потомков, в большей мере рассказывают о параноидальных механизмах, чем о пережитом в действительности. А откровения литераторов — Жида, Жене, Лейри-са? Отважился ли хоть кто-нибудь написать историю своей частной жизни без умолчаний и в то же время без эксгибиционизма? Не побояться ответственности за нелестные портреты современников? Нам представляется, что никто. Дело в том, что не только социальный код предписывает хранить в тайне некоторые аспекты жизни. Фигуры умолчания возникают в равной степени и в связи с самим письмом, «приблизительным переводом», обедняющим «внутреннюю жизнь».

Закон, хранитель тайны

Если историк вдруг вздумает покопаться в частных архивах и предать гласности тексты, не предназначенные для публикации, он сталкивается с законом, стоящим на страже приватности. Закон от з января и декрет от з декабря 1979 года регламентируют деятельность архивов: тридцатилетняя отсрочка для публикации архивных материалов увеличилась до шестидесяти, ста, ста двадцати и даже ста пятидесяти лет, в зависимости от важности охраняемых секретов и тайн. Администрации архивов, чтобы «помочь исследованиям», позволяется сокращать эти сроки, но столетний срок защиты «индивидуальной информации, касающейся личной и семейной жизни индивида и фактов, относящихся к его частной биографии» остается неизменным (статья 7 закона от 3 января 1979 года). Сведения «медицинского характера» должны охраняться в течение ста пятидесяти лет. Закон от 17 июля 1970 года гласит, что «каждый имеет право на уважительное отношение к своей частной жизни». «Историки никогда не должны касаться частной жизни ныне живущих! <...> Закон следит за нашими Любовями, бедами, пороками, болезнями, маниями, домами, за нашим образом — за всем, что в юриспруденции называется приватностью <...>. Он уполномочивает судью удалить из текста то, что нельзя публиковать, или изъять готовое произведение <...>. Покойный не совсем умер, если у него есть наследники <...>. Согласно статье 34 закона от 29 июля 1881 года, оскорбление памяти покойного может считаться уголовно наказуемым преступлением—диффамацией или оскорблением. 14 октября 1970 года парижский суд напомнил, что „права историка“ не могут идти вразрез с правами наследников одного из поклонников Сары Бернар, несправедливо обвиненного в изнасиловании великой трагической актрисы <...>. А как же быть с исторической наукой? Решать конфликт между правом и историей предоставляется судье»1.

Масштабные исследования текстов, проведенные Национальным институтом статистики и экономических исследований (INSEE), Национальным институтом демографических исследований (INED), анкеты Центра исследования образовательной политики (CREP), Европейского центра кардиоваскулярных исследований (CERC), Комитета по организации прикладных исследований социально-экономического развития (CORDES) и пр., предоставляют нам многочисленные данные. Мы их использовали довольно мало, во-первых, потому, что они опубликованы и, следовательно, доступны; во-вторых, потому, что мы решительно настроены обозначить новые проблемы, а не обсуждать сказанное ранее; наконец, были и эпистемологические причины: анкеты по вопросу занятости, как видно из их названия, изучают занятость, налоговые статисты — налогоплательщиков, а нас же интересовали в первую очередь люди как личности.

«Who’s Who» и фигуры умолчания

Энциклопедия «Who’s Who» («Кто есть кто»)—это прекрасный пример очень приблизительного — однако значимого—источника, в котором вниманию публики предлагаются факты, признанные «благопристойными», а сомнительные или постыдные скрываются. Таким образом, мы узнаем о разных позициях, занимаемых параллельно или последовательно членами так называемой «элиты», однако ничего не говорится о том, как эти позиции были заняты и за счет чего они удерживаются. Читаем, например, что господин X. был назначен техническим советником или руководителем кабинета такого-то министра, а в дальнейшем вошел в состав Государственного совета или Счетной палаты, но ничего не находим о том, за счет чего он сделал такую карьеру—за счет заслуг и жертв, принесенных на алтарь

Отечества, или же благодаря приспособленчеству. Биография какого-нибудь выпускника Национальной школы администрации (ENA), опубликованная в ежегодниках или в «Who’s Who», не дает нам представления о том, как, благодаря кому и чему смог он получить все свои дипломы и превратить все, чего он достиг по окончании учебы, в карьеру общественного деятеля. Перед исследователем встает непреодолимая преграда частной жизни. Можно ввести в комьпютер собранные данные, написать очень хорошую программу, которая будет сортировать имеющуюся информацию, но машина не сможет ее интерпретировать. Конечно, социальный успех—это в равной мере продукт неконтролируемой системы и ярко выраженной воли к успеху. Ничего нет постыдного в том, чтобы происходить из влиятельной семьи, учиться в «хорошем лицее», потом попасть в «хороший» подготовительный класс для поступления в высшую школу, однако об этом не принято говорить из боязни минимизации собственных «заслуг» в глазах других людей. Точно так же и женитьба всегда представляется как брак по любви, хотя предварительный выбор невесты вписывается в установленные системой рамки.

По сцене расхаживают те, кто преуспел в жизни. Секреты их взлета остаются за кулисами. Университетским ученым, чтобы «сделать карьеру», правильно выбрав руководителя (не слишком молодого—у того еще мало связей, и не слишком пожилого, у которого уже пенсия на горизонте), нужно быть членом редакционного совета «научного» журнала. Участвовать в обсуждении работ коллег означает побуждать их к обсуждению твоих работ. Далее, следует заниматься ведением серии. Публиковать других, чтобы публиковали тебя. Иногда даже следует поощрять посредственностей, чтобы они не оставили тебя в тени и не пытались занять твое место. Кто осмелится признаться, что посредственность может быть позитивным фактором в стратегии построения карьеры? Мы уже говорили выше: история-рассказ — это история результатов, а не их достижения. Как же узнать, каким образом эти результаты достигались? Из исторических разоблачений? Но можно ли доверять намерениям их авторов? Очень часто это озлобленные неудачники, которые копаются в прошлом, что-то находят, вытаскивают на всеобщее обозрение и прикрываются высокой нравственностью, потому что ничего другого им не остается.

«Кто сделал тебя герцогом? Кто сделал тебя королем?» Короли и герцоги уважают закон молчания. Историку не надо негодовать. Его дело—констатировать. Макс Вебер видел в бюрократии (в его интерпретации это слово не имело отрицательной коннотации) сдерживающий механизм, который обеспечивает функционирование государства. Чиновник, взятый на госслужбу согласно универсалистским принципам (конкурсы, звания и т. д.), получающий повышение по всем правилам, независимый по отношению к начальству и подчиненным, казался Веберу создателем нового типа общества, того, что мы называем гражданским обществом. Наличие во Франции такой бюрократии не отменяет прочно укоренившегося института личных связей—дружбы, лояльности, благодарности, родства, — которые существовали до возникновения современного государства и делали из кумовства—в самом широком смысле слова—механизм передачи власти и определенное средство социальной мобильности. Во Франции более, чем в какой-либо другой западной стране, личные связи существуют, выживают, сопротивляются любой выборной системе, основанной на внешне демократичной конкуренции, и при этом скрываются за завесой тайны.

ГДЕ ДЕНЬГИ?

Ответ на этот вопрос прост: они повсюду. Однако если упоминания о сексе не поддаются подсчету (и здесь прав Мишель Фуко, утверждая, что о нем либо говорят, либо пытаются всеми силами убедить, что речь не о нем), то о деньгах скорее говорится намеками, нежели напрямую. В вездесущих, всемогущих, преодолевающих пространство и время деньгах некоторые усматривали фетишизированную форму Бога; для других же Бог являлся символом денег. Деньги, спрятанные или выставленные напоказ, присутствуют повсеместно. Мы сталкиваемся с ними на всех этапах жизни. Родился первенец? Да, наследник состояния. Первая любовь? Это обязательно молодой человек или девушка из своей среды: подспудно деньги служат основой отношений. Свадьба? Размеры состояний теперь обсуждаются с нотариусом лишь изредка, но включаются социальные механизмы, поддерживающие баланс между необходимостью и случайностью. Смерть? Наследники из приличия вытирают слезы, но с нетерпением ждут, когда же крышка гроба закроется. Телевизионные шоу? Бедным показывают богатых, чтобы настроить их на терпение, которое продлится всю жизнь. Именно на понятии денег человек строит свою идентичность: моя машина, моя квартира, моя дача, мой вкус. Загадка хорошего вкуса, так любимая Кантом, это и загадка банковских счетов. Деньги тех, кто извлек пользу из I Мировой войны, хвастливо выставленные напоказ; умело замаскированные деньги дельцов черного рынка; деньги, лежащие в основании уже упоминавшихся тоталитарных зон, прекрасно сочетающихся с демократическими режимами: мафия и другие «круги», прибыль, извлекаемая из проституции, торговли наркотиками, которая вкладывается в торговлю оружием, несущую новые прибыли. «Бунт» альтернативных субкультур—это отказ от денег, вызванный озлобленностью по отношению к тем, для кого шестьдесят восьмой год все еще длится и кто повторяет за Иоанном Златоустом: «Pecunia pecuniam non parit»*. Социализм, вознамерившийся заменить деньги добродетелью, приговорил себя к смерти... или стал фикцией.

Для Тьера, Гизо, Токвиля решение социальной проблемы состояло в приобщении бедняков к собственности. История

* Деньги не порождают деньги (лат.).

оказалась на их стороне, а не на стороне Маркса. Половина французских семей — к какой бы социопрофессиональной категории они ни относились—являются собственниками своего основного жилья; более 8о% имеют автомобиль, у всех—или почти у всех—есть телевизор. Эта триада современности—несмотря на существование разрыва между богатыми и бедными—сохраняет социальное спокойствие. Во Франции, где последняя структурная революция произошла два века назад, как только вспыхивают«народные волнения» (Освобождение, май 1958-го, май 1968-го), мы любим вопрошать: «Будет революция или нет?» Следует успокоиться. Согласно исследованию 1947 года, которое цитирует Зельдин, на вопрос о том, что является самым ценным в жизни, 1% мужчин и 5% женщин назвали любовь, а 47% мужчин и 38% женщин—деньги. Что надо делать, чтобы сохранить и заставить деньги «работать», «приносить плоды»? I Мировая война, спровоцировав непрерывную инфляцию, поменяла правила игры. Ошибочно думая, что возврат к довоенному положению дел возможен, француз подписался под неиндексированными кредитами, под накоплениями. Потом адаптировался и в зависимости от конъюнктуры стал выбирать недвижимость, акции, золото. Согласно опросу, проведенному в 1953 году, 72% французов считают наиболее надежными вложениями инвестиции в земельные участки и дома, драгоценности и картины, а 16% предпочитают ценные бумаги.

Часто покров тайны над финансовой ситуацией в семье срывает чья-нибудь смерть, и тогда наследники бывают вынуждены обращаться к юристу. Представим себе такую историю. Умирает очень богатый старик, не имеющий прямых наследников, и оставляет все свое состояние кому-то неизвестному, несмотря на то что у него есть племянники и племянницы, которым не остается ничего, кроме как доказывать, что покойный составил завещание, не будучи «в здравом уме». Это выражение присутствует в Гражданском кодексе, но оно неясное. Если наследодатель был «недееспособным», тогда дележом наследства занимаются органы попечительства. Однако проблема осложняется понятием «длительность периодов просветления». При многих психических заболеваниях (например, маниакально-депрессивном психозе) больной иногда «в своем уме», иногда нет. Было ли завещание составлено с соблюдением всех юридических норм, в «период просветления»? Все зависит от ответа на этот вопрос. Можно себе представить, насколько сложно что-то доказать; в этих обстоятельствах рвутся семейные связи, прежде казавшиеся незыблемыми: вопросы частной жизни становятся публичными.

ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ, ГОСУДАРСТВО И ПРАВО Регламентирована ли свобода?

В юридических текстах не приводится определения понятия «частная жизнь», это словосочетание употребляется как само собой разумеющееся. Статья 9 Гражданского кодекса: «Каждый имеет право на неприкосновенность частной жизни». Статья 8 Европейской конвенции по правам человека: «Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни, его жилища и его корреспонденции». Статья 12 Всеобщей декларации прав человека: «Никто не может подвергаться произвольному вмешательству в его личную и семейную жизнь, произвольным посягательствам на неприкосновенность его жилища, тайну его корреспонденции или на его честь и репутацию». Слово «частное», которое словарь «Робер» наивно определяет как место, «куда нет доступа посторонним», не однозначно. Но кое-кто имеет доступ в «частные» помещения казино, в «частные кабинеты» секс-шопов, в туалеты, прежде называвшиеся «частными»: «Частные комнаты для клиентов находятся над частными комнатами продавщиц» (объявление в магазине Bon Marché в Париже, 1871 год). И наоборот, не являются ли визиты уважаемых господ к публичным девкам частью их частной жизни? Родители, которые водят своих детей в те «частные школы», которые заключили контракт на сотрудничество с государством, знают, что расходы по содержанию учебного заведения и жалованье преподавателей оплачиваются налогоплательщиками (и ими самими в том числе). Люди протестуют против налогов, но не отказываются получать пособия. Токвиль набросал портрет государства, который представляется весьма современным: это государство критикуют, но к нему же обращаются за льготами.

«Если государство могущественно, оно нас расплющивает. Если государство слабо, мы погибли» (Поль Валери). «В обществе, сложность которого с неизбежностью проявляется в напряжении между его членами, государство представляется единственной силой, способной навести порядок» (Жорж Бюрдо). Нарастающее вмешательство государства является следствием усложнения общественной жизни. Во времена Людовика XIV никого не волновало здоровье людей. Защита стариков, женщин и детей не интересовала государственный аппарат. Этим занималась церковь, но ее в большей мере заботило их благополучие на том свете, а не на этом. Вездесущие кюре и викарии осуществляли контроль над частной жизнью всех. Вдали от Версаля не было никакого государства. Однако и «либерализма» не существовало. Церковь следила за делами и, посредством исповеди, за намерениями людей. Это доказывает тот факт, что при слабом государстве система может быть если не тоталитарной, то тотализирующей. Применительно к Франции, где государство одновременно обвиняют и в империализме, и в излишней терпимости, стоит рассмотреть это противоречие.

Закон от 17 июля 1970 года о праве на неприкосновенность частной жизни запрещает прослушивание телефонных разговоров и фотографирование людей без их ведома. Одновременно с этим общественное мнение, все более настороженное и поэтому склонное к репрессивности, в целом настроено положительно к смертной казни и требует большего внимания к потенциальным преступникам. Как следить за ними, не прибегая к запрещенным прослушке и фотографированию? Закон от 7 июня 1951 года о Координационном комитете статистических опросов общественных служб в статье 7 указывает, что опрашиваемые лица обязаны отвечать точно и в указанные сроки. Чувствительные души заявляют, что подобное вторжение в частную жизнь недопустимо, и они же во имя демократии требуют, чтобы «французское чиновничество» было абсолютно прозрачно. Общественное мнение обвиняет соседей в трусливом молчании и власти в бездействии, если речь идет о жестоком обращении с детьми. Статья 8 закона от 25 марта 1951 года доверяет судье по делам несовершеннолетних вести следствие. Что может подтолкнуть его к возбуждению дела? Разоблачение, слухи, учителя, заметившие на теле ребенка следы побоев. Это вызовет вторжение в семью, что будет рассматриваться как посягательство на неприкосновенность частной жизни, но в то же время, согласно статье 312 Уголовного кодекса, ограничивающей меры дисциплинарного воздействия родителей, избавит ребенка от жестокого отца и от потворствующей ему матери. «В моем детстве были сплошные оплеухи»,—говорил Селин. Генерал де Голль создал Министерство культуры Франции. Далее последовали министерства (или государственные секретариаты) свободного времени, досуга, окружающей среды и т.д. Что это—сужение пространства частной жизни или ожидаемые меры? Если кто-то желает губить себя наркотиками, с какой стати мешать ему, если он не нарушает общественный порядок? Те, кто наиболее болезненно относится к посягательствам государства, требуют сурового наказания для наркоторговцев. Самоубийство, которое не является ни преступлением, ни нарушением закона,—не высшая ли это точка частной жизни? Запрет работать лицам моложе шестнадцати лет и старше шестидесяти пяти—что это: вторжение в их частную жизнь или забота о детях и стариках? Легитимизация и в дальнейшем возмещение стоимости добровольного прерывания беременности—угроза частной жизни или, наоборот, ее защита? Чему способствует госпитализация на дому (HAD) — разрастанию государственного аппарата или заботе о здоровье больного? Ремень безопасности, мотоциклетный шлем—недопустимое вмешательство общества? Но кто оплачивает лечение пострадавших в ДТП? Фонд социального страхования, то есть население. Каждый желающий принять участие в конкурсе на должность преподавателя лицея должен представить справку об отсутствии судимости и пройти медицинский осмотр. Это посягательство на частную жизнь? Конечно. Но что сказали бы родители учеников, если бы узнали, что учитель их детей был приговорен к наказанию по позорной статье или болен СПИДом? Можно понять возмущение, которое вызывают фискальные органы, вторгающиеся в частную жизнь граждан, но как еще выявить налоговые преступления, на десять процентов сокращающие доходы государства?

Многие решения и действия, нацеленные на расширение сферы частной жизни, неявным образом обращаются к праву. Автомобиль остается символом индивидуальной свободы: он помогает не зависеть от расписания поездов и самолетов, на нем можно поехать куда угодно и юридически он является пространством частной жизни. Но эта свобода требует соблюдения большого количества юридических формальностей: надо получить права, застраховать машину, ежегодно платить налог, соблюдать правила дорожного движения и т.д. Французы всегда мечтают о собственном жилье, предпочтительно о доме. Государство стало проводить систематическую политику приобщения к собственности. Кто на это жалуется? Эволюция социальной политики позволила совершить переход от семьи-племени к нуклеарной семье. Пожилые люди, которых ранее опекали дети, оказались в одиночестве. В рамках триады современности—дом, машина, телевизор—нуклеарная семья может вести свою частную жизнь, скрытую от посторонних глаз. Безопасность этих изолятов обеспечивают столь критикуемые и хулимые налоги. Встречается ли в этих коконах дисгармония, несогласие? Допустим, пара решила развестись. Для решения этой сугубо частной проблемы приходится обращаться в суд. До принятия в 1975 году соответствующего закона развод ассоциировался с виной, поэтому процедура требовала опросов, расследований и пр. Развод по взаимному согласию ограничил дознание, однако решение суда все равно оглашается публично. Отказаться от этой процедуры—все равно что вернуться к репудиации*. В связи с разводом возникают вопросы об опеке над детьми, требуется решение финансовых проблем, связанных с ликвидацией семьи. Частная жизнь может протекать лишь в безопасном климате, который может гарантировать лишь государство. Общество критикует постоянно растущий чиновничий аппарат, некомпетентный, проедающий бюджетные деньги, но требует все больше полицейских. Надо ли напоминать, что законы пишут не чиновники, а представители, выбираемые населением? Ограниченное воображение законодателей не может предвидеть огромного разнообразия судебных споров. В результате во главу закона встают суды. Судья больше не довольствуется применением закона—он им распоряжается.

Общественное мнение неосознанно отрицает то, что находится за пределами юридического поля. Это видно на примере молодежных банд. Не случайно «антипогромный» закон и в значительной мере закон о безопасности и свободе были направлены против них. Уже давно молодежь побуждают объединяться в юридических рамках, будь то вчерашние скаутские организации или Дома культуры молодежи наших дней. Местные власти создают структуры, которые могли бы заниматься молодежью, чтобы во всех смыслах этого слова «окружить» ее вниманием. Отовсюду звучит критика планов застройки * Репудиация — зд.: развод на основании одностороннего заявления мужа, не подразумевающий обращение к судье.—Примеч. ред.

свободных участков, однако какой шум поднимается, когда напротив дома собственника такого участка кто-то другой решает возвести здание—оно же закроет вид из окна, и солнечный свет не сможет проникать в помещения! По закону от 22 июля i960 года создаются национальные парки. Немедленно начинаются протесты. В то же время очень многие любят бродить в этих охраняемых местах. И от непосредственного повышения стоимости участков земли на периферии одни пострадали, а другие выиграли. Дюркгейм не ошибался, утверждая, что «свобода есть продукт регламентации».

Собакаребенок или предмет мебели?

Обращение в суд—это результат неспособности людей разобраться с конфликтами, возникающими в их частной жизни. Не юридический аппарат внедряется в чью-то приватность — это сами индивиды, мужчины и женщины, умоляют его войти в их дома и чуть ли не залезть в постели. Чтобы проиллюстрировать эту мысль и развлечь читателя, приведем несколько примеров. 22 января 1982 года судья по семейным вопросам высокого суда в Mo вынес постановление о непримирении сторон, согласно которому каждый из супругов сохранит за собой свои личные вещи и что собака, принадлежавшая супруге, останется с ней. Супруг попросил, чтобы «ему разрешили брать собаку к себе на первые и третьи выходные месяца, а также на различные периоды школьных каникул». Получив отказ, он подал апелляцию, п января 1983 года апелляционный суд Парижа повторно отклонил его иск, полагая, что статья 254 Гражданского кодекса, касающаяся вопросов детства, не может быть применима к собаке. В самом деле, если приравнять собаку к ребенку в гражданском плане, что было бы чрезмерно вольной экстраполяцией, то статья 357 Уголовного кодекса, наказывающая за непредставление несовершеннолетнего, будет отныне применима к собаке и истец подвергнется уголовному преследованию за непредставление этой самой собаки в суде. Без ответа остается вопрос: что представляет собой собака в юридическом плане? Подразумеваемый ответ суда таков: собака представляет собой движимое имущество, потому что потеря удовольствия от общения с домашним любимцем не влечет за собой для одного из его хозяев никаких материальных потерь (Gazette du Palais, 26 января 1983 года).

Драгоценности

«Отношения завязываются за шампанским и заканчиваются за отваром ромашки», — говорил Талейран. Когда же на кону деньги, отношения заканчиваются в зале суда. В «Антологии гнусностей», которую уже пора написать, фамильные драгоценности заняли бы видное место. 22 февраля 1983 года гражданская палата первой инстанции кассационного суда постановила: «Апелляционный суд не может поставить себе в упрек вынесенное решение, согласно которому разведенная супруга обязана вернуть своей свекрови кольцо, полученное-в день помолвки, так как, судя по расписке... она полностью осознавала, что должна будет вернуть драгоценность той, от кого получила ее, входя в семью, если перестанет быть ее членом». В самом деле, будущая невестка (в то время невеста) взяла на себя письменные обязательства вернуть кольцо в случае развода. Конечно, накануне свадьбы она не допускала такого развития событий (Gazette du Palais, 9-10 декабря 1983 года). 23 марта 1983 года кассационный суд первой инстанции подтвердил решение апелляционного суда о том, что разведенная женщина должна вернуть кольцо семье своего мужа, поскольку речь шла о «фамильных драгоценностях». Развод состоялся тридцать лет спустя после свадьбы; суд признал нанесение ущерба обеими сторонами. В течение трех десятилетий женщина носила эти драгоценности; именно она подала кассационную жалобу, которая была отклонена. Отклонив эту жалобу, суд закрепил понятие «фамильные драгоценности», подтвердив законность дела Ларошфуко, которое после семилетней процедуры (1954-1961) завершилось решением о том, что невестка после развода должна вернуть вышеназванные драгоценности, которые она получила «в пользование, а не в дар». Таким образом, эти два решения, от 1961 и от 1983 года, одинаковы. То, что фамильные драгоценности, как и собака, приравниваются к движимому имуществу,—очевидно, но чем они отличаются от прочих драгоценностей? Фамильная драгоценность не является ни традиционным подарком, который, согласно статье 852 Гражданского кодекса, не приносит никакого дохода, ни семейным сувениром, которому юридически присваивается статус «предмета, обладающего высокой моральной ценностью», без учета его денежной стоимости (которая может быть весьма значительной). Чтобы драгоценность признали «фамильной», она должна быть такой, чтобы ее можно было выставлять напоказ, то есть стоить достаточно дорого. «Драгоценности, которыми занимаются юристы, в первую очередь должны быть ценным движимым имуществом» (Recueil Dalloz-Sirey, 1984).

Кассационный суд надевает очки

Увольнение наемных работников по мотивам их частной жизни — благодатная почва для юриспруденции, полная нюансов, часто противоречивая. Приведем несколько примеров. Одна молодая дама работает психологом в кризисном центре для детей и подростков. После развода она сожительствует с директором центра—священнослужителем, который в конце концов отказался от сана, женился на ней и уволился с работы. Новый директор, человек невоцерковленный, увольняет молодую женщину, решив, что ее поведение «не соответствует целям учреждения, где она работает». Апелляционный суд отменяет его решение, объявляет увольнение злоупотреблением, объяснив это тем, что учреждение больше не является католическим и что вменяемое сотруднице в вину «не помешало профессиональной деятельности». Общественная палата кассационного суда отклоняет обжалование постановления,

о чем сделана запись в специальном бюллетене (Bulletin du dictionnaire permanent social) 22 марта 1985 года. Сотрудница, поступившая на службу в 1973 году, была уволена в 1976-м по причине ее связи с одним из руководителей. Работодатель утверждал, что действовал «не дожидаясь скандала, чтобы положить конец распущенности, царящей в коллективе, что явствует из сложившейся ситуации». Кассационный суд счел, что не было ни скандала, ни ущерба, и постановил, что «для увольнения не было никаких серьезных причин» (Кассационный суд, 30 марта 1982 года). В Энциклопедии Даллоза находим множество примеров незаконного увольнения, признанных судами злоупотреблением и наступлением на частную жизнь работников. Вот некоторые: увольнение отцом-работодателем сына за отказ расстаться с женой (Кассационный суд, 8 июля i960 года); увольнение сотрудника, последовавшее за его разводом с племянницей генерального директора фирмы (Кассационный суд, 5 апреля 1965 года); увольнение сотрудницы за то, что она отказалась изменить прическу, макияж и очки (Пуатье, 14 ноября 1973 года); увольнение работника за неупоминание в момент приема на работу о том, что он был священником-рабочим* (Кассационный суд, 17 октября 1973 года); увольнение разведенной учительницы католической школы за повторный брак (Кассационный суд, объединенная палата, 17 октября 1975 года); увольнение управляющей магазином за попытку самоубийства, что не имело никаких последствий ни для репутации, ни для работы торгового предприятия, и т. д.

И наоборот, закон обычно считает «реальной и серьезной причиной» для увольнения несовместимость характеров работодателя и работника—это делает совместную работу * Священники-рабочие—католические священники, проповедующие и занятые на производстве и получающие зарплату. Это движение зародилось в 1940-х годах и существовало до 1954 года, когда папа Пий XII осудил его; в 1965 году Ватикан разрешил возобновить деятельность священников-рабочих.

невозможной. В таком случае суд должен вынести решение и мотивировать его так, чтобы необходимость представлять доказательства не ложилась на работодателя (26 мая 1981 года). Остановимся на двух особенно показательных случаях. Молодая женщина сожительствует с хозяином аптеки, которому она помогает вначале добровольно, затем он оформляет ее на работу кассиром и бухгалтером. Далее следует разрыв многолетних отношений. Фармацевт увольняет свою служащую, которая требует возмещения убытков за «увольнение без веских оснований». Апелляционный суд ей отказывает, кассационный суд отклоняет обжалование, считая, что «разрыв личных отношений заинтересованных лиц имел последствия для трудовых отношений, требующих, с учетом характера выполняемой работы и специфики предприятия, взаимного доверия, которого больше не было» (Кассационный суд, 29 ноября 1984 года). Второй случай: на протяжении двух лет водитель-дальнобойщик, работавший в одном акционерном обществе, отказывался постоянно носить очки при перевозке тяжелых грузов, несмотря на то что в его медицинской справке было такое предписание. Однажды работодатель принял решение немедленно уволить его. Апелляционный суд счел увольнение правомерным, как и отсутствие предварительного уведомления об увольнении. Кассационный суд подтвердил это решение, потому что «отказ дальнобойщика носить очки больше не позволит работодателю даже на уведомительный период доверять ему перевозку грузов, для которой он и был нанят на работу» (Кассационный суд, 22 июля 1982 года). Отклонение кассационной жалобы открывает простор для воображения: почему этот шофер отказывался носить очки? В течение двух лет он водил машину без происшествий —может быть, они ему не были нужны? Если это так, то почему медкомиссия настаивала на постоянном ношении очков? Какие силы заставили его с упорством судиться с работодателем себе в убыток и дойти до кассационного суда? Такой сценарий достоин пера Хорхе Луиса Борхеса или Маргерит Дюрас.

Гомосексуала распознать труднее, чем священника Мотивы противоборствующих сторон приводят историка в замешательство, потому что он основывается лишь на дошедших до него суждениях и мнениях. Группа гомосексуалов обвинила в диффамации епископа N. за следующие высказывания: «Я уважаю гомосексуалов как инвалидов. Однако они желают, чтобы их ущербность была признана здоровьем, и я должен сказать, что не согласен с этим». Суд высшей инстанции Страсбурга объявил «неприемлемым» возбуждение дела гражданскими истцами. Иск заявителей был отклонен, а сами они должны были выплатить епископу компенсацию морального ущерба в размере 20 ооо франков (30 ноября 1982 года). Апелляционный суд Кольмара подтвердил это решение: «Гражданские истцы не представили достаточных доказательств того, что от слов епископа им лично был нанесен серьезный вред; инкриминируемые заявления носили общий характер и не могли подвергнуть риску конкретных граждан, так как распознать гомосексуала труднее, чем священника <...>; каждый человек только самостоятельно может раскрыть свою ориентацию, зная, что она рассматривается значительной частью публики как ненормальная и что он должен сознавать последствия этого и не упрекать обвиняемого в авторстве этого разоблачения» (27 июня 1983 года).

Кассационный суд, обязанный судить покойных Суд обязан вмешиваться и в самую тайную сферу частной жизни — самоубийство. 15 июня 1978 года один шофер-дальнобойщик повесился у себя в грузовике в рабочее время. Отказавшись считать это происшествие «несчастным случаем на производстве», судьи апелляционного суда определили, что у погибшего не было никаких проблем в профессиональном плане, что он производил впечатление психически здорового человека и что у него были проблемы в личной жизни, которыми можно было бы объяснить подобный поступок. Не игнорируя «презумпцию невиновности», право на которую имела вдова покойного, поскольку «несчастный случай» произошел в рабочее время на рабочем месте, суд пришел к выводу, что это был «обдуманный и добровольный акт, не имеющий никакого отношения к выполняемой в тот день работе». Кассационный суд подтвердил это решение (Législation sociale 1983. 31 января. No. 5285. D 344). 4 апреля 1978 года совершил’самоубийство человек, ставший жертвой несчастного случая на производстве, произошедшего 21 июля 1977 года, в результате чего он получил пятипроцентную инвалидность. Суд высокой инстанции, а затем и апелляционный суд назначили вдове «пенсию по потере кормильца», признав, что самоубийство было прямым следствием несчастного случая на работе. Поскольку вдова заявила, что покойный был очень расстроен смертью многих своих родственников, касса социального страхования, полагая, что связь между несчастным случаем и самоубийством не была установлена, решила обжаловать решение суда, но кассационный суд подтвердил, что решение апелляционного суда было обоснованным, указав на то, что «заинтересованное лицо перенесло страдания, вызванные имевшим место несчастным случаем, повлекшим за собой долгий перерыв в работе и ограничение физических и профессиональных возможностей; это спровоцировало тяжелую депрессию, которая привела к самоубийству, и в конечном счете несчастный случай на производстве был причиной этого отчаянного шага» (Législation sociale 1983.31 января. No. 5285. D 344).

Смерть не останавливает противоборствующие стороны — наоборот, может спровоцировать дальнейший конфликт между ними. Мужчина «разрывается» между своей официальной семьей (женой, с которой он не развелся, детьми, с которыми он поддерживает отношения) и любовницей, с которой он живет многие годы. После смерти его хоронят в семейном склепе. Любовница требует эксгумации и перезахоронения там, где она выберет. Ее жалоба была отклонена, так как в отсутствие каких бы то ни было распоряжений покойного по поводу своих похорон право решать этот вопрос остается за судом, который отдает предпочтение детям, чьи права закреплены юридически; «более того, из уважения к умершему не следует тревожить его останки, покоящиеся в семейном склепе более трех лет» (Экс-ан-Прованс, 9 февраля 1983 года).

С тех пор как в уголовном праве появилось понятие «смягчающие обстоятельства», стали изучаться мотивы преступления. Это повлекло за собой проникновение в сферу частной жизни. Виктор Гюго с ужасом описывал сцену, когда палач публично клеймил каленым железом юную служанку за кражу носового платка. В те времена мало кого заботила личность служанки, состояние ее души, отношения с хозяйкой и пр. Что это—вторжение в личную жизнь или гуманизация правосудия?

CIL и Старший Брат

Уничтожат ли информационные технологии границы частной жизни? Доступ к самым разным файлам больше не представляет никакой технической проблемы. Старший Брат отныне имеет информацию о наших криминальных досье, состоянии нашего здоровья, отношении к воинской повинности, поездках за границу, журналах, на которые мы подписаны, и пр. Закон от 6 января 1978 года, по которому была создана Комиссия по информационным технологиям и свободе (CIL, КИТС), обеспечивает защиту частной жизни, за одним немаловажным исключением: прослушивание телефонных переговоров разрешается «в интересах общества». «Интересы общества» — понятие настолько же размытое, как и «периоды просветления», упоминаемые в Уголовном кодексе, или понятие «здравый ум» из статьи 901 Гражданского кодекса. В начале 1985 года молодые ребята, используя Минитель*, получили доступ к файлам,

* Минитель (Minitel) —французская информационная система, получившая наибольшее распространение в 1980-1990-х годах. Прекратила работу в 2012 году.

теоретически очень секретным. Какие бы меры предосторожности ни принимала CIL, систему безопасности и конфиденциальности всегда могут обойти технические специалисты. Системы защиты будут совершенствоваться, а хакеры будут находить все новые способы взлома. Неужели все так плохо? Нет — по двум причинам. Прежде всего подумаем о целой армии чиновников, которых надо будет набрать для обработки и архивирования хранящихся данных. Даже электронная дешифровка, основанная на ключевых словах, оставляет какое-то количество информации за бортом. Кроме того, каждый гражданин имеет право узнавать, что хранится в его досье, и можно предположить, что когда-нибудь любой человек, у которого есть доступ к компьютеру, сможет каждый вечер просматривать «свое» досье, чтобы проверить—а возможно, и оспорить — достоверность новых сведений, появившихся за текущий день.

ТАЙНА

Таким образом, частную жизнь нельзя определить как нечто неподвластное юридическим нормам, несмотря на то что свадьба, развод, самоубийство, погребение, любовь к собаке представляются делами частными, не требующими судебного разбирательства. И о какой частной жизни идет речь? О жизни корсиканца? Эльзасца? Старика? Подростка? Рабочего? Преподавателя Коллеж де Франс? Стриптизерши? Как свести все это разнообразие в понятное единое целое? Сделать монтаж из биографий? Какие из них выбрать? Написание этой книги показалось нам невозможным; единственный выход—выбрать одну ведущую линию, которая не скажет нам всего о частной жизни всех, но позволит выдвинуть гипотезы. Эта ведущая линия—тайна. Не абсолютная тайна, которая по природе своей не оставляет никаких следов, но подвижная в зависимости от времени и места граница между тем, что говорится, и тем, что скрывается. Традиционно история частной жизни ограничивается историей семьи. Нам же хочется преодолеть эту границу и попытаться написать историю личности.

Слово «секрет»: этимология и полисемия (многозначность) Слово «секрет» появилось во французском языке в XV веке, произошло от латинского secretus, причастия прошедшего времени неправильного глагола secerno—«разделяю, ставлю отдельно»2. Secerno состоит из глагола сегпо—«просеиваю, процеживаю», и префикса se, указывающего на разделение. От глагола сегпо происходит слово discerne, вошедшее во французский язык в виде глагола discerner—различать, отличать (как серое от черного, так и истинное от ложного и хорошее от плохого), ехсегпо — от него происходит слово excrément (экскремент), и secerno, от которого во французском языке произошли слова secrétion—секреция, выделение, а также «секрет». А. Леви делает вывод, что «изначально слово „секрет“ означало „просеивание зерен“, целью которого являлось отделение съедобного от несъедобного, хорошего от плохого. Сепарирующий элемент — дырочка, отверстие, функция которого заключается в том, чтобы пропускать или удерживать в зависимости от соответствия или несоответствия зерна отверстию». Таким образом, просеивание являлось как бы «метафорой функции ануса». Секрет, определяемый как знание, скрываемое от посторонних, содержит в себе, по мнению все того же Леви, три ведущих семы, то есть смысла: во-первых, знание (которое может включать в себя элементы психики— мысли, желания, чувства; элементы поведения — интриги, рецепты изготовления чего-либо; материальные предметы— выдвижные ящики, двери, лестницы и т.д.); во-вторых, утаивание этого знания (отказ от общения, недосказанность, молчание, ложь); в-третьих, отношение к другому, который прибегает к такому утаиванию (что порождает власть над другим: секретная армия, секретное орудие, секретный агент, секретное досье и т. д.).

Для того чтобы определить понятие «хранитель секрета, тайны», не существует специального слова. Секретарь? Он (или она) посвящен в тайну лишь частично. Secréteur (рабочий по обработке шкур)? Здесь содержится намек на секрецию, то есть «выход» тайны, секрета «наружу». Secret-ère — нечто имеющее отношение ко времени (ère—эра), a secret-aire — к месту (aire — пространство, зона, ареал). Secret-erre—поиск (errer— блуждать, искать). Как видим из приведенного ассоциативного ряда, у слова «секрет» широкое трактование. А кто является «осквернителем» секрета? Тот, кто его выдает, или тот, кто его выпытывает? Слово «проникновение» (в тайну, в секрет) имеет сексуальную коннотацию. Посвященный в секрет является своего рода узником, заложником. «Разглашение тайны связано с понятием несдержанности, недержания в таких выражениях, как „проболтаться“, „тайна просочилась“» (А. Леви). Таким образом, секрет—это нечто такое, что должно храниться: «Как можем мы рассчитывать, что другой будет хранить нашу тайну, если мы сами не можем этого сделать?» (Ларошфуко). Понятие секрета связано с обонянием в таких выражениях, как «разнюхивать тайны», «повсюду совать свой нос» и т. д. Связано оно и со слухом: «разглашать секреты», «по секрету всему свету» — о человеке, не способном держать язык за зубами. «Секрет Полишинеля»—то, что известно всем, но «держать Полишинеля в ящике» — скрывать беременность, которую стало бы порицать общество. Быть «в секретном деле» означает добровольное или принудительное участие в заговоре. Однако человек, «хранящий секрет», находится в угрожающем положении—от него могут потребовать признания. Вот почему история тайн связана с историей пыток. Мысль о чем-то тайном невыносима для не посвященных в нее, но тайна может быть невыносимой и для посвященных: когда ее раскрывают, испытывают «облегчение». Тем не менее знание чужих секретов дает власть: кто много знает, тот многое может, и полиция этим охотно пользуется в работе с осведомителями, на которых у нее есть компромат.

Несколько слов о «несдержанности»

Абсолютная тайна находится в сознании—даже, может быть, в подсознании индивида, и поэтому она полностью ускользает от внимания историков. Однако существуют семейные, деревенские, квартальные секреты, тайны малых групп, профессиональные и политические секреты — короче говоря, секреты, которыми «поделились». Таким образом, у слова «секрет» двойное значение, потому что оно определяет абсолютные фигуры умолчания и определенный тип общения между посвященными. Когда речь идет о коллективной тайне, историк может рассчитывать на ее постижение либо по чьей-то «болтливости», неосторожности, либо прибегнув к реконструкции на основе определенных источников. Например, по поведению индивида исследователь может сделать вывод о его принадлежности к определенной секте. «Общение»—модное слово и мечта нашего времени; не ведет ли оно к раскрытию тайны? Что есть «интимная беседа», как не обмен своими секретами, а иногда и чужими? «Я говорю тебе это по большому секрету...» Секрет, о котором сказали вслух, перестал быть таковым. Этот секрет давил на меня, хранить его было невыносимо, а может быть, раскрывая его, я желаю выставить себя в выгодном свете или же жду ответных откровений. «Все согласны, что тайны надо хранить, но никогда невозможно договориться об их природе и важности: мы все имеем собственное мнение по поводу того, о чем мы можем говорить и о чем должны молчать; мало есть секретов, которые остаются таковыми, и щепетильное отношение к ним не длится вечно» (Ларошфуко). Граница между жизнью семейной и профессиональной неуловима. Если пекарь печет хлеб, его жена сидит за кассой, а дети после уроков доставляют продукцию клиентам, наблюдается полнейшее взаимопроникновение. Напротив, кто-то может заявить своим близким: «Мои дела вас не касаются», а на работе ничего не рассказывать о том, как живет его семья. Секреты существуют даже в нуклеарных семьях: это не только любовники или любовницы, но и идиосинкразия к жестам и поведению партнера или представление себя в объятйях кого-то другого в самые интимные моменты. В современных'бетонных жилых комплексах, возникших после II Мировой войны, семейные тайны хранить трудно: звукопроницаемость и теснота вызывают ностальгию по одноэтажному миру, высмеянному Ле Корбюзье, но возродившемуся в 1970-е годы. В детских и подростковых компаниях бедных районов обсуждаются семейные истории. Секреты администрации: некоторые из них, возможно, необходимы, но хранение секрета—информации—дает власть или же ее иллюзию и структурирует, по словам Мишеля Крозье, «зоны неуверенности», в которых наивно растворяется стремление отдельных бюрократов к власти. Тайны частной жизни звезд до такой степени возбуждают любопытство обывателей-вуайеристов, что звезды для желтой прессы вынуждены строить себе «частно-публичную жизнь», по меткому выражению Эдгара Морена. Частная жизнь политических деятелей строго охраняется: парламентский кодекс поведения исключает какие бы то ни было намеки на нечистоплотность противников, даже врагов. Трудно себе представить, до чего можно дойти, запустив спираль взаимных обвинений. Частная жизнь X вдруг объявляется «скандальной» (Даниэль Вильсон* продавал награды, Феликс Фор, по слухам, умер от инсульта во время любовных утех с очаровательной мадам Стенель), потому что была предана гласности и завесы тайны пали, но скандал—в чем бы он ни заключался, в случившемся или в возникшей вокруг него шумихе,—сплачивает голоса возмущенных * Французский политик, зять президента Франции Жюля Греви.—При-меч. ред.

им людей. Старая проблема, уже поднимавшаяся Дюркгеймом: он заявлял о нормальности преступления и структурирующем эффекте, которое оно производит на общество.

О ком бы ни шла речь—о членах респектабельного викторианского клуба, франкмасонах, террористах, адептах религиозных сект, бандитах или гомосексуалах—«поделиться секретом» означает избежать ада одиночества, потому что за этим актом следует награда: он создает некое сообщество, живущее в опасном, но возбуждающем ожидании «бегства» (предательство одного из посвященных, работа осведомителя и т.д.). В тайне есть что-то завораживающее. Агата Кристи, Альфред Хичкок держат нас в напряжении в ожидании развязки. Некоторых очень возбуждает мысль о вездесущей «руке» КГБ или ЦРУ. Известно, например, что в такой-то семье есть какая-то тайна: почему никогда не говорят об этом дядюшке (может, он проигрался?), об этой прабабке (не была ли она проституткой?) Тайна в таком случае лишь оболочка, поскольку неизвестно, в чем она состоит, но неизвестность вызывает у непосвященных чувство некоего родства.

Разоблачение тайны нередко происходит от неудовлетворенной потребности в общении. Люди откровенничают в самых неожиданных местах. Многие с удивлением замечают, что делятся тем, что скрывают от близких, с попутчиками в поезде или самолете, с шофером такси, полагая, что вероятность повторной встречи со случайным «доверенным лицом» ничтожна. Попутчику можно наврать с три короба, придумать себе биографию, насладиться ощущением собственного величия, на время перестав быть собой. Начиная с 1970-х годов появляется множество обществ типа «SOS Дружба», «Одиночество», «Избитые женщины», «Религия», «Гомосексуалы» и т.д. Потребность поделиться тайнами доказывает, что межличностные отношения остаются блокированными и что «сексуальная либерализация» — возьмем только этот пример (а может быть, иллюзию?) — не повлекла за собой свободу говорить

о ней. Слушатель—добровольный—анонимен и невидим, как раньше не виден был священник во время традиционной исповеди. Слушатель заменил исповедника.

Тайна и «поддержание порядка»

Непреодолимое желание раскрывать секреты вынуждает руководителей предприятий принимать меры предосторожности. Приведем пример. Мадам К., муж которой «отдал жизнь за Францию» во время I Мировой войны, 24 декабря 1920 года поступает на работу на завод Michelin. Контракт, который она подписывает, целиком и полностью основан на секретности. Мадам К. заявляет, что никогда не работала в резинотехнической промышленности, и берет на себя обязательства «хранить в тайне все, что она увидела или узнала на заводе, не брать и не выносить за пределы предприятия никаких записей, не копировать документы, относящиеся к производственным или коммерческим операциям общества Michelin et Cie, и не разглашать информацию о них ни во время пребывания на заводе, ни после». В случае ухода с завода «либо по собственному желанию, либо будучи уволенной» она обязуется «не поступать на работу на предприятие резинотехнической промышленности в течение трех лет <...>. В случае если, работая на общество Michelin et Cie, она станет автором какого-либо изобретения или каким-то образом рационализирует производственный процесс, эта интеллектуальная собственность будет принадлежать фирме и именно фирма получит патенты». В свою очередь общество предоставляет полный социальный пакет — льготы по жилью, социальную защиту работника и его детей, пенсию и т.д. Однако все эти «льготы» приносят пользу и самой компании Michelin, готовящей для себя инженерно-технические кадры в школе под названием «Миссия» (La Mission), дипломы которой не котируются на национальном рынке труда. Рассказывают, что когда после II Мировой войны генерал де Голль выразил желание посетить заводы, он оказался один на один

с управляющим, который провел его по цехам, где станки были накрыты чехлами.

Тайна, секрет — одна из основ социальной стабильности. Бели бы всем все было известно, порядка не было бы. В мире доминируют (не будем говорить: «управляют им») великие манипуляторы тайнами. Приведем хотя бы два примера из огромного множества: Хуа Гофэн руководил политической полицией, Андропов — Комитетом государственной безопасности. Генерал де Голль писал в своей книге «На острие шпаги»: «Нет власти без престижа, и нет престижа без дистанции». Возможно, секрет—условие существования межличностных отношений. Нас очень привлекают чужие секреты. Действительно ли мы хотим, как утверждаем, чтобы окружающие были для нас прозрачны? Поль Рикёр полагает, что только полисемия и многозначность позволяют вести «неуверенное» общение, единственно возможное. Изобразительное искусство отчасти базируется на тайне: загадочная улыбка Джоконды, двусмысленные персонажи «Несения креста». Слабость академической живописи заключается не в недостатке техники и не в банальности сюжета, но в отсутствии тайны. Нам показывают не обнаженных женщин, а женщин «голышом». Хотя черты лица «Венеры перед зеркалом» едва различимы, ее восхитительные ягодицы волнуют наше воображение.

РАБОТА ПАМЯТИ

«Корень прошлого находится в будущем». Это утверждение Хайдеггера подходит к коллективной истории: невозможно понять прошлое, не зная того, как люди, которые в нем жили, мыслили себя в будущем. Подходит оно и к индивидуальной истории: как понять, кем мы были, пренебрегая будущим, которое мы для себя предполагали? Граница между памятью частной и памятью социальной остается зыбкой. Оруэлл отлично продемонстрировал, что тоталитаризм идет из речи и памяти. В обществе, которое он вообразил, история-рассказ без конца переписывается в зависимости от сиюминутных требований. Нельзя с уверенностью сказать, что французы не поддались манипуляциям с историческим дискурсом. Анализ школьных учебников показал, что материал излагаемся в зависимости от состояния историографии: это похоронные'причитания, когда утверждалось, что история поддается воле «великих людей»; долгосрочные демографические и климатические изменения и все производимые ими эффекты; история умонастроений, разнообразие которых не поддается никакой синхронизации, и т. д. Почитав о I Мировой войне во французских и в немецких учебниках 1930-х годов, можно подумать, что речь идет о разных войнах. В феодальном обществе, где лишь представители духовенства были грамотными, удержать определенные события в коллективной памяти пытались, проводя церемонии, которые, как полагалось, забыть будет нельзя. «Любой мало-мальски важный общественный акт осуществлялся публично, при большом скоплении людей, которые должны были хранить это событие в памяти и затем свидетельствовать о том, что они видели и слышали <...>. На церемонии присутствовали и совсем маленькие дети, которых в самые ответственные моменты церемонии сильно били в надежде, что зрелище будет ассоциироваться у них с болью и они лучше запомнят то, что происходило на их глазах» (Жорж Дюби). В 1980-е годы, несмотря на то что все были грамотными, национальную память решили укрепить проведением «года наследия», лишний раз побуждая французов устремиться в будущее, не отводя при этом взгляда от прошлого. Что нам рассказывает этимология? Слово «наследие» (patrimoine) происходит от латинского pater—отец, от которого произошли также слова «родина» (patrie), хозяин (patron), патриарх (patriarche). «Работа, семья, родина» — слово «наследие» (patrimoine) напоминает нам о наших деревенских корнях и показывает, как сильно мы изменились. Французы без устали вспоминают и почитают прошлое. Американцы, представители молодой нации, не перестают удивляться этой нашей тяге к прошлому.

Семейная память основана сегодня на документах, незнакомых или мало распространенных в 1920-е годы. Помимо традиционных библиотек, существовавших в буржуазных кругах с культурными традициями, теперь существуют фотоальбомы, слайды, диски, любительские фильмы и видео. Все это представляет собой впечатляющее хранилище памяти. В то же время важнейший документ прошлого — письмо — постепенно исчезает. «У нас больше нет времени на письма». Продолжительность жизни увеличивается, люди начинают работать все позже, а прекращают во все более раннем возрасте, их отпуска становятся длиннее, а рабочий день сокращается — и при этом у них нет времени на то, чтобы писать письма. Лишь пылкие влюбленные рискуют оставить этот неизгладимый след—письма. Телефон лучше приспособлен к цивилизации эфемерного, а наиболее осторожные люди таким образом оставляют себе возможность «дать задний ход», все отрицать («Я никогда этого не говорил»).

Процесс запоминания идет неодинаково. Два человека, прожившие вместе не одно десятилетие, выборочно запоминают отдельные эпизоды, и это разные эпизоды. Когда пожилые супруги вспоминают пережитое, их воспоминания оказываются не идентичными, а те, что можно назвать «общими», оцениваются по-разному. Является ли фотография — или ее ожившая версия, фильм,—безусловным подтверждением того, что «имело место»? Нельзя сказать с уверенностью. Фотография не нейтральна: при съемке вас попросили принять позу и улыбнуться, или же, если человек не знал, что его снимают, фотограф мог преследовать какие-то свои творческие цели, а не действовать в интересах модели. Есть мнение, что с появлением Polaroid условия задачи несколько изменились, позволив делать эротические и даже порнографические снимки, потому что автоматическая проявка и печать освобождают от необходимости со стыдом отдавать пленку в лабораторию и развлекать таким образом фотолаборанта. Возможно. Но все эти фотографии, рассортированные, разложенные по порядку и подписанные, — смотрят ли их? Какие стареющие супруги, загадочным образом потерявшие интерес друг к другу, найдут удовольствие в том, чтобы пересмотреть свои эротические фантазии из прошлого? В действительности фотография также является «узелком на память», то есть чем-то абстрактным, несмотря на свою материальность, и загадочным. «Зафиксированное изображение относится к пережитому событию весьма избирательно и является лишь фрагментарным отражением того, что было. То, что изображено (несмотря на иллюзию, которую могут дать высококачественные гаджеты), представляет собой лишь тенденциозное резюме, краткий обзор того, что происходило <...>. Таким образом, фиксация изображения сама по себе является абстракцией, то есть операцией, которая, закрепляя след события, отделяет его от самого события, и большая часть того, что происходило, не принимается в расчет» (С. Леклер).

Просмотр по телевидению фильма, виденного несколько лет назад в кинотеатре, позволяет побывать на трех «этажах» памяти: то, что запомнилось по предыдущему просмотру, то, что забылось, но вспомнилось, и то, что забылось «полностью» (нам известно, что, с точки зрения Фрейда, настоящая память находится только в подсознании — вспомним открытие примитивной сцены в анализе «Человека-волка»*). «То, что происходит в подсознании, не поддается переводу и не укладывается в логику сознания <...>. Подсознание—это другая система, без причинных связей и противоречий, в корне отличающаяся от тех,

* «Человек-волк» — Сергей Константинович Панкеев (1886-1979), пациент Фрейда. Его заболевание описано в книге «Из истории одного детского невроза». Для поддержания анонимности Фрейд называл пациента «Человеком-волком».

что мы создаем при помощи мысли <...>, другое место, другая сцена, неподвластные ни пространству, ни времени» (С. Леклер). Фотографии, фильмы, магнитофонные записи предлагают желающим обширный материал для ностальгии: достаточно ли этого, чтобы вернуть «то, что было зафиксировано»? Поможет ли это мне—наконец! — понять собственную идентичность? Кто я? Когда история была «неподвижной», ответ на этот вопрос был относительно прост: социальные структуры—и нормы, которые их преломляли и увековечивали,—были стабильны и неизменны: люди умирали (часто в раннем возрасте) в том же мире, в котором рождались. Но что происходит в наши дни? Возьмем человека, родившегося в 1900 году. Что общего между 1900 и 1985 годами в научном, техническом, демографическом, культурном плане? Сколько бы воспоминаний и материальных свидетельств времени этот человек ни накопил, не будет ли он вынужден выдумывать автобиографию?

КАК ФУНКЦИОНИРУЕТ ВООБРАЖЕНИЕ Как было вчера

Кафка рассказывает «историю человека, добивающегося, чтобы его пропустили к Закону. Страж у первых врат говорит ему, что за ними есть много других и там, от покоя к покою, врата охраняют стражи один могущественнее другого. Человек усаживается и ждет. Проходят дни, годы, и человек умирает. В агонии он спрашивает: „Возможно ли, что за все годы, пока я ждал, ни один человек не пожелал войти, кроме меня?“ Страж отвечает: „Никто не пожелал войти, потому что эти врата были предназначены только для тебя. Теперь я их закрою“»3 Кафка—и Борхес, который об этом рассказывает, — открывают перед нами двери воображаемого. Идет ли речь о памяти или о воображении — нечто социальное всегда здесь присутствует, как стражник у двери. Макиавелли описывал хитрости власть имущих, создававших мир иллюзий, чтобы держать подданных в подчинении. В работе «18 брюмера Луи Бонапарта» Маркс пишет, что главари революций всегда выдают себя за тех, кем не являются: Лютер—за святого Павла, якобинцы — за основателей Римской республики. В книге «Протестантская этика и дух капитализма» Макс Вебер задается вопросом, как же должны были реформаты интерпретировать священные Тексты (Библию), чтобы превратить их в теоретическую основу современного капитализма, ведь подобная цель противоречила их содержанию. То, что христианская этика и иллюзии или истины (в зависимости от того, как к ним относиться), которые она сообщает, производят революцию в экономике, не казалось ему очевидным. Жорж Сорель утверждал, что идея всеобщей стачки (без сомнения, утопическая) тем не менее укрепляет воинственный дух трудящихся. Начиная с 1920-х социальное воображение среди прочего создало мифы о «последней из войн»; о «коммунистическом рае»; о «Сталине—лучшем из людей»; о «плановой экономике», демонстрирующей главенство человека над экономическими механизмами; о деколонизации и следующем из нее расцвете культурного разнообразия в рамках демократии; об уничтожении либерализмом бедности в богатых странах; а также оппозицию, вне зависимости от политической окраски, утверждающую, что завтра все станет возможно, и т. д.

В эпоху «трех парок» — чумы, голода, войны — воображаемое было краткосрочным и долгосрочным: надо было, во-первых, выжить, во-вторых, попасть в число избранных, а не проклятых. Границы между сословиями смешивались: и дворянин, и простолюдин, и богатый, и бедный, и священник, и мирянин могли переносить в своей одежде Xenopsylla cheopis— чумную блоху, попавшую в Европу по Великому шелковому пути. В те времена все верили в ад и рай, что до некоторой степени ограничивало садистские и сексуальные порывы. С началом эпохи Возрождения воображение дополнилось грекоримским антропоморфизмом. Иудео-христианский монотеизм и политеизм были едины во мнении по поводу слабости человека перед непостижимой волей Бога или Судьбы. Эти традиции живут и после I Мировой войны, обогатившись, осмелимся сказать, воспоминаниями о только что пережитых ужасах. Воображение работает в основном благодаря текстам—будь то Библия, «Отверженные» или «Воспитание чувств».

Что происходит сегодня

Современный мир в большей степени, чем все предшествующие эпохи, — это мир зрительных образов. За один день ребенок видит сотни, даже тысячи картинок: рекламу в метро и на улицах, афиши, комиксы, богато иллюстрированные школьные учебники, иногда кино, каждый вечер телевизор. Его воображение теперь работает не на основе устных или письменных высказываний, но на основе потока—метафора здесь весьма уместна—картинок и образов, который обрушивают на него средства массовой информации. Не думая о конце света—если будущее для него важно, — он посвящает себя покорению природы, завоеванию Луны (про рассеянного человека больше нельзя сказать, что он «на луне»*, потому что люди добрались туда не в мечтах, а в научных целях), звездным войнам. Еще вчера можно было месяцами грезить о любви Юлии д’Этанж и Сен-Прё и подолгу размышлять о величии души — а может, о макиавеллиевском прагматизме? — де Вольмара**. Сегодня на это нет времени. Едва кончается четвертая серия сериала «Новая Элоиза», как начинается драма из жизни мафии, а вслед за ней—репортаж об очередных подвигах какого-нибудь теннисиста или футболиста. Все эти образы, которыми нас пичкают, могут создать иллюзию объективности. Однако картинка не нейтральна: все хитрости

* Выражение «être dans la lune» (доел, «быть на луне») соответствует русскому «витать в облаках».

** Юлия д’Этанж, Сен-Прё, де Вольмар—персонажи романа Жан-Жака Руссо «Юлия, или Новая Элоиза».

с установкой кадра придуманы еще Дега; фотографы и кинооператоры субъективизировали образное присутствие — монтаж, то есть заданная последовательность образов, придает зрительной хронологии смысл.

Означает ли это, что мы присутствуем при революции в функционировании воображения, сопоставимой с той, что произвел Коперник? Вряд ли. Видя в инновациях лишь промежуточные стадии на исторической оси, историк не устает поражаться тому, как многое остается неизменным. У человеческого воображения есть границы. Идет ли речь о тератологии, как это было вчера, или об инопланетянах, как происходит сегодня,—во главе угла продолжает стоять антропоморфизм. Грешники Босха, как и персонажи мультсериалов «Грендай-зер» или «Сатаник», похожи на нас как братья. Воображение— всего лишь демонстрация нарциссизма, и мы не в состоянии представить себе существо, которое радикальным образом отличалось бы от нас. Новые формы придумывают ученые и инженеры, а не поэты и писатели. Катамараны и тримараны пришли на смену монококу (однокорпусному судну), возбуждавшему воображение читателей «Моби Дика». Формы и силуэты искусственных спутников Земли соответствуют техническим требованиям и совсем не похожи на стратосферные снаряды из фильмов Мельеса. Принято считать, что комиксы и телепередачи для детей пугают их, но вряд ли сильнее, чем «Сказки матушки Гусыни» Шарля Перро или сто шестьдесят четыре сказки Андерсена. Чтение можно остановить, вернуться в начало, перечитать хоть десять раз понравившиеся страницы, а телевидение необратимо. Однако видеомагнитофон позволяет остановить изображение, вернуться назад, перемотать вперед. Три парки навязывали нерелигиозному воображению проекции лишь на самый короткий срок, как мы сказали, но и молодежь 1980-х годов не заглядывает далеко вперед ни в чувственном плане (любовь проходит), ни в профессиональном (кем работать через пять лет). С тех пор как миф о непрекращающемся прогрессе рухнул, мы, как и наши предки, потеряли способность представлять себе ближайшее будущее.

Лженаука

Положили ли конец достижения науки всякого рода лженаукам — передаче мыслей на расстоянии, спиритизму, телепатии, астрологии и т. п.? Соцопрос, проведенный в мае 1982 года, в котором приняли участие 1515 человек, позволяет нам ответить на этот вопрос отрицательно и готовит сюрпризы4. Авторы разработали две шкалы отношений: одна из них рассматривает паранормальные явления (веру в привидения, столоверчение, наведение порчи, телепатию), другая — астрологию (гороскопы, прогнозы и свойства личности с точки зрения астрологии). Первый вывод таков: вера в паранормальное—количественно значительное явление: 42% верят в телепатию, 33% — в НЛО и пришельцев, 36% — в астрологию. Процент адептов лженауки не зависит от уровня образования. Символически интерпретируя окружающий мир, лженауки находят сторонников среди тех, кто находится в относительно маргинальной ситуации: это студенты, еще не вышедшие на рынок труда, безработные, неработающие женщины, разведенные женщины. Все они симпатизируют зеленым, нетрадиционной медицине, полагая, что «есть болезни, которые надо лечить не аптечными средствами», контрацепции, снисходительны к правонарушителям, являются сторонниками нестрогого воспитания (éducation permissive), любят читать фантастику. Второе, что выявил опрос: «вера в паранормальное не противоречит осознанию научно-технического прогресса». Сторонники лженау ки полагают, что скоро наука объяснит и феномен наведения порчи, и тайну лозоходства. Третий вывод, наиболее удивительный: 48% тех, для кого существование Бога является безусловным или возможным, верят в астрологию, в то время как среди неверующих таких лишь 32%. Впрочем, практикующие католики верят в лженауку меньше, чем не практикующие. Авторы пришли к следующему заключению: «То, что Леви-Стросс называл дикой мыслью, противопоставляя ее мысли научной, остается важнейшим инструментом постижения действительности, в том числе в нашем обществе, которое принято считать индустриальным и технически подкованным».

ГДЕ СКРЫВАЕТСЯ ТАЙНА: УНИЖЕНИЕ, СТЫД, СТРАХ

Вошедшее в 1980-е году в моду выставление напоказ своих сексуальных и криминальных подвигов не должно сбивать с толку и преуменьшать количество того, о чем не говорят. Всегда находится доброжелательная аудитория, готовая послушать о чьей-то неумеренности в сексе, о кражах в супермаркетах, о провозе контрабанды. Молчание есть признание в испытываемом стыде. Некоторые стыдятся своей любви к деньгам, другие — физических недостатков: лишь читая биографии, написанные «другими», можно узнать о том, что X был хромым, болел сифилисом—эксцессы вроде флоберовского* встречались редко — или был импотентом. Кто-то стыдится пережитого унижения. За две тысячи лет христианства мы так и не научились «прощать обидчиков». Всем знакома татуировка на мускулистом плече водителя грузовика: «Простить—возможно; забыть — никогда». Старое унижение быстро вспоминается и запускает новый виток ненависти. Это касается как отдельных людей, так и целых народов: летом 1985 года шииты, которых еще недавно притесняли в Южном Ливане палестинцы, смогли наконец выплеснуть свою ненависть. Когда-то у палестинцев было оружие, у шиитов — нет. Теперь они поменялись ролями.

* Считается, что Флобер заразился сифилисом в 1850 году в Бейруте. — Примеч. ред.

Помимо постоянно действующих факторов—Парето* назвал бы их «остаточными», — присутствует неуверенность, о которой следовало бы написать. В 1920-е годы еще встречалась климатическая неуверенность—сегодня она определяет ритм голода в Африке и выживание местного населения; неуверенность, вызванная опасность сифилиса, туберкулеза, тяжелой формы гриппа, сепсиса и пр. В наши дни «дождливая весна, холодное лето» больше не вызывают голода во Франции; туберкулез побежден, сифилис под контролем. Правда, им на смену пришли болезни, передаваемые половым путем. В то же время появляются новые поводы для беспокойства и неуверенности: непрочность брака, проблемы с занятостью. Приведем лишь один пример: сельскохозяйственные производители знают, что дети не будут продолжать их дело, что сами они через десять лет станут анахронизмом.

История частной жизни—это и история страха, страхов. Страх ядерного апокалипсиса? В 1985 году по случаю сорокалетия бомбардировки Хиросимы мы узнали из газёт, что ядерный потенциал двух сверхдержав в пятьсот тысяч раз превосходит мощность бомбы, сброшенной 6 августа 1945 года. Парадоксальным образом весь ужас этой технологической революции, позволяющей много раз уничтожить планету—хотя и одного раза было бы достаточно,—не был осознан до конца. Люди продолжают «тихонечко готовить еду на своих маленьких уютных кухнях», словно человечеству ничто не угрожает. Во времена пандемий, постепенно опустошавших города и страны (во Франции в 1300 году проживало 18 миллионов человек, а сто лет спустя, в 1400-м,—менее 9 миллионов), страх, подпитывающий коллективное воображение, позволял создавать шедевры искусства. Возможность же мгновенного уничтожения всего живого не является навязчивой идеей: страх вытесняется в область развлечений, и на его основе создаются

* Вильфредо Парето (1848-1923)—итальянский социолог и экономист.

книги и фильмы, стыдливо называемые «фантастическими». Настоящий страх 1980-х—отсутствие собственной безопасности и безопасности своего имущества. В мае 1984 года под патронажем Министерства промышленности и научных исследований в Париже открылся первый Салон безопасности, организованный производителями аудиовизуальной электроники и установщиков тревожной сигнализации. «Таким образом, страхи коммерциализировались. Потребность в безопасности создала новую профессию, и профессионалы с готовностью поддерживают наши страхи. Они производят продукцию на любой вкус и кошелек. На рынке страха дела идут хорошо»5.

Страх играет роль в защите тайны. «Я не хочу этого знать». Почему? Потому что отрицать—как и лгать—проще. Человек неверующий нуждается в «исторических, харизматических персонажах». Их убожество, мелочность и злоба не имеют значения. Народу нужны лидеры. Скрытый, тайный героизм, анонимная щедрость, «невыставляемые» произведения искусства, короче говоря, отказ от роскоши рассматривается как оскорбление, судьей которому является общественное мнение. Судья не хочет быть судимым.

ПРЕДЫСТОРИЯ К ИСТОРИИ?

Человек, родившийся в начале века и в сознательном возрасте переживший весь описываемый в этом томе период (скажем, в 1914 году ему было четырнадцать лет),—что он видел? Убийства I Мировой войны, революцию в России, Гитлера и Освенцим, Сталина и ГУЛАГ, Хиросиму, Мао Цзэдуна и культурную революцию, Пол Пота и геноцид в Камбодже, кровавых латиноамериканских каудильо и знаменитые «исчезновения», голодающую Африку, исламскую революцию и восстановление шариата.

Однако Гитлер, Сталин, Мао и Пол Пот не смогли бы ничего сделать, если бы не возникло огромного количества их двойников в миниатюре. Действуя искренне, цинично или же попросту чтобы выжить, действуя в доступных им масштабах, они смогли дать выход своим садистским наклонностям.

Еще более тревожное наблюдение: сегодняшние мучители — это вчерашние жертвы. Эта смена ролей — мученик, ставший палачом,—вызывает достаточно простой бытийный вопрос: что есть человек? Такой вопрос часто задают на вступительном экзамене, для подготовки к которому абитуриенты штурмуют библиотеки, чтобы обобщить все сказанное на эту тему. Мы предлагаем другой путь — индуктивный. Трагическое зрелище— Пол Пот, расставляющий перед представителями камбоджийской элиты ловушку, расставленную когда-то Спартой перед илотами. Подобные сюжеты заставляют нас задаться старым как мир вопросом истории мысли. Если предположить — а мы в этом убеждены,—что пережитую историю нельзя объяснить ни волей провидения, ни определяющей ролью какого-то харизматического лидера, ни решающей и решитель ной эффективностью олигархов, ни трансформирующей деятельностью общественных институтов, ни мессианской ролью пролетариата и всех угнетенных, но можно—волевым актом множества индивидов, усвоивших определенную этику (согласие между нормами и ценностями, скажем так), то именно изучение частной жизни позволяет нам надеяться на понима ние сути проблемы. Именно это подталкивает нас к продол жению изысканий, к изучению предыстории истории-рассказа.

ВОЙНЫ ИЗВЕСТНЫЕ, ВОЙНЫ НЕИЗВЕСТНЫЕ И ТАЙНА ИДЕНТИЧНОСТИ


Что он почувствовал, когда в первый раз выгружал трупы из машин, когда он в первый раз открыл дверцу газенвагена?

Что он мог сделать? Он плакал...

На третий день он увидел свою жену и детей. Он опустил тело жены в могилу и попросил, чтобы его убили. Немцы сказали ему, что у него еще есть силы для работы и поэтому они его пока убивать не станут*. Мордехай Подхлебник. Цитаты из фильма «Шоа»

ПЕРМАНЕНТНАЯ ВОЙНА

Перманентная революция—это утопия; перманентная война— реальность. 1914-1985:1 Мировая война, Рифская война, война в Испании, II Мировая война, войны в Индокитае, Корее, Вьетнаме, Алжире, так называемая холодная война... Мы назвали лишь основные, главные войны. Война всегда присутствует в мыслях человека. Воспоминания героические, постыдные, восстановленные; воспоминания ненавидимые и любимые, о том, как было разрешено, приказывалось убивать. В исторических книгах говорится об ужасах, страданиях, жертвах войны. Никогда—об удовольствиях и наслаждениях.

* Пер. П. Каштанова.

Радость убивать, грабить, насиловать, унижать. Война принадлежит частной жизни... Эти паузы, во время которых непредсказуемо можно убить или быть убитым. Эти погибшие, чьи имена выбиты на примерно 38000 памятников, установленных во Франции,—скольких людей они убили — на расстоянии, но иногда и врукопашную,—прежде чем погибнуть? Умереть за родину, убить за родину. Первое ценится, второе замалчивается. Если собственная смерть превращает человека в труп, совершённое убийство делает его иным человеком. Это страстное желание уничтожения ближнего так сильно, что возникает вопрос, не является ли мир продолжением войны другими методами. Воинственный лексикон заполоняет политический дискурс (например, «предвыборные баталии»), спорт («спортсмен X капитулировал в третьем сете, отказавшись от борьбы»), частную жизнь («схватка разведенных супругов за опеку над детьми»).

1914-1918 ГОДЫ: «ЭТО НЕ ДОЛЖНО ПОВТОРИТЬСЯ». ВОЙНА, О КОТОРОЙ ГОВОРИЛИ

Свидетельства

Убежденные в том, что «[народный] дух правды не выдержит», все воюющие стороны хранили тайну, подтасовывая цифры и завышая количество погибших на стороне противника. Только в 1921 году из доклада депутата от Нанси Луи Марена французы узнали о подлинных масштабах трагедии. Всего было около ю миллионов погибших (Германия: 2 040 ооо, Россия: 1800000, Франция: 1300300, Австро-Венгрия: нооооо, Соединенное Королевство: 700000, США —114000). Жан-Жак Беккер пишет, что Франция опережает все прочие страны по такому показателю, как количество погибших по отношению к воевавшим: 168 на юоо, в то время как в Германии—154 на юоо. з 594 ооо французов были ранены, 5 ооо ооо болели, каждый солдат болел неоднократно. 7 935 ооо человек во Франции были мобилизованы. Для возрастных групп, представители которых больше всего участвовали в боях, потери составили 25%. В войсках погибло 22% офицеров и 15,8% личного состава. В пехоте пала треть офицеров. Был убит 41% студентов Высших нормальных школ. Дезертирство было редкостью, за исключением австро-венгерской армии. 4 мая 1916 года 6-я рота бо-го пехотного полка контратаковала Мор-Ом: к концу дня в живых осталось и человек из 143. Готовность погибнуть остается загадкой. «Меня возмущает чудовищная бесполезность наших потерь. Я готов принести себя в жертву, но мне все же хотелось бы, чтобы о том, как бездумно тратятся жизни и силы, стало всем известно и чтобы угроза погибнуть от победы была всеми прочувствована и предотвращена» (капитан Жан Вижье, принятый первым по конкурсу в Высшую нормальную школу в 1909 году и первым же выдержавший конкурс на звание преподавателя философии в 1912 году, убит под Верденом 12 ноября 1916 года; текст цитируется Ж.-Ж. Беккером), г марта 1916 года в битве за форт Дуомон Шарль де Голль, уже дважды раненный, получил удар штыком в рукопашном бою, потерял сознание и попал в плен. За три дня его полк, состоявший из 3000 человек, потерял 32 офицера и 1443 унтер-офицера и солдата.

Верденская мясорубка длилась с 21 февраля по 18 декабря 1916 года. 302 дня боев, 221 ооо французов убиты, пропали без вести или оказались в плену, 320 ооо ранены. 500 ооо немцев убиты, пропали без вести или ранены. С обеих сторон погибли или ранены около миллиона человек. Во имя чего? Да просто так: французы отвоевали участок, занятый немцами в начале наступательных действий. Это обстоятельство сильно удивило французское командование. Маршал Жоффр, объявив это наступление «маловероятным», приказал убрать пушки из фортов, в частности доумонских. Ноэль де Кастельно счел удовлетворительной первую линию обороны. Специалисты сходятся во мнении, что немецкое командование превосходило французское. Немцы проложили бетонные траншеи, которые защищали от мин и сглаживали пагубное влияние глины и грязи; французы же, упрямо продолжая верить в успех маневренной войны, лишь вырыли окопы. Немецкое наступление 21 февраля застало французское командование врасплох. Фронта больше не было, была лишь «сплошная путаница и разброд позиций, которые напрасно силились распутать и собрать» (М. Ферро). Солдаты познали все тяготы: голод, жажду (дожди шли постоянно, но в воронках от мин и снарядов плавали трупы), холод, снег, дождь, недостаток солнца, сна, «зловоние, распространяемое экскрементами и разлагающимися трупами» (Ж.-Ж. Беккер). Невероятная стойкость французов под Верденом—не результат деятельности штаба, довольно посредственного: это заслуга рядовых солдат, «пуалю*». Представления о принципах и о роли личности, на этот раз действовавшие заодно, убедили каждого солдата, что исход войны зависит от его смелости и мужества. «Отрезанная, обстреливаемая, часто собственной артиллерией, каждая часть была предоставлена сама себе. Приказ был один — „держаться“. Каждая рота была убеждена в том, что успех операции мог зависеть именно от нее. Никогда еще так много людей не испытывало одну-единственную общую уверенность. Никогда еще столько людей не брало на себя такую ответственность и не проявляло такую самоотверженность. Выдержав второй удар, они дали возможность командованию воссоздать порядок боя, выдержать все и победить» (М. Ферро). Немецкое свидетельство: «Внезапно двери и окна распахнулись, как будто сорвались с петель. Солдаты, офицеры и даже генерал бросились на улицу и окаменели. Как адское видение, от церкви через деревню мимо них прошли полки обезумевших солдат. Некоторые держали в руках чьи-то оторванные руки и ноги и размахивали ими, как дубинками, так * Пуалю (франц. poilu, букв, «волосатый») —прозвище солдат-пехотинцев времен I Мировой войны.

что куски плоти летели в стороны. Паника свела им скулы. Генерал прокричал что-то; они начали дико смеяться. Он послал им навстречу своих солдат. „Остановите их! Ужас! Кошмар!“ Никого не удалось поймать. Они уже скатились вниз по склону и исчезли. Глаза у всех, кто это видел, расширились от ужаса, словно земля внезапно разверзлась перед ними <...>. „Откуда идут эти люди? — С поля боя, ваше превосходительство“» (Ф. фон Унру). Свидетельство француза: «В нескольких шагах от нас на дне траншеи лежало тело. Это был унтер-офицер, наполовину похороненный — видна была только голова, одно плечо и рука, кисть которой загнулась. Он лежал там со вчерашнего дня; его рука окоченела, и все, кто ходил туда-сюда по окопу, спотыкались об эту руку и падали. Надо было бы отсечь эту руку или же выкопать тело. Никто на это не отваживался» (Cazals R., Marqtiié Cl., Piniès R. Années cruelles 1914-1918). Вдали от Вердена было не лучше. Еще два свидетельства: «Однажды вечером патрульный Жак увидел, как из-под выцветших шинелей [трупов] разбегались крысы, огромные, нажравшиеся человеческого мяса. С бьющимся сердцем он подполз к одному из мертвецов. Каска с него слетела. Голова была совсем без мяса, голый череп, глаза съедены. Челюсть вывалилась на грязную рубашку, и из раскрытого рта выскочила отвратительная тварь» (Р. Нежелен). «В четыре часа пополудни немецкая стрельба прекратилась. Началась атака. В двухстах метрах от нас из траншеи вылез немецкий офицер с саблей наголо. За ним двигался полк колоннами по четыре, с ружьями на плече. Можно было подумать, что это парад в честь 14 июля. Мы были ошеломлены, и именно на это был расчет неприятеля. Но спустя несколько секунд, придя в себя, мы начали стрелять как сумасшедшие. Наши пулеметы, всегда готовые к бою, поддерживали нас. Немецкий офицер погиб метрах в пятидесяти от нас, вытянув правую руку в нашем направлении, а его люди падали штабелями за его спиной. Это было невообразимо» (капитан Дельвер, ioi-й пехотный полк).

Солдат-«пуалю», готовый умереть за Родину Перечитывая эти тексты — а подобных свидетельств много, — историк задается вопросом, как эти люди могли «держаться» больше четырех лет (восстания 1917 года быстро сошли на нет). Здесь можно выдвинуть три гипотезы, и все они будут связаны с частной жизнью. Во-первых, это отношение к смерти, которое пока свойственно Новому, а не Новейшему времени. Тогда смерть воспринималась как норма. В межвоенный период такое отношение к ней пошатнулось, а после II Мировой войны смерть стала «скандалом» (появились антибиотики, развилась кардиохирургия и т.д.). Во-вторых, война создала новую иерархию, в основе которой лежало личное мужество и цельность. Угроза смерти уничтожила всемогущество денег. Появилась новая элита, у которой в обыденное мирное время не было такой возможности. «Лишь мужество и сила духа не умирают», — говорил Стендаль. Когда начинается атака, социальное положение перестает играть какую-либо роль и становится мишурой: все люди оказываются обнаженными. Чувство солидарности преодолевает социальную рознь. Немец — это «бош», убийца «моего брата», и желание отомстить превосходит усталость и страх. Наконец, всеми солдатами движет национализм, обостренный потерей Эльзаса и Лотарингии. «Бош» — наследственный враг, хищник, захвативший две наши провинции. Справедливость и право—на французской стороне. Можно говорить о самой настоящей патриотической религии, которая вдалбливалась в головы как в светской школе (с 1880-х годов детей с начальной школы учили обращаться с оружием на деревянных моделях ружей), так и в религиозных учебных заведениях. Национализм был «ценностью», разделяемой и правыми, и левыми (левыми в меньшей степени)—это объясняет крах интернационализма в 1914 году. С этой точки зрения флаг-триколор, то есть отказ от только белого (символа монархии) и только красного (символа социализма) и их объединение с синим, выражает консенсус христиан и неверующих. Священники были такими же хорошими офицерами, как и учителя. Сменив кропило на саблю, отказавшись от всякого экуменизма, французские священники ринулись на немцев, на «бошей», на врагов. Французы и немцы, два христианских народа, убивали друг друга на протяжении более чем четырех лет. Сегодня это патриотическое рвение может показаться несколько наивным, однако именно оно дало возможность Франции победить, а немецкой армии — избежать полного уничтожения в 1918 году. То, что французская победа была достигнута благодаря гражданским лицам в военной форме—«пуалю», признают все участники боевых действий. Скрупулезно изучая памятники погибшим, Антуан Про подчеркивает, что в церемониях открытия памятников или поминовения нет намека на культ личности6. Этот автор настаивает на недоверии, даже враждебности «пуалю» к профессиональным военным: лучший контакт существовал у солдат с мобилизованными офицерами, потому что они были «руководителями близкими и гуманными, очень похожими на людей, которыми командовали, такими же мобилизованными гражданскими лицами, их власть была лишь временной, и, как и солдаты, они страдали и погибали». Памятники погибшим устанавливались не по инициативе государства, его помощь была весьма скромной (закон от 25 октября 1919 года), и тем не менее большинство из 38 ооо коммун воздвигают их и торжественно открывают до наступления 1922 года. По мнению Антуана Про, было четыре типа памятников: гражданский памятник, очень строгий, без излишеств (список погибших, возможно, военный крест); патриотический памятник, изображающий солдата-триумфатора (в качестве примера—статуя работы Эжена Бене, воспроизведенная в девятистах экземплярах); патриотический надгробный памятник: скульптура умирающего солдата рядом с матерью и супругой; пацифистский, антимилитаристский памятник (например, памятник в Ша-то-Арну изображает человека, ломающего шпагу, и подпись

гласит: «Будь проклята война»; на памятнике в Сен-Мартен д’Эстрео можно прочитать: «Итог войны: более 12 миллионов убитых... Огромные состояния, сколоченные на людском горе. Невиновные у расстрельного столба. Виновным — почести... Будь проклята война и те, кто ее развязал»). Ежегодные поминовения погибших организуются не властями, а обществами участников боевых действий. «Очень важно, что праздник и ноября лишен какой бы то ни было военной атрибутики. Никаких построений, никаких смотров, никаких парадов. Мы отмечаем праздник мира. Это не праздник войны» (Journal des mutilés, 14 октября 1922 года), «и ноября—это день траурных церемоний. Минута молчания, светская форма молитвы. До нее или после—чтение списка имен всех погибших из коммуны, и после произнесения каждой фамилии кто-то из детей-школьников или ветеранов говорит: „Отдал жизнь за Францию“ или „Пал смертью храбрых“. <...> Мы не прославляем ни армию, ни даже Родину. Напротив, это Родина отдает дань памяти своим гражданам <...>. Кто говорит? Те, кого выбирают ветераны боевых действий. Никаких звезд, знаменитостей. Республика—это такая форма правления, где граждане должны научиться служить незаинтересованно и исходя из личных убеждений. Не цитируют ни Фоша, ни Жоффра, ни Петена. <...> Живые напоминают себе, что они должны быть достойными мертвых <...>. Церемонии п ноября—это единственный республиканский культ, который оказался успешным во Франции и который был единодушно принят народом» (А. Про). Тот же автор приходит к заключению: «Республика, которая ничему не учится и не прославляет себя,—это мертвая республика, то есть такая, за которую больше не умирают: это мы увидели в мае 1958 года и уже в 1940-м». Многие из детей, произносивших на траурных церемониях: «Отдал жизнь за Францию», были сиротами: в дни войны они появлялись вдруг в школе в новых, тщательно отглаженных черных блузах. Шокирующий пример слияния частной и публичной жизни.

«Великая война», ровесница Русской революции, открывает новую эру в истории человечества. Финансовая нестабильность, безработица—то, с чем раньше сталкивался народ,—теперь коснулись и буржуазии. После многих лет «промывания мозгов» никто ни во что не верит. В семьях детям без конца рассказывают о войне. В каждой семье быди вдовы, сироты, инвалиды; самое тяжелое впечатление производили инвалиды с изуродованными лицами. За столом вспоминают Дарданеллы, Верден, «зверства бошей», прославляют героев, клянут уклонистов, отсидевшихся в тылу, тех, кто нажился на войне, «нуворишей». С теми, кто в тяжелые годы «отсиделся в тылу», переставали общаться. Ветераны-однополчане периодически устраивали встречи, вспоминали войну. Очень многие были практически раздавлены годами ужаса, не смогли адаптироваться к мирной жизни, которая через несколько лет будет сотрясена Великой депрессией. Тех, кто выжил под Верденом, было вдвое меньше тех, кого туда послали, и встречающимся ветеранам, чтобы добраться туда, хватало половины предусмотренного количества грузовиков. Это было неизгладимое воспоминание, лишавшее сна, являвшееся в ночных кошмарах. И очень быстро стало понятно, что та война—не последняя. 1923 год — мюнхенский путч; с конца 1929-го — Гитлер, его «карьера, которой могло не быть» (но на деле она была неизбежной)*. Французские семьи попали в тиски: вспоминали ужасы войны и боялись ее возможного повторения. Все это вызывало апатию. Нацизм расцветал: восстановление военной службы, ремилитаризация рейнской зоны, аншлюс, Мюнхен... Никто ничего не делал. Солдаты I Мировой в массе своей были настроены пацифистски: «Это не должно повториться». Погибшие на Великой войне были, если можно так выразиться, избранными. Это были в массе своей молодые мужчины * Намек на антигитлеровскую пьесу Бертольта Брехта «Карьера Артуро Уи, которой могло не быть».—Примеч. ред.

в возрасте от восемнадцати до тридцати двух лет; если бы они выжили, то в межвоенный период заняли бы ответственные посты и могли бы дать адекватный ответ вызовам, которые «кризис» бросил экономике, спавшей до 1914 года и разрушенной войной. Нет слов, чтобы описать тоску 1930-х годов, когда весь народ, поглощенный воспоминаниями о вчерашних ужасах, погрузился в ожидание, которое закончилось Холокостом.

1939-1945 ГОДЫ: ВОЙНА, О КОТОРОЙ НЕ ГОВОРИЛИ, И ПОПЫТКА ОТРИЦАНИЯ

Это новое лицо организованной, рационализированной смерти, явленное Германией, в первую минуту ошеломляет и лишь потом возмущает. Мы удивляемся: как после этого еще можно быть немцем? Мы ищем аналогии в других эпохах, в других странах. Нет, ничего похожего. Некоторые так и не излечатся от потрясения. Одна из самых великих наций земной цивилизации, создавшая самую прекрасную в мире музыку, методично умертвила одиннадцать миллионов человеческих существ, сделав убийство образцовым государственным производством. Весь мир смотрит на чудовищную гору Смерти, которую созданья Божии сотворили для своих ближних. Единственно возможный ответ на это преступление—признать его нашим общим преступлением. Разделить*.

Маргерит Дюрас. «Боль»

Поражение с песнями?

У I Мировой войны был и положительный результат: она способствовала появлению манихейского дискурса. Каково количество французов, отказавшихся начиная с 1940 года слушать мазохистские проповеди восьмидесятилетнего маршала, злобного антисемита? Горстка. Что же, было сорок миллионов сторонников Петена? Возможно. Историк не адвокат и не прокурор.

* Пер. М. Злобиной.

он пытается понять персональный выбор миллионов мужчин и женщин, едва выбравшихся из паники, вызванной сокрушительным поражением, и оказавшихся перед лицом полного ошеломления. Два миллиона оглушенных узников, убежденных в собственной невиновности, наивно верящих в непременное освобождение. «Быть узником—это всегда горе, а не честь» (Анри Френе). 28 июня 1940 года газета La Croix опубликовала проповедь монсеньора Сальежа, архиепископа Тулузского, в которой читаем: «Просим у Тебя, Господи, прощения за то, что мы выгнали Бога из школ, из залов суда, из нации <...>. Что бы дала нам легкая победа в 1940 году?»7 Монсеньор Бодрийяр приветствовал нападение нацистов на СССР: «Настало время нового крестового похода. Я утверждаю, что Гроб Господень будет спасен». Поль Клодель пишет 6 июля 1940 года: «Франция освобождена после шестидесятилетнего ига радикальной антикатолической партии (преподаватели, адвокаты, евреи и франкмасоны). Правительство вспомнило Бога и отдало монастырь Гранд-Шартрез монахам. Появилась надежда на то, что будут отменены всеобщее избирательное право и парламентаризм». Интеллигенция ведет себя осторожно (Андре Жид отказался подписывать петицию против казни заложников в Шатобриа-не, Андре Мальро вступил в контакт с Сопротивлением лишь в 1943 году) или же решительно поддерживает вишистов: Колетт, Поль Моран, Жак де Лакретель, Мак-Орлан пишут для Combats, газеты вишистской полиции; Альфред Фабр-Люс публикует в 1942 году «Антологию новой Европы», где прославляет французских писателей, пионеров национал-социализма; Дерен, Вламинк и Майоль выставляются в Германии; Дриё Ла Рошель, Бразийак, Терив и Шардонн встречались с Геббельсом в Нюрнберге. Звезды экрана не отстают: Альбера Прежана, Робера Ле Вигана, Даниель Дарьё, Вивиан Романс с почетом принимают за Рейном. В фильме Марселя Паньоля «Дочь землекопа», снятом в 1940 году, героиня забеременела от летчика, позже пропавшего без вести, который потом нашелся и пришел заглаживать вину под «речь» Петена. В1945 году эту речь заменили «призывом» Шарля де Голля. Считается, что в том или ином качестве на нацистов работали около 3 боо ооо французов. Это заключенные, добровольцы, члены вишистских трудовых отрядов (STO), работники французских заводов, полностью контролируемых оккупантами. Участники движения Сопротивления (около 250 ооо) столкнулись с трудным выбором: партизанская борьба, ошибки при ликвидации предполагаемых доносчиков (по данным Комитета истории II Мировой войны, было «вычищено» 12 ооо человек, из которых отнюдь не все были невиновными). Что касается бежавших из концлагерей, то многим это удалось за счет гибели товарища; их неминуемо настигал «синдром выжившего» — посттравматический синдром, о котором речь пойдет ниже. Под Верденом были хорошие (мы) и плохие (они). Вот двое: участник Сопротивления, который «заговорил» под пытками или если на его глазах пытали его ребенка, и человек, который никогда не вступал в Сопротивление (он может апостериори придумать себе биографию). Кто из них хороший? Кто плохой? У кого есть право судить? И кто может знать, что произошло на самом деле? Часто жертвы выбирают молчание. Дети никогда не рассказывают о побоях.

Франция оказалась в лагере победителей. Ничтожная часть французов стала символом героизма, а подавляющее большинство избежало рисков. В основе будущего—память и забвение. Память? Каждому политическому деятелю, кто был взрослым в 1940-е годы, задавали вопрос: «А что делали вы в то постыдное время?» Жоржа Марше упрекали в том, что он был в ви-шистском трудовом отряде, Франсуа Миттерану ставили в вину орден «Франциск Галлик», награду вишистского правительства (которую он получил, уже когда выбрал стезю подпольщика). Забвение? Начиная с 1950-х годов политический класс пересматривает отношение к вишистам. В 1947 году Робер Шуман и Рене Коти, голосовавшие ю июля 1940 года за передачу всей полноты власти Петену, были один—председателем Совета, другой—министром, а семь лет спустя Коти стал президентом Республики. Антуан Пине, также сторонник Петена в 1940 году, уже в 1948 году стал министром (Ж.-П. Азема).

Шоа .

Попытки все отрицать делаются постоянно. Я це хочу знать, что мой муж (жена) мне изменяет, что мой сын наркоман, что у меня рак, что ежедневно практикуются пытки. Знали ли французы о Холокосте? «Вся машина смерти основывалась на единственном принципе: люди не знали ни куда их привезли, ни что их ждет» (Рихард Глацар, цитата из фильма «Шоа»). Когда Франция пала, в ней проживало около 300 ооо евреев, половина из которых были иностранцами. 3 октября 1940 года было опубликовано «Положение о евреях—гражданах Франции», 2 июня 1941 года ограничений станет еще больше. Евреи лишались права занимать любые выборные и общественные должности, в том числе в судах и в армии. Numerus clausus (процентная норма, квота) для евреев составляла 3% для поступления в университет, 2%—для свободных профессий. Проводилась тотальная «арианизация» всех еврейских предприятий — силовая ликвидация и назначение кураторов. Что же касается евреев-иностранцев, то декрет от 4 октября 1940 года давал право префектам интернировать их в специальные лагеря (весной 1941 года в этих лагерях было 40 ооо человек, откуда их отправляли в лагеря смерти). Это были официально опубликованные тексты, с ними можно было ознакомиться. Май 1942 года: все евреи старше шести лет должны носить желтую звезду так, чтобы она была видна. Посещение евреями всех публичных мест было запрещено. Больше их там не видели. 16-17 июля 1942 года 12 884 еврея были схвачены и отправлены в Парижский регион, в Драней и в Вель-д’Ив. 26-28 августа 1942 года: захваты людей на юге. Об этом было известно, потому что монсеньор Сальеж, тот самый, который прославлял искупительное поражение 1940 года, храбро доносил на них, на что мгновенно отреагировал Бразийак: «Надо отделить евреев всем скопом и не прятать маленьких детей, гуманизм здесь сопряжен со здравым смыслом» («Я вездесущ», 25 сентября 1942 года, текст цитируется Ж.-П. Азема).

В «Записках о депортации из Франции» Серж Кларсфельд, опираясь на документы из немецких архивов, называет следующие цифры: 75 721—депортированы для «окончательного решения вопроса», и 2500—то есть 3%—выжили. Если принято считать, что в 1940 году евреев во Франции было 300 ооо, то что же случилось с остальными? Кому-то удалось сбежать, кто-то прятался. Французы в массе своей не были ни доносчиками, ни героями, но среди них были и те и другие. Приведем два примера. «Французское государство сыграло на бытовом антисемитизме. Один французский врач воспротивился женитьбе сына Жана на еврейке Аннете Зельман — он был до такой степени против этого брака, что предупредил Комиссариат по еврейскому вопросу, откуда информация была передана нацистским властям. Молодым людям пришлось отказаться от своих намерений. Аннета Зельман была арестована в мае 1942 года и 22 июня того же года конвоем номер три депортирована в Освенцим, откуда не вернулась» (текст цитируется Ж.-П. Азема). Одна эльзасская еврейская семья (отец, мать, двое детей) скрывалась в Центральном массиве. В начале 1943 года приютивший их крестьянин стал бояться за себя и попросил их немедленно уйти. Назвал им имя человека из соседней деревни, который «возможно, их примет». Глубокой ночью они отправились с чемоданами по указанному адресу. Постучали в дверь. Им открыли. Хозяин дома поведал им такую историю. Когда он служил в армии, был реабилитирован Дрейфус. Капитан собрал роту, зачитал подчиненным министерский циркуляр, потом сложил бумагу, убрал ее в карман и сказал: «Для меня Дрейфус предатель». Тридцать семь лет спустя пренебрежение, с которым капитан отнесся к правосудию своей страны, продолжало возмущать земледельца, и вплоть до самого освобождения он спасал эту еврейскую семью (свидетельства получены автором). Был и некий специалист по рекламе, который завесил весь Париж плакатами в виде таблицы для проверки зрения, на котором была мерзкая фраза «Лиссак — это не Исаак»*. В Иерусалиме к Мемориалу депортации ведет аллея Праведников, усаженная деревьями в память о тех, кто помогал евреям избежать геноцида. На каменных плитах высечены имена священников, пасторов, никому не известных людей. Их имена, как и имена многих других, не попали в учебники истории. На вопрос, заданный выше, — знали ли французы о геноциде? — можно, как нам кажется, ответить так: видя, что евреев вокруг становится все меньше, они догадывались об их депортации. Но как и сами евреи, они не представляли себе, чем же в действительности было «окончательное решение вопроса». «Новые газовые камеры? Ну-ка... В них можно за пару часов уничтожить три тысячи человек» (Франц Зухомель, унтершарфюрер С С, чьи слова цитируются в фильме «Шоа»).

Это не укладывается в голове.

ЗАМОЛЧАННЫЕ ВОЙНЫ Алжир

В официальных речах не любят называть вещи своими именами. С1 ноября 1954 года по 19 марта 1962-го в Алжир отправилось 2 700 ооо солдат. 25 ооо из них погибли в боях или от неосторожного обращения с оружием. Около миллиона попали в госпитали, 250 ооо были ранены или серьезно больны, 8о ооо получали пенсию по инвалидности (цифры эти неполные, так как многие психические расстройства проявились лишь месяцы спустя после возвращения к мирной жизни). С юридической точки зрения этой войны не было. Речь шла об «операциях по поддержанию порядка». Придется ждать двадцать лет, чтобы

* Лиссак—коммуна на юге Франции.

инвалидность перестала считаться полученной «в мирное время». Не будет преувеличением говорить о молчании поколения. Вернувшись с войны, ветераны столкнулись с безразличием. Вот несколько свидетельств. «Война, на какой бы стадии она ни находилась, для нашего окружения закончилась в тот момент, когда мы возвращались. Было принято считать, что мы „проходили военную службу в Алжире“. Служба немного затянулась, вот и все». «Все условились говорить, что мы стали жертвами „грязной войны“. В этой роли не было ничего героического. В любом случае зачем рассказывать о том, что мы пережили, если нас никто не слушал? Да и нам самим хотелось говорить о чем-нибудь другом». «Мы, раненые, не имели права ни на какое внимание. Единственный, кто меня посетил в госпитале, был унтер-офицер—для галочки. Он спросил меня, не искалечил ли я себя нарочно... Единственные, кто мог бы что-то сказать, не могут этого сделать—они погибли» (слова сержанта инженерных войск, который потерял ногу, подорвавшись на забытой французской мине). Кто помнит, что 16 октября 1977 года неизвестный солдат из Северной Африки был перезахоронен в некрополе Нотр-Дам-де-Лорет в Па-де-Кале? Кто вообще знает о существовании этого мемориала? Это была неоднозначная война. Были не только репрессии, убийства, пытки (сколько жертв среди алжирцев? По разным оценкам, от пятисот тысяч до миллиона). Были также SAS (специальные административные отделы), боровшиеся с неграмотностью местного населения, наивно, но искренне полагавшие, что следует продолжать «благое» дело колонизации. Вот свидетельство: «Быть учителем и солдатом иногда просто невозможно. Случалось, что после уроков ночью меня посылали на операцию, и в стане противника я замечал своих учеников». Для многих это было знакомство с третьим миром. «Узнать, что страна, в которую мы прибыли в 1830 году, до такой степени неразвита, для меня было шоком». В противоположность войне в Индокитае, которую вели наемники (часто выходцы из

Северной Африки), на войне в Алжире воевали призывники, часто жертвы, иногда палачи; они были брошены в бой, который не одобряли ни США, ни СССР. «Это был очень положительный персональный опыт. Война без конца» (Ж. Ширак). «Опыт», воспоминания о котором надо держать в секрете.

Вьетнам

Американская война во Вьетнаме тоже относится к категории замалчиваемых. После утверждения о том, что судьба «свободного мира» решается в Юго-Восточной Азии согласно «принципу домино», Соединенные Штаты сняли с себя обязательства, все мы помним, как именно. Отзвуки Вьетнама сопровождали всю политику США в десятилетие, последовавшее за бесславным уходом американцев оттуда. Именно вьетнамская война объясняет вторжение на Гренаду в октябре 1983 года (цель была выбрана не случайно) и недомолвки в Сенате по поводу возможной интервенции в Никарагуа. В ноябре 1982 года, через семь лет после окончания войны, 15 ооо участников боев устроили шествие в Вашингтоне по случаю открытия памятника в честь ветеранов. На длинной стене из черного мрамора, наполовину в земле, высечены имена 57939 американцев, погибших или пропавших без вести во Вьетнаме в 1959-1975 годах. Ветераны бедствовали. Им не давали никаких университетских стипендий, какие получали участники II Мировой войны или те, кто воевал в Корее. Трудности возвращения в мирную жизнь не всегда удавалось преодолеть: в 1983 году 630 ооо участников войны во Вьетнаме не имеют работы, боо ооо нуждаются в психологической или психиатрической помощи. Уровень разводов, алкоголизма, наркомании, преступности среди них значительно превышал норму. «Понадобилась триумфальная встреча 55 тегеранских заложников в январе 1981 года, чтобы Америка поняла, как холодно она встретила 3 780 ооо солдат, видевших пожары в Юго-Восточной Азии» (Д. Грамон). «Левые ненавидели нас за то, что мы убивали, а правые—за то, что убивали недостаточно». Молчание властей, которым за многое следует просить прощения, — тотальное незнание южноазиатского мира, несостоятельность теории «принципа домино», потому что после ухода американских солдат разразилась третья война в Индокитае, и т. д. — так вот, это молчание шло вразрез с шумом, поднятым в СМИ. Война во Вьетнаме возбуждала воображение американцев: за десять лет о ней написаны двести романов, сняты десятки телевизионных документальных и множество художественных фильмов, в том числе «Апокалипсис сегодня» и «Охотник на оленей». Герои этих произведений, уцелевшие на войне солдаты, в лучшем случае просто остались в живых, в худшем — сошли с ума. Однако американская система разворачивает в свою сторону все, даже стыд и угрызения совести. В мае 1985 года на экраны выходит фильм «Первая кровь» и за первый месяц проката приносит 85 миллионов долларов (при бюджете в 27 миллионов). Герой фильма Рэмбо — мститель, исправляющий несправедливость по отношению к воевавшим во Вьетнаме, уничтожающий орды советских и вьетнамских коммунистов, утверждая, что война была проиграна из-за «удара в спину», нанесенного политиками, — вызвал энтузиазм президента Рейгана.

МЕСТА ЗАКЛЮЧЕНИЯ Анус мунди

Из рассказа Кафки «В исправительной колонии», вышедшего в свет в 19x9 году, мы возьмем лишь два момента. Один заключенный должен быть первым казнен при помощи сложной машины, изобретенной бывшим комендантом острова. Заключенный не представал перед судом, и ему даже не сообщили приговора. Машина должна была процарапать на груди приговоренного слова «Чти начальника своего». В «Дневнике доктора Кремера из Освенцима» читаем запись, сделанную 5 сентября 1942 года: «Сегодня во второй половине дня я присутствовал на специальной операции с заключенными в женском лагере. Доктор Тило был прав сегодня утром, сказав, что мы находимся в анус мунди». Как только мы начинаем вспоминать концлагеря, первым делом приходит на ум слово «бесчеловечный». Тем не менее их придумали и воплотили в жизнь люди. Другие люди — ничтожное меныпинствр узников — выжили и свидетельствовали о том, что там было. Несмотря на то что нацисты избегали точных формулировок, довольствуясь неясным термином «окончательное решение», несмотря на то что в основе системы концлагерей лежала тайна и все делалось для уничтожения любых следов, тайну им сохранить не удалось. О том, что ад находится на земле, известно было давно. Подменив собой Бога, Великий инквизитор, предвосхищая Страшный суд, проклинал еретиков и отправлял их на костер. Освенцим, ГУЛАГ, «исчезновения» людей в Латинской Америке—это последние воплощения зла на его трагическом пути. Однако власть тоталитарной идеологии, выражаясь словами историка Мартина Малиа, как представляется, привносит нечто новое в историю дегуманизации: она имеет своей целью лишить человека важнейшего — его идентичности, сущности.

Ханна Арендт, ученица Хайдеггера и Ясперса, автор диссертации «Понятие любви у Августина», абстрагируясь от хайдеггеровской нормы («мыслитель должен жить вне обычного повседневного порядка»), поставила перед собой задачу «изучить бремя, навязанное нам событиями... [Она] убеждена в том, что мысль сама по себе рождается из событий пережитого опыта и должна быть с ними связана как с единственным, что может ее направлять». Уверенная в том, что тоталитарная реальность более информативна, чем та идеология, которой она руководствуется, Ханна Арендт, пытаясь раскрыть тайну опыта концлагерей, пишет в «Истоках тоталитаризма»: «Такой эксперимент... возможен только в концентрационных лагерях... Всякий говорящий или пишущий о концентрационных лагерях все еще вызывает подозрение, и, если говорящий окончательно вернулся в мир живых, его самого зачастую охватывают сомнения относительно собственной правдивости»* Таким образом, задача состоит в том, чтобы понять, «все ли возможно» в обстановке тотального подавления и абсолютной деградации человека, или, как полагал Гегель, само его отчуждение является условием нового развития. Цель лагерей двояка: с одной стороны, разрушить идентичность тех, кто внутри; с другой — пресечь любые попытки тех, кто снаружи, обвинить лагерное начальство в отступлении от нормы, потому что все делалось для того, чтобы общество не знало точно, что происходит в лагерях, а имело об этом смутное, но пугающее представление, способствующее поддержанию порядка.

Слово «ГУЛАГ» появилось в 1934 году. Это аббревиатура русского названия «Главное управление лагерей и мест заключения». Александр Солженицын сделал его известным во всем мире. «Но рифма, содержащаяся в русском названии „Архипелаг ГУЛАГ“, пропадает при переводе. Кроме того, в семантическом плане название книги намекает на два момента: рождение новой, тоталитарной цивилизации, с отсылкой к рождению на греческих островах цивилизации европейской, и повсеместное распространение новой рабовладельческой системы: мы двигаемся между островами ГУЛАГа» (Ж. Нива). Что касается уничтожения евреев нацистами, оно в значительной мере было результатом импровизации и стечением обстоятельств. Чтобы защитить мнимую чистоту «арийской расы», от евреев надо избавиться. Лучше всего — вынудить их эмигрировать. Лагерь Дахау открылся в марте 1933 года, но евреи не были его специфическим контингентом. Погромы устраивали штурмовые отряды (SA), которые перестали существовать в 1934-м. Полицейский аппарат попал под контроль СС (организация была создана в 1925 году). Члены С С сетовали на переполненность * «Истоки тоталитаризма» здесь и далее цит. в пер. И. Борисовой, Ю. Ки-мелева, А. Ковалева, Ю. Мишкенене, Л. Седова.

лагерей. Количество интернированных стало сокращаться: в июне 1933 года их было 27 ооо, в 1937-м — 7500® Однако у нацистов нашлось много сторонников: мелкие и средние чиновники, желавшие занять высокие места в бюрократической иерархии, ранее занятые евреями (учителя — как, например, Гиммлер—в массовом порядке вступали в партию); мелкая буржуазия (кустарные производители, торговцы), которая рада была освободиться от еврейской конкуренции; видные представители свободных профессий, имевшие ту же мотивацию; воротилы крупного бизнеса, скупавшие по сходной цене предприятия, принадлежавшие евреям, срочно эмигрировавшим. Чтобы «ни один еврей не мог вклиниться в цепочку воспроизводства населения и нанести непоправимый урон немецкой крови», Эйхман проводит эффективную эмиграционную политику: из приблизительно 500 ооо немецких евреев 270 ооо покинули страну. В 1938 году проходят массовые аресты евреев, но многие из них после реквизиции богатства получают визу на выезд. Бедные евреи, напротив, не могли рассчитывать на свободу. Именно война, спровоцировав «перегруженность» лагерей, послужила поводом для «окончательного решения еврейского вопроса» в виде геноцида: в Польше насчитывалось несколько миллионов евреев, и враждебное отношение к ним сделало эмиграцию невозможной. Следовательно, их стали уничтожать, потому что для Гитлера, как он напишет в своем завещании Борману (которое принято считать подлинным), сохранение чистоты немецкой расы было важнее победы в войне.

Как выжить?

Как выжить в концентрационном лагере? Идентичность человека уничтожалась моментально: несчастных брили наголо, переодевали в лагерную одежду, отбирали все личные вещи, в частности обручальные кольца. От индивида как представителя общества не оставалось и следа. Люди начинали по-новому относиться ко времени: будущее не рассматривалось в масштабах месяцев или недель, но исчислялось днями, иногда часами. Каждый день мог стать последним. Адаптироваться следовало немедленно. «Когда окружение стремительно меняется, человеку не хватает времени для приобретения новых привычек, которые позволили бы приспособиться к новой жизни, оставшись верным собственной личности. Это дезориентирует человека и лишает уверенности в себе. Чем сильнее его смятение, тем более он склонен наблюдать за реакциями окружающих и пытаться имитировать их поведение. Но эта имитация, идущая вразрез с его собственной личностью, влечет за собой ее ослабление и распад, и человек быстро теряет способность реагировать самостоятельно на новые изменения» (Б. Беттельгейм). Уголовник, прибывший в лагерь, отлично сопротивляется, испытывая удовлетворение от того, что стал ровней политической элите, которая тоже держит удар. Не выдерживают заключенные по неполитическим мотивам: они не могут поверить в то, что с ними произошло, и пытаются убедить охранников в своей «невиновности». Слабая надежда на выживание зависит от их способности понять, как функционирует это «невообразимое» общество, которое (и это самое ужасное) структурно не отличается от того общества, что принято называть гражданским.

То, как выживали неполитические, рассмотрим на примере Маргареты Глас-Ларссон*. Маргарета была женой судетского еврея, который ассимилировался до такой степени, что стал антисемитом (муж заставлял ее краситься в блондинку, чтобы соответствовать «арийскому типу»). Их с мужем арестовали i8 октября 1941 года. Будучи абсолютно аполитичной, она моментально поняла природу того места, куда попала. Это было иерархизированное общество. В Освенциме по вытатуированному номеру можно установить дату поступления в лагерь. Узники с небольшими номерами пользовались большим авторитетом; «миллионеров» (номера которых содержали больше шести цифр) презирали. Социальная стратификация в лагере похожа на внелагерную: «аристократия» (1-2% заключенных) — старожилы лагеря, старожилы блоков, узники-врачи; средний слой (ю%), выполняющий управленческие функции; все остальные, которых называют «мусульманами» — вероятно, за безропотность и фатализм. Чтобы выжить («преуспеть», сказали бы на свободе), непременно нужно завязать отношения с верхушкой главенствующего слоя. Это возможно благодаря «организации», как ее называют заключенные: следует выработать стратегию социального лифта. Стратегия Маргареты базировалась на трех умениях: зная азы косметологии, она становится визажисткой лагерных иерархов, включая эсэсовок; владея немецким языком, понимает то, что говорится не ей; умея гадать на картах, она успокаивает эсэсовок, озабоченных своим будущим. В лагерях царит коррупция. Маргарета имеет доступ к «Канаде» (так назывался склад, где хранились вещи заключенных, драгоценности; там она находила сырье для своей «косметики»). В этом мире дистрофиков, которых сложно внешне отличить друг от друга, надо сохранить хотя бы видимость своей идентичности: не позволить себе опуститься: «Я заметила, что узницы, позволившие себе опуститься, переставшие следить за собой, становились отталкивающими, отвратительными, и это было ужасно». Наконец, следовало потерять чувствительность к окружающей действительности и своему положению, на которые никак нельзя было повлиять. Если не сможешь приспособиться к этому—умрешь. Такова была судьба Альмы Розе, племянницы Густава Малера, которую Маргарета вспоминает так: «Я без конца говорила ей: Альма, ты должна приспособиться, иначе погибнешь. .. Альма Розе не умела бороться, а может быть, не хотела. Для нее это был настоящий ад. Это и в самом деле был ад, и я думаю, что она не хотела больше жить». Она умерла. Перестать бороться означало выбрать смерть. Но выбрать жизнь означало уничтожить слабейших. Отсюда—чувство вины, сопровождающее «синдром выжившего». Отказаться от борьбы, опуститься, поддаться пульсации смерти означало оправдать ожидания СС. «С точки зрения психоанализа большинство узников лагерей смерти совершали самоубийство, отказываясь от борьбы... Используя террор, эсэсовцы с успехом заставляли своих против ников делать то, чего от них ждали. Миллионы людей приняли смерть, потому что методы, применяемые СС, заставили их видеть в смерти не выход, но единственный способ положить конец жизни в нечеловеческих условиях» (Б. Беттельгейм).

В книге «И возвращается ветер» Владимир Буковский рассказывает, как выжить в ГУЛАГе: «Нужно научиться ничего не видеть вокруг, не думать о доме, не ждать свободы. И так приспособиться к этой жизни, чтобы она проходила мимо, как бы не касаясь тебя». Евгения Гинзбург уходит в мистицизм. В книге «Крутой маршрут» она рассказывает о жизни в женской тюрьме, где убивают и насилуют, и среди прочего пишет так: «Надо мной стояло огромное черное небо с яркими крупными звездами. Я не плакала. Я молилась. Страстно, отчаянно и все об одном. Пневмонию! Господи, пошли пневмонию! Крупозную... Чтобы жар, чтобы беспамятство, чтобы забвение и смерть...». Солженицын полагает, что концлагерь, это «сократовское убежище», раскрывает наконец индивиду его истинную идентичность, а Варлам Шаламов утверждает, что лагерь неизбежно развращает. В «Архипелаге ГУЛАГ» читаем: «До какого „душевного лишая“ можно довести лагерников сознательным науськиванием друг на друга!»* Бруно Беттельгейм, сам бывший узник Дахау и Бухенвальда, утверждал, что там нельзя было выжить и при этом остаться ни в чем не виноватым. «Когда заключенному удавалось занять положение, дававшее ему некоторую власть, — писал он в книге «Просвещенное сердце»,—он должен был защищать и убивать, почти никогда только одно из двух, потому что, если он не убивал своих врагов, он не мог сохранить власть. Это делало позицию и политику, проводимую узниками из правящей группы, в высшей степени двусмысленными». Злейшим врагом узника

* Во французском оригинале ошибочно названы «Колымские рассказы». —Примен. ред.

был его товарищ по заключению. Представитель лагерной верхушки может удержать свое положение только благодаря смерти другого заключенного; отсюда—непроходящее чувство вины, если ему удается вырваться на свободу, побуждающее к молчанию. Это чувство вины отсутствует, возможно, лишь у некоторых уголовников. В лагерях, в значительной степени самоуправляемых, высокопоставленные заключенные вынуждены были играть новую для себя роль палачей, выполняя приказы СС; единственным оправданием перед самими собой служил «всегдашний аргумент представителей правящего класса о том, что они более полезны обществу благодаря своей власти, образованию и рафинированной культуре» (Б. Беттельгейм). Но и безропотный «мусульманин» мог заразиться (хотя, быть может, это просто общечеловеческое свойство) чувством вины. В романе «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана бывший чекист, узник Лубянки, говорит следующее: «А мы, чекисты, выдвинули высший тезис — нет в мире невиновных, нет неподсудных. Виноват тот, на кого выписан ордер, а выписать ордер можно на каждого. Каждый человек имеет право на ордер. Даже тот, кто всю жизнь выписывал эти ордера на других».

Чиновники, уничтожавшие людей

Были ли те, кто отвечал за истребление узников, монстрами, каких показывают в фильмах ужасов? Ответ отрицательный, и этим он потрясает: это были дисциплинированные служащие, которые в первую очередь заботились о соблюдении порядка и результатах своей деятельности. Однако речь шла о специфических результатах: о максимально незаметном уничтожении как можно большего количества людей в кратчайшие сроки, что требовало тщательной организации. Остановимся всего лишь на двух документах. В течение недель, предшествовавших его казни, комендант Освенцима Рудольф Хёсс* * Не путать с Рудольфом Гессом, заместителем фюрера в НСДАП.

писал мемуары10. Предоставим ему слово. «Согласно обету моего отца, я должен был стать священником, и тем самым моя профессия и судьба считались предрешенными. <...> Я хорошо помню, как мой отец — будучи фанатичным католиком, он решительно не соглашался с правительством и его политикой, — постоянно говорил своим друзьям, что, несмотря на такую враждебность, следует неукоснительно выполнять законы и распоряжения государства <...>. Добрый взгляд, доброжелательный кивок, доброе слово часто действуют чудесным образом, особенно на чуткие души <...>. Меня, одинокого волка, привыкшего таить свои переживания в глубине души, всегда тянуло к братству, в котором один непременно поддерживал другого в беде и в опасности <...>. Айке говорил: „Эсэсовец должен убить даже близкого родственника, если тот пойдет против государства или идей Адольфа Гитлера“ <...>. Моя семья, особенно жена, очень страдали из-за этого—я бывал невыносим <...>. С момента моего ареста мне постоянно говорят, что я мог уклониться от исполнения этого приказа, что я мог бы пристрелить Гиммлера. Не думаю, что хотя бы одному из тысяч офицеров С С могла прийти в голову такая мысль. <...>. Его личность в должности рейхсфюрера СС была неприкосновенной <...>. От необычной обстановки маленькие дети при раздевании часто плакали, но матери или кто-нибудь из зондеркоманды успокаивали их, и дети, играя, с игрушками в руках и поддразнивая друг друга, шли в камеру <...>. С начала массовых ликвидаций в Освенциме я не бывал счастлив. Я был недоволен самим собой. А тут еще главное задание, бесконечная работа, и сотрудники, на которых нельзя было положиться. Да еще начальство, которое не понимало меня и не желало меня выслушивать. Воистину безрадостное и тягостное положение. И при этом все в Освенциме считали, что у коменданта прекрасная жизнь <...>. Никогда я не обращался жестоко ни с одним заключенным, тем более ни одного из них не убил <...>. Бессознательно я стал колесом в огромной машине уничтожения Третьего рейха. Машина разбита, мотор сломался, я должен отправиться туда же. Этого требует мир»*. В книге «Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла» Ханна Арендт пишет, что ей кажется абсолютно новым явлением «нормальность» Эйхмана. Он не был ни извращенцем, ни садистом, считал себя верным принципам Канта. Безусловно, он был карьеристом, но «конечно же, не убил 1бы своего начальника, чтобы занять его пост <...>. Он не отдавал себе отчета в том, что делал <...>. В этом и заключается банальность зла», более ужасающая, чем садизм. Неосознавание того, что происходит, может наделать больше зла, чем все разрушительные инстинкты вместе взятые, оно может проявиться у кого угодно, «что, безусловно, не оправдывает преступника, но и не подтверждает тезис о коллективной вине».

Маргарета вспоминает, что эсэсовцы желали знать точное число тех, кого отправляли на унитожение. Чтобы избежать попадания в число несчастных, те, кто обладал хоть какой-то властью, ставили на свое место кого-то другого. Отсюда—навязчивый вопрос, свойственный синдрому выжившего: «Почему кто-то другой, а не я?» «Лагерный мир настигает даже тех, кому удалось вырваться оттуда». Маргарета рассказывает, что однажды она оказалась в обществе эсэсовского доктора Менгеле, который положил револьвер на стол. Она подумала было убить его, но сдержала свой порыв, понимая, что никакой бунт невозможен и одного врача-преступника моментально заменят другим. «Непрекращающееся унижение, чувство полнейшего бессилия, трусости в ситуации, где лишь выживание имеет значение, — все это уничтожает всякую гордость, всякое самоуважение» (Г. Ботц, М. Поллак). Выживший задается вопросом, какова же степень дегуманизации, которая позволила ему существовать в тех условиях. В «Колымских рассказах» Шаламов спрашивает себя, где кончается дегуманизация

* 1>р. ю. Чижова.

человекообразных существ и начинается смерть личности. «Сотни тысяч людей, побывавших в заключении, растлены воровской идеологией и перестали быть людьми. Нечто блатное навсегда поселилось в их душах, воры, их мораль навсегда оставили в душе любого неизгладимый след». Выживший в немецком лагере польский писатель Тадеуш Боровский, автор рассказа «Пожалуйте в газовую камеру», не в силах переносить то, что он выжил, и не желая более быть лояльным новому режиму, i июля 1951 года покончил с собой, открыв газовый кран. Лагерный мир — вчерашний, сегодняшний — не только институционализация «ускоренной» смерти: это организация забвения. «Западный мир до сих пор, даже в самые мрачные времена, оставлял своему поверженному врагу право остаться в памяти, — пишет Ханна Арендт. — <...> Только поэтому даже Ахилл проявил заботу о похоронах Гектора... только поэтому Церковь позволяла еретикам оставаться в памяти людей. Все это не погибло и никогда не погибнет. Концентрационные лагеря, делая смерть анонимной... отняли у смерти ее значение конца прожитой жизни». Подобная смерть, которая лишь «ставит печать на том факте, что... [человек] никогда в действительности не существовал», является смертью смерти: организацией забвения, амнезии. Тоталитарный режим стремится создать общество, лишенное памяти, и в отрицании ужаса, которое предпочитают памяти современники и потомки, он находит неожиданного союзника. «Анна Франк умерла потому, что ее родители не захотели поверить в Освенцим. И если ее история получила такое признание, то это потому, что она имплицитно отрицает всякую реальность Освенцима» (Б. Беттельгейм). Тем не менее этот заговор молчания провалился. Конечно, после Освенцима, этого «затмения Бога», по выражению Мартина Бубера, пришлось пересмотреть теологию. После Колымы — пересмотреть социализм, идею прогресса, телеологию. В тех, кто отрицает ужасы, недостатка нет. Этьен Фажон писал 26 января 1949 года в газете

Les Lettres française по поводу процесса Кравченко следующее: «Декадентствующая крупная французская буржуазия... принимает отвратительную марионетку Вашингтона с той же покорностью, как приняла бы партию жевательной резинки или говяжьей тушенки». Недавно профессор Фориссон назвал истребление людей мифом. Но выжившие в концлагерях говорят, и их голос звучит все громче, потому что приближается срок их «естественной» смерти, и они пишут и публикуют мемуары не только для того, чтобы оставить след на земле, но и чтобы предотвратить возможное повторение этого ада, потому что зачатки его всегда существуют. «Когда они отъехали от Дахау, Робер Л. заговорил <...>, он стал говорить, чтобы высказаться перед смертью. Робер Л. никого не обвинял, ни одну расу, ни один народ, он обвинял человека. Выйдя из ада, умирающий, в бреду, Робер Л. сохранил способность никого не обвинять, никого, кроме правительств, которые уйдут, не оставив следа в истории народов»* (Маргерит Дюрас. «Боль»),

ВСЕМИРНАЯ ГАНГРЕНА

Что, собственно, возмущает в страдании, так это не само страдание, но бессмысленность страдания <...>. Дабы сокровенное, необнаруженное, незасвидетельствованное страдание могло быть устранено из мира и честно оспорено, были почти вынуждены тогда изобрести богов.

Ницше. «К генеалогии морали»**

В XVI веке в комментариях к инструкции по пыткам «Руководство инквизитора» Николаса Эймерика испанский теолог Франсиско Пенья писал: «Закон не говорит о том, какой тип пыток надо применять в каждом конкретном случае: выбор

* Пер. М. Злобиной. ** Пер. К. Свасьяна.

остается за судьей <...>. В судьях не было недостатка, и пытки они придумывали самые разнообразные <...>. Если же вас интересует мое мнение, то оно таково: мне кажется, что эти знания больше подходят палачам, нежели юристам и теологам, которыми мы являемся». Гоббс, позже Монтескье и Вольтер резко выступали против пыток, тогда это было легальное средство судопроизводства. Сегодня ни одна конституция ни одной страны не разрешает пыток, и в то же время хватит пальцев двух рук, чтобы подсчитать страны, в которых они не применяются. Тексты законов маскируют ежедневно практикуемые пытки. Слово «гангрена» родилось в ходе операций по «поддержанию порядка» в Алжире, проводимых демократическим государством. Чтобы писать о пытках, историку приходится собирать свидетельства тех, кто еще может говорить, тех, кто остался относительно невредимым и у кого есть силы вспоминать пережитое; он собирает и сдержанные свидетельства палачей. Это удалось Клоду Ланцману в фильме «Шоа». Остается найти в себе силы прочитать эти свидетельства и написать свое исследование так, чтобы не стать инквизитором инквизиторов. История пыток—тайная история, тайная вдвойне: пытают, чтобы узнать некую тайну, но сам факт пытки в свою очередь становится тайной.

Пытка—одно из средств управления государством: при помощи пыток в меньшей степени добиваются признания в чем-либо, нежели получают информацию, которая обеспечивает сохранность Власти. Эта Власть доверяет проведение экзекуций палачам и рассчитывает таким образом сохранить свою респектабельность; слухами, которые при этом распространяются, она отбивает охоту предпринимать какие-то действия у потенциальных несогласных с Режимом. Пособницей такой политики является пресса, которая вторит настроениям своих читателей. Редакторы газет внимательно следят за тенденцией статей, потребляемых массами, как сыр или радиоприемники. Каким бы могущественным ни был газетный магнат, он

должен удовлетворять ожидания читателей: если их интересы сходны с его собственными, тем лучше для него и хуже для тех, кто имеет иное представление о том, какой должна быть информация. Во времена колониальных войн (захват и деколонизация) газеты мало писали о пытках по двум основным причинам: во-первых, из-за сговора государственного аппарата и газетного лобби, во-вторых, из-за взаимодействия производства и потребления газетных материалов. Пьер Видаль-Наке, изучая феномен живучести пыток после Французской революции, писал, что всегда существовала многочисленная маргинальная часть населения, по отношению к которой допускалось и ежедневно практиковалось абсолютно все при полном равнодушии общества: речь идет о сезонных рабочих, бездомных, выходцах из колоний, иммигрантах, даже о рабо-чих-французах. Права человека, постоянная тема политического дискурса, никогда не были правами всех людей.

Изоляция и пытки

Пытки ставят перед всеми два вопроса, один очевидный, другой—в меньшей степени. Очевидный вопрос таков: не выдам ли я тайну под пытками? Менее очевидный: стану ли я сам палачом, если буду движим необходимостью узнать? Террорист хранит тайну о готовящемся теракте, который унесет сотни жизней: разве я не должен любыми средствами заставить его говорить? А если мои противники пытали моих боевых товарищей—смогу ли я удержаться от желания отомстить? А родители до смерти замученного ребенка — смогут ли они устоять перед соблазном пытать мучителя? И если я сам стану палачом, буду ли я получать удовольствие, пытая кого-то? Или, что, возможно, еще хуже, это удовольствие войдет в привычку? А тот, кто выжил после пыток, — как он будет отныне смотреть на людей? Мой самый близкий, самый любимый и любящий человек: заговорил ли бы он (она), если бы его (ее) пытали, чтобы выведать, где я прячусь? Феномен пытки не дает нам ответа на сущностный вопрос: кто такой я? Кто такой другой? Кто такие мы? Как и смертную казнь, пытку принимают или осуждают как данность, не вдаваясь в детали. Надо ли было помиловать Хёсса и Эйхмана?

Желание узнать, которое мотивирует мучителя, сближает его с вивисектором, проводящим «опыты» над животными, которому нужна некоторая компетентность, чтобы удержать жертву «на грани: на грани жизни, на грани потери чувствительности, на грани потери сознания, на грани безумия» (П. Паше). В январе 1985 года французское отделение Amnesty International проводило в Париже семинар на тему «Изоляция и пытки». Судебный медик доктор Николь Леви утверждает, что цель пытки— не только заставить пытаемого говорить, но и —в особенности— заставить его молчать, лишить его собственной идентичности и, следовательно, слова. Многие из тех, кто переживает пытки и вырывается на свободу, оказываются не способны говорить об этом и, не вынося собственного молчания, кончают с собой. Врачам хорошо известны и другие последствия пыток: фобии, хронические депрессии, потеря памяти, бессонница, кошмары, импотенция, трудности возвращения к нормальной жизни. Многие жертвы не могут переносить детских криков или ласк любимых людей. И еще они боятся сойти с ума. Доктор Инге Кемп-Генефке, директор Международного центра по реабилитации и помощи жертвам пыток в Копенгагене, сообщает: «Эти люди всегда говорят нам: „Мой мозг пострадал, я не узнаю себя“». «Каждое утро начинается с поисков у себя признаков безумия. Я во Франции уже восемь лет. Повторение моих свидетельств становится пыткой <...>. Мои свидетельства связаны со страхом сойти с ума, который ко мне возвращается» (И. Горбаневская, содержавшаяся в СССР в психиатрической клинике в течение года). Как выжить в условиях пыток? Возможно, избегая настоящего. «Ему следовало вспоминать о том, что когда-то жизнь была полна любви и смысла. Только сохраняя это прошлое, он сможет жить в будущем... если оно будет.

Не дать настоящему уничтожить себя, настоящему без любви и полному ненависти, как если бы это была единственно возможная жизнь» (автор свидетельства неизвестен).

Наступило ли худшее, можно ли называть Оруэлла новым Моисеем? В 1970-е годы в Латинской Америке воцарился террор, но 1980-е были отмечены восстановлением правового государства в Аргентине, Уругвае и Бразилии. Колонизация, которая принесла не только больницы и хорошие дороги, совсем не взволновала чувствительные души. II Мировая война, нацистские лагеря, ГУЛАГ, исчезновения людей, войны в Алжире и во Вьетнаме вызвали у миллионов индивидов чувство коллективной вины. «Мы не делаем, что хотим, но мы несем ответственность за то, что сделали»,—писал Сартр. Приведем в качестве примера хотя бы активистов Amnesty International. Они чувствуют ответственность за происходящее. Единение святых становится единением людей. Человек полетел на Луну, изобрел искусственное сердце, благодаря человеческой деятельности на много лет увеличилась продолжительность жизни—и в то же время он изобретает все новые пытки, разрушает психику, «дезориентирует» своих ближних все более изощренными, эффективными и часто не оставляющими следов методами. В этом его амбивалентность.

ЗАГАДКА ИДЕНТИЧНОСТИ. «ДЕЗОРИЕНТИРОВАННЫЙ» ЧЕЛОВЕК

За три десятилетия, прошедшие после окончания II Мировой войны, уровень жизни французских семей вырос в четыре раза (социальное неравенство осталось прежним). Такое происходило впервые в истории. Это было настолько удивительно, что стали говорить о «чуде»; впрочем, в других странах западного мира происходило примерно то же самое. Высокомерно вспомнили старый миф о Прометее. Экономисты и технократы высокомерно утверждали, что способны постоянно повышать уровень жизни; символом урбанистического высокомерия был Ле Корбюзье, объявивший себя высшим гармонизатором Города Будущего; медики высокомерно заявляли, что могут сделать продолжительность человеческой жизни неограниченной. Не только стихийные бедствия (пандемии, климатические катастрофы и пр.) были обузданы, но и, казалось, лица, принимающие решения, смогли остановить рост социальных проблем. Однако 1980-е годы поубавили спесь. Чрезмерное производство на фоне растущей безработицы столкнулось с неплатежеспособным спросом; города-солнца деградировали, наполнились шумом и стали небезопасны; увеличилось количество психических заболеваний, нейролептики успокаивали больных, но не лечили их. Возник вопрос, не вошли ли индустриальные общества в фазу энтропии, поставив перед загадкой идентичности как бедных, так и богатых.

В прежние времена человек всю жизнь занимался одним и тем же делом, иногда продолжал дело отца. «Перманентная революция» в производственном процессе (роботы, бюрократия, обучение при помощи компьютеров) принуждает работника к постоянному переобучению. Безработица угрожает всем социопрофессиональным категориям: сезонных рабочих вытесняют роботы, сельскохозяйственные производители вынуждены продавать полученные от предков участки земли, слишком маленькие, чтобы быть рентабельными, владельцы мелкого и среднего бизнеса разоряются, не выдерживая конкуренции с предприятиями Юго-Восточной Азии, и т. д. Занятость сокращается, люди не могут найти работу, и в этом мы видим драматические изменения в идентичности. Этот «кризис» (употребим это слово, хотя оно неадекватно отражает ситуацию) вызывает ослабление связей. В молодежной среде теперь «каждый сам за себя». Когда ищут работу, информацией не делятся. В социалистических странах повседневная жизнь настолько тяжела, что там тоже «каждый сам за себя». Выживание обеспечивает не столько дружба, сколько сообщничество, помогающее избежать политических проблем. Социалистическое общество, по замыслу его создателей, должно было постепенно стать бесклассовым, но оказалось пронизано осторожным эгоизмом. Как и капитализм. Это значит, что «деривации», выражаясь языком Парето, оказывали слабое влияние’ и что человек остался прежним (в большей мере таким, как его оЪисал Гоббс, нежели Руссо), какой бы ни была политическая система и идеология, на которой она основана. Травмы, наносимые безработицей, тем тяжелее, что с ней сталкиваются люди, находящиеся на социальном подъеме, по крайней мере на пути к повышению уровня жизни. Они рискнули взять кредиты, чтобы получить желанную триаду—квартира-машина-телевизор,—и теперь могут остаться без этих вожделенных благ. Работа по найму, хоть она и менее драматична, чем безработица, также ставит перед индивидом проблему самоидентичности. В секторе кустарного производства (ремесленничество) и распространения (мелкая торговля) семья и производство были слиты воедино. Наемный труд разрушает это единство, изменяет традиционные роли, вводит дихотомию внутреннее—внешнее. Пужа-дизм* и его вариации могут быть интерпретированы как восстание против этой культурной революции.

Неназываемое

В начале XIX века некоторым казалось, что миру грозит хаос из-за обесценивания религии, и Парето (католик), Дюркгейм (иудей) и Вебер (протестант) поставили перед обществом сущностный вопрос. Начиная с I Мировой войны мир столкнулся с тем, что невозможно было вообразить: Верден, концлагеря, «всемирная гангрена». И только II Мировая война дала человеку «объективные» поводы для отчаяния. До тех пор «шум и ярость» можно было вменить в вину дефициту. Технический

* Пужадизм—названное в честь ультраправого французского политика Пьера Пужада движение в защиту «простого человека» от элит.

прогресс победил его. У каждого человека появилась еда, одежда, жилье. Но этот процесс не был повсеместным: третий и четвертый миры до сих пор умирают от голода, тогда как развитые страны выбрасывают излишки в море. Но, возразят нам, есть основания для надежды: начиная с 1950-х годов человек имел техническую возможность уничтожить мир, но не сделал этого. Да, это так. Страх спас человечество от апокалипсиса. Агрессивность сдерживается страхом репрессий. Это верно как для отдельных людей, так и для целых наций. Таким образом, земля подчиняется эгоизму и страху. Отныне мы изо дня в день живем в этом «невообразимом», «в том, чему нет названия», без телеологии и эсхатологии, и на немного наивный вопрос Гогена: «Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идем?» наука отвечает так: «Вы произошли от обезьяны, вы полиморфные извращенцы, и вы идете к смерти». Однако она не направляет этот маршрут. Общество стагнирует? Нет, оно меняется как никогда быстро. Возможно, следовало бы говорить о.стагнирующей или, скорее, отсутствующей философии. Ни атомная бомба, ни Холокост не смогли заставить человека перейти к новому пониманию мира и себя в этом мире. Как раз наоборот, философия выведена из школьной программы, маргинализирована в программе высшей школы и не интересует больше никого—или почти никого. Быть может, это происходит из-за того, что онтология изучается через метафизику; мы отказываемся видеть то, что происходит на наших глазах: брошенные на произвол судьбы беженцы, загнанное в гетто, даже уничтожаемое коренное население Южной Африки, истребляющие друг друга ливанцы, «исчезающие» латиноамериканцы, голодающие жители Сахели*, ГУЛАГ, бесконечно перевоплощающийся «мертвый дом». В1985 году «Европа отметила сороковую годовщину победы над одной из форм варварства. Но остаются другие» (Б. Фраппа). И вот в этом дезориентированном * Сахель—тропическая саванна в Африке между Сахарой и экватором.

(в этимологическом смысле слова: не знающем, где встает солнце) мире человек, каким бы ни были его статус, роль и функция, оказался один перед выбором. II Мировая война в самом деле подточила авторитет организаций и иерархий. Оправдания «Я просто выполнял приказ» теперь недостаточно, чтобы оставаться «невиновным». Надо ли было в 1940 году слушаться «человека 18 июня» или «победителя под Верденом»? В той Франции, одновременно католической, монархической и якобинской, всегда был медиатор, посредник, который говорил, что следовало делать. Был неписаный закон, одновременно констатирующий и обязывающий, который можно выразить такими словами: «Каждый имеет свое место; каждый находится на своем месте». Сложность ситуации упразднила посредника или сделала из него предателя. Но когда именно он стал предателем?

Мир «псевдо»?

Менее драматично проблема идентичности проявляется в связи с новым соотношением городского/сельского, вызванного тем, что мы для простоты назовем приспособлением Франции к современности. Образ жизни французов начала XX века можно сопоставить с жизнью иммигрантов. Выйдя (скажем аккуратно) из окопов I Мировой войны, солдаты-ополченцы вернулись в мирную жизнь другими—их речь, манера одеваться, пищевые привычки изменились. Массовый наплыв в города и бесцеремонное вторжение средств массовой информации в сельские дома принесли результат: местные наречия и диалекты исчезают, теряется региональная идентичность, население «ассимилирует» привычки и образ жизни буржуазных и городских кругов, в особенности парижские. Реакцией на это стремление к единообразию в 1970-е годы становится культурный регионализм. В 1920-е и в особенности в следующее кризисное десятилетие самым главным было выжить: люди изо всех сил старались не потерять работу, поддерживать достигнутый уровень жизни. Именно с его повышением обнажается культурная чувствительность, хранившаяся в коллективной памяти, проявляющаяся в ностальгии по языку, которым владеют теперь лишь старики. Возвращение к истокам становится потребностью и одновременно входит в моду. Этому способствует туризм, иногда несколько своеобразно. В своих загородных домах горожане желают найти современные удобства и вчерашние обычаи и традиции. Местные жители (не рискнем называть их аборигенами) отвечают их ожиданиям. Рождается мир «псевдо», который гениально продвигал и популяризировал Жильбер Тригано’ В альпийских шале инструкторы по горным лыжам открывают бары и рестораны, где можно насладиться савойским фондю. Кровельная дранка, которую сегодня производит машина, лишена прежнего очарования хенд-мейда, но так ли это важно?

Персональные данные

В поисках своей идентичности индивид должен стремиться сохранить от любопытных глаз посторонних то, что он знает о себе. Все живут в условиях жесткой конкуренции и социального неравенства, и современная социология нередко вторгается в частную сферу. Устное собеседование при приеме на работу, по мнению проводящих его, представляется, так сказать, менее релевантным, сообщает больше об умении говорить, чем о знаниях. Пусть так. Но в частном секторе всегда озабочены «высокой нравственностью» кандидата. Каждый соискатель должен пройти огромное количество тестов в рамках «изучения личности». Графологический анализ считается надежным, «достоверным» методом изучения личности, и поэтому он широко применяется. Фотографировать кого-то без его ведома запрещено. А использование почерка для получения сведений о человеке—не является ли оно вторжением в частную жизнь? В Соединенных Штатах, на родине либерализма, сбор личных данных нарушает границы приватности.

* Жильбер Тригано (1920-2001) — предприниматель, один из основателей туристической компании Club Méditerranée.

Генеалогия и биография

Тревога, вызванная поиском идентичности, вызывает множество последствий. Посмотрим на некоторые из них с точки зрения культуры. В первую очередь надо сказать о возникшем в 1950-е годы страстном увлечении генеалогией. Генеалогические общества насчитывают множество членов. Француз, оторванный от своих корней вследствие урбанизации и географической мобильности, пускается на поиски своих предков. «Эволюция науки и нравов тревожит: за неимением возможности понять, куда мы идем, хорошо бы узнать, откуда пришли. Испытывая потребность быть к чему-то привязанным, человек ищет свои корни. Не имея возможности „жить на земле своих предков“, он нуждается в почве и истории, пусть даже из ностальгических соображений» (А. де Пенанстер). Были ли его предки привязаны к земле? Тогда потомку приятно осознать свой социальный рост. А вдруг он имеет «благородное» происхождение, пусть даже и сомнительное? Многих очень волнует, есть ли в них хоть несколько капель «голубой крови». Сколько поколений семьи уже живут во Франции? Древность «французскости» греет самолюбие. Обнаруживаются ли среди предков какие-нибудь поляки или румыны? Возможно, они принадлежали к какой-то родовитой семье, преследуемой властями той страны?

Издатели заметили, что читателей утомляет структуралистский подход к общественной истории; на биографии приходится 2% от всего объема выпускаемых книг. Это не новость: в период между двумя войнами в этом жанре блистал Андре Моруа. Решительное возвращение биографических текстов начинается в 1970-х годах; они предлагают взамен «философских течений, заявляющих о смерти субъекта или исчезновении человека, непреходящую веру во вразумительность страстей и интенций <...>. Возврат к пылкости конкретного, к обнадеживающей и близкой смутности непосредственно пережитого. Это, можно сказать, инстинктивная реакция на угрозу массификации

и анонимизации, заключенную в социальных структурах» (Д. Мадлена). Норман Мейлер, автор биографического романа «Песнь палача» о преступнике Гэри Гилморе, основоположник жанра «документального романа», утверждает, что «додуманная правда может быть более реалистичной, чем правда недосказанная, усеченная». Видные члены школы «Анналов», воспевающей историю, основанную на длительном развитии экономики, на климатических циклах, на изучении медленных мутаций коллективной ментальности, коротко говоря, на анализе многовековых тенденций, тоже обращаются к биографиям. Начало этому было положено Полом Мюрреем Кендаллом, никому не известным преподавателем Канзасского университета, который в 1974 году опубликовал в издательстве Fayard книгу о Людовике XI. Книга разошлась тиражом 150 ооо экземпляров. Жискар д’Эстен, Миттеран и Ширак утверждали, что это их настольная книга. Кендалл повторяет извечную мысль о том, что историю делают «великие люди»: «Сегодня, — пишет он,—нам кажется, что история определяется народными движениями и силой мысли, социальными или экономическими требованиями <...>. Но в XV веке безумный, жестокий или слабый король мог стать причиной международной катастрофы». И тогда появляются книги о Людовике Святом (Жака Ле Гоффа), о Франциске Ассизском (Жоржа Дюби), о Петене (Марка Ферро).

В 1960-е годы самый высоколобый слой интеллигенции (Лакан, Фуко, Деррида, Соллерс и группа «Тель кель») относится к автобиографиям с убийственным презрением, считает их чем-то наивным, архаичным, даже нечестным, чем пристало заниматься разве что старикам-писакам, которые почему-то отказываются уйти на покой, несмотря на свою бесплодность. Тем не менее в 1975 году Барт издает книгу «Ролан Барт о Ролане Барте», в которой можно прочитать вот такие загадочные слова: «Эта книга состоит из того, чего я сам не знаю: из бессознательного и идеологии, о которых можно говорить только голосом других. Я не могу представить на сцене (в тексте) как таковое все то символическое и идеологию, которые проходят сквозь меня, потому что сам образую их слепую точку (мне безраздельно принадлежат мое воображаемое, моя фантазматика—отсюда эта книга)»*. В том же году появляется «Автобиографический пакт» Филиппа Лежёна. Изучая Руссо, Жида, Сартра (его мемуары «Слова»), Лейриса, он реабилитирует автобиографию, определяя ее так: «Прозаическое произведение, в котором реально существующий персонаж рассказывает о событиях своей собственной, индивидуальной жизни, делая акцент на истории своей личности». Чтобы «пакт» был соблюден, автор должен быть рассказчиком и центральным персонажем. Отныне без колебаний пишут биографии других людей: в 1982 году Доминик Фернандес получает Гонкуровскую премию за книгу «В руке ангела»—так сказать, альтернативный фикшн, потому что в нем создается «такой правдивый образ Пазолини, какого нет ни в одной биографии». В книге «Эра пустоты» Жиль Липовецкий описывает самообожание человека, очарованного собственным образом. Что же касается тех, кто мечтает написать автобиографию, но не умеет писать, то они могут воспользоваться услугами социологов, которые будут записывать на диктофон их ответы на вопросы, и редакторов, которые в дальнейшем будут работать с этой записью. Цена вопроса—15 ооо франков за тридцать экземпляров. Целью этой работы является «сохранение и популяризация культурного наследия семьи».

Терзания «романтического героя»

Франция 1920-х годов не была одержима загадкой идентичности. Страна-победительница, первая военная держава мира, хозяйка огромной колониальной империи с населением «в сто миллионов человек», образцовая Франция занимает «золотую середину» между американским гигантизмом, чью варварскую современность высмеивает Жорж Дюамель, и отсталыми странами, * Пер. С. Зенкина.

над которыми она господствует с цивилизаторской благосклонностью. Романисты, издающиеся большими тиражами (Жорж Дюамель, Жюль Ромен, Анри Бордо), не спорят о муках бытия. Они не задаются вопросом, должна ли в романе рассказываться история или он должен быть историей рассказа. Они без колебаний пишут, что «графиня вышла из дома в пять часов» и сообщают нам, о чем она при этом думала. Они полностью разделяют мнение словаря «Робер», в котором сказано: «Роман—это вымышленное повествование в прозе, достаточно длинное, которое показывает жизнь персонажей как реальную, знакомит нас с их психологией, судьбой, приключениями». Франсуа Мориак полагает, что «роман—это первейшее из искусств. Он является таковым, потому что его предмет—человек». Продолжая традиции Бальзака, романисты «составляют конкуренцию актам гражданского состояния», продолжая традиции Золя—дают слово представителям разных социальных классов. В1933 году молодой писатель Андре Мальро получил Гонкуровскую премию за роман, в котором самое потрясающее—название: «Удел человеческий». «Улисс», написанный в 1922 году и переведенный на французский язык в 1929-м, объявлен «нечитабельным», потому что читатель не находит в нем психологически типичного «персонажа». В этой толстой книге действуют персонажи, зацикленные на себе, все их действия бесцельны, что видно из заключительного монолога Молли. У героя романа «Процесс» нет фамилии, лишь буква К, и он лишен психологии. После войны Сэмюэл Беккет, Натали Саррот, Ален Роб-Грийе отказывают писателю в праве наделять персонажа «психологией» и доверять ему некий «месседж». «Герой романа» определяется прежде всего функцией в тексте. Андре Жид уже подал пример в «Топях», антиромане, истории одной идеи, проекта книги, показав, что «история произведения и его зарождение могут оказаться интереснее, чем само произведение».

Шли годы... Встревоженный неуверенностью в своей идентичности, человек 1980-х годов требует, чтобы персонажи

книг были представлены в мельчайших деталях. В 1984 году Маргерит Дюрас получила Гонкуровскую премию за отчасти автобиографического «Любовника», где если не прямо, то по крайней мере намеками дается вся информация о неврозах героини и ее матери.

Секрет в психоанализе

В трактате «Недовольство культурой» (1929) Фрейд писал: «Культура в значительной мере базируется на принципе отказа от инстинктивных импульсов <...>, что обусловливает неудовлетворение (подавленность, сдержанность, какой-то иной механизм) мощных инстинктов. Этот „культурный аскетизм“ управляет обширной областью отношений между людьми <...>. Нелегко понять, каким образом можно отказаться от удовлетворения инстинкта <...>. В условиях цивилизации этого можно достичь лишь единственным способом: постоянно укрепляя чувство вины <...>. Мы вправе выдвинуть идею, что общество тоже создает „сверх-Я“, влияние которого определяет культурное развитие»*.

* Перевод с французского наш. В переводе А. М. Руткевича с немецкого оригинала соответствующее место читается так: «Теперь мы видим, в каком отношении находится отказ от удовлетворения первичных позывов к сознанию вины. Правда, первоначально этот отказ был следствием страха перед внешним авторитетом; человек отказывался от удовлетворения, чтобы не потерять его любовь. Как только человек совершает акт отказа, он с этим авторитетом как бы расквитывается, и у него не должно остаться никакого чувства вины. Иначе обстоит дело в случае страха перед „сверх-Я“. Тут отказ от удовлетворения первичных позывов недостаточен, желание ведь остается, и это от „сверх-Я“ скрыть нельзя. Поэтому, несмотря на отказ, чувство вины остается, и в этом состоит большой психоэкономический недостаток создания „сверх-Я“ или, иначе говоря, формирования совести. Отказ от удовлетворения первичных позывов больше не оказывает полного освобождающего действия; добродетельное поведение не вознаграждается больше гарантией любви: угроза внешнего несчастья—утери любви и наказания со стороны внешнего авторитета—сменилась длительным внутренним несчастьем, напряженным состоянием сознания вины».

Цель психоанализа—не столько вылечить, сколько извлечь из глубин подсознания секрет, о котором и сам индивид не догадывается. Речь идет не о том, чтобы раскрыть его тщательно скрываемую тайну, но о том, чтобы раскрыть эту тайну ему самому. Нужно быть очень самонадеянным, чтобы решиться в двух словах рассказать о психоанализе. Еще до того, как психоанализ вызвал контрнаступление сексологов, о котором речь пойдет ниже, он возмущал, вдохновлял, захватывал все средства выражения (и это было нормально, потому что в основе психоанализа—слово, произнесенное и услышанное). Рискнем признать, что мы видим в психоанализе мягкую медицину, которая не может лечить психозы, но способна помочь невротикам, страданий которых не облегчают медикаменты.

Оставим, однако, наши чувства, которые никому не интересны. В проблематике секрета, которую мы описываем, важно внезапное появление воспоминания, существующего, но скрытого. Рассмотрим всего один пример, пример «Человека-волка», о котором Фрейд рассказывает в «Пяти лекциях по психоанализу». Сергей Панкеев прожил девяносто два года, с 1886 по 1979-й. Лечение у Фрейда он начал в двадцать шесть лет. Начиная с четырех лет ему снился один и тот же сон—шесть или семь толстозадых белых волков пристально на него смотрели, сидя на ветках орешника. Ребенок в ужасе просыпался. Фрейд вынес вердикт; речь шла о реконструированной версии другого «пугающего» воспоминания, затерявшегося в подсознании: в возрасте полутора лет мальчик, спавший в комнате родителей, проснулся и увидел, в общем, обыденную сцену; лежавший на спине отец проникал в сидящую на нем мать. Тайна была раскрыта, но выздоровления это не принесло. Панкеев, русский аристократ, разоренный революцией, начинает посещать психоаналитическое общество. «Без психоанализа, — писал он,—я бы не смог пережить того, что было мне уготовано жизнью». Это верно во всех смыслах слова, даже в денежном. Он жил, занятый только собой, не замечая окружающих, в том числе свою жену-еврейку, которая, не в силах пережить надвигающегося ужаса нацизма, в 1938 году покончила жизнь самоубийством. У Панкеева было много рецидивов, приведших его и к другим психоаналитикам, однако он не прерывал контактов с Анной Фрейд, признававшейся, что этот старинный венский пациент был частью отцовского наследства. История «Человека-волка» многократно комментировалась и толковалась, по ней даже была написана опера. После того как тайна была раскрыта, Панкееву жилось не легче, чем до того. Разоблачение его секрета позволило другим писать книги и ставить спектакли. Сексологи возражали: если он действительно был свидетелем той «примитивной» сцены, неужели она оказала столь травмирующее влияние на ребенка, для которого «нормальны» аутоэротические влечения?

Бывает и так, что психоаналитик никак не может разобраться в секрете пациента. Об этом рассказывает нам Ш. Давид11. Сорокапятилетний мужчина, элегантный, рафинированный, сдержанный, «с прекрасной речью», обращается к нему за помощью после нескольких неудач в сексе с женщиной, которая ему очень нравится. За тринадцать встреч пациент расскажет психоаналитику всю свою жизнь: «Передо мной раскручивалась лента из слов, как будто создававших между нами экран, на который проецировался фильм. Я мог лишь смотреть этот фильм <...>. Пациент не давал мне возможности вмешаться. В тринадцатый раз он пришел как обычно, лег на кушетку и продолжил рассказ. На сороковой минуте он вдруг поднялся по собственной инициативе, расплатился со мной и своим обычным вежливым и обходительным тоном сообщил, что желает на этом закончить. Ему был очень интересен и полезен этот опыт, его проблемы отступили, и будущее представлялось ему в розовом свете. Во время сеансов он ничего не говорил мне про эти улучшения <...>. Это бегство непосредственно перед анализом погрузило меня в глубокую задумчивость». В дальнейших комментариях Ш. Давид пишет, что у пациента был какой-то секрет, который он не раскрыл, если только сам он, психоаналитик, не пропустил момент, когда пациент говорил об этом секрете. «Как пациент может не заметить того, что сказал что-то важное, так и психоаналитик может пропустить момент признания <...>. В некоторых случаях постижение тайны пациента эквивалентно установлению с ним нездоровой связи. Секрет, скрываемый или раскрытый, может нам колоть глаза. Если бы Эдип не разгадал загадку Сфинкса, он бы умер; когда же он разгадал ее, чудовищное стечение обстоятельств, как говорил Генри Джеймс, привело к тому, что он ослепил сам себя. Этот ясновидец попал в ловушку, уготованную ему судьбой, и не смог простить себя».

Больше всего загадка идентичности волнует женщин, которым до недавнего времени предписывалось менять фамилию при вступлении в брак; именно они способны разгадать ее. Девочек, которые нередко своим появлением на свет приносили разочарование родителям, ждавшим мальчика, иудео-христианское общество делает виноватыми с самого рождения, потому что в пучину трагедии, бессилия и иллюзии ввергла нас Ева. Менее, чем мужчины, они полны (ложной) уверенности и весьма предрасположены к тому, чтобы обличать «социальное», замаскированное под так называемое естественное. Неудивительно, что именно женщины открыто осудили психоанализ. Дадим слово прокурору. «Девочки завидуют не столько наличию пениса, сколько социальным притязаниям, на которые пенис дает право <...>. В продажном обществе психоанализ смог не только дискредитировать (феминистскую) революцию и заставить ее дать задний ход, но и создать рабочие места, обогатить кое-кого, продать себя и способствовать процветанию общества потребления» (Кейт Миллет).

СЕМЕЙНЫЕ ТАЙНЫ


БЫТЬ РЕБЕНКУ ИЛИ НЕ БЫТЬ?

ЛЕГАЛИЗАЦИЯ КОНТРАЦЕПЦИИ

Отцом ребенка, зачатого в браке, считается муж. Однако муж может дезавуировать отцовство в судебном порядке, если приведет доказательства того, что он не может быть отцом этого ребенка.

Гражданский кодекс, статья 312

Чтобы понять, как в ходе истории в обществе решался столь важный вопрос, как аборты, достаточно напомнить о примате общества над индивидом. Не только мать, но все общество в целом носит ребенка в своем чреве. Именно оно решает, рождаться ли ему, должен ли он жить или умереть, каковы его роль и предназначение. Оно же диктует женщине, как ей рожать, какую долю страданий она должна пережить.

Доктор Пьер Симон. «О жизни прежде всего»

Народные средства и современные технологии Контрацепция существовала всегда — это доказывают бесконечные наказания за ее применение. В западном обществе, которое папство желало видеть теократическим, любое действие по предупреждению беременности объявлялось смертным грехом и наказывалось суровее, чем соблазнение девицы, похищение ее, инцест или даже святотатство. Целью полового акта считалось зачатие, а не получение удовольствия, и все, что мешало «женскому сосуду» принять оплодотворяющее семя, было запрещено. Даже без использования элементарных противозачаточных приемов — coitus interruptus (прерванный половой акт), оральный и анальный секс—уровень фертильности оставался значительно ниже естественного максимума. В прежние времена у супружеских пар не было больше пятишести детей в связи с поздним вступлением в брак, из-за высокой смертности (в частности, материнской), из-за долгого кормления грудью. Из этих шести детей лишь двое достигали взрослого возраста, что близко к сегодняшнему уровню фертильности (1,7). В конце XVIII века рост производства сельскохозяйственной продукции и более редкие, чем в предыдущие века, пандемии позволили двум из трех родившихся выживать и вырастать. С тех пор регулирование рождаемости стало делом индивидуальным, а не коллективным: каждая пара сама решала, сколько детей иметь. В отсутствие таблеток, спиралей и несмотря на строгость закона от 1920 года, который запрещал не только аборты, но и пропаганду контрацепции, суммарный коэффициент рождаемости в межвоенный период не превышал 2; это подтверждает, что «народная» контрацепция опережала «современные технологии». В 1880-е годы мальтузианство имеет политические цели: «забастовка животов» лишает капиталистов избыточной, а следовательно, дешевой рабочей силы, а буржуазное государство — пушечного мяса. В1896 году Поль Робен основал первую Неомальтузианскую ассоциацию, но женщины ответили слабо: вступивших в ассоциацию было мало. Прерывание акта, а в случае неудачи — аборт остаются обычными методами. I Мировая война и вызванная ею демографическая катастрофа разбивают этот анархо-мальтузианский порыв.

В 1978 году Национальный институт демографических исследований (INED) и Национальный институт статистики и экономических исследований (INSEE) провели опрос среди 3000 женщин, которым на i января 1978 года было от двадцати до сорока четырех лет. Оказалось, что 28% опрошенных принимали противозачаточные таблетки, а 68% применяли другие противозачаточные средства, «старинные» или современные. Из 32% тех, кто не использовал ни того, ни другого, одни сделали добровольную стерилизацию, а многие заявили, что хотят ребенка. В возрасте двадцати — двадцати четырех лет предохранялись 97,8%. Женщины в возрасте двадцати пяти—двадцати девяти лет чаще всего использовали таблетки. Начиная с тридцати пяти лет на смену таблеткам приходит прерванный половой акт, что в качестве противозачаточной меры занимает второе место после таблеток во всех возрастных группах. Опрос, проведенный в 1982 году, говорит о том, что таблетки и спирали используют 38% женщин в возрасте от пятнадцати до сорока девяти лет. С 1978 по 1982 год использование таблеток слегка сокращается, а популярность внутриматочных спиралей возрастает вдвое, что уже наблюдалось в Соединенных Штатах, где начиная с 1974 года таблетки принимают все реже. В старших возрастных группах используются традиционные методы (прерванный половой акт, мужские презервативы, периодическое воздержание). Отдельные социально-экономические выборки дают следующую информацию: в 1982 году 44% женщин в возрасте от двадцати до сорока четырех лет используют таблетки или спирали, 56% из них—после того как получат степень бакалавра или выше; 48% — представители высшего руководства или свободных профессий; 55% живут в Парижском регионе; 52% не религиозны; 64% не замужем. Обращение к методам контрацепции говорит не об отказе иметь детей, а о желании планировать рождение. Бездетных пар становится все меньше.

Контрацепция и демография

В краткосрочном плане последствия снижения рождаемости благоприятны: сокращается количество отпусков по беременности и родам и расходы на лечение новорожденных;

требуется меньше пособий на третьего ребенка, самых дорогостоящих для государства. В долгосрочном же плане несомненны два следствия. Первое: сокращение численности населения, что не является катастрофой (Франция с 45-миллионным населением не будет более несчастной, чем с 55-миллионным); второе: сокращение доли молодежи и увеличение доли пожилых людей, что влечет за собой следующее: «трудоспособное население должно быть завтра готово к тому, что не будет получать прибыль от роста производительности труда, так как эти деньги пойдут на содержание ставших многочисленными пенсионеров»12. Вчера принималось волевое решение не иметь детей, а сегодня возникает «позитивное желание» иметь их. Снижение рождаемости во Франции (наименьшее, впрочем, по сравнению с другими странами Западной и Восточной Европы) происходит по двум причинам: во-первых, это эффективность противозачаточных средств, что сводит к минимуму возможность появления третьего ребенка в семье. Социолог Альфред Сови говорил о таких детях, что их не желают, но и не отказываются от них; во-вторых, пересмотр семейной стратегии в сторону ограничения количества детей: у пары теперь двое детей, старший сын и младшая дочь (определение пола будущего ребенка—дело завтрашнего дня, оно еще больше сократит количество третьих детей в семьях). Тем не менее демография остается труднопредсказуемой областью—доказательством этому служит бэби-бум, начавшийся в 1943 году и завершившийся в 1965-м. Француженки поздно пришли к контрацепции, но, попробовав, быстро продвинулись по этому пути, выбрав «шведскую модель». Действительно, согласно опросу, проведенному в Швеции в 1960-е годы среди мужчин и женщин в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет, 77% лиц моложе тридцати используют «современные» противозачаточные средства: 57% мужчин и 44% женщин получили первый сексуальный опыт до восемнадцати лет; 98% пар имели сексуальные отношения до брака; 33% женщин в момент вступления в брак были беременны; всего 1% шведов полагает, что внебрачный ребенок не должен иметь те же права, что и законнорожденный.

Поворот к иудео-христианской «эротике»?

Исторически недавнее начало массового использования «современных» контрацептивов — и их легитимизация — произвели переворот в частной жизни, объем этих изменений пока не оценен; это особенно важно, потому что в иудео-христианской цивилизации, в отличие от других культур, «нет никакой эротики» (доктор П. Симон). Теперь же можно не только планировать рождение ребенка: не боясь нежеланной беременности, женщина может отделить свою сексуальность от функции воспроизводства и искать и даже требовать секса исключительно ради удовольствия, не пренебрегая при этом правилами приличия. То, что мужчина (самец) «естественным образом» полигамен, было известно давно, и общество относилось к этому терпимо. Полиандрия, до недавнего времени считавшаяся придуманной мужчинами и ярко проявившаяся в последние десятилетия, ставит под вопрос, причем во всех планах, так называемое превосходство мужчин. Понятно, что право на контрацепцию, то есть обуздание «естественного» механизма медицинскими знаниями, могло быть завоевано только в борьбе с табу и предрассудками, и мы бы хотели кратко остановиться на эпизодах этой борьбы13.

Первоначальная идея Грегори Пинкуса состояла в том, чтобы эндокринологически воспроизвести явления беременности, «наполняя» организм двумя гормонами, прогестероном и эстрогеном, которые ингибируют овуляцию (около 1958 года). В 1953 году в Женеве появилась группа Littré, в которую вошли франкоговорящие медики, в основном акушеры, потрясенные ежедневным зрелищем, которое доктор П. Симон описывает так: «В больницах? Это убийство <...>. В больнице Питье, которая сейчас как никогда заслуживает свое название*, я вспоминаю жуткое зрелище, которое являли порой палаты для пациентов с гнойными ранами. Там иногда производились выскабливания без анестезии. Считалось, что женщин следует наказывать тем путем, которым они грешили». Конечной целью группы Littré было окончательное разрешение абортов, однако, сознавая консервативность общественного мнения, медики видели в контрацепции первый этап этого процесса: это было единственное покушение на закон от 1920 года, которое бы могло быть принято общественным мнением, точнее его выборными представителями. В 1954 году радикально-социалистическая группа, которая в тот момент вовсю набирает обороты, выносит на обсуждение в Национальной ассамблее предложение, требующее отмены закона от 1920 года. В 1956 году по инициативе доктора Лагруа Вейль-Алле было создано движение «Счастливое материнство». Наконец, в 1959 году было создано MFPF, Французское движение за планирование семьи, нашедшее поддержку в университетской среде, в прессе (доктор Эскофье-Ламбьот в газете «Монд»), в протестантских кругах (пастор Андре Дюма, профессор факультета протестантской теологии в Париже) и даже среди некоторых католиков (аббат Марк Оре-зон). В 1961 году в Гренобле открылся первый региональный центр планирования семьи под руководством доктора Анри Фабра, который должен был предстать перед городской Ассоциацией врачей за то, что сделал перевязку труб (стерилизацию) некоей психически больной женщине. В1963 году доктор Пьер Симон представил в Париже внутриматочную спираль, нью-йоркское изобретение. В ходе своей президентской кампании 1965 года кандидат Франсуа Миттеран выступал за контрацепцию. Проект был поддержан голлистами, и в декабре 1967 года состоялось голосование по закону Нойвирта... который будет ждать утверждения пять лет.

* Pitié—(франц.), зд, жалость, презрение.

БЫТЬ РЕБЕНКУ ИЛИ НЕ БЫТЬ? ЛЕГАЛИЗАЦИЯ АБОРТОВ

То, что легализация контрацепции была этапом на пути к легализации абортов, стало ясно 5 апреля 1971 года, когда в газете Le Nouvel Observateur был опубликован «Манифест трехсот сорока трех»; подписавшие его женщины, Сплошь персоны известные, заявили — если не сказать декларировали, — что делали аборты. Аборт выходил из сферы тайного, о нем стало можно говорить. Манифест и тексты, которые за ним последовали, рассматривали проблему абортов с абсолютно новой точки зрения. Произошел этический переворот, и теперь абсолютно аморальным считалось вынашивать нежеланного ребенка. Тело—это не машина, и принудительное материнство является неуважением по отношению к акту рождения новой жизни. Требуется относиться с уважением к матери и к ребенку, который должен родиться. Материнская любовь может проявиться в полной мере только в том случае, если ребенок будет желанным. Вообще, речь шла не о выборе между тем, делать или не делать аборт, а о том, делать его подпольно или в медицинском учреждении. Хотя нам не хватает достоверных статистических данных, тем не менее можно утверждать, что в 1970-е годы делалось по боо ооо подпольных абортов в год: ;оо женщин от этого умирали и около 20 ооо навсегда оставались бесплодными. Гинекологам хорошо известно, что 20% их бесплодных пациенток—это те, кому сделали неудачный аборт. Царит тотальное лицемерие: полиция остерегается преследовать женщин, сделавших аборт, а правосудие—осудить их в соответствии с законом от 1920 года. По мнению историка Теодора Зельдина, в период между 1920 и 1939 годами только 350 дел дошло до суда, и присяжные часто отказывались выносить обвинительные вердикты. Начиная с 1945 года в Париже функционировали «подпольные роддома», в которых проводилось искусственное прерывание беременности. Исследование 1947 года показало, что 73% женщин, делавших аборты, были замужем и действовали с согласия мужей. «Манифест трехсот сорока трех», несмотря на свою провокационность, поднимал вопросы, заботившие правительство. Премьер-министр Жак Шабан-Дельмас намеревался создать «новое общество», и Робер Булей, министр здравоохранения и социальной защиты в его правительстве, создал комиссию, призванную изучить проблему абортов; доктор Пьер Симон возглавил группу своих собратьев с различными политическими взглядами — профессоров Мильеса, Мате, Минковски — и посоветовался с католическими и протестантскими теологами. Казалось, законопроект вот-вот будет представлен, но 5 июля 1972 года Жак Шабан-Дельмас уходит в отставку (правильнее было бы сказать—его увольняют). Проект будет подхвачен правительством Ширака, и министр здравоохранения Симона Вейль доведет его до успешного принятия. Наконец, появляются последние подзаконные акты к закону Нойвирта, и «закон Вейль» успокаивает общественное мнение: опрос, проведенный Французским институтом общественного мнения (IFOP) в мае 1975 года, показывает, что 93% женщин в возрасте от пятнадцати до пятидесяти лет хотят планировать рождение детей; 74% хотели бы, чтобы их дети получали информацию о контрацепции.

Несмотря на проклятия профессора Лежёна, вдохновителя группы «Дайте им жить!», обвинявшего доктора Симона в том, что у него «руки в крови маленьких французов», «закон Вейль», конечно же, разрешает проведение абортов, но таит в себе положения, призванные отговорить от процедуры. Пациентку принимает врач, который подтверждает беременность, узнает о причинах желания прервать ее и передает пациентку консультантке «Путеводителя по искусственному прерыванию беременности». Эта консультантка настаивает на том, чтобы пациентка ознакомилась с возможностями, которые предоставляются женщине, если она решится сохранить ребенка (в первых версиях этого справочника не было даже списка лечебных учреждений, где производились аборты). Количество абортов известно точно, потому что каждый врач, проводящий такую операцию, обязан был заполнить сертификат. Цифры таковы:

• 1976: 134173, или 18,7% от количества родов;

• 1980: 171218, или 21,4% от количества роДов;

• 1983: 181 735, или 21,4% от количества родоЬ.

Эти цифры, относительно низкие по сравнению с оценками, предшествовавшими закону от 1975 года, наводят на мысль, что подпольные аборты все же проводились. Что же касается количества осложнений, которые вызывает искусственное прерывание беременности, даже проведенное безупречно, то сведений о них нет, но можно предполагать, что желание прервать беременность, каковы бы ни были мотивы этого решения, часто вызывает чувство вины.

РОДЫ БЕЗ БОЛИ

Человечество несет на себе печать первородного греха: испытывая родовые муки, женщина искупает грех Евы; ребенок, рождаясь, испытывает боль и платит этим за грехопадение Адама. Схватки в большей мере являются фактом социального принуждения, чем законом природы, и, следовательно, идут не столько от физиологии, сколько от психологии; это открытие было сделано лишь в 1950-е годы. Иван Петрович Павлов, один из пионеров этологии (напомним, что в 1904 году он получил Нобелевскую премию), помимо врожденных рефлексов, открыл широчайшее поле условных, приобретенных рефлексов. В институте Павлова в Ленинграде* доктор Николаи,

* Судя по всему, имеется в виду Первый Ленинградский медицинский институт («Первый мед»). Современное его название—Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет им. академика И.П. Павлова.—Примен. ред.

руководитель клиники акушерства и гинекологии, стал практиковать роды без боли. Доктор Ламаз привез его методику во Францию, а именно в клинику Блюз, принадлежавшую Всеобщей конфедерации труда. Это была революция. Речь шла о том, чтобы превратить женщину в автора своих родов. Роды должны протекать в присутствии отца ребенка, который должен помочь ему появиться на свет. Как это возможно? Не будучи в достаточной степени компетентными, предоставим слово специалисту. «Если деятельность коры головного мозга материальна, то это означает, что ее можно модифицировать: влиять на поведение людей и трансформировать его <...>. Распознавание схваток включает рефлекс, соответствующий правильному процессу родов, например дыхание. Произвольный ритм дыхания развивает на уровне коры головного мозга зону торможения, где будут гаситься приступы боли. Коротко говоря, таким образом был прерван тысячелетний социофизиологический замкнутый круг, в котором женщина, пассивная в соответствии со Священным Писанием, рожала в страшных муках» (доктор П. Симон). Если отныне—дело происходило в 1953 году—женщины будут рожать с улыбкой и радостью, как на это отреагирует церковь? Вердикт папы Пия XII был оглашен 8 января 1956 года. Он был оправдательным: «Помощь роженице, чтобы она действовала в соответствии с природой, сохраняла спокойствие и самообладание, сознавала величие материнства в целом и, в частности, с того момента, как ребенок появляется на свет, все эго прекрасно и заслуживает одобрения. Эти благодеяния для роженицы <...> целиком и полностью соответствуют воле Создателя <...>. Эта методика, таким образом увиденная и понятая, является естественной аскезой, которая хранит мать от легкомыслия; она положительно влияет на ее личность, чтобы в важнейший момент появления ребенка на свет она проявила твердость духа и характера». В дальнейшем метод был усовершенствован эпидуральной анестезией таза (инъекция в спинномозговой канал в области поясницы). Это лекарственное усовершенствование, освобождающее женщину от выполнения упражнений, которые она должна была делать в ходе беременности, частично лишает процесс своей «естественности», но поддерживает и делает все более распространенным присутствие отца на родах.

ЖЕЛАНИЕ ИМЕТЬ РЕБЕНКА И БОРЬБА С БЕСПЛОДИЕМ. ПРЕОДОЛЕНИЕ БИОЛОГИИ

Медикапизация репродукции

Несмотря на Холокост, ГУЛАГ, голод в Африке, атомную бомбу, человечество не желает прекращать свое существование. Оно все еще охвачено страхом исчезновения. Несмотря на первородный грех и «муки рождения», верующий человек чувствует себя обязанным произвести на свет потомство, которое будет поклоняться Создателю. «Контрацепция, проводимая с умом, поможет избежать бесплодия; это одна и та же медицинская дисциплина, оборотная сторона контрацепции» (доктор П. Симон). В самом деле, пользуясь контрацептивами, нельзя забывать о фобии бесплодия. Согласно вышеупомянутому опросу INED — INSEE, проведенному в 1978 году, 5% пар не могут иметь детей, 18,4% имели трудности с зачатием в тот или иной момент, для ю,8% трудности возникли после первой беременности, но в трех случаях из четырех они были преодолены и ребенок родился. Бесплодные или считающие себя таковыми пары все чаще прибегают к медицинской помощи. Процесс воспроизводства в большой степени медикализиро-вался: тесты на беременность продаются в аптеках, получила развитие пренатальная диагностика (амниоцентез — исследование околоплодных вод, эхография), искусственная инсеминация донорской спермой, выбор пола ребенка и т.д. Бесплодие—это такая драма, что пары готовы пойти на все, чтобы преодолеть его, даже нарушить традиционные границы тайны.

Проблема не нова: в античные времена, если мужчина оказывался бесплодным, он прибегал к помощи раба; это малоизученный феномен в отношениях между хозяевами и рабами. То же и в случае женского бесплодия: Авраам, супруга которого Сара никак не беременела, воспользовался помощью рабыни. Причина бесплодия лишь недавно стала известна. Социальные табу и запреты обвиняли в нем женщину. Мужчина (самец), путая вирильность и плодовитость, счел бы унизительным, если бы его сперму стали рассматривать под микроскопом. Теперь нам известно, что в одной трети случаев причина бесплодия заключается в женщине, в другой трети—в мужчине, а еще одна треть случаев бесплодия связана с «неудачной комбинацией» супругов: это доказывает история Алиеноры Аквитанской, «бесплодной» супруги Людовика VII, которая после развода родила двоих сыновей от Генриха Плантагенета, а Людовик VII, женившись во второй раз, также имел детей. Эта несовместимость, возможно, связана с чересчур горячим желанием иметь детей: у многих бесплодных пар, усыновивших ребенка, вскоре после этого появляются собственные дети. В 1980-е годы реклама суррогатного материнства внесла большую смуту в этот вопрос, и некоторые аспекты проблемы нам следует рассмотреть.

Искусственная инсеминация, экстракорпоральное оплодотворение и суррогатное материнство

Первый вариант: мужчина бесплоден, женщина нет. В такой ситуации прибегают к практикуемому во Франции с 1975 года искусственному осеменению. Ежегодно более юоо детей рождаются таким образом (в 1983 году на 749 ооо рождений 1400—в результате искусственной инсеминации). Техника очень проста: сперма собирается, замораживается и в свое время вводится женщине в шейку матки. Процедура проводится врачами по программе CECOS (Центра изучения и консервации спермы). Донорство анонимно и не оплачивается. Законная мать будущего ребенка—биологическая, а законный отец—не биологический.

Второй вариант: мужчина не бесплоден, женщина бесплодна вследствие аномалии маточных труб, при этом ее яичники функционируют нормально, а матка способна выносить беременность. От бесплодия этого типа страдает з% женщин. Хирургическое вмешательство на трубах возможно, но операция очень деликатная и оканчивается успехом лишь в одном случае из четырех. Тогда прибегают к экстракорпоральному оплодотворению. У женщины берут яйцеклетку либо путем хирургического вмешательства под наркозом, либо при помощи лапароскопии или же делают трансвагинальную пункцию под контролем УЗИ. Далее эта яйцеклетка оплодотворяется in vitro спермой, предварительно взятой у партнера женщины, и затем полученный эмбрион вводится женщине в матку. Это тот самый «ребенок из пробирки», что так возбуждает средства массовой информации. В этом случае и отец, и мать являются биологическими и законными. Больница в Кламаре, носящая имя Антуана Беклера, специализируется на подобного рода вмешательствах; в 1985 году ежемесячно там проводилось по восемьдесят таких операций. Очередь расписана на два года вперед. Лишь двадцать попыток из ста оканчиваются беременностью, и в четверти случаев из этих двадцати происходят выкидыши. Это дорогостоящая и тяжеловесная методика с высоким риском внематочной беременности. С февраля 1982 года по май 1985-го во Франции по этой методике родилось сто детей, а во всем мире—около полутора тысяч14.

Третий вариант: женщина не может забеременеть, но может выносить ребенка. Ей имплантируют донорскую яйцеклетку, оплодотворенную in vitro и замороженную. Насколько нам известно, такие операции не проводились; родители таких детей были бы законными, но не биологическими.

Четвертый вариант: у женщины, которая не может выносить ребенка, берут яйцеклетку и оплодотворяют ее in vitro спермой мужа, а затем вводят «здоровой» женщине, которая вынашивает и рожает ребенка и отдает его этой паре.

Подобные опыты проводились только на животных, в частности на мышах, и никогда на людях, но только в этом случае термин «суррогатная мать» был бы справедлив*. По недоразумению «суррогатной матерью» или «матерью-заместительни-цей» называют совершенно другое явление, нежели описанное выше. Оно не имеет ничего общего с технологическим прогрессом в области ЭКО или криоконсервации.

В пятом варианте «суррогатная мать» соглашается на искусственную инсеминацию спермой мужчины, жена которого бесплодна. Эту «суррогатную мать» следовало бы называть «матерью-донором», потому что она предоставляет свой биологический и генетический материал. В этом кейсе отец будущего ребенка биологический, а мать нет. Законность отцовства и материнства в такой паре под вопросом, и вопрос этот пока не разрешен.

ЖЕЛАНИЕ ИМЕТЬ РЕБЕНКА И БОРЬБА С БЕСПЛОДИЕМ. НЕПРАВОВАЯ СФЕРА

Как мы уже сказали, в случае бесплодия процесс воспроизводства переходит в сферу медицины, а также юриспруденции. Врач (и речь уже не идет о семейном докторе из прошлого) и юрист становятся действующими лицами чужой частной жизни. Они и раньше ими были, но в меньшей степени. Раньше считалось, что семейное право уходит корнями в природу, что оно таит в себе непреодолимые человеческие обычаи и привычки, что оно выходит за пределы позитивного права. Прогресс в области генетики и биологии достиг сегодня таких высот, что, покоряя природу, он вводит новое право, позитивное и не всегда определенное. Неожиданно возникают требования естественного права, с которыми должно считаться позитивное законодательство.

* Первый ребенок от «полноценного» суррогатного материнства родился в 1986 году, вскоре после подготовки этого тома.—Примеч. рео.

Появились новые биологические данные, а законы отсутствуют; мы попадаем в изменчивую, ненадежную, неправовую сферу. Когда существующий закон противоречит эволюции менталитета, что может сделать судья, кроме как применить или извратить его, пойдя на уловки, подсказываемые ему знанием законов или собственным воображением? Единственный пример: начиная с 1975 года искусственное оплодотворение не только не противоречит закону, но и практикуется в больницах. Муж соглашается, чтобы жена прошла эту процедуру. Некоторое время спустя по причинам, о которых история умалчивает, он отказывается от признания отцовства. Суд высокой инстанции Ниццы 30 июня 1976 года удовлетворяет его требования, ссылаясь на статью 311-9 Гражданского кодекса, гласящую, что «действия, относящиеся к филиации, не могут быть предметом отказа». В случае с искусственным оплодотворением спермой донора очевидно и доказуемо, что муж не является генетическим отцом. Ребенок, рожденный в таких условиях, должен быть признан законнорожденным, внебрачным или произошедшим от прелюбодеяния? На основании закона от 1972 года внебрачный ребенок имеет тот же статус, что и рожденный в браке, но вопрос о наследстве остается дискуссионным и пока решается в пользу следующего ребенка в семье. В случае, если пара прибегает к услугам «суррогатной матери», следует ли полагать, что суррогатная мать и эта пара связаны контрактом в том смысле, который заложен в статье 1134 Гражданского кодекса («Договор является законом для тех, кто его заключил. Его условия могут быть пересмотрены только по взаимному согласию сторон или по другим законным основаниям. Они должны выполняться по доброй воле»)? В настоящее время ответ отрицательный. Этот договор не был составлен «на законных основаниях» (именно в этих словах заключен смысл), речь не идет ни о контракте, ни об акте дарения, потому что даритель обязан выполнять условия дарственной. Однако суррогатная мать всегда может пересмотреть свое решение, сделать аборт или отказаться отдавать ребенка. В свою очередь будущие родители не обязаны брать ребенка, если он, к несчастью, окажется с отклонениями. Может ли суррогатная мать рассчитывать на вознаграждение? Для этого контракт с парой заявителей в обязательном порядке должен быть заключен при посреднике, которым может быть и печатное издание. Но в этом отношении закон категоричен. По мнению Национального консультативного комитета по этике в вопросах жизни и здравоохранения, высказанному 23 октября 1984 года, посредник несет ответственность по статье 353-1 Уголовного кодекса, наказывающей «всякого, кто из корыстных побуждений будет предпринимать какие-либо действия для усыновления ребенка». Согласно статье 345 того же кодекса, «похищение или укрывательство ребенка, подмена одного ребенка другим или приписывание ребенка женщине, которая не рожала, карается тюремным заключением сроком от пяти до десяти лет». Однако, за исключением некоторых случаев семейной солидарности (такие известны), можно ли найти суррогатную мать, которая согласилась бы выносить чужого ребенка бесплатно? Конечно нет, особенно учитывая вездесущность денег*. 18-19 января 1985 года по инициативе Робера Бадинтера, министра юстиции, Юбера Кюрьена, министра научных исследований и технологий, и Эдмона Эрве, государственного секретаря по вопросам здравоохранения, проводился семинар на тему «Генетика, рождение и право». Присутствовали врачи (профессора Жан Бернар и Жан Доссе), юристы, социологи, психоаналитики (Франсуаза Дольто), философы (Мишель Серр) и журналисты. Профессор Эмиль Паперник-Берльхауэр предложил рассматривать беременность как «работу». Государство платит пособие каждой беременной женщине. Услуга оказывается суррогатной матерью в течение девяти месяцев, за это время ее жизнь значительно меняется:

* В настоящее время бескорыстное суррогатное материнство практикуется; в некоторых странах это единственная легальная форма суррогатного материнства. — Примеч. ред.

она обязана соблюдать определенный режим и подвергается риску (смерть в родах до сих пор случается, хотя и исключительно редко). Национальный комитет по этике постановил п октября 1984 года, что здоровый доброволец, соглашаясь на клиническое исследование, имеет право на денежную компенсацию за причиненные неудобства, но не на вознаграждение. Небольшое различие в терминах позволяет оплатить услуги суррогатной матери, не нарушая закона.

Те примеры, которые мы привели, отнюдь не исчерпывают все разнообразие возникших проблем. Еще в 1979 году доктор Пьер Симон задал ключевой вопрос: «Как быть со вдовами, решившимися на искусственное оплодотворение законсервированной спермой покойных мужей? Сколько возбудят судебных дел по поводу злоупотреблений с наследством, если этот вопрос не будет решен законодательно!» В 1984 году Коринн Парпалекс обратилась в суд города Кретей за разрешением провести искусственное оплодотворение спермой мужа, скончавшегося три года назад от рака яичек (сперма была заморожена в CECOS — Центре по изучению и консервации спермы и яйцеклеток). Статья 315 Гражданского кодекса категорична: «Признание отцовства невозможно ни для ребенка, родившегося более чем через 300 дней после расторжения брака, ни для ребенка, родившегося более чем через 300 дней после исчезновения отца». В отличие от суда Ниццы, вынесшего решение о строгом соблюдении положений статьи 311, суд города Кретей постановил проигнорировать статью 315, потому что по приговору от 1 августа 1984 года он разрешил это искусственное оплодотворение, поскольку «ни условия консервации и хранения спермы покойного супруга, ни оплодотворение его жены не нарушает естественного права, а одной из целей брака является продолжение рода». Таким образом, отцовство было имплицитно признано. Это показывает, в какой мере судья берет на себя функции законодателя и «решает спор», потому что в данном случае его решение с юридической точки зрения может быть оспорено: ребенок не может быть признан законнорожденным, потому что брак, автоматически расторгнутый в связи со смертью одного из супругов, недействителен. Приподнявшись над буквой закона, судьи из Кретея постановили, что покойный мог дать жизнь сироте. В Австралии хранятся замороженные эмбрионы, «родители» которых, очень богатые люди, погибли в авиакатастрофе. Если эти эмбрионы будут пересажены в матку здоровых женщин и «реактивированы», смогут ли они в дальнейшем стать детьми, воспитанными приемными родителями, и в то же время законными наследниками своих покойных биологических родителей?

На открытии ранее упомянутого семинара «Генетика, рождение и право», проводившегося в январе 1985 года, было зачитано послание президента Республики, в котором подчеркивалось отсутствие законодательства в этом вопросе: «На какие принципы можно опереться сегодня, когда границы жизни понимаются шире и встает вопрос прав еще не родившихся людей? <...> Теперь, когда продолжение рода и наследственность находятся под контролем <...>, наступила эпоха, когда человечество может играть по своим правилам». Следует ли принимать законы? Или, как того желает старшина Карбонье, «из двух возможных решений выбирать всегда то, которое требует меньше всего от права и отдает основное на откуп нравам и морали»? Робер Бадинтер, видный юрист, минимизирует юридическую сложность проблемы суррогатных матерей: с его точки зрения, «одалживание» матки есть не что иное, как досрочное усыновление, и интересы ребенка находятся под угрозой не более и не менее, чем в случае усыновления. Министр социальной защиты и национальной солидарности Жоржина Дюфуа более сдержанна. Вот что она заявляет в интервью каналу «Европа-1» 24 апреля 1985 года: «Я не могу позволить открыть прокат маток <...>• Точки зрения подчас разнятся, и даже в правительстве наблюдается раскол <...>. Никто не может сказать, что его решение самое верное, потому что проблема слишком нова». «Парадокс заключается в том, — говорит доктор Кутан, — что в своем непреодолимом желании иметь ребенка бездетные пары ставят под угрозу социальные структуры, к которым они стремились примкнуть». История Коринн Парпалекс наделала много шума (ее иск удовлетворили, но ребенка зачать не удалось). Суррогатные матери, чаще всего американки, дают ийтервью. Бесплодные матери молчат: им хочется сохранить свое бесплодие в тайне.

Сейчас, когда пишутся эти строки (сентябрь 1985 года), правовых вопросов больше, чем ответов. «Право каждого человека на жизнь защищено законом» (статья г Европейской конвенции по правам человека). «Каждый имеет право на жизнь» (статья 252 Конституции ФРГ). Но когда «начинается» человек? Является ли эмбрион человеческим существом, личностью и, следовательно, субъектом права? Если бы ответ был положительным, аборты не практиковались бы. В настоящее время статус яйцеклетки, оплодотворенной или нет, так же как спермы и крови, не определен. Для одних она становится человеческим существом с момента зачатия; с точки зрения других, надо ждать имплантации оплодотворенной яйцеклетки, то есть пять—семь дней; третьи видят в плоде человеческую личность, когда он уже напоминает человека, то есть на шестой неделе беременности; четвертые — когда плод начинает шевелиться; пятым для признания в плоде человеческой личности надо, чтобы его существование стало заметным, то есть на двадцатой неделе; наконец, кому-то для этого необходимо, чтобы ребенок родился. Если женщина имеет возможность сделать аборт, почему ей отказывают в праве на выбор способа продолжения рода, который подходит именно ей? Если незамужним женщинам разрешено усыновлять детей, почему им нельзя производить потомство по своему выбору? После того как появились новые техники реанимации, способные бороться со смертью, медицина и биология по-новому определяют жизнь: кто ее дает? Как происходит ее зачатие? Кто принимает решение, быть ей или нет? И кто облечен полномочиями, чтобы ответить на эти вопросы?

ЖЕЛАНИЕ ИМЕТЬ РЕБЕНКА И БОРЬБА С БЕСПЛОДИЕМ.

ЭТИЧЕСКИЕ И ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ

Этих вопросов так много и они так новы, что можно составить лишь неполный их перечень. Искусственное оплодотворение не требует изощренной техники, но ставит сложные проблемы. Как быть с запретом на инцест? Мы же не можем отбросить вероятность — на самом деле почти фантастическую,—что жена бесплодного мужчины может быть оплодотворена спермой своего отца, деда, брата? Следует ли сохранять анонимность донора? Насколько тщательно собирать о нем информацию — в частности, с целью выявления наследственных заболеваний? Можно ли одновременно требовать, чтобы донор сдавал сперму бесплатно, и в то же время посягать на частную жизнь и его, и его семьи? Должны ли доноры получать деньги? Запасы спермы на исходе, и с учетом количества желающих есть риск появления черного рынка, что нарушит статью 345 Уголовного кодекса и лишит возможности контролировать рынок генетического материала. Следует ли удовлетворять заявки одиноких женщин и лесбийских пар? Если законный отец перестает быть донором спермы, секс больше не связан с деторождением, а деторождение—с отцовством, не угрожает ли все это самому понятию семьи? Каковы критерии очереди на экстракорпоральное оплодотворение? Множество оплодотворенных яйцеклеток хранится в замороженном виде. Если имплантация прошла успешно, что делать с остальными яйцеклетками? Что делать, если оплодотворенная яйцеклетка окажется с хромосомными аномалиями? Как быть, если родители гибнут до реимплантации (вспомним австралийский случай)? А как быть с этими эмбрионами, если пара вдруг передумает иметь детей или разведется? Нужно ли популяризировать и поощрять суррогатное материнство по соображениям повышения рождаемости? Коротко говоря, должны ли эти новые технологии использоваться только для бесплодных пар с терапевтической целью или могут применяться просто по желанию? Национальный комитет по этике склонен выступить за лечебную опцию; Робер Бадинтер и суд Кретея—за применение их по желанию; Элизабет Бадинтер, супруга министра юстиции, автор книги «Больше, чем любовь» (истории материнской любви с XVII века до наших дней), высказывается в пользу «разделенного материнства». Она подчеркивает, что няни, кормилицы, воспитательницы детских садов часто заменяют матерей. Если наука позволяет женщинам иметь лишь желанных детей или не иметь их вообще, «почему же возмущает тот факт, что та же самая наука позволит им иметь ребенка, если они того захотят?» Что касается представителей церкви, они ведут себя очень сдержанно, отрицая право государства принимать законы, регулирующие эту сферу. Не высказываясь открыто, они ассоциируют искусственное оплодотворение с мужской мастурбацией.

Не менее многочисленны и психологические вопросы. Не идет ли вразрез с культурной эволюцией женщин, которым сегодня (в 1985 году) около тридцати лет, «услуга», предоставляемая суррогатной матерью? Начиная с 1960-х анализ феминистского—или просто женского—дискурса показывает, что целью борьбы за контрацепцию, аборты и прочее является сделать женщин хозяйками собственного тела и прекратить «разделять» его на функции: сексуальный «объект», репродуктивный инструмент, социальное существо. Рассматривать матку как часть тела, которую можно сдать напрокат и получить за это вознаграждение,—значит отрицать единство личности и вернуть практику найма кормилиц, только в утрированной форме. Чем можно объяснить молчание, которое хранят желающие воспользоваться услугами суррогатной матери? Стыдом за свое бесплодие? Пара живет в обстановке тотальной зависимости, боясь, что суррогатная мать передумает. Возможно, они презирают эту женщину, которая способна отказаться от своего ребенка (повторим, суррогатная мать передает ребенку свой генетический код) за деньги? А если предположить, что условия контракта будут соблюдены, то не будет ли приемная мать, ставшая законной, жить в постоянном ужасе от существования этой всемогущей биологической матери? Беременность суррогатной матери будет служить подтверждением бесплодия приемной матери и плодовитости ее мужа. Внесет ли ребенок раскол в отношения между супругами? Если в случае усыновления ребенка оба родителя находятся в равном положении по отношению к нему, то в случае помощи суррогатной матери не испытает ли отец, одновременно биологический и законный, чувство превосходства над супругой? Этот риск не умозрителен: известно множество случаев, когда бесплодие мужа или жены побудило супругов отказаться от искусственного оплодотворения и суррогатного материнства и предпочесть усыновление ребенка, чтобы соблюсти «равенство» родителей. Согласно полученным нами сведениям, и американские, и английские, и французские ассоциации (ANIAS, Национальная ассоциация по искусственному оплодотворению, была создана во Франции в 1983 году) зорко следят за суррогатными матерями (проводят психологические и медицинские осмотры) и всего лишь один раз встречаются с будущей приемной матерью. Пока, к 1985 году, в этих трех странах не принято никаких законов по этому поводу, и ассоциации ничего не сообщают о меркантильных интересах (тем не менее известно, что американская ассоциация запрашивает 30 ооо долларов, из которых лишь половина идет суррогатной матери).

Признавая «право на ребенка», не следует забывать о «правах ребенка». Суды и юристы заявляют, что действуют в интересах будущего ребенка, но затрудняются в определении того, в чем они заключаются. Строго говоря, не следует ли запретить иметь детей парам алкоголиков, сифилитиков, шизофреников и т. п.? Такого вмешательства в частную жизнь не допускает ни один закон. На сегодняшний момент ничего не известно об отношениях эмбриона и матери во время беременности, о психологических и физических последствиях разрыва с биологической матерью для дальнейшего развития ребенка, поэтому научное сообщество осторожно обходит проблемы, существующие в действительности или мнимые, связанные с беременностью. Тем не менее есть основания для беспокойства о последствиях грубого разрыва между ребенком и женщиной, которая его выносила. Сейчас принято говорить приемным детям правду об их рождении, и ребенок должен будет смириться с мыслью о том, что биологическая мать родила его лишь ради денег. У кого-то из таких детей будет по два отца (в случае искусственного оплодотворения), у других—по две матери (суррогатная и законная). «Желание иметь ребенка и борьба с бесплодием не могут оправдать применения всех техник оплодотворения, — пишет доктор Кутан. — Право на деторождение, таким образом, не безгранично. Ребенок должен родиться в оптимальных условиях, чтобы влиться в общество». На это морализаторство можно возразить, что множество детей родилось от законных родителей и при этом социализируются с трудом.

ДЕТИ РАСТУТ. ОТНОШЕНИЯ ДЕТЕЙ И РОДИТЕЛЕЙ Семьи и домохозяйства

Мы не будет останавливаться здесь на тезисе, который Антуан Про изложил в четвертом томе «Общей истории образования и воспитания во Франции» и который упомянут в нашей книге, а именно на том, что вследствие социальных и ментальных мутаций, произошедших за последние десятилетия, родителям ценой «уступок», иногда весьма болезненных, удалось наладить контакт с собственными детьми. Чтобы сразу внести ясность, следует напомнить о разнице между «домохозяйством» («группой лиц, разделяющих жилье. Оно может состоять из одного человека») и «семьей», состоящей как минимум из двух человек: супружеской пары с детьми или без; или одного из родителей, чаще всего матери, с одним ребенком или более. В 1982 году во Франции насчитывалось 19 590 ооо домохозяйств и 14120 ооо семей; по сравнению с 1962 годом тех и других стало больше соответственно на 34% и 25%, тогда как население в целом увеличилось лишь на 17%. Все семьи являются домохозяйствами, но не все домохозяйства—семьями.

Лишь в XX веке ребенка начали рассматривать как человека, принципиально отличающегося от взрослого, которым он станет. Монсеньор Дупанлу, бывший внебрачным ребенком, личность сложная, написал шеститомный трактат «Воспитание», а его книга «Дитя» (1869) рассматривается многими как настоящая хартия детства. Габриэль Компайре оспаривает сделанные им выводы и в работе «Интеллектуальная и моральная эволюция ребенка» (1983) ополчается на понятие первородного греха и представляет ребенка более невинным, чем его описывает прелат. В межвоенный период появляется множество книг, посвященных детям: доктор Робен в двенадцати томах (в то время люди читали!) высказывается за бблыыую свободу для детей. Начиная с 1926 года Монтерлан начинает видеть в «подростковости» соперника феминизма. В исследовании, проведенном в 1950-е годы, предпочтение отдается пятой заповеди («Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе»); 70% опрошенных считают дисциплину важнейшим фактором воспитания и 52% возражают против сексуального просвещения в школах. Согласно опросу, проведенному в 1983 году Аленом Жираром и Жаном Штетцелем, образ семьи весьма позитивен; 72% говорят о доверительных отношениях с отцом, 8о%—с матерью; 75% утверждают, что к родителям всегда нужно относиться с уважением и любовью, какими бы ни были их недостатки; 50% оправдывают развод и аборт, но 85% заявляют: «Чтобы ребенок рос счастливым, ему необходимы мама и папа», что не мешает 6i% из них спокойно относиться к женщине, желающей иметь ребенка и оставаться незамужней. Экономический кризис усиливает зависимость детей: в 1978 году с родителями живут 85% 18-19-летних, 72% 20-21-летних, 63% 22-23-летних и 53% г^ле’гних. 75% высших кадров помогают материально своим 18-2'4-летним детям (данные INED, Национального института демографических исследований).

Экономический рост и снижение рождаемости Согласно исследованиям, проведенным в 1980-е годы, супруги-французы заявляли, что идеальное число детей в семье— 2,7, однако в реальности их всего 1,81. У рабочих детей немного больше, чем у руководства и представителей свободных профессий, и существенно больше, чем у руководителей среднего звена, ремесленников и мелких коммерсантов. Определение пола—дело уже завтрашнего дня; «если наши пациентки следуют даваемым им инструкциям, мы в 75% случаев добиваемся успеха в этом вопросе»,—утверждал доктор Пьер Симон еще в 1979 году. Вопреки распространенному мнению, многодетные семьи всегда были исключением. В XVIII веке рожали много, но смертность была такова, что из пяти рожденных детей через пять лет в среднем оставалось в живых лишь 2,5. Многодетная семья была преходящим явлением в демографической истории: оно имело место в период, когда рождаемость была высокой, религиозные настроения — сильными, а уровень смертности—относительно низким. Революция в менталитете, связанная с дехристианизацией, в большей мере, чем контрацепция (периодическое воздержание практиковалось всегда), искусственное прерывание беременности (подпольные аборты также делались всегда), теснота жилья (французам всегда не хватало квадратных метров на человека), женский труд (в Нидерландах одновременно самый

низкий уровень занятости женщин в ЕЭС* и один из самых низких уровней рождаемости) или недостаток ясель (в ФРГ их тысячи, а уровень рождаемости всего 1,4), побудила пары предоставлять своим детям если не райские условия, то по крайней мере комфорт и, главное, безопасность, а обеспечить это можно, лишь сократив рождаемость. Ребенка, на которого возлагаются большие надежды, следует хорошо содержать, он должен долго учиться, получить хорошее образование. Еще вчера он начинал зарабатывать совсем юным. Сегодня он требует больших расходов до двадцати лет, а то и дольше. Он заключает в себе надежду родителей на то, что следующие поколения семьи займут более высокое положение в обществе. Этот расчет на будущее методом от противного объясняет высокую рождаемость в самых бедных слоях населения, в частности живущих в «транзитных» кварталах**. Там, как раньше в беднейших кругах местного населения, представителей которых нищета делала опасными, людям нечего терять. Надежды на социальное продвижение нет. Детей рожают, и те выживают за счет социальных пособий и минимума, гарантированного одиноким матерям, а также благодаря прогрессу медицины. Как пишут Р. Эрель и К. Леге, там можно встретить «кровосмесительные семьи, замкнутые на себе самих; семья для них—бастион, противопоставляющий себя окружающему обществу». Вот что читаем в материалах уголовного дела, возбужденного против одного отца, обвинявшегося в инцесте с несовершеннолетней дочерью: «Я боялся, что моя дочь может стать жертвой какого-нибудь марокканца или других ребят, и хотел, чтобы она знала, что может * В 1993 году ЕЭС (Европейское экономическое сообщество) было переименовано в Европейское сообщество и стало одной из трех опор Евросоюза (ЕС).—Примеч. ред.

** Районы, в которые переселяли иммигрантов; предполагалось, что это перемещение будет стимулировать их к улучшению своего положения и социальному росту.—Примеч. ред.

произойти. Жена в моем присутствии объяснила ей, в чем заключаются отношения мужчины и женщины, но я видел, что она не понимает...

Дети, которых били, хранят молчание

Борьба с бесплодием ведется упорно, но нельзя забывать о ежедневной драме, скрытой завесой тайны: речь о жестоком обращении с детьми. 26 июня 1985 года П. Жиро от имени Законодательной комиссии выступает на бюро Сената с докладом о проекте закона, подготовленного Эдуардом Бонфу и касающегося защиты детей от жестокого обращения. Согласно этому докладу, ежегодно 50 ооо детей становятся жертвами психологического, физического или сексуального насилия. 400 из них гибнут. В то же время жалоб подается мало: в 1982 году их было 1611. Суды присяжных приговорили 15 человек к заключению с обязательными работами; 8—к содержанию под стражей; 572 человека были приговорены исправительными трибуналами к различным срокам тюремного заключения и штрафам. Несмотря на строгость Уголовного кодекса, автор доклада объясняет слабость репрессий «настоящим заговором молчания». Таким образом, мы попали в зону тайны, в которой начинает действовать семейная солидарность, подпитываемая страхом, стыдом, возможно угрызениями совести. Врачи и социальные работники по закону от 15 июня 1971 года в случае, если им становится известно о насилии над детьми моложе 15 лет, должны сообщать об этом в соответствующие органы (статья 378 Уголовного кодекса). Они же молчат об этом или говорят мало, убежденные в том, что ребенку все же лучше оставаться в семье. Страдания детей—это следствие алкоголизма, проживания в трущобах, коротко говоря, «социальной и эмоциональной недоразвитости виновных». Родители-палачи, как правило, сами в детстве страдали от жестокого обращения, а дети-жертвы обыкновенно бывают нежеланными или от предыдущего брака. Законом карается не только жестокое обращение с ребенком, но и недонесение о происходящем: пункт 2 статьи 62 Уголовного кодекса (на основании закона от 15 июня 1971 года) предусматривает наказание за это в виде лишения свободы сроком от двух месяцев до четырех лет. Бонфу предлагает ужесточить наказание для тех, кто избивает детей, и для тех, кто скрывает эти факты. Усиление репрессивных мер не даст результата. Рабочая группа, созданная при Детском фонде Анны-Эймоны Жискар д’Эстен, сделала вывод, что нужно «считать родителей, жестоко обращающихся с детьми, не виновными и подлежащими примерному наказанию, но скорее уязвимыми, нуждающимися в помощи и реабилитации, безусловно не упуская из виду приоритет интересов ребенка». Поле для деятельности весьма широко.

«Дети существуют, чтобы слушаться»

Отношения родителей и детей очень изменились по. сравнению с 1920-ми годами. Даже в богатых—во всяком случае, в обеспеченных—семьях остерегались «портить» детей (обратим внимание на полисемию слова). Игрушки были редкостью и дарились в определенные дни. Дисциплина была железной. Следовало «дрессировать», «формировать характер». Жаловаться запрещалось. Слезы осуждались. «Мы приходим на землю не для того, чтобы веселиться; очень многие гораздо несчастнее тебя; во время войны твой отец и не такое видал» и т.д. Чувство вины внушалось с самого раннего возраста. Делать пи-пи в кровать очень плохо. А уж что касается большего, то это вообще смертный грех. Необходимость работать не обсуждалась как для мальчиков, так и для девочек. Вспомним лишь один пример, рассказ маленькой крестьяночки, который читаем у И. Вердье15. Девочки должны всегда что-то делать, их руки не должны быть свободными: «Когда бабушка видела, что мы ничего не делаем, тут же раздавалось: „Ну-ка, девочка, подшей-ка эту тряпку“». Маленькие пастушки все время вяжут на ходу и стоя, следя за коровами. Начиная с двенадцати лет они вышивают крестиком по канве красной нитью свою фамилию, это будущие метки для приданого. Девочки начинают вышивать эти метки, когда у них начинаются первые менструации. Эти метки означают начало переходногр возраста, которое, таким образом, не относится к сфере секретного. С этих пор девочки, уже почти женщины, принимаются за другую работу: «Я доила коров, кормила кур, кроликов, а по утрам немного работала по дому. У нас было около дюжины коров, нам с мамой надо было за ними ухаживать. Я выдаивала четыре за час, мама, может быть, пять. Летом я всегда вставала до рассвета: между полуднем и двумя часами мы шли в поле полоть морковь и свеклу. Я все это делала, когда мне было двенадцать лет». Таков был распорядок дня у девочек в 1920-е годы. Что касается сохранения девственности, за этим строго следили. «Я вас уверяю, мальчики не могли ко мне приблизиться. Во-первых, этого им не позволял мой отец. Когда примерно в 1925 году я ходила на танцы, отец всегда был рядом, а когда он меня звал, я должна была моментально подойти. Если я при этом танцевала, приходилось бросать парня и бежать домой, потому что отец уже ушел».

Дети должны быть «успешными»

Социальная мобильность интересует нас только в том плане, в каком она касается частной жизни. Напомним, что мнения большинства специалистов совпадают по следующим моментам: малая мобильность на вершине и у подножия социальной пирамиды; сравнительно большая подвижность в средних классах; продвижение по социальной лестнице небольшое в масштабах биографии, но значительное, если сравнивать статусы детей и родителей, и подчас потрясающее, если рассматриваются три поколения. Говоря о «социальном воспроизводстве», без конца обсуждаемом школой Бурдьё, надо остановиться на трех моментах.

Во-первых, воспроизводство — не только количественное, но и качественное. Мы имеем в виду, что показательный «случай Помпиду» (дед—крестьянин, родители—учителя, а сам он, последовательно, — преподаватель, государственный советник, банкир, премьер-министр, президент Республики) благодаря растиражированности в СМИ оказывает весьма большое воздействие на общество в целом. Иначе говоря, хоть это и исключение из правил, пример Помпиду способен убедить обездоленных в том, что еще не все потеряно, что судьбу можно изменить, что воля преуспеть в жизни может сломать стереотипы системы; короче говоря, что человек обладает некоторым резервом свободы. Второе. Исследования социального взлета с учетом генеалогического древа привели нас к следующему выводу: успех детей напрямую связан с их количеством. Чем меньше детей в семье, тем больше их шансы на успех. Самый благоприятный вариант —если ребенок единственный и если это мальчик. Так, например, президент — генеральный директор одного из крупнейших французских банков—это единственный ребенок квалифицированного рабочего и его неработающей жены, которая была двенадцатым ребенком в семье с четырнадцатью детьми (это реальный случай, а не воображаемый). Другой пример: знаменитый врач, единственный ребенок в семье таможенника и почтовой служащей. Стратегия социального роста ребенка закладывается в родительской постели и, следовательно, относится к частной жизни. Наконец—и это наше третье наблюдение — социальная мобильность идет и в обратном направлении. Согласно опросу, проведенному в 1970 году организацией, изучающей профессиональную квалификацию (FQP), пятьдесят два сына ста представителей высшего руководства или преуспевающих представителей свободных профессий столь же успешны, как их отцы (эти данные подтверждаются полученными в более поздних опросах, в частности в 1977 году). Это значит, что сорок восемь сыновей из этих ста успеха не добились и здесь наблюдается регресс (за исключением ставших хозяевами производственных или торговых предприятий). Этот социальный регресс держится в тайне и часто ускользает от внимания исследователя. Благодаря деньгам, связям, успешному манипулированию словами, а также женитьбе сына-неудачника на невесте из хорошей семьи его отцу часто удается поддерживать иллюзию успеха. Конечно, количество детей рабочих среди учеников высших школ не превышает i%. Однако то, что Аньес Питру называет «эффектом стопора» (то есть сопротивления социальному регрессу), происходит не вследствие образовательного статуса. Чем хуже молодой человек учится в школе или университете, тем значительнее, хотя это происходит не в открытую, поддержка семьи, потому что сын-неудачник ставит под удар культурные традиции «приличной семьи».

ОТКЛОНЕНИЯ

Семантика

Слово «девиация», происходящее от латинского dévia — отклонение от главной дороги, от нормы, — относится к человеку, который сбился с пути. Но о каком пути идет речь? В каждом обществе существуют свои нормы и идентичность индивида оценивается в зависимости от меры свободы, которую он себе позволяет. Правила нарушают все и до такой степени, что демонстрация бунта может проявляться как раз в буквальном их исполнении. Иначе говоря, если бы все поголовно соблюдали правила, через которые выражаются нормы, социальная жизнь была бы невозможна. Тот, кто не соблюдает нормы, мешает, вызывает подозрение, потому что он презирает общепризнанные ценности: здоровье, работу, карьеру, опрятность и т. д. Наркоман, «человек со шприцем в зубах», подозрителен целой армии отцов своим стремлением к наслаждению, которое этим отцам созершенно не знакомо. Смерть от передозировки наркотиков будет тщательно скрываться от родственников и знакомых. Гибель в автокатастрофе на скорости двести километров в час на пути к какой-то достопримечательности, которую необходимо посетить каждому культурному человеку, — честная гибель, следовательно, допустимая. Индустриальные общества, динамичные, органически сплоченные, возможно нарушающие законы, являются пространством для бесконечного вызова, бросаемого отдельными группами (интеллектуалами или обездоленными), вызова, первоначально рассматриваемого как нечто неуместное, правонарушительное или преступное (в зависимости от тяжести), а позже интегрируемого в общественную жизнь. Либеральному обществу, апологетом которого был Роберт Мертон, свойственна открытость всему маргинальному, которая играет ему на руку. Либо девианты обретают политическую или религиозную идентичность (например, Франциск Ассизский, фигуру и месседж которого, по словам Жоржа Дюби, церкви удалось в конечном счете и не без труда преобразовать и приручить), либо, не идя ни на какие уступки обществу, они оказываются полностью из него исключенными. Система, которая меняется сама по себе, интегрируя элементы бунта, в конечном счете стабильна. Это заметил Дюркгейм: «Оригинальности надо дать возможность проявиться. Чтобы на идеалиста, опережающего свой век, обратили внимание, требуется наличие преступника, отстающего от жизни. Одно невозможно без другого».

Касаясь проблемы токсикомании в двух ее самых распространенных формах—курении табака и алкоголизме, мы сразу же замечаем три элемента, которые ее составляют. Это трудности бытия, зависимость и, на заднем плане, значительные финансовые интересы, идет ли речь о налогах, получаемых Обществом промышленного производства табака и спичек Seita, прибылях производителей алкоголя или наркоторговцах, которые держатся за счет бандитизма и часто сами становятся его жертвами.

Алкоголизм

Алкоголизм (под этим термином следует понимать регулярное употребление алкоголя, а не всегда существовавшую традицию выпивать по праздникам)—явление недавнее: в 1848 году потребление составляло 51 литр на человека, в 1872-м — 77 литров, в 1904-м —103 литра, в 1926-м —136 литров. Начиная с 1960-х годов потребление вина падает (в заведениях фастфуда пьют воду, кока-колу или фруктовые соки, а 6о% посетителей—это молодежь от шестнадцати до двадцати лет), но растет потребление крепкого алкоголя, в частности виски, считающегося «изысканным» напитком.

Однако оценки 1985 года таковы: семь стаканов алкогольных напитков в день (или около 70 граммов чистого спирта) для 1740 ооо человек, 1690 000 из которых составляют мужчины. Существует алкоголизм, идущий от нищеты, и светский алкоголизм, но не следует забывать и о его скрытой форме, когда жадно, ненасытно пьют в одиночестве (пьют вино, ликеры, спирт, одеколон и т.д.), что заставляет окружающих прятать под замок любую жидкость из вышеназванных; такого больного приходится вновь и вновь лечить от алкогольных отравлений. В нашем обществе все так или иначе имеют контакт с алкоголем, но почему-то одни попадают в зависимость от него, а другие — нет. Возникает вопрос, пока остающийся без ответа, — об этиологии токсикомании.

Этиология токсикомании: попадание в среду Курение и алкоголизм (при условии отсутствия таких последствий, как белая горячка, цирроз печени или чрезмерные проявления пьянства) не скрываются от окружающих, а наркомания, эта родительская фобия, относится к сфере секретного. «Малыш, который колется», делает это тайком, и родители, обнаружив это, хранят свою беду в тайне.

Выступая в декабре 1972 года на конференции ЮНЕСКО по вопросам наркотиков, доктор Оливенштайн сформулировал главный вопрос: «Очевидно, что мотивация индейцев или индусов, употребляющих так называемые токсические вещества, отличается от мотивации молодого представителя западных стран <...>. В малоразвитых странах молодежь употребляет наркотики, чтобы унять чувство голода. Какой же голод испытывают наркоманы в развитых странах? Возможно, в поиске новых ощущений содержится некий посыл». Очень часто токсикоманы испытывают трудности в общении. Новое разрушительное явление, начавшееся в 1970-х годах, — массовая наркомания среди молодежи. Не рассматривая в данном контексте психически больных и лиц с неустойчивой психикой, специалисты сходятся во мнении, что не существует врожденной токсикомании, что в нее вовлекает окружение, социокультурная среда. По мнению доктора Оливенштайна, «почва», способствующая встрече с наркотиками, характеризуется двумя моментами. Во-первых, неприятие отца, в руках которого сосредоточены семейная власть и деньги: сын стремится получить удовольствие, которого не знал его отец, «обойти», «опередить» его в этом вопросе. Во-вторых, у наркомана-токсикомана специфические отношения с собственным телом: он не «обменивается» им ни с кем, как в гетеро- или гомосексуальном сексе. Все его тело, а не только область гениталий, становится эрогенной зоной, от чего он получает удовольствие. Согласно тому же автору, наркоман переживает две фазы. Первая — «медовый месяц» с наркотиками: удовольствие чередуется с их отсутствием. Когда он употребляет какое-то вещество, он бог, когда нет—он сам себя наказывает, но выдерживает паузу, потому что знает, что может начать снова. В этом большая разница между наркоманом и самоубийцей—у второго возврата нет. Однако наркомания—это всегда поражение. «Медовый месяц» длится недолго. Возбужденное состояние, вспышка, вызванная веществом, исчезает, и наркоман вынужден принимать наркотик не для удовольствия, но чтобы успокоить ломку. Фундаментальный вопрос заключается, таким образом, в следующем: почему молодежь соглашается на кошмар ломки, часто вынуждена заниматься проституцией, чтобы раздобыть денег на очередную дозу, отказывается от карьеры и терпит свое отторжение обществом? Ответ доктора Оливенштайна таков: «Удовольствие, даваемое наркотиком,—это атомный взрыв. Вся дальнейшая жизнь будет проходить в поисках этого удовольствия или в сожалении о нем. Вылечившийся наркоман всегда будет испытывать ностальгию по наркотикам, в отличие от алкоголика». Внутривенный укол, вызывающий вспышку, изменяет чувственность наркомана, перестраивает его личность. Если тот, кто пережил подобное, отказывается заниматься сексом, это не признак импотенции, но безразличие к удовольствию, которое теперь для него ничего не значит. Находящийся на этапе «медового месяца» наркоман не желает никакой помощи. Если его в этот период приводят в Мар-моттан*, будь то полиция или родители, он отказывается от курса детоксикации и сбегает. И просит о помощи лишь тогда, когда вспышки больше нет, когда остаются лишь страдания и зависимость.

Чем можно помочь?

Проблемы дальнейшего лечения и возвращения в нормальную жизнь гораздо сложнее, чем детоксикация. Доктор Орсель полагает, что личность наркомана одновременно недостаточно и слишком зрелая. Он с необыкновенной изобретательностью пользуется существующими общественными институтами. Пройдя лечение, наркоманы чувствуют себя «ветеранами» и почти все ведут себя как новообращенные. Вместе с тем у них наблюдаются явления регресса, например энурез, свойственный наркоманам старше тридцати лет. Многие из тех, кто в прошлом «сидел» на героине, становятся алкоголиками. Напомним о некоммуникабельности как * Мармоттан — парижская наркологическая клиника.

одном из важнейших факторов наркомании. Если после лечения наркоман попадает в ту же социокультурную среду, которая привела его к употреблению наркотических веществ, вероятность срыва очень велика. Приведем два примера. Те, кто употреблял кокаин в годы I Мировой войны и амфетамины— в годы II Мировой, были взрослыми людьми, имевшими какие-то социальные связи, которые они возобновили после демобилизации и в большинстве случаев вернулись к нормальной жизни. Известно, что в 1970-е годы марсельские наркоторговцы продавали свой товар по демпинговым ценам учащимся школ и колледжей, чтобы вызвать привыкание. Когда полиция положила этому конец, юные «героин-щики» из приличных семей и стабильной социальной среды также смогли вновь вписаться в нормальную жизнь. Доктор Орсель полагает, что несмотря на агрессивность речей юных маргиналов, которых приютил руководимый им Центр при аббатстве, в них сквозит острое чувство вины и желание «вернуться к порядку». Это объясняет гипнотическое воздействие, которое оказывают на юных наркоманов «менты»: с одной стороны, их ненавидят, а с другой — видят в них спасительный образ отца. Если индивидуальная причина токсикомании— это некоммуникабельность, то социальный корень этого зла—желание наживы. И бедные крестьяне, выращивающие мак, чтобы как-то свести концы с концами, и наркобароны, сами не притрагивающиеся к товару, который их обогащает, распространяют по всему миру паутину фатальной зависимости. Действия полицейских периодически приводят к арестам мелких дилеров, которые сами являются потребителями зелья; иногда это бывают зрелищные «спецоперации», освещаемые в СМИ, но до «очень важных персон», находящихся на вершине этой пирамиды горя, часто проникающих в государственный аппарат и располагающих деньгами, которые способны заткнуть рот кому угодно, дело, как правило, не доходит.

СОЖИТЕЛЬСТВО МОЛОДЫХ ПАР Пара распадается?

Слово concubine (сожительница) происходит от латинского concubina—«та, с которой спят». В разговорной речи слово «сожительство» имеет пренебрежительную окраску. Исследователи INED, не желая никого обижать, для обозначения живущих вместе молодых людей выработали понятие «ювенильного сожительства», впрочем не уточняя, когда кончается молодость. Незарегистрированные пары — не новость, как и дети, рождающиеся у таких пар. В середине XIX века внебрачные дети составляли 30% родившихся в Лионе, 32% — в Париже, 35%—в Бордо, к началу Прекрасной эпохи соответственно 21%, 24% и 26%. Начиная с 1975 года внебрачное сожительство набирает обороты: 445680 пар (3,6% от общего количества) в 1975 году, 809080—в 1982-м (6,1%). Рождение «незаконных» детей возросло с 7% в 1970 году до 14% в 1982-м. В том же году отцы признали 50% внебрачных детей против 20% в 1970-м. Внебрачное сожительство наблюдается в основном в городах: в 1982 году в Парижском регионе вне брака живут 22,7% пар, а в сельской местности — 4,8%. Менее известные факты: распространение внебрачного сожительства не компенсировало снижение рождаемости и увеличение числа разводов, потому что в период с 1975 по 1982 год сокращается доля сожителей младше тридцати. Таким образом, падение рождаемости нельзя вменить в вину лишь конкуренции со стороны ювенильного сожительства. Начинается эпоха если не одиночек, то по крайней мере семьи с одним родителем, и следует упомянуть другие причины, главная среди которых—осознание того, как сложно долгосрочно поддерживать единство пары, с тех пор как западное общество смешало два плохо сочетаемых понятия: эфемерную любовь-страсть и родительские заботы. Как бы там ни было, в течение десяти лет зрела убежденность в том, что ювенильное сожительство является хорошей подготовкой к такому испытанию, как брак: в 1968 году 17% молодоженов жили вместе до свадьбы, в 1977 году—44%.

Хорошая подготовка к браку?

«Все так быстро меняется», — говорят в народе. Беглый взгляд на три опроса позволит нам соотнести недавнюю историю ювенильного сожительства и новое значение этого термина. С октября 1975 года по июнь 1976-го по инициативе Луи Русселя проводился опрос среди 2765 человек в возрасте от восемнадцати до двадцати девяти лет. 38% опрошенных одобряли сожительство, а среди молодых, живущих вместе на момент проведения опроса, таких 86%*. 70% оценивают брак как «прямое давление общества». Для них отношения в паре—дело частное, а не общественное. 15% родителей не в курсе того, что их сын или дочь с кем-то живет, но 70% регулярно принимают молодую пару у себя. Четверти молодых пар родители помогают финансово, в то же время 8о% мужчин и 6о% женщин работают. Половина опрошенных имеет общие доходы. 6о% утверждают, что хотят вести жизнь, которая «скорее отличалась бы» от жизни родителей или «отличалась бы очень сильно»; 22% не испытывают никакой враждебности к родителям; 40% считают разногласия «реально существующими, но незначительными»; и лишь 25% настроены к родителям «очень враждебно». Половина опрошенных холостяков, живущих с родителями, «часто» или «очень часто» обсуждают с родителями «важные проблемы», мысли тех и других «обычно похожи», контроль со стороны родителей «слабый или отсутствует» для 75% из них. 30% опрошенных отрицают «совместное проживание», 45% говорят, что это их «не интересует». Данные опроса позволили Л. Русселю утверждать, что пара остается * Вероятно, оставшиеся 14%, проживая совместно, стыдились этого. — Примеч. ред.

фундаментальной ценностью, потому что такая жизнь спасает от одиночества. Таким образом, внебрачное сожительство молодежи только с виду является нарушением табу, потому что оно сохраняет важнейшие ценности жизни в паре: взаимное уважение, доверие и привязанность, секс же стоит на втором плане: лишь один из пяти заявил, что определяющим элементом любви является сексуальная гармония. Из-за' того, что парень или девушка сосредоточиваются на одном-единственном партнере, пресловутая сексуальная свобода парадоксальным образом сокращает период, который Руссель стыдливо называет «сексом без стабильности». «Как только этот немного смутный период юности проходит, все возвращается к традиционному порядку, — пишет он.—Да, молодежь ведет себя до свадьбы как никогда более „свободно“, но в конечном счете все заканчивается свадьбой <...>. Брак не ушел в небытие». Избегая стремительной женитьбы, молодежь предпочитает «пробный брак», на который в начале века возлагал большие надежды Леон Блюм.

Анкетирование, проведенное в мае —июне 1978 года по инициативе Катрин Гокальп среди 2730 человек в возрасте от 18 до 24 лет включительно, подтверждает выводы Русселя: 28% опрошенных живут с кем-то или жили раньше. Их больше среди детей высшего руководства или представителей свободных профессий (36%), меньше всего — среди детей сельскохозяйственных производителей (15%). Париж, как всегда, «впереди»: здесь сожительствуют 50% молодых людей против 14% в сельской местности. «Таким образом, речь идет не о некоем маргинальном феномене, но о стиле жизни, охватывающем все слои населения». Среди «сожительствующих» в два раза больше тех, кто полагает, что «общество следует изменить», чем конформистов (среди практикующих католиков состоят с кем-то во внебрачных отношениях всего ю%). В меньшей степени, чем социальный протест, сожительство выражает стремление молодых людей создать в дальнейшем счастливую семью, давая себе время для размышления: скорее оно является «репетицией» брака, чем отказом от него. В восьми случаях из десяти сожительство с будущим супругом было единственным опытом внебрачной совместной жизни. Процент сожительства коррелирует с семейной моделью родителей: если родительский опыт был неудачным и мама с папой расстались, их дети чаще «репетируют» брак (предостерегая себя таким образом от неудачи), чем дети благополучных супругов (44% против 26%).

«Победить на всех фронтах»...

В этот сравнительно недавний период (1980), когда ювенильное сожительство рассматривалось как подготовка к супружеству, то есть не шла речь о смене порядка вещей, основанном на любви, некоторые исследователи задумались об успехе этого нового ритуала. Для А. Бежена16 молодежное сожительство—это попытка синтеза традиционного супружества, целями которого являются длительность, продолжение рода и передача наследства, и внесупружеской любви, в которой проявляется страсть, практикуется разнообразие и принимаются противозачаточные меры. Таким образом, здесь речь идет о «современном стремлении победить на всех фронтах, не упускать ни одну из возможностей». Сравнивая молодежное сожительство с узаконенным ритуалом брака и с терпимо воспринимаемыми «проказами» мужей (но не жен) тот же автор отмечает несколько специфических элементов новой формы отношений: i) сожительство молодых людей — более длительное, чем вчерашние «связи», однако оно не рассматривается как нечто определенное; 2) оно частично признается обществом; 3) как и вчерашний брак, оно защищает от одиночества и скуки, однако сексуальная гармония, факультативная в браке, в данном случае обязательна, в противном случае, выражаясь вульгарно, можно уйти «на сторону»; 4) старинные «роли» жены и мужа отброшены во имя принципа равенства: либо оба должны хранить верность друг другу, либо «физические измены» допустимы для обоих, при условии что дело не доходит до любви и что эти измены не хранятся в тайне; речь, таким образом, идет о размывании границ тайны. Говорить следует абсолютно обо всем, не только об изменах, но и об эротических фантазиях, пусть они и не заходят дальше мастурбации. «Тяжелая задача, — отмечает А. Бежен, — быть для человека, с которым идешь по жизни, одновременно любовником, супругом, другом, отцом или матерью, братом или сестрой, доверенным лицом и исповедником». Возможно ли вынести полное отсутствие тайны? Традиционный брак предполагал как само собой разумеющееся наличие тем, на которые не говорят. В прежние времена супруг отправлялся в клуб. Жена не задавала ему вопросов, а возможно, вообще не брала это в голову. Не является ли утопией прозрачность межличностных отношений? Не является ли в конечном счете тайна непременным условием того, чтобы уберечь каждого из супругов от банального, ожидаемого, но трагического открытия, что партнер — это другой человек? Короче говоря, не являются ли все эти искушения и соблазны монистической ностальгией по гермафродитизму? «Все происходит так, — пишет А. Бежен, — как если бы эти подростки, стремящиеся к „равным“ отношениям со своим партнером противоположного пола, хотели одновременно и найти другого, и найти себя в нем. Равные, они находят свое отражение в альтер эго и видят в этом отражении возможность создать андрогина — совершенную, самодостаточную, стабильную фигуру, свободную от необходимости продолжать род».

...ши отказаться от'брака?

Тщательное изучение результатов переписи населения 1982 года и социологических опросов, проводившихся одновременно с ней или позже, свидетельствует против тезиса о том, что ювенильное сожительство — не что иное, как отложенный брак. В1982 году 8оо ооо пар живут в незарегистрированном браке, их доля примерно равна во всех социопрофессиональных группах, за исключением сельских жителей. 456 ооо пар, в которых мужчине меньше тридцати пяти лет,—это свободные союзы в 1982 году, в 1975-м таких пар было 165 ооо. За период, прошедший между двумя переписями населения, количество пар, живущих без регистрации отношений, в которых мужчина не достиг тридцати пяти лет, увеличилось вчетверо. Эти молодые сожители в основном горожане: в Парижском регионе одна из пяти пар живет в незарегистрированном браке. В самом Париже более половины молодых пар без детей не женаты. Во многих случаях сожительство следует за расторгнутым браком: после неудачного опыта люди не спешат регистрировать новые отношения. В 1982 году в 280 ооо незарегистрированных пар хотя бы один из партнеров уже когда-то состоял в браке. Ежегодное количество заключаемых браков уменьшается: в 1965 году—346 308,416 532—в 1972-м (это был год с самой высокой рождаемостью), 387379 —в 1975-м, 334377—в 1980-м, 285 ооо — в 1984 году. Новое явление: многие пары теперь заводят детей, не зарегистрировав брак. В1982 году 133 400 детей рождаются у незамужних матерей. Более половины этих детей, признанные своими отцами, родились по желанию родителей, а не в результате неосторожности. Появление ребенка теперь не влечет за собой заключение брака. Ювенильное сожительство переходит в свободный союз. В1982 году 56% находят сожительство «нормальным» явлением, тогда как в 1976-м так полагали 37%, а 70% незарегистрированных пар говорят, что никогда не испытывали трудностей и проблем в связи со своим статусом.

Стоит ли полагать, что закат брака в такой стране, как наша,—это лишь мода и за эфемерными увлечениями люди скрывают свой консерватизм? Мы так не думаем, потому что это результат структурных изменений в производстве. В прежнем обществе—и это верно как для принца, так и для крестьянина, ремесленника или мелкого коммерсанта, — брак держался на эксплуатации семейного достояния, большого или маленького, потому что именно оно предоставляло занятость. Все меняется в связи с приходом наемного труда мужчин и в особенности женщин; с развитием социальной защиты, которая страхует от рисков непреодолимой силы, что раньше в той или иной мере покрывалось семьей; с «распространением современных методов контрацепции, которые дают женщинам возможность держать под контролем рождаемость, тогда как великая мальтузианская революция, произошедшая во Франции в XIX веке, базировалась на инициативе мужчин»17. Несмотря на то что свободный союз приобретает небывалый размах, который кажется нам необратимым, он постепенно сближается с браком. Государство и церковь больше не вмешиваются в наши сердечные дела, но сожители, мотивируемые приватистскими импульсами, не хотят лишаться социальной защиты, поэтому они взывают к государству. Эта тендеция к приватизации жизни приводит не к революции нравов, но к редактированию законодательства, которое в очередной раз призвано ратифицировать уже произошедшие изменения в ментальности. В области права статусы сожителей и супругов, внебрачных детей и рожденных в браке сближаются. Отметим сходства и различия. Сожители имеют право на социальную защиту; их дети имеют те же права, что и рожденные в браке (закон от г января 1972 года); они не несут ответственности за долги друг друга; мать-одиночка имеет родительскую власть, даже если отец признал ребенка; в некоторых яслях внебрачный ребенок имеет приоритет. Однако если союз прекращает существование (в связи со смертью одного из партнеров или разделением пары) нет ни компенсаций, ни пособий; не предполагается раздел имущества, нажитого при совместной жизни; в случае смерти одного из партнеров второй не имеет права на пенсию вдове или вдовцу; также он не имеет права на наследование имущества покойного. Чрезмерные с точки зрения одних, недостаточные по мнению других—угрожают ли права сожителей институту брака?

СПОРЫ ВОКРУГ БРАКА И ДИФИРАМБЫ СОЖИТЕЛЬСТВУ

В докладе, претендующем на сенсационность, Социальный и экономический совет разоблачает противоречивое законодательство, призванное заботиться о супругах, но поддерживающее живущих вне брака18. Констатируя спад числа браков, рост разводов, снижение количества повторных браков, повышение доли внебрачных детей, авторы доклада утверждают, что «комплекс текстов и мер, принятых в ходе последних лет, привел к тому, что институт брака не очень-то защищен. Такое положение связано с тем, что отдельные лица одновременно могут пользоваться налоговыми льготами, установленными для холостяков и разведенных, а сожительствующие вне брака — социальными льготами, предусмотренными для женатых людей». С точки зрения докладчика, Эвелин Сюльро, парадокс заключается в том, что законодатели устанавливают правила для людей, которые своим отказом от брака намерены уклониться от выполнения этих правил. Она напоминает слова Бонапарта: «Раз сожители обходятся без закона, закон теряет интерес к ним». Если в 1950-е годы «матери-одиночки» работали прислугой, подсобными рабочими или трудились в сельском хозяйстве, то сегодняшние «матери-холостячки» имеют уровень образования выше среднего, живут в больших городах и принадлежат к «авангарду», «модель образа жизни» которого распространяется сверху вниз. Докладчицу возмущает, что новые законы, появившиеся в период с 1965 по 1982 год, «забыли о святости брака, уважении к патриархальной иерархии, к институту семьи, о силе закона в сфере преемственности и наследования имущества, а также о священной личной ответственности». Действительно, теперь человек после смерти сожителя может продолжать жить в съемном жилье, если он проживал там не менее шести месяцев; купля-продажа между сожителями является законной, в то время как между супругами — нет; сожитель может получать страховку по болезни, семейные и материнские пособия, пособия, выплачиваемые семье погибшего военнослужащего,—для этого достаточно лишь оформить сертификат о совместном проживании. Известен даже такой случай: в Рьоме в 1978 году суд делил страховку после смерти одного мужчины от несчастного случая между его законной женой и сожительницей. В докладе обличается парадоксальность законности развода по взаимному согласию (закон 1975 года) и закрепления права опеки и законного представительства ребенка лишь за одним из супругов, в 90% за женой. По закону 1970 года родительские права на ребенка, рожденного вне брака, принадлежали тому из родителей, кто его признал, а в случае двойного признания—тому, кто это сделал первым; по новому закону, вне зависимости от порядка признания ребенка родителями, приоритет принадлежит матери—таким образом, ребенок перестает быть «собственностью отца» и становится «собственностью матери»; это происходит на фоне разговоров о равенстве полов и побуждении отца, который может воспользоваться правом на декретный отпуск, заняться воспитанием ребенка и домашним хозяйством. Считая скандальным тот факт, что два малообеспеченных супруга платят подоходный налог, а два столь же малообеспеченных сожителя не платят, докладчица задается вопросом: о какой семье можно говорить, если мы имеем дело то с парой сожителей, имеющих нотариально заверенный документ о совместном проживании, то с разведенными супругами с детьми или без, то с разведенными сожителями, то с разными вариантами молодежных пар: теми, кто делит жилье и живет вместе лишь пару дней в неделю, или теми, кто прекрасно чувствует себя в доме у родителей одного или другого партнера? Помимо всего прочего, было бы заблуждением полагать, что сожителям расстаться проще, чем супругам, — алчные хищники вездесущи. Это прекрасно известно нотариусам, которых осаждают те, кто требует свою долю квартиры, мебели, автомобиля. Все, что нотариус может предложить, это составить контракт с перечислением имущества, приобретенного каждым на собственные средства. Во имя справедливости и добродетели докладчица с волнением и тревогой задается вопросом, не перенимает ли Франция «шведскую модель», где 40% браков заканчиваются разводами и где 40% детей рождаются вне брака.

В то же время есть и слабое утешение. По мнению Луи Русселя, развод может повлечь за собой увеличение рождаемости: заведя двоих детей в своей законной семье, человек может захотеть завести третьего с новым партнером. Имущество женатых пар, даже если их союз непрочен, как никогда общее: 70% супругов имеют общий банковский счет, и 8о% французов намереваются написать завещание в пользу супруга.

ВЫБОР ПАРТНЕРА

Мы не будем повторять здесь тезисы Алена Жирара и Луи Русселя, которые справедливо доказывают, что выбор супруга эндогамен: люди женятся на представителях своего круга. Это же относится и к внебрачному сожительству, как молодежному, так и нет. Почитаем брачные объявления в ежемесячном журнале Le Chasseur français, созданном в 1885 году. В1939 году его тираж составлял 400 ооо экземпляров, в 1970-м — 850 ооо, после чего начался спад. Его аудитория первоначально состояла из крестьян и мелкой провинциальной буржуазии, но начиная с 1950-х годов его стали читать и средние слои населения крупных городов. В 1903 году в этом журнале, предназначенном для семейного чтения, в разделе частных объявлений появилась рубрика «Брачные объявления». В среднем в 1903 году ежемесячно подавалось ю таких объявлений, в 1922-м — 67, в 1930-м —444, в 1977 году—юоо. Брачные объявления быстро опередили по популярности все остальные. М. Мартен сравнил объявления 1930 и 1977 годов, обращая внимание только на то, «как автор представлялся и описывал себя». В 1930 году мужчины, подававшие объявления, были в основном колониальными чиновниками и военными, женщины — почтовыми служащими и учительницами. Речь шла об экономическом союзе, потому что и мужчины, и женщины уточняли, какую сумму денег они могли бы или желали бы вложить в будущую семью. Они говорят о том, что имеют сами и на что «рассчитывают». «Пятнадцать лет инфляции и кризиса франка,—пишет М. Мартен,—не поколебали склонности мелкого или среднего буржуа к сбережениям. Девальвация еще не вошла людям в головы». В 1977 году имущество почти не упоминается: об экономическом положении говорит теперь профессия. Женщины часто являются представительницами свободных профессий, секретарями, медсестрами; мужчины—руководящими работниками, инженерами, техниками. В 1930 году развод вызывал сильнейшее недоверие, поэтому разведенные женщины указывали, что развод был «в их пользу», то есть состоялся по вине бывшего супруга, и они, таким образом, «ни в чем не виноваты». В 1977 году женщины просто указывают, что они разведены, «не вдаваясь в подробности и не стесняясь». О «традициях», «почтенности», принадлежности к католической церкви больше не говорится. Упоминаются детали внешности: теперь не только женщины, но и мужчины указывают цвет глаз, вес, особенности телосложения; и те и другие заявляют о любви к спорту. Женщина, подававшая объявление в 1930 году, была «сердечной, сентиментальной, серьезной домоседкой». В 1977 году она «нежна, мила, умеет принимать гостей»; она больше не поет, но «музицирует», интересуется «литературой и искусством». «За пятьдесят лет примером женственности перестала быть Золушка (вероятно, из-за распространения бытовой техники), женщина становится музой или топ-моделью» (М. Мартен). Неизменным остается следующее: принадлежность к другой национальности и тем более расе является негативной информацией, вплоть до того, что некоторые объявления заканчиваются так: «желательно не иностранец (иностранка)».

Использование брачных объявлений способствует географической мобильности, слабой во Франции, что отдаляет индивида от «привычной среды», где он мог бы найти себе спутника жизни. В 1980-х годах благодаря автомобилизации населения снова появились браки с дальними родственниками. В поисках своих корней человек завязывает отношения с боковыми ветвями генеалогического древа, представителей которых предыдущие поколения потеряли из виду. Практикуются, как говорили в прежние времена, «перекрестные браки». Они могут стать реальностью нашего времени. Горожанин, попавший в крестьянскую семью в результате женитьбы, может с удивлением обнаружить, что обряд «шаривари» в некоторых местностях продолжает существовать: когда праздник заканчивается, гости преследуют молодых, вплоть до того, что могут ворваться к ним в спальню на заре и испортить таким образом таинство первой (?) брачной ночи.

ЛЮБОВЬ В БРАКЕ

Любовь в бракеновый концепт

В мае 1985 года в Раджастхане, одном из индийских штатов, широко отпраздновали сорок тысяч браков, заключенных между детьми. Там полагают, что любовь — явление слишком ненадежное, чтобы быть основой брака. Развод в сельских регионах не поощряют, так что предполагается, что эти браки просуществуют всю жизнь супругов. Сегодня во Франции браки — это союзы, основанные на любви. Лишь в западном обществе идут на такой риск. Брак на основе любви, таким образом, оказывается ограниченным географически. В историческом плане это новая идея. Филипп Арьес продемонстрировал, что брак, в котором мужчина может развестись с женой и жениться повторно,—это самая распространенная модель в пространстве и во времени. Моногамный нерасторжимый брак, в его глазах, — «важнейший факт истории сексуальности на Западе». До X века у знати брак, договор между двумя семьями, был частным светским актом, в который церковь не вмешивалась. Если женщина не беременела, ее объявляли бесплодной и отправляли к родне или в монастырь, «пристройку к замку, в которой глава семьи держал девушек и вдов». Церковь относилась к браку двояко: с одной стороны, апеллировала к святому Иерониму и рассматривала брак как нечто вульгарное, почти животное, чем ей не следует заниматься, с другой стороны, по заветам апостола Павла, склонялась к мысли, что «лучше жениться, чем гореть»19. Лишь в XIII веке посредством закона о запрете инцеста церковь начинает контролировать брак и навязывает идею стабильности (лат. stabilitas), которую знать не одобряла. Сельские же общины, согласно Полю Вейну, с конца галлороманской эпохи приняли ее. После Тридентского собора брак, ставший таинством, празднуется у дверей церкви, позже, в XVII веке, — перед алтарем. Переход полномочий в этом вопросе от церкви к светскому государству во времена Французской революции поддерживает принцип нерасторжимости брака, несмотря на то что на короткий срок впервые стал разрешен развод. Безусловно, в контракте, согласно которому соединяются два больших состояния или, наоборот, две нищеты, речь о любви не идет. Если же любовь вдруг возникает, это счастливое совпадение, но эротические фантазии пары не должны приводить к практике прерванного полового акта, который осуждается религиозной этикой и приравнивается к детоубийству. Герцог Сен-Симон, например, женившийся по расчету, «без колебаний говорит о своей любви к жене и даже просит в завещании сковать железной цепью их гробы, чтобы супруги были едины и в смерти» (Ф. Арьес). В ту эпоху супружескую любовь следовало хранить в тайне, до такой степени она противоречила правилам приличия. Супружеская любовь была одной из секретных сфер старого общества. И так продолжалось до начала XX века. Подписав брачный контракт в присутствии нотариуса, который часто выступал инициатором брака, считалось непристойным и даже смешным выказывать друг к другу слишком пылкие чувства. В работе «О браке», написанной в 1907 году, Леон Блюм шокирует читателей, побуждая будущих супругов набираться любовного опыта с представителями своего круга. Лирически настроенный автор пишет: «На скрипке не играют, не научившись как следует <...>. Нельзя получить удовольствия от женщины, не научившись этого делать!» И добавляет: «Когда обеим сторонам будет разрешено приобретать соответствующий опыт, когда оба будущих супруга поймут причины своего выбора, лишь тогда они в полной мере осознают прелесть совместной жизни». Леон Блюм за три четверти века до появления сожительства молодежи высказался в его пользу. Аббат Гримо в своей книге «Будущие супруги», написанной в 1920 году и получившей премию Французской академии, более соответствует духу своего времени и советует мужчинам избегать как интеллектуалок и работающих женщин, так и проституток.

Супружеские секреты

Если раньше держали в тайне возможную супружескую страсть, то не скрывают ли сегодня супруги, прожившие вместе много лет в связи с увеличением продолжительности жизни, ее угасания и даже охлаждения друг к другу? Если существуют тайны, которые супруги-заговорщики бережно хранят сообща, что же известно о том, что они скрывают друг от друга? Конечно, речь не идет ни о чем таком, что бы противоречило современной тен-деции к полнейшей прозрачности межличностных отношений. В прежние времена умели приспосабливаться к сущностной за гадке другого, при условии что он выполняет свои социальносемейные функции. Вот невыдуманная история: один пожилой господин накануне золотой свадьбы спрашивает у невестки («дополнительного члена семьи»): «Что бы мне подарить вашей свекрови? Я совершенно не знаю ее вкусов». Что объединяет супругов, один из которых живет прошлым, а другой смотрит в будущее? Что происходит в супружеской постели, когда детей уже больше не рожают? Приходит ли на смену страсти и фантазиям привычка, дружба, тишина? Когда люди начинают спать в разных кроватях, в отдельных комнатах? Как с возрастом функционирует механизм памяти о жизни вместе? То, что у одного из супругов осталось в памяти как важнейший момент жизни, другой совершенно забыл. Даже письма, фотографии, фильмы, являющиеся, как считается, «объективными свидетельствами», вызывают разные воспоминания. Супруги, прожившие вместе не одно десятилетие, не делают каких-то замечаний и не задают определенных вопросов, осторожно откладывая их «на потом». Причем речь здесь идет не о таких вещах, как признание в измене (физической или эмоциональной), но о гораздо более приземленных—например, раздражении, вызываемом храпом партнера, его жестикуляцией или одной и той же без конца рассказываемой — и, следовательно, не раз выслушанной—историей. Прошлое—но прошлое забытое—присутствует в любой момент жизни, однако каждый из старых супругов описал бы их совместную жизнь по-своему, и это были бы разные описания. Поэтому механизм возникновения или исчезновения желания остается скрытым завесой тайны.

Примат «я» над «мы»

Приспосабливаются ли пары к этой приблизительной «прозрачности»? Проведенные опросы дают нам об этом некоторую информацию, к которой следует относиться с осторожностью, потому что, когда начинают копаться в семейных тайнах, ответы не всегда соответствуют правде. Из результатов опроса, проведенного в 1969 году (следовательно, после «событий*»), * Имеются в виду события 1968 года во Франции.

мы узнаем, что 41% женщин желают иметь «хорошего мужа», 20% хотят «гармонии в семье» и лишь 22% говорят, что ждут супружеской любви, хотя за «большую любовь» высказываются 44%. Где они найдут эту большую любовь? Выводы А. Жирара и Ж. Штетцеля20 более жизнеутверждающи. Поддерживая контрацепцию, французы тем не менее полагают, что, чтобы женщина расцвела, ей нужны дети. Успех брака, по мнению опрошенных, заключается в сексуальной гармонии (70% ответов), взаимной верности (73%), уважении друг к другу (86%), взаимопонимании (73%). «Подводя итоги,—заключают эти авторы, — скажем, что семья—это место расслабления, досуга и счастья. Здесь люди испытывают чувство безопасности (66%), расслабления (61%), счастья (57%). Степень удовлетворенности от жизни у себя дома составляет 7,66 по ю-балльной шкале. Семья представляется убежищем от агрессивности современного внешнего мира».

Позволим себе не быть столь оптимистичными. «Машина желания» не отвечает анкетерам. Во «вчерашнем» браке для удовлетворения жажды перемен мужчина шел к проституткам. Сегодня же, хотя проституция процветает—очень даже процветает, — «приключения» в своем собственном кругу могут преобразоваться в «связи», причем эти «связи» могут завязывать как мужчины, так и женщины. Как только брак перестал основываться на общности двух капиталов и на общей профессиональной деятельности (булочник у печи, булочница за кассой), в его основе оказались чувства. Можно в течение всей своей жизни заниматься коммерцией, но нельзя гарантировать постоянство желания. Страх одиночества, убежденность в том, что после периода влюбленности наступят те же монотонные будни, цементируют супружескую неудовлетворенность, которая, как кажется, совершенно не интересует исследователей. В действительности правила, на которых люди строят свою супружескую жизнь, чрезвычайно разнообразны. Ф. де Сенгли очень точно отмечает, что к семье можно применить следующее определение социализации: «Форма, реализующаяся в самых разных видах, в которой индивиды составляют единство на основе общих интересов или идеалов, постоянно существующих или преходящих, осознанных или неосознанных, в лоне которой эти интересы реализуются» (Г. Зиммель). Современные исследования (1985), безусловно проводившиеся в социально благополучной среде, показывают, что индивид все больше и больше заботится о собственном расцвете и свободе в ущерб «принуждениям, ограничениям, проблемам и жертвам, которые являются условием долгосрочных многофункциональных отношений» (Ф. де Сенгли). Этот примат «я» над «мы», обесценивающий супружескую верность и продолжительность отношений и возвеличивающий реализацию собственного потенциала, по-новому позиционирует супружество. Речь теперь идет не о том, чтобы «устроить» свою жизнь, но о том, чтобы прожить ее, зная, что супруг—свободный человек, который в любой момент может потребовать уважения к своей инако-вости. Супружество, таким образом, становится зоной неуверенности, нестабильности, как война в представлении Клаузевица. Может быть, начинается новая, «многоуровневая» эра брака? Первая фаза—физическая любовь, верность, продолжение рода; за ней следует фаза обоюдной свободы с периодическим возвратом к сексу, переходящая в дружбу и взаимопонимание с полуслова—в это время супруги стареют вместе и делятся друг с другом воспоминаниями. Если только вездесущее иудео-христианское коллективное бессознательное не будет способствовать поддержанию старого порядка.

РАЗВОД —ДЕЛО ВЕСЕЛОЕ?

При Старом режиме разводов не было, каноническое право допускало лишь аннулирование брака, что, впрочем, случалось довольно часто. Закон от 20 сентября 1792 года щедро даровал право на развод: разрешалось разводиться не только по взаимному согласию, но и по заявлению одного из супругов о несовместимости характеров. Гражданский кодекс отменяет эти две причины развода, а закон от 8 мая 1816 года вновь запрещает развод. Слово «революция», таким образом, следует понимать и в его астрономическом значении! Закон от 27 июля 1884 года (так называемый закон Наке) вновь разрешил развод, но с большими ограничениями, потому что в основе его лежал принцип «развода-санкции», согласно которому он допускается только в случае доказанной вины одного из супругов. Доказанная измена или осуждение одного из супругов по тяжелой или бесчестящей статье—это поводы для безоговорочного развода. Невоздержанность, грубое обращение, оскорбления оставляются на усмотрение судьи. Закон от и июня 1975 года подтверждает развод в случае вины одного из супругов и разрешает развод по взаимному согласию (либо по взаимному заявлению супругов, либо по заявлению одного из них с согласия другого) и развод для прекращения совместной жизни (при фактическом раздельном проживании в течение минимум шести лет или помутнении рассудка одного из супругов в течение того же срока). Учреждается должность судьи по разводам, который получает эксклюзивное право «объявлять развод по взаимному согласию» (статья 247 Гражданского кодекса) и назначать сумму компенсации (она заменяет собой алименты) в целях установления финансового равновесия в зависимости от предполагаемых изменений имущественного положения каждого из супругов. Нелегкая задача для судьи!

Развод становится повседневным явлением...

В i960 году было 30 ооо разводов, в 1984-м—более юо ооо. Менее чем за двадцать пять лет их количество утроилось, брак становится все короче. Развод стал обычным делом и является теперь нормой супружеской жизни. Уровень разводов для тех, кто родился в 1975 году, оценивают в 21%. В сегодняшней Швеции 40% браков оканчиваются разводами, и нередко можно услышать такую фразу: «Мой последний брак был удачный, он продлился семь лет». Можно сказать, что закон от 1975 года не играет никакой роли в росте числа разводов. В очередной раз законодатель просто констатирует изменения в обществе: закон ратифицировал эволюцию, а не предупредил ее. Когда пропадает желание и любовь затухает, развод разоблачает тайну этой двойной утраты иллюзий. Еще вчера супруги оставались вместе «для вида», «ради детей». Сегодня, когда в супружеской постели разворачиваются события третьего акта, бой, последовавший за счастливыми временами проказ и споров, они выбирают развод. Две трети бракоразводных процессов инициируются женщинами, как правило, моложе тридцати лет. В равной мере они представляют такие группы населения, как обслуживающий персонал, служащие и работающие женщины из благополучной социальной среды.

...ноне поддается контролю

Можно ли взять бракоразводный процесс под контроль и избежать «гражданской войны» между супругами? Уверенности в этом нет. Проще всего процедура развода «по взаимному согласию» работает, если разводится пара без детей, состоящая в браке два-три года, не успевшая обзавестись значительным общим имуществом. Если же есть дети и имущество, чтобы процесс развода не затянулся, обе стороны должны прийти к соглашению об опеке над детьми и разделе имущества. Приняв решение развестись, супруги приходят к адвокату, и тут разгорается конфликт по поводу детей (сфера чувств) и раздела имущества (деньги). Женщины требуют себе таких же прав, как мужчины? Мужчины соглашаются, при условии что и обязанности и привилегии будут равными, в частности опека над детьми. Что касается денежных компенсаций, многие женщины соглашаются на традиционные алименты. Но будут ли они выплачиваться? По сведениям Министерства прав женщины, в 40% случаев алименты выплачиваются нерегулярно или вообще не выплачиваются. Начинаются сложные процедуры (удержания из заработной платы, взимание публичных налогов). Эти меры, согласно докладу Сюльро, малоэффективны в связи с «организованной неплатежеспособностью». Несмотря на то что развод больше не окрашен в цвета стыда, тем не менее он продолжает восприниматься как неудача. Это старое иудео-христианское наследие, от которого сумели освободиться скандинавы.

Если развод остается «испытанием», то не является ли испытанием, только более долгим, и брак? По некоторым признакам кажется, что так оно и есть, потому что разведенные супруги все реже вступают в повторный брак, что является новшеством. В докладе Сюльро с горечью отмечается «разочарование в браке». Согласно этому докладу, доля женщин всех возрастов, вступивших в повторный брак, в .1970 году составляла 57,1%, а в 1978 году—49,7% и «значительно снизилась за последние четыре года, для которых еще нет точных статистических данных». В 1960-1970-х годах в повторный брак вступали более 8о% разведенных моложе тридцати лет, как правило, менее чем через два с половиной года после развода. Жизнь в разводе для молодежи «является, таким образом, лишь промежуточным и быстро проходящим этапом между двумя браками, а статус разведенного—редкостью» (там же). Это наводит на мысль, что некое третье лицо, существование которого держалось в тайне, уже фигурировало в жизни одного из супругов, и именно это третье лицо было причиной развода. Фривольная литература, в которой блистал, например, Жорж Фейдо, долгое время базировалась на этом сюжете. Сегодня разводов больше, а повторных браков меньше. В 1982 году насчитывалось 847 ооо семей с одним родителем, из которых 123000 были отцами-одиночками и 724000—ма-терями-одиночками. Среди этих последних растет количество разведенных женщин и уменьшается доля вдов. Надо полагать, вдовы редко радуются своему положению, но гипотезу о том, что значительная доля разведенных женщин счастлива, исключать не стоит.

ЖЕНЩИНА В ПАРЕ: ЗАКАТ ГЛАВЕНСТВА МУЖЧИН?

Мы позаимствовали этот вопрос у доктора Пьера Симона. Стало больше женщин, играющих роли, которые принято считать мужскими: теперь среди женщин много инженеров (конечно, их больше в научно-исследовательских институтах, чем на стройках или во главе производственных цехов), они занимаются естественными и точными науками в «высших» школах, а также, что особенно горько и труднопереносимо для мужчин, начинают играть ведущую роль в сексе, — все это несомненные факты. Более того, девушки—или, лучше сказать, молодые незамужние женщины—те, что в юности не вышли замуж за свою первую «настоящую любовь», отказываются от брака или откладывают его, сознавая, что любовь со временем проходит (многие из их подруг, вышедшие замуж в юности, уже развелись), а также что материнство может повредить карьере.

Будет ли муж по-прежнему эксплуатировать труд супруги? Количественные исследования домашнего труда во Франции, проведенные в 1981 году, оценивают его следующим образом: 53 миллиарда часов посвящаются бесплатной домашней работе, тогда как 39,5 миллиарда отдаются «производительному» труду, то есть оплачиваемому. Между тем всем известно, что бесплатным домашним трудом занимаются в основном женщины: в рабочей среде мужчины ежедневно уделяют ему 96 минут, в то время как их неработающие жены — 483 минуты. Домашний труд не слишком вдохновляет—это видно из результатов переписи населения 1982 года, когда впервые число

пар, где работают двое, превышает количество тех, где работает лишь муж. Добавим к этому, что старение населения и снижение пенсионного возраста увеличивают количество пар, где оба супруга не работают, и что—вследствие того, что жены, как правило, моложе мужей, — появляются пары, состоящие из мужа-пенсионера и работающей жены.

Это желание женщин быть «активными», тогда как ожидаемая должность отнюдь не всегда приносит удовлетворение, встречается во всех социопрофессиональных категориях. Речь, таким образом, идет о месте женщины в социальных структурах— в частности, в производственной сфере, что можно несколько старомодно назвать «культурной революцией». Понять ситуацию поможет беглый пространственно-временной обзор. По данным Amnesty International, в некоторых средиземноморских странах братья убивают своих беременных незамужних сестер, чтобы «спасти честь семьи»,—и это происходит в 1980-е годы! «Кодекс чести» не зависит от религиозной принадлежности: подобная практика встречается и среди мусульман, и среди иудеев, и среди христиан, что наводит на мысль о зарождении этого кодекса до появления монотеизма и что он продолжает жить именно благодаря консервативно настроенным женщинам, даже если сами они являются его жертвами.

«Брак—это способ домашнего производства, при котором целая категория населения—замужние женщины—принуждается работать бесплатно. Брачный контракт—это особая форма трудового соглашения, в котором муж в скрытой форме имеет право на эксплуатацию труда своей жены»21.

Социализация девочек

Актуальны ли эти утверждения для французского общества 1980-х годов? Не будем повторять, что в первые недели после зачатия все эмбрионы имеют женский пол. Посмотрим, что происходит позже. Совпадающие выводы исследований французских и американских ученых собраны в обличительной книге Елены Джанини Белотти, основные положения которой мы здесь напомним22. Все матери без колебаний дают грудь мальчикам, но ведут себя гораздо сдержаннее, когда речь идет о кормлении грудью девочек. Девочек отнимают от груди в три месяца, мальчиков —в пять. Мальчиков дольше кормят грудью, а девочек раньше начинают приучать к опрятности. Мать снисходительно относится к наготе сына и побуждает девочку быть стыдливой. То, что в поведении девочки считается «капризом», у мальчика полагается проявлением мужественности, агрессивность считается обнадеживающим признаком: значит, когда вырастет, он сможет не только защищаться, но и нападать. Девочка должна «хорошо вести себя», не кричать, употреблять «хорошие слова», быть послушной, отвлекаться от игры и приносить то, что ее просят, вести себя «как мама» по отношению к слабым и маленьким, иначе ее будут считать «плохой». Даже в индустриальных обществах, так называемых развитых, большинство хочет, чтобы родился мальчик, продолжатель рода: если первый ребенок в семье девочка, второй должен быть обязательно мальчиком. Елена Джанини Белотти заканчивает свои обличения в боевом духе: «Беспрерывное сравнение с мальчиками, пользующимися привилегиями, в которых девочкам отказано, лишает их самоуважения, которое, однако, необходимо, чтобы они могли самореализоваться и вести собственную борьбу». Напомним, что задолго до Белотти Юнг, расходясь в этом вопросе с Фрейдом, подчеркивал, что репрессии противопоставляют мужчин и женщин. Констатируя, что идеал мужчины—это мужественность (физическая сила, энергичность, самообладание и пр.) и что общество не допускает для мужчин «женских» чувств, он делает вывод, что по контрасту с этим идеальным образом каждый мужчина имеет женскую душу, которая держится в тайне. Женщины же, подавляющие в себе мужские черты своего существа, имеют мужское подсознание. Если это последнее—анимус, но не анима — преодолеет социальную цензуру, это будет проявляться в мужских чертах личности женщины: логическом мышлении, стремлении оставлять за собой последнее слово, и т. д. Такую женщину будут охотно называть «мужеподобной» или «мегерой» — определениями, у которых нет мужского рода.

Игрушки в массе своей способствуют разделению полов. Женщина, проводившая опрос, отправилась по магазинам игрушек, где всякий раз просила игрушку для ребенка трех лет. «Для мальчика или для девочки?» — сразу же уточняли продавцы. Беспокоясь, что мальчик слишком интересуется куклами сестры, родители стараются переключить его внимание на более агрессивные, состязательные игрушки. Анализ 144 книг, предназначенных для детей младшего школьного возраста, проведенный американскими учеными, показал, что во всех текстах, где речь идет о мамах, они всегда работают (если работают) машинистками, медсестрами, школьными учительницами, то есть у них традиционно женские профессии. Французское исследование детских книг обнаружило, что в группах детей «главный» — всегда мальчик. В дошкольных детских учреждениях воспитание всегда «материнское», а не «отцовское»23. Воспитатели там почти всегда женщины, утверждающие, что выбрали профессию «по призванию» или даже «из духа жертвенности». Белотти отмечает в вышеназванной работе: «Дух жертвенности — вещь подозрительная. Непонятно, почему психически здоровый человек вдруг должен приносить себя в жертву, вместо того чтобы наслаждаться жизнью». Воспитательницы детских садов имеют тенденцию подчеркивать разницу полов детей: они поощряют «примерное поведение» девочек, поручая им наводить порядок в группе и освобождая от этих занятий мальчиков. Похоже, женщины, в которых превращаются те девочки, спокойно относятся к детсадовской половой сегрегации, потому что недавно проведенные опросы показывают, что замужние женщины имеют очень доверительные отношения со своими матерями (к несчастью, о том, что за секреты они друг другу доверяют, нам ничего не известно) и что супружеская пара чаще встречается с родителями жены, чем с родителями мужа.

Медленное социальное продвижение женщины...

Желание ликвидировать неравенство возможностей мужчины и женщины существовало давно, но искренность тех, кто его высказывает, остается под вопросом, причем это касается как мужчин, так и женщин. Кажется, слово «феминизм» придумал Фурье, а в 1832 году сенсимонисты создали первый женский журнал La Femme libre. Но если в Соединенных Штатах эмансипация женщин была связана с освобождением рабов, то во французских народных кругах и мужчины, и женщины, все бывшие резервом Капитала, оспаривали друг у друга рабочие места, которых на протяжении десятилетий было меньше, чем желающих работать.

Этим объясняется достаточно медленное движение женщин к статусному положению, отмеченному печатью социальной респектабельности (возможностью принимать решения и культурным багажом). Вот несколько цифр и дат, которые продемонстрируют медленность процесса: в 1920 году женщины получили право объединяться в профсоюзы без согласия мужей, их заработная плата составляла в то время менее 31% от заработков мужчин; в 1921 году насчитывалось 300 жен-щин-врачей, в 1929-м—519; в 1914 году было 12 женщин-адво-катов, в 1928-м—96; в 1930 году было всего 7 женщин—преподавателей в университетах; в 1936 году заработная плата женщин зафиксирована на уровне 85% от зарплаты мужчин, однако начиная с 1927 года в начальной и средней школе зарплаты при одинаковом стаже и виде выполняемой работы сравнялись. И лишь после II Мировой войны женщины смогли занимать должности и социальные позиции, ранее монополизированные мужчинами. И до сих пор отношение к ним отмечено сексизмом, о чем свидетельствует снисходительность, с которой журналисты описывают их внешность. В трех газетах разной политической направленности рассказ о трех женщинах-политиках начинается с описания их внешних данных и семейной жизни. Флоранс д’Аркур — «высокая стройная блондинка и прежде всего мать семейства» (Jour de France, декабрь 1973 года). Анна-Мария Дюпюи, директор (не директриса) кабинета генерального секретариата президентской администрации Французской Республики, которая только что вошла в состав Государственного совета, «любит морские прогулки и лыжи. Это улыбчивая кареглазая шатенка с нежным цветом лица, со строгой прической, всегда одетая в классические костюмы или платья неярких цветов» (France-Soir, 11 января 1974 года). Мари-Франс Гаро «буквально пышет дружелюбием <...>. Однако стоит обратить внимание на ее шею. Именно она, мощная и подвижная, выдает воинственную Валькирию, рвущуюся в бой. Кто эта элегантная дама? Попросту говоря, амбициозная провинциалка, умная и искушенная. У нее двое детей, муж-адвокат в кассационном суде; как у всех адептов Помпиду, у нее сильнейшая воля к власти» (Le Nouvel Observateur, 24 декабря 1973 года).

...ставит под вопрос супружеские отношения?

Женщины поднимаются до вершины социальной лестницы, и это не может не поставить под вопрос супружеские отношения. Мало того что продолжительность жизни у мужчин ниже, чем у женщин, что у многих из них есть проблемы в сексе, — ко всему этому добавляются еще и неудачи в карьере. Исследования Андре Мишель показывают, что самые успешные в карьерном плане женщины меньше других удовлетворены своим браком и что их самостоятельность и независимость от мужей требуют нового определения супружеской жизни, нового разделения функций и ролей, и не только в рамках семьи, но и за их пределами. И во всех социальных группах безработица принуждает супругов выработать новые стратегии и приспособиться к новым условиям. Если муж безработный при работающей жене, это ставит «экономический союз» с ног на голову. Несколько десятилетий назад не было редкостью, если женщина, получившая высшее образование, отказывалась от карьеры, когда выходила замуж. Она пользовалась своим культурным багажом, чтобы помогать' мужу в его карьере и воспитывать детей. Анкетирование, прбведенное среди студентов-медиков в Марсельском регионе, показало, что студентка, выходившая замуж за студента, получавшего аналогичное образование, часто оставляла учебу. Или же она ограничивалась получением диплома и не проходила конкурсных отборов, не проходила специализацию и в случае необходимости довольствовалась малопрестижной в те времена должностью врача, получающего зарплату (наемного врача). Сегодня все изменилось: в паре могут возникнуть проблемы, если не окончательный разрыв отношений, когда жена добивается бблыпих успехов в учебе, чем муж, если ей удается, например, поступить в Национальную школу управления (ENA), а ему нет. На этой почве возникает новый вид ревности, потому что на фоне сохраняющихся у мужа стереотипов мышления профессиональные успехи жены могут оказаться для него невыносимыми. Еще не изученное соперничество в карьерном плане — говорить об этом еще рано — заставляет по-новому строить и отношения с детьми: как они будут воспринимать «роли» родителей, если мать — инспектор Министерства финансов, а отец — какой-то мелкий администратор? Что же касается соперничества между женщинами, то, как известно, в его основе традиционно лежало выяснение вопроса, кто самая красивая, а кто лучшая хозяйка. Теперь же они начинают соперничать и в карьере.

ТЕЛО И ЗАГАДКА СЕКСА


ТЕЛО НАРЦИССА

Тиресий сказал: «Ребенок жил бы лучше, если бы он себя не видел». Не зная о своей красоте, Нарцисс не замечал соблазненных его внешностью женщин и нимф. Одна из них, Эхо, от безответной любви перестала есть: ее тело иссохло до такой степени, что остался только голос. Отвергнутые девушки обратились за помощью к Немезиде, которой боги поручили преследовать и наказывать неумеренность, угрожающую порядку вещей и сложившейся иерархии. Нарцисс увидел свое отражение в реке, влюбился в себя до такой степени, что умер, не в силах оторваться от прекрасного зрелища. Даже Пересе кая Стикс, он в последний раз любовался своим отражением. В беотийской версии мифа Нарцисс, которому докучал своей любовью Аминий, дал влюбленному юноше меч, которым тот убил себя, призывая Немезиду. Богиня мщения подтолкнула самовлюбленного Нарцисса к самоубийству. Согласно Павса-нию, Нарцисс был влюблен в свою сестру, очень похожую на него. Когда девушка внезапно умерла, Нарцисс стал ходить к источнику и смотреть на свое отражение, воображая, что видит любимую. Так он попал в ловушку. Нарциссизм, гомосексуальность, инцест—миф объединил по крайней мере три эти темы. Такое богатство смысла не могло не соблазнить Фрейда, написавшего в 1910 году: «Гомосексуалы воспринимают себя как сексуальный объект; они отталкиваются от нарциссизма в поисках похожих на них молодых людей, которых могут любить, как мать любила их самих».

Историческая стадия зеркала

От невнимательного наблюдателя может ускользнуть один факт: французы становятся все более красибыми. Это можно подтвердить цифрами. В 1980 году рост двадцатипятилетних мужчин составлял в среднем 1,74 метра против 1,72 метра в 1970 году и 1,60 метра — в 1914-м. Ни один человек «среднего роста» не влезет сегодня в доспехи Дюгеклена или мундир Наполеона. В 1930-е годы на улицах можно было встретить людей с зобом, косолапых, карликов, беззубых. Тот факт, что внешность людей становится все лучше, очевиден, однако в том, как люди выглядят, проявляется социальное неравенство: в 1980 году средний рост врача или адвоката был 1,75 метра, а рост сельскохозяйственного рабочего —1,68 метра.

Изменения тела к лучшему можно наблюдать в зеркале. Оно появилось во Франции лишь в XVI веке—этот предмет роскоши был завезен из Венеции. Оно было редкостью и стоило дорого; в межвоенный период в доме рабочего было лишь одно небольшое зеркало, висевшее над раковиной, чтобы глава семейства мог бриться перед ним. Большие зеркала, в которых можно было увидеть себя с головы до ног, были лишь в богатых домах. Перефразируя Фрейда, можно говорить об «исторической» стадии зеркала, вошедшего в обиход всего населения недавно. Теперь люди не воспринимают свою внешность через других, а могут видеть себя целиком в большом зеркале в ванной комнате.

Зеркала в ванных комнатах буржуазных домов появляются в 1880-е годы. Ванная—самое укромное место в доме. Здесь люди видят себя без прикрас — без корсетов, париков, зубных протезов и пр. Видят не так, как они предстают в обществе, а в полнейшей своей наготе. Иногда это печальное зрелище, с которым сталкиваются представители всех социальных слоев: по данным Национального института статистики и экономических исследований (INSEE), ванной комнатой или душем оборудованы 8о% квартир и домов. Возможно, зайдя в ванную, люди больше рассматривают себя в зеркале, нежели моются, потому что один француз тратит в год всего два небольших куска мыла и существует всего одна зубная щетка на троих.

Распространение зеркал ничего не говорит о том, что находится внутри тела. Об этом вчера нам рассказывали рентгеновские снимки, сегодня—УЗИ, сканирование, MPT. С одной стороны, все это—эффективные средства ранней диагностики, с другой — новые источники для беспокойства. Теперь люди не довольствуются симптоматикой, а стремятся узнать первопричину малейшего сбоя в функционировании. Исследование организма не устраняет тревогу, а перемещает ее. Где в моем теле, которое так хорошо выглядит, скрывается микроб, вирус, разрушающий его? Как сдержать этот процесс? Все это порождает большие проблемы, деонтологические для врачей, финансовые—для страховых компаний.

Женское тело

Церковь с недоверием относится к одержимости чистотой тела. Обнаружение собственного тела может вызвать неже лательные прикосновения к нему или желание познать тело другого человека. Даже в обеспеченных семьях в 1930-е годы нормой была еженедельная ванна, и дети меняли белье лишь по этому случаю. Это был пахнущий мир. Любимого чело века опознавали по запаху ног, как в наши дни —по дезодоранту. В сельской местности о том, что у женщины^началась менструация, не говорилось, но все знали. «Мать никогда не говорила мне о месячных, но я замечал, что папа ходил за солью. При месячных нельзя за ней ходить, можно перевернуть ящик с солью, и пиши пропало»24. При месячных женщине не удается приготовить майонез, разве что перед наступлением климакса. Считается, что подобное женское недомогание очень возбуждает мужчин, и Георг Гроддек утверждал, что «три изнасилования из четырех происходят именно в этот период»25. Сегодня, как представляется, эта тема находится на границе того, о чем можно говорить. Женщины говорят об этом между собой, но всегда вполголоса. Теперь противозачаточные таблетки позволяют изменять время наступления'менструации и женщины могут заниматься сексом, не информируя партнера о происходящем.

Представления о красоте женского тела менялись. Например (хотя этим дело не ограничивается), в прежние времена идеалом считалась полнота, теперь — стройность и худоба26. Конечно, восхищение тучностью свойственно всем обществам, где преобладают недоедающие, и Андре Бюргьер отмечает, что в средневековых итальянских городах аристократы и правящие круги назывались popolo grosso, а простонародье, бедный люд,—popolo magro*. Елена Фурман, вторая жена Рубенса, демонстрирует нам округлости своего тела: целлюлитные ягодицы и крепкую грудь. Толстым женщинам Рубенса и Йорданса противопоставляются соблазнительные стройные женщины Кранаха. Демоны похоти, приобретающие женский образ,— суккубы—часто изображаются очень худыми. У Габриель д’Эстре и супруги маршала де Виллара изящные головы, высокая грудь, плоский живот. Вероник Наум показала, что прямая и стройная женская фигура «сначала была признаком элитарности <...>. Чтобы заметили, следует держаться вертикально, прямо. Детям из высшего общества надо было работать над своим телом»27.

Среди простого народа, тех, кто до XIX века жил на селе, не было никаких эстетических тренировок. «Полевые работы, если учесть отсутствие машин, делали фигуру согнутой»,—пишет * По-итальянски popolo grosso—толстые люди, popolo magro—худые люди.

тот же автор. Модель стройности, таким образом, спускается сверху вниз. Пьер Бурдьё видит в этом скрытое проявление классовой борьбы. «Тело становится ставкой в борьбе, целью которой является согласие на условия того, кто занимает господствующее положение (того, кто выставляет свое тело под взгляды других), и интеграция в общество. Эта борьба за распространение норм восприятия господствующей части общества отождествляется с классовой борьбой в том, что касается навязывания характеристик группы после того, как они будут узаконены, и заставляет принять их за образец»28. Обществу изобилия, считающему жир «плохим», а тучность — «вульгарностью», эстетика стройности навязывается средствами массовой информации, побуждающими женщин соблюдать диету и заниматься постоянно появляющимися новыми гимнастиками: аэробикой, бодибилдингом, стретчингом, турбоаэробикой и т. д. Известно происхождение некоторых видов гимнастики: Америка, точнее—Калифорния. Культ собственного тела требует жертв, прежде всего материальных (в пропорциональном отношении люди начинают тратить меньше денег на одежду и больше на «поддержание внешности»). Далее идут жертвы этического порядка—СМИ постоянно твердят, что «мы имеем такое тело, какого заслуживаем», а это вызывает новое чувство ответственности. Тело, которое в результате всего этого получится и будет выставляться на всеобщее обозрение на пляже, должно соответствовать современным модным канонам.

Тела спортсменов

Приблизить нас к идеалу надлежит спорту. Олимпийские игры, возникшие около 8оо года до н. э. и отмененные императором Феодосием в 394 году, представляли собой спортивные практики, отмеченные печатью жестокости. Современное слово «спорт» пришло к нам из Англии. Томас Арнольд ввел занятия спортом в частных школах (public schools) Англии, чтобы как-то ограничить—или социализировать—насилие. С точки зрения Пьера де Кубертена, по инициативе которого в 1896 году прошли первые современные Олимпийские игры, спорт должен способствовать формированию личности, умению преодолеть себя. В 1920-х годах «благородство» спорта связывается с «материальной незаинтересованностью»: деньги запятнали бы его чистоту; спорт становится любительским. «Мушкетеры» занимались спортом профессионально. После 1920-х годов дух состязания и вмешательство финансовых интересов повлекли за собой неминуемую профессионализацию. Спорт отныне подчиняется следующему: деньгам, медицине и средствам массовой информации. У спортсмена-профессионала практически нет частной жизни: за его телом постоянно следят врачи—диетолог, кинезитерапевт, кардиолог и т. д. Их работу направляет тренер, прилагающий все усилия, чтобы сделать из своего подопечного медийную фигуру. Во Флориде курорт Colony Beach and Tennis Resort принимает детей с десяти лет и навязывает им флотскую дисциплину. Ее основатель Ник Боллетьери в прошлом был моряком. Только проведя детство и отрочество в спартанских условиях, можно выйти на международный уровень, где спортсмен, со всех сторон охваченный медициной и спонсорами, не будет ни курить, ни пить, ни «кутить» и за короткий срок принесет максимум денег. Век чемпиона короток. Теннисиста Бьорна Борга чествовали за то, что он был настолько мудр, что ушел из большого спорта в двадцать шесть лет. Роль спорта в поддержании социального порядка достаточно велика. Аудитория телетрансляции футбольного матча команд второго дивизиона превосходит аудиторию самых популярных политиков. Заходит ли речь о теннисе, боксе или футболе, СМИ хватаются за эту тему и наводят на мысль, что благодаря спорту можно достичь высокого общественного положения. При этом об успехе говорится как об исключительном случае. Стадион по-прежнему остается местом, где проявляется самый крайний национализм. На кортах «Ролан Гаррос» грубой ошибке иностранца аплодируют так же, как эйсу француза.

Крайне правые хотят выдворить из страны всех иммигрантов, «кроме Платини», иронизирует сатирический еженедельник Le Canard enchaîné. Как реакция на развлекательную сторону спорта возникает более гедонистский взгляд. Далекие от какого бы то ни было состязательного духа в силу своего возраста, профессии или менталитета, многие французы мирно бегают трусцой, катаются на велосипеде и на лыжах, что, впрочем, не исключает яростного «боления» перед телевизором.

ЗЕМНАЯ ПИЩА

Земная пища — вопрос культуры

В некоторых африканских племенах женщинам запрещено есть птицу, потому что «употребление птиц в пищу ведет к непостоянству». Арестованный по «состряпанному» ловким полицейским делу «садится за стол» и выдает свой секрет. После того как «поешь как следует», «тащишь девчонку в постель». Таким образом, то, что касается еды, выходит за рамки собственно еды и относится к другим социальным кодам. Вдохновленная структуралистским подходом к кулинарии в творчестве Клода Леви-Стросса, Мэри Дуглас отмечает: «Мозаика старинных правил приема пищи вписывается в комплекс правил, на которых основан культ ритуальной чистоты, а также сексуальное и супружеское поведение. Пищевые правила и привычки осмысленны лишь как элемент общей концепции мира, согласно которой богоизбранный народ должен был отличаться от всех прочих, так как у него особая судьба»29. Для древних евреев материальный мир состоял из трех элементов—земли, воды и воздуха, и живые существа, не вписывающиеся в эту таксономию, не допускались до стола. По этой же причине еврей не мог жениться на иностранке, исповедовавшей другую религию. Быть «избранным» значило и значит находиться в стороне, отдельно. Пищевое поведение, таким образом, включается в мозаику законов: «Они имеют смысл, — пишет Мэри Дуглас,—для тех, кто понимает, что этот смысл касается всего прожитого; если же рассматривать их в отрыве от всего остального, они могут показаться бессмыслицей». Так же дело обстоит и с другими народами. Тот же автор сообщает нам, что в племени леле (Заир), как и у евреев, запрещено употреблять в пищу земноводных и, шире, всех, кто не вписывается в классификацию. Французы, сами того не замечая, строго соблюдают пищевые коды: мы не едим мясо хищников. Охотники едят мясо кабанов и косуль, но не лис, что является деликатесом в некоторых районах СССР, как собака в Китае. Мэри Дуглас делает вывод: «Принципы отбора, которыми руководствуется человеческое существо в своем пищевом поведении, имеют не физиологическую природу, а культурную <...>. Именно культура создает между людьми систему коммуникации, касающуюся того, что съедобно, что ядовито, что насыщает». Эти же социальные коды определяют того (ту), кто раздает еду. В интервью, данном Вердье одной женщиной из Мило, она вспоминает, как в начале века некоторые молодые пары вынуждены были жить у родителей мужа: «Когда жили все вместе, невестка не решалась отрезать себе хлеба. Готовила еду и накрывала на стол свекровь, сам себе никто ничего не накладывал, как сегодня <...>. Когда кто-то кому-то дает совсем маленький кусочек хлеба, в ответ можно услышать: „Нуты прямо как свекровь!“ Имеется в виду, что свекровь зорко следила за тем, сколько ела невестка <...>. Кусок, данный свекровью,—это ничто. Огонь, зажженный свекровью, не греет. Свекровь всегда расчетлива»30. Переход от природы к культуре в традиционных обществах совершается в момент отъема от груди, что часто бывает фатальным для младенцев; материнскому молоку ищут символическую замену в продуктах белого цвета: в некоторых племенах Экваториальной Африки это мякоть баобаба, разболтанная в воде, на Антильских островах—кокосовое молоко. Женщины кормят мужчин, которые монополизировали право быть гастрономическими критиками и шеф-поварами в престижных ресторанах. По мнению мужчин, существуют «кухонные счастливицы». Это неработающие женщины, которые больше других зависят от мужей. Им доставляет удовольствие и радость угостить мужа каким-то необычным блюдом, приготовленным собственными руками. Иногда жена использует рецепты свекрови, готовит блюда, которые муж ел в детстве и которые пробуждают в нем почти внутриутробные воспоминания. Как бы там ни было, если готовят еду женщины, то потребляют ее все. Вчера мед и сласти оставляли женщинам, этим «вечным детям», тогда как мужчинам полагалось есть красное мясо и пить крепкий алкоголь. Сегодня образы мужественности и женственности смазаны и сильный пол выглядит не так, как принято в традиционной культуре, а женщины курят, пьют и не едят сладкого — от него толстеют.

Ежедневный обвинитель: напольные весы Сахар стал всеобщим врагом. Ему инкриминируют тучность, диабет, гипертонию, сердечно-сосудистые заболевания, кариес и пр. Мы уже презираем хлеб, пищу бедняков (150 г в день на человека, тогда как век назад—боо г), бобовые, картошку. Теперь нельзя съедать по 36 кг сахара в год. Это вопрос выживания. Мясо на гриле, молочные продукты, свежие фрукты и овощи, наоборот, настоятельно рекомендуются*. Наше питание больше не регулируется природными циклами, «мы ежедневно воплощаем в жизнь мечты охотников и собирателей, совершенно не заботясь об этом: едим мясо в каждый прием пищи, фрукты и овощи вдоволь круглый год, разнообразные сласти и пр. Мы упразднили чередование постных и скоромных дней: жирная пища стала нашей повседневностью»31. Свежие овощи и фрукты приходят к нам со всего мира, как когда-то раньше специи. Справедливости ради надо сказать, что рентабельность порождает монотонность: «внутривидовое» разнообразие фруктов и овощей сокращается. В XIX веке во Франции было 88 сортов дыни,

* В настоящее время диетологи рекомендуют сокращать потребление красного мяса. —Примем, ред.

теперь—лийть пять; было 28 разновидностей инжира, а в настоящее время — три. СМИ побуждают нас одновременно есть и худеть, беспрерывно дают все новые рецепты для похудения. Они прославляют хорошую еду, кулинарное искусство и диету. Как быть хорошим гастрономом и сохранить фигуру? С тех пор как Франция освободилась от угрозы голода при оккупации, в моду вошел плоский живот. Полнота—это враг; ожирений“— кошмар. Людоед поддерживал свою форму, поедая детей, а пузатые капиталисты в цилиндрах и с сигарой во рту—эксплуатируя трудящихся. От этих мифов кое-что осталось. Дородность, чтимая буржуазией Прекрасной эпохи, потому что являлась символом статуса, терпимая плебсом, становится чем-то неприличным в «продвинутом» обществе. В мае 1955 года журнал Marie Claire объявляет врагами номер один полноту и целлюлит. Диетические продукты пользуются небывалым успехом. Все едят сыры и йогурты с нулевой жирностью, каких не ели даже во время войны. Каждое утро люди испытывают несколько секунд дробей, становясь на напольные весы. На смену страху недоедания пришла фобия излишеств. Свидетельствует ли это о том, что социальное неравенство пало в борьбе с пищей?

Еда и социальные классы

В пропорциональном отношении рабочий тратит на еду больше, чем адвокат. Типы кухни варьируются в зависимости от социальной среды. «Новая французская кухня», затеянная традиционной буржуазией для себя самой, пытается быть легкой: теперь вошло в моду готовить на пару, органичивать количество сливок, чтобы сохранить «естественный вкус». Те, кто попроще, продолжают придерживаться кухни вчерашнего дня, с большим количеством соусов. «Парообразность» высших классов противопоставляется «тяжести» (в пищеварительном смысле) народных масс: пространственная метафора (пар вверху, тяжесть внизу) значима и в гастрономическом смысле, и в социологическом. Виски—буржуазный напиток, пастис* — народный. Шампанское в ходу во всех классах, но в качестве аперитива его пьет только буржуазия. Различается стиль застолий: свадебная трапеза в низших слоях общества длится часами (иногда без перерыва между обедом и ужином), тогда как на вершине социальной лестницы предлагается легкий завтрак для членов семьи и близких друзей, за которым следует обед, более напоминающий дружескую встречу. Конечно, существуют региональные нюансы, провинциальная буржуазия сохраняет связь с традициями. Вторичный анализ данных опроса, проведенного на основе ответов 12 300 семей и 43 ооо человек в 1975 году журналом Cinquante Millions de consommateurs, позволяет создать «социальную иерархию продуктов питания»32. Авторы вычислили индекс юо, соответствующий для одного определенного продукта среднему за восемь лет, с 1965 по 1972 год, общему потреблению французами в стоимостном отношении. Например, для баранины индекс в социопрофессиональной категории «рабочие» составляет 72, а для категории «промышленники, крупные коммерсанты, руководящие кадры, представители свободных профессий» — 228, что говорит о том, что рабочий ест этого мяса в 3,15 раза меньше, чем адвокат или выпускник Национальной школы администрации (ENA). «Буржуазной» пище (некоторые виды мяса, рыба, сыр, свежие фрукты и овощи) можно противопоставить «народную» (свинина, картофель, макароны, хлеб, маргарин), «что разрушает ставший общим местом миф о нивелировании потребления продуктов питания». Фактологический анализ показывает, что те, кто ест бараний окорок, салатный цикорий и груши, ходят в театры и на концерты, посещают музеи, читают газету «Монд», играют в теннис, посещают аукционы, имеют загородный дом (и даже свою лодку), ездят на БМВ, «мерседесах» или «альфа-ромео». Что же касается тех, кто ест картошку с маргарином, то они никогда не летали на самолетах, * Французская анисовая настойка.

ездят на малолитражках, выплачивают кредит, не имеют спутниковых антенн и предпочитают астрологию «серьезной» науке. На эти немного грубые выводы могут повлиять, но не оспорить их другие переменные факторы: возраст, пол, количество детей, занятость или незанятость жены, семейные или региональные традиции... В то же время соотношение статусов не ставится под сомнение. Французское общество По-прежнему очень иерархизировано, и пусть едоки картофеля теперь выглядят не так, как их изобразил Ван Гог, они все равно остаются у самого подножия социальной лестницы, подняться по которой у них или их детей шансов очень мало.

Порошок и холод

Вчера пищевые ритуалы (завтрак, обед, ужин) отмеряли ритм жизни. Сегодня приемы пищи все больше подчиняются работе. В связи с непрерывностью рабочего дня возникло то, что Клод Фишлер называет «алиментарным тейлоризмом». Около тысячи заведений фастфуда ежедневно обслуживают огромное количество посетителей. Общепит—современный, промышленный, диетический, дешевый — компрометирует идею сотрапезниче-ства: в середине рабочего дня в заводской столовой или где-то в другом месте «по талонам»* люди едят второпях, окруженные коллегами, но не совместно с ними. Ни у кого нет времени, в обеденный перерыв надо еще успеть пройтись по магазинам. Еда быстро съедается и быстро готовится. Консервы, заморозка, пастеризация, сушка... Раньше все готовилось на кухнях, теперь же — из полуфабрикатов. Нужно быть в цейтноте, перегруженным работой — только так можно добиться уважения окружающих. Как примирить эту спешку с долгим и тщательным приготовлением еды, которое предполагает традиционная кухня? Решение найдено: порошок. Растворимый кофе, сухое

* Часть зарплаты во Франции выдается талонами на продовольствие, которые можно отоварить в супермаркетах, столовых и других местах. — Примеч. ред.

молоко, бульонные кубики, сушеные овощные супы. Это решение было дополнено и подхвачено производителями быстрозамороженных продуктов. В 1961 году журнал Elle объявляет: «Специалисты предсказывают огромную волну холода в этом году <...>. Мы все еще испытываем радость, доставленную нам холодильником, но вот уже охлажденные продукты побеждены быстрозамороженными». Франция Вателя не без колебаний вошла в безвкусную эру замороженных продуктов. «Предстоит преодолеть еще множество предрассудков»,—читаем в той же статье. Предрассудки, конечно же, были побеждены.

Пищевые извращения

Почему мы едим? Напитать организм—это всего лишь одна из задач еды, пусть и самая очевидная. Во всех обществах употребляют в пищу возбуждающие и дурманящие продукты (растения, вызывающие слюноотделение, алкоголь и пр.). Во Франции нельзя представить себе званого обеда, на котором не подали бы аперитив—увертюру к гастрономической симфонии. Слово «аперитив» происходит от латинского aperitivus, производного от глагола aperire—открывать. В медицинской терминологии аперитив — то, что открывает протоки для жидкостей в пищевом, выделительном аппаратах и т. п. Новый смысл—возбуждения, стимуляции аппетита—возникает в XIX веке. Прилагательное apéritif субстантивируется, то есть становится существительным, обозначающим напитки, употребляемые перед едой. Аперитив, почти всегда содержащий алкоголь, создает легкую эйфорию, которая освобождает робкого человека от внутренних запретов; он является не только увертюрой к еде, но и приглашением к разговору. Слово «дижестив» (от позднелатинского digestus, от глагола digerere—переваривать пищу) тоже пришло из медицинской терминологии. Во Франции алкоголь — неотъемлемая часть гастрономического дискурса от начала и до конца. Он не насыщает, он вызывает эйфорию. Эта эйфория — одна из причин появления наших пищевых извращений. Мы едим слишком много, гораздо больше, чем требуется. Мы чувствуем голод, но не замечаем насыщения. «Нарастание количества внешних сигналов, без конца стимулирующих наш аппетит, таково, что мы перестаем слышать внутренние сигналы о том, что мы сыты <...>. Культура изменяет правила или извращает природу; безумие культуры обманывает мудрость тела» (К. Фишлер). Треть французов страдает от избыточного веса. Голод мобилизует нас, чрезмерная энергия, поступившая с пищей, — нет. Пусть нам послужит слабым утешением, что люди не единственные живые существа, допускающие пищевые излишества; бараны иногда умирают от несварения, вызванного перееданием клевера, а дрозды впадают в алкогольную кому, наклевавшись дикой малины или перезрелого винограда. СМИ предостерегают нас от переедания. Что это, конец «большой жратвы»? Не переймем ли мы американскую модель, не присоединимся ли к vagabond feeding («бродячему питанию»)? Городские семьи из среднего класса имеют двадцать food-contacts (приемов пищи) в день (перекусы и дегустации становятся двумя главными источниками питания) и три нормальные трапезы в неделю.

Эта незнакомая еда

Что мы едим? Это все сплошной обман, и в очередной раз мы сталкиваемся с тайной. Эти прекрасные фрукты? Они напичканы пестицидами, обмазаны силиконом, лишены всякого вкуса. Вина? Они все разбавлены, в них добавлены сахар, сера. Курица? Да чтобы донести до рта это дряблое мясо, нужна ложка! Давайте почитаем состав того, что мы собираемся есть. Здесь царит полнейшая галиматья: «консерванты», «красители», «наполнители», «усилители вкуса»... Продукты больше не заворачивают, их «калибруют», чтобы они соответствовали упаковке. Потребитель не знает секретов производства. Опыты показали, что ребенок всегда выбирает наиболее сладкий продукт, даже если в него была добавлена горечь, чтобы не чувствовалось, что на самом деле он сладкий. Пищевая промышленность предлагает нам горькие, соленые, перченые продукты... которые все как один содержат сахар: беарнский соус, майонез, даже колбаса! «Современный едок не знает, что он ест <...>. История продуктов теперь неизвестна» (К. Фишлер). Эта неизвестность порождает страх. Медики бьют тревогу в связи с новыми методами кормления птицы и скота. Журналисты обнародуют документы, провоцирующие панику, что вызывает сокращение продаж. В 1970-е годы оно коснулось крупного рогатого скота, в особенности телячьей печени. «Мясо еще можно есть, но на свой страх и риск. Особенно при плохой переносимости антибиотиков, энзимов, транквилизаторов, гормонов и пр.», — пишет один журналист в статье под названием «Опасные коктейли»3’. Мясо еще едят, но со страхом. Табак вызывает рак? Можно бросить курить. Но если курица, цесарка, телятина, говядина, фрукты и салат тоже вызывают рак, что остается? О званых обедах вспоминают все реже, все чаще думают об их последствиях. Измеряют уровень холестерина. Едва встав из-за стола, бегут в лабораторию проверять метаболизм. Если врач — человек стройный, его приговор неумолим: «Вы слишком много едите». Систематически листая журнал Elle, находим огромное количество статей и рекламы, напоминающих о стройности: «Надо быть стройной»; «Надо худеть»; «Как сохранить стройность». И тот же самый еженедельник с успехом распространяет красивые кулинарные рецепты, которые можно вырезать и сохранить. Таким образом, во Франции по-прежнему много едят, но теперь с опаской и стыдом.

ТЕЛО ПОД УГРОЗОЙ.

ПАЦИЕНТ СТАНОВИТСЯ КЛИЕНТОМ

Болезни вчерашнего дня

Французы не только хорошеют, но и становятся все более здоровыми. Зельдин утверждает, что в межвоенный период каждый десятый—то есть примерно 4 миллиона человек—болел сифилисом и каждый год 140 ооо от него умирали. По этой причине рождалось по 40 ооо мертвых младенцев в год. Гонорея наступала, и созданная в 1924 году Национальная лига против опасности венерических заболеваний не смогла сдержать ее натиска из-за отсутствия эффективного лечения. Туберкулез достиг такого размаха, что государство, вмешиваясь в частную жизнь, потребовало сообщать о выявленных случаях заболевания, умножило количество диспансеров, сформировало отряды санинструкторов и открыло школы патронажных медсестер. Социальный контроль больных облегчался урбанизацией. Десятки тысяч людей ежегодно умирали от того, что называли не совсем понятными терминами «инфекционные болезни» или «тяжелый грипп». Действия властей были небесполезными: после 1929 года не было больше заболеваний тифом; эпидемия кори 1930-1931 годов была локализована; множество вновь открытых санаториев в значительной степени сократили количество заболевших туберкулезом, однако полностью искоренен он не был. Чем большее распространение имели болезни, тем более они скрывались: сифилис и гонорея держались в секрете, а о том, что у соседа туберкулез, часто узнавали по тому, что он уезжал в санаторий. Физическая боль считалась делом житейским, к ней не относились как к провалу медицины. В те годы принимали гораздо меньше обезболивающих таблеток, чем в наши дни, и как-то приспосабливались к бессоннице, не прибегая к снотворному. I Мировая война была бы другой, если бы не привычка солдат к боли.

От семейного доктора к врачу общей практики В начале века во Франции было около 18 ооо врачей, а к началу II Мировой войны их количество удвоилось. Наравне с душеприказчиком, горничной и нотариусом — и иногда ревниво конкурируя с ними, — семейный доктор был посвящен «в тайну». Воспоминания и мемуары врачей, натуралистические романы, претендующие на то, что были написаны «с натуры», дают нам понять со всей очевидностью, что в начале века «врач, лечащий тело, являлся также и врачевателем душ, соединяющим нити семейной истории в неделимое социальное и эмоциональное целое»34. В XIX веке врачи обслуживали не столько больного, сколько всю семью. Редко принимая у себя в кабинете (только в самых бедных кварталах больные приходят «на консультацию»), они ходят к пациенту на дом, в точности как парикмахер, педикюрша, портниха. «Врачи знали дома и жизнь своих пациентов изнутри, знали их тайны, проблемы, чувства», — пишет Франсин Мюель-Дрейфюс. И далее: «Врач видит все сразу, он восприимчив к происходящему, потому что знает все: место семьи в обществе, ее невзгоды и амбиции, ее „ситуацию“, как говорится, а также ее интимные проблемы, разочарования, заботы, любовь, художественный вкус и отвращение к жизни. Шепоты и крики... Участие изнутри в жизни семьи, знание тел членов семьи (именно он принимает роды, делает мелкие операции, лечит заболевших на дому и присутствует у смертного одра), отслеживание жизни семьи от поколения к поколению—все это составляет основную тему мемуаров врачей XIX века». Больной тогда назывался пациентом (от латинского patior—страждущий), а не клиентом, который платит за услуги. Раз в год семейный доктор получал «гонорар» — у этого слова положительная коннотация, в нем звучит «отрицание финансового, коммерческого аспекта деятельности врача». В отдельных регионах, по-видимому, обычай требовал, чтобы врач не получал того, что ему причитается, до смерти пациента, как будто это была его доля наследства. Когда же появляются врачи-специалисты, они считаются коммерсантами, потому что требуют немедленной оплаты. В своих воспоминаниях доктор Ш.-Ф. Перрон возмущается подобной торговой практикой. «Врач, —пишет он, — принадлежит семье <...>. Специалист не видит ничего вокруг. Он как знаменитый торговец антиквариатом, которого пригласили оценить золотой или серебряный семейный реликварий и которому нет дела до пепла, который в нем хранится, или до воспоминаний, с ним связанных» («О профессиональной честности»). Семейный доктор исчез, его заменил врач общей практики, который признает, что часто сталкивается с функциональными психосоматическими расстройствами, лечение которых требует знания, в какой среде живет больной. Если больной вызывает ночью неотложку, дежурный врач, который, возможно, будет всю ночь разъезжать по вызовам, либо назначает лечение, если исход кажется ему благоприятным, либо же звонит собрату-специ-алисту или вызывает сантранспорт и отправляет его в больницу. «Это платная консультация. Врач имеет дело с индивидом, а не с семьей <...>. Лечение при этом начинается с нуля, с рассказа больного о симптомах» (Ф. Мюель-Дрейфюс).

Врач-специалист

Эра врачей-специалистов начинается в 1920-е годы, которые до этого времени «представляли собой лишь оттенки