Аня и Долина Радуг (fb2)

- Аня и Долина Радуг (пер. М. Ю. Батищева) (а.с. Аня-7) 2.91 Мб, 272с. (скачать fb2) - Люси Мод Монтгомери

Настройки текста:




ГЛАВА 1 Снова дома

Стоял ясный желтовато-зеленый майский вечер, и между темнеющими берегами гавани Четырех Ветров отражались, словно в зеркале, золотистые облака заката. Море горестно стонало на песчаных дюнах, печальное даже весной, но веселый, шаловливый ветер бродил, насвистывая, вдоль красноватой прибрежной дороги, по которой в направлении деревни Глен св. Марии неспешно продвигалась полная фигура мисс Корнелии. Мисс Корнелия имела вполне законные основания называться миссис Эллиот, поскольку вот уже тринадцать лет была замужем за Маршаллом Эллиотом, но, несмотря на это, среди ее знакомых насчитывалось гораздо больше тех, кто продолжал называть ее мисс Корнелией, чем тех, для кого она стала миссис Эллиот. Ее прежнее имя было дорого старым друзьям, и среди них нашлась только одна особа, которая с презрением отвергла его. Седая и суровая Сюзан Бейкер, верная служанка семейства Блайт, проживавшего в Инглсайде, никогда не упускала возможности употребить обращение «миссис Эллиот» и делала это таким убийственно подчеркнутым образом, словно добавляла: «Ты хотела быть "миссис", и что до меня, то уж я постараюсь, чтобы ты была "миссис" — и с лихвой».

Мисс Корнелия направлялась в Инглсайд, чтобы повидать доктора Блайта и его жену, только что возвратившихся домой из Европы. За те три месяца, что прошли со времени их отъезда — а они уехали в феврале, чтобы присутствовать на представительном медицинском конгрессе в Лондоне, — в Глене произошли кое-какие события, и мисс Корнелия горела желанием их обсудить. Начать с того, что в дом священника въехала новая семья. И что за семья! Мисс Корнелия несколько раз покачала головой, размышляя о них, пока бодро шагала по дороге.

Сюзан Бейкер и та, что в былые времена носила имя Анна Ширли, заметили приближение гостьи. Они сидели на большом крыльце Инглсайда, наслаждаясь очарованием сумерек, сладким посвистыванием сонных малиновок в тускло освещенных кленах и танцем колыхаемых ветром желтых нарциссов на красноватом фоне старой кирпичной ограды.

Аня сидела на ступеньках, сцепив руки на колене и глядя в мягкий сумрак, настолько похожая на юную девушку, насколько это может позволить себе мать большого семейства, и ее прекрасные серо-зеленые глаза, устремленные на прибрежную дорогу, были, как и прежде, полны неугасимого огня и мечты. За ее спиной в гамаке лежала, свернувшись в клубочек, Рилла Блайт, маленькое пухленькое шестилетнее создание, самая младшая среди инглсайдской детворы. У нее были вьющиеся рыжие волосы и карие глаза, крепко зажмуренные в эту минуту, так что вокруг них на личике образовалось множество забавных мелких складочек, — Рилла всегда засыпала именно так.

Ширли — в семейных анналах он значился как «смуглый малыш» — спал на руках у Сюзан. Этот темноволосый, темноглазый и смуглый, с очень румяными щеками, мальчуган пользовался особой любовью Сюзан. После его рождения Аня долго не могла оправиться, и Сюзан заменяла младенцу мать со страстной нежностью, какой не вызывал у нее ни один из остальных инглсайдских детей, как бы дороги они ей ни были. Доктор Блайт когда-то сказал, что если бы не она, младенец не выжил бы.

— Я дала ему жизнь в той же мере, что и вы, миссис докторша, дорогая, — часто повторяла Сюзан. — Он настолько же мой ребенок, насколько и ваш.

И в самом деле, именно к Сюзан всегда бежал Ширли, чтобы она своим поцелуем облегчила боль от только что полученной шишки или убаюкала перед сном, а то и защитила от заслуженной взбучки. Сюзан добросовестно отвешивала шлепки всем другим юным Блайтам, когда считала, что это необходимо для их же душевного блага, но ни разу не отшлепала Ширли и ни разу не позволила сделать это его матери. А когда однажды доктор Блайт все же отшлепал маленького шалуна, Сюзан выразила бурное негодование.

— Да этот человек отшлепал бы и ангела, миссис докторша, дорогая! Отшлепал бы, уверяю вас! — объявила она с горечью и несколько недель не пекла бедному доктору пирожков.

На время отсутствия доктора и его жены Сюзан забрала Ширли с собой в дом брата, в то время как все остальные дети уехали в Авонлею, так что три счастливых месяца он принадлежал ей одной. Тем не менее, она была очень довольна, что наконец вернулась в Инглсайд и вокруг нее снова были ее любимые домочадцы. Инглсайд был ее миром, и она царила в нем безраздельно. Даже Аня редко оспаривала ее хозяйственные решения, к большому неудовольствию миссис Рейчел Линд из Зеленых Мезонинов, которая всякий раз, гостя в Четырех Ветрах, с мрачным видом говорила Ане, что та позволяет Сюзан чересчур командовать в доме и еще пожалеет об этом.

— А вот и Корнелия Брайант шагает к нам по прибрежной дороге, миссис докторша, дорогая, — сказала Сюзан. — Намеревается облегчить душу, излив на нас трехмесячный запас сплетен.

— Очень надеюсь, что это так, — сказала Аня, обхватывая колени. — Я изголодалась по нашим деревенским сплетням, Сюзан. Надеюсь, мисс Корнелия сможет рассказать мне обо всем, что произошло, пока нас тут не было, — абсолютно обо всем… кто родился или женился, кто умер или уехал, или приехал, или поссорился, или потерял корову, или нашел жениха. Так приятно снова оказаться дома, в окружении таких близких и знакомых обитателей Глена, и я очень хочу знать о них все. Ведь даже бродя по Вестминстерскому аббатству, я — очень хорошо это помню — думала о том, за кого же из двух своих самых настойчивых кавалеров выйдет все-таки Миллисент Дрю. Знаете, Сюзан, меня мучает ужасное подозрение, что я большая любительница посудачить о делах ближних.

— Ну разумеется, миссис докторша, дорогая, — согласилась Сюзан, — любая настоящая женщина любит послушать, что новенького у соседей. Мне и самой, пожалуй, интересно узнать, за кого выходит Миллисент Дрю. У меня никогда не было поклонника, тем более двух, но теперь я об этом ничуть не горюю, ведь положение старой девы не досаждает, когда к нему привыкнешь. А волосы у Миллисент, на мой взгляд, всегда имеют такой вид, словно она зачесывала их кверху метлой. Но мужчин это, похоже, не смущает.

— Они видят только ее хорошенькое, пикантное, лукавое личико, Сюзан.

— Вполне возможно, миссис докторша, дорогая. В Библии, конечно, говорится, что миловидность обманчива и красота суетна, но я была бы не прочь убедиться в этом на личном опыте, если бы так было предопределено Господом. У меня нет сомнений, что мы все будем красивы, когда станем ангелами, но что пользы нам тогда от нашей красоты? Кстати, о сплетнях: говорят, что бедная миссис Миллер, жена Харрисона Миллера с той стороны гавани, на прошлой неделе пыталась повеситься.

— Да что вы, Сюзан!

— Успокойтесь, миссис докторша, дорогая. У нее ничего не вышло. Но я, право же, не виню бедняжку за такую попытку: ее муж — ужасный человек. Тем не менее, это была очень глупая идея — повеситься и тем самым дать ему возможность жениться на какой-нибудь другой женщине. На ее месте, миссис докторша, дорогая, я постаралась бы довести его до того, чтобы он сам попытался повеситься, а уж никак не я. Хотя не скажу, чтобы я одобряла тех, кто вешается, — независимо от обстоятельств, миссис докторша, дорогая.

— Так все-таки в чем же там дело с Харрисоном Миллером? — спросила Аня нетерпеливо. — Он вечно доводит кого-нибудь до крайности.

— Ну, одни называют это религиозностью, а другие — дьявольским упрямством… прошу прощения, миссис докторша, дорогая, за то, что употребляю такое слово. В случае с Харрисоном его родня, похоже, никак не может прийти к окончательному выводу. Бывают времена, когда он рычит на всех, так как думает, что ему суждено наказание и вечная погибель от лица Господа. А бывают другие периоды, когда он говорит, что ему плевать, и напивается. По моему мнению, у него не все в порядке с мозгами — ведь в их роду все такие. Его дед сошел с ума. Ему казалось, что он окружен большими черными пауками и что они ползают по нему и плавают вокруг него в воздухе. Я очень не хотела бы сойти с ума, миссис докторша, дорогая, и не думаю, чтобы мне это грозило, — в нашем роду такого не бывало. Но если вдруг всеведущее Провидение распорядится иначе, я лишь надеюсь, что в моих безумных фантазиях не будет больших черных пауков — я этих тварей терпеть не могу. Что же до миссис Миллер, право, не знаю, заслуживает она жалости или нет. Поговаривают, будто она вышла замуж за Харрисона только для того, чтобы позлить Ричарда Тейлора, что представляется мне весьма своеобразной причиной для замужества. Но с другой стороны, я, разумеется, не могу быть судьей там, где речь идет о матриомониальных делах, миссис докторша, дорогая. А вот и Корнелия Брайант подходит к калитке, так что уложу-ка я в постель нашего дорогого смуглого малыша и возьму мое вязание.

ГЛАВА 2 Суды-пересуды

— А где же остальные дети? — спросила мисс Корнелия, когда отзвучали первые приветствия — сердечные с ее стороны, восторженные с Аниной и исполненные чувства собственного достоинства со стороны Сюзан.

— Ширли в постели, а Джем, Уолтер и близнецы в их любимой Долине Радуг, — улыбнулась Аня. — Они недавно забегали домой поужинать, но всем им не терпелось выскочить из-за стола, чтобы помчаться обратно в долину. Для них это самое дорогое место на свете. Соперничать с долиной не может даже кленовая роща.

— Боюсь, слишком уж они ее любят, — мрачно проронила Сюзан. — Маленький Джем заявил однажды, что охотнее отправился бы после смерти в Долину Радуг, чем на небеса, и это было весьма неприличное высказывание.

— В Авонлее они, как я полагаю, тоже замечательно провели время? — уточнила мисс Корнелия.

— Совершенно замечательно! Марилла их ужасно балует. Особенно Джема — в ее глазах он всегда прав.

— Мисс Касберт, должно быть, уже очень стара, — заметила мисс Корнелия, доставая свое вязание, чтобы не отставать от Сюзан.

Мисс Корнелия придерживалась того мнения, что женщина, чьи руки заняты, всегда имеет преимущество перед женщиной, чьи руки лежат праздно.

— Марилле восемьдесят пять, — отозвалась Аня со вздохом. — Волосы у нее теперь белее снега. Но зрение, как ни странно, лучше, чем тогда, когда ей было шестьдесят.

— Ну, Аня, душенька, я ужасно рада, что все вы снова с нами. Мне было ужасно одиноко. Впрочем, скучать нам здесь в Глене было некогда, поверьте мне. В том, что касается церковных дел, не припомню более богатой событиями весны. У нас, душенька, наконец появился новый священник.

— Достопочтенный Джон Нокс Мередит, миссис докторша, дорогая, — вставила Сюзан, полная решимости не дать мисс Корнелии одной сообщить все новости.

— Приятный человек? — спросила Аня с интересом.

Мисс Корнелия вздохнула, а у Сюзан вырвался стон.

— Да, он довольно мил, если уж на то пошло, — сказала первая из них. — Очень приятный человек… и очень ученый… и очень духовный. Но, Аня, душенька, у него нет ни капли житейской мудрости!

— Как же тогда прихожане его выбрали?

— Ну, как проповедник он, без сомнения, гораздо лучше всех тех, что служили в нашей церкви прежде, — продолжила мисс Корнелия, аккуратно перекрещивая на спицах пару петель. — Я думаю, только из-за этой его досадной мечтательности и рассеянности ему не удалось найти место священника в городе. Его пробная проповедь была просто великолепна, поверьте мне. Все пришли от нее в восторг… от нее и от его внешности.

— Он очень привлекательный, миссис докторша, дорогая, а мне, что ни говори, приятно смотреть на симпатичного мужчину на церковной кафедре, — вмешалась Сюзан, полагая, что пора снова напомнить о себе.

— К тому же, — добавила мисс Корнелия, — нам так не терпелось обзавестись постоянным священником. А мистер Мередит оказался первым проповедником, по поводу которого у нас не было никаких разногласий. Каждый из остальных кандидатов вызывал возражения у кого-нибудь из паствы. Сначала шли разговоры о том, чтобы пригласить мистера Фоулсома. Он тоже хороший проповедник, но почему-то людям не понравилась его внешность. Слишком уж он был смуглый и холеный.

— Он выглядел точь-в-точь как большущий черный кот — именно так, миссис докторша, дорогая, — подхватила Сюзан. — Я бы просто не вынесла, если бы пришлось видеть такого человека на церковной кафедре каждое воскресенье.

— Потом появился мистер Роджерс. Он был как картофель в овсянке — ни плох, ни хорош, — продолжила мисс Корнелия. — Но даже если бы он проповедовал как Петр и Павел[1], это ему не помогло бы, потому что в то воскресенье в церковь забрела овца старого Кейлеба Рамзи и громко протянула свое «бэ-э-э», как только была объявлена тема проповеди. Все расхохотались, и после этого у бедного Роджерса уже не осталось никаких шансов на избрание… Некоторые считали, что нам следует пригласить на место священника мистера Стюарта, поскольку он очень хорошо образован. Может читать Новый Завет на пяти языках.

— Хотя я не думаю, что благодаря этому обстоятельству у него сколько-нибудь больше шансов попасть на небеса, чем у других, — вставила Сюзан.

— Большинству из нас не понравилась его манера произношения, — продолжила мисс Корнелия, не обращая внимания на Сюзан. — Он не говорил, а бормотал, если можно так выразиться. А мистер Арнетт совершенно не умел проповедовать. И к тому же выбрал для своей проповеди самый, пожалуй, неудачный текст из всех, какие только есть в Библии, — «Прокляните Мероз»[2].

— Всякий раз, когда ему не приходило в голову никакой удачной мысли для продолжения проповеди, он просто грохал Библией по пюпитру и восклицал с ожесточением: «Проклинаю тебя, Мероз!» Бедный Мероз — кем бы он ни был — оказался проклят в тот день в полной мере, миссис докторша, дорогая, — сказала Сюзан.

— Священник, которому предстоит произнести пробную проповедь, должен с особой осторожностью подходить к выбору текста из Библии, — внушительно заявила мисс Корнелия. — Я уверена, что нашим священником стал бы мистер Пирсон, если бы только он выбрал для своей проповеди другой текст. Но как только он произнес: «Смотрю на горы — и вот, они дрожат, и все холмы колеблются»[3], ему уже не на что было надеяться. Все усмехнулись, так как каждый знает, что обе дочки Хиллов[4] с той стороны гавани пытались женить на себе каждого холостого священника, какой только появлялся в Глене за последние пятнадцать лет… А у мистера Ньюмана была слишком большая семья.

— Он останавливался в доме моего зятя, Джеймса Клоу, — сообщила Сюзан. — «Сколько же у вас детей?» — спрашиваю у него. «Девять мальчиков и у каждого сестра», — говорит. «Восемнадцать!» — ахнула я. — «До чего большая семья!» А он принялся хохотать… и все хохотал и хохотал. Право, не знаю, что тут смешного, миссис докторша, дорогая. Я уверена, что восемнадцать детей — это по любым меркам, слишком много; на такое количество ни в одной деревне дом священника не рассчитан.

— У него было только десять детей, Сюзан, с терпеливой снисходительностью объяснила мисс Корнелия. — И я уверена, что присутствие десяти хороших детей было бы не намного губительнее для дома священника в Глене и для всего нашего прихода, чем присутствие четверых детей мистера Мередита. Хотя, с другой стороны, Аня, душенька, я не сказала бы, что они так уж плохи. Мне они нравятся… они всем здесь нравятся. Не могут не нравиться. Они были бы поистине милыми детьми, если бы только было кому позаботиться об их манерах и научить, что правильно и прилично. К примеру, наша школьная учительница говорит, что на занятиях они образцовые ученики. Но дома они просто без надзора и вытворяют что вздумается.

— А чем же занята миссис Мередит? — спросила Аня.

— Нет никакой миссис Мередит. В этом-то вся беда! Мистер Мередит — вдовец. Его жена умерла четыре года назад. Если бы нам было известно об этом с самого начала, не думаю, что мы выбрали бы его, ведь вдовец даже хуже для прихода, чем холостяк. Но кто-то слышал, как он упоминал о своих детях, и мы все решили, что и мать тоже есть. А когда они приехали, оказалось, что есть лишь старая тетушка Марта — так они ее называют. Кажется, она двоюродная сестра матери мистера Мередита, и он взял ее к себе, чтобы спасти от богадельни. Ей семьдесят пять, она подслеповатая, очень глухая и с немалыми причудами.

— И очень плохо готовит, миссис докторша, дорогая.

— Худшей хозяйки для дома священника и придумать нельзя, — в голосе мисс Корнелии звучала горечь. — Мистер Мередит не хочет взять другую экономку или служанку. Боится, по его словам, обидеть этим тетушку Марту. Аня, душенька, поверьте мне, дом священника теперь просто в ужасном состоянии. Везде невероятный беспорядок, и мебель покрыта толстенным слоем пыли. А ведь мы так заботливо все покрасили и оклеили новыми обоями к их приезду.

— Сколько детей? Четверо, вы сказали? — спросила Аня, в сердце которой уже шевельнулась материнская жалость к сиротам.

— Да. Они погодки — идут один за другим по возрасту, как ступеньки лестницы. Джеральд — старший. Ему двенадцать, и они зовут его Джерри. Умный мальчик. Следующая по возрасту — Фейт, ей одиннадцать. Сорванец из сорванцов, но надо признать, очень хорошенькая — просто загляденье.

— С виду она сущий ангел, но горазда на проделки до ужаса, миссис докторша, дорогая, — добавила Сюзан мрачно. — На прошлой неделе я зашла в дом священника под вечер, а там как раз была в это время миссис Миллисон. Она принесла им десяток яиц и ведерко молока — очень маленькое ведерко, миссис докторша, дорогая. Фейт взяла то и другое и помчалась в погреб. На одной из нижних ступенек лестницы она споткнулась и полетела вниз, прямо вместе с молоком и яйцами. Можете представить себе результат, миссис докторша, дорогая. Но из погреба она поднялась с веселым смехом. «Не знаю, — говорит, — то ли это я, то ли какой-то пирог с заварным кремом». Но миссис Миллисон очень рассердилась. Она сказала, что впредь никогда ничего больше не понесет в дом священника, раз к ее подаркам относятся так небрежно и они пропадают зря.

— Мерайя Миллисон никогда особенно не утруждает себя тем, чтобы носить подарки в дом священника, — презрительно фыркнула мисс Корнелия. — В тот вечер она использовала угощение как предлог для удовлетворения собственного любопытства. Но бедная Фейт постоянно попадает в переделки. Она такая неосмотрительная и порывистая.

— Совсем как я. Мне эта ваша Фейт явно понравится, — заявила Аня решительно.

— Она очень горячая… а я люблю горячих людей, миссис докторша, дорогая, — призналась Сюзан.

— В ней, несомненно, есть что-то привлекательное, — согласилась мисс Корнелия. — Когда ее ни увидишь, вечно она смеется, и почему-то всегда хочется рассмеяться вместе с ней. Она не может сохранять серьезное лицо даже в церкви. Уне, второй дочери мистера Мередита, десять лет. Милая девчушка… не то чтобы хорошенькая, но милая. А Томасу Карлайлу девять. Они зовут его Карл, и у него настоящая мания собирать жаб, лягушек и жуков и всех тащить в дом.

— Думаю, именно по его вине на стуле в гостиной лежала дохлая крыса в тот день, когда к ним зашла с визитом миссис Грант. Ей чуть худо не стало, — сказала Сюзан, — и меня это не удивляет, так как в гостиных священников дохлым крысам не место. Хотя, разумеется, крысу мог оставить на стуле и кот. У этого их кота озорства — хоть отбавляй, миссис докторша, дорогая. Кот священника, по моему мнению, каков бы он ни был на самом деле, должен хотя бы выглядеть благородно. Но такого беспутного с виду животного я никогда в жизни не видела. И он разгуливает по коньку крыши почти каждый вечер на закате, миссис докторша, дорогая, и вдобавок помахивает при этом хвостом, и это совершенно неподобающее поведение.

— Хуже всего, что они никогда не бывают прилично одеты, — вздохнула мисс Корнелия. — А с тех пор как сошел снег, бегают в школу босиком. Ну а вы понимаете, Аня, душенька, что детям священника так ходить не следует — тем более что маленькая дочка священника методистов всегда носит такие хорошенькие ботиночки на пуговках. И еще я очень хотела бы, чтобы они не играли на старом методистском кладбище.

— Для них это так заманчиво — ведь кладбище прямо за их домом, — заметила Аня. — Я всегда думала, что на кладбищах, должно быть, очень занятно поиграть.

— О нет, вы никогда так не думали, миссис докторша, дорогая, — вмешалась верная Сюзан, полная решимости защитить Аню даже от самой Ани. — У вас для этого слишком много здравого смысла и благовоспитанности.

— Если уж на то пошло, зачем вообще было строить дом священника в таком месте? — спросила Аня. — Палисадник у них ужасно маленький, так что им и поиграть-то негде, кроме как на кладбище.

— Это действительно было ошибкой, — согласилась мисс Корнелия. — Но церковные попечители купили тогда участок за небольшую сумму. И прежде детям ни одного священника даже не приходило в голову играть там. Мистеру Мередиту следовало бы запретить подобные игры. Но когда он дома, то вечно сидит, уткнувшись носом в книгу. Все читает и читает… или в задумчивости бродит по кабинету. Пока он еще ни разу не забыл, что должен присутствовать в церкви в воскресенье, но уже дважды забывал о молитвенном собрании, и одному из церковных старост приходилось являться к нему домой с напоминанием. А еще он забыл о венчании Фанни Купер. Им пришлось позвонить ему, и тогда он примчался прямо в чем был — в домашних тапочках и все такое. Никого, разумеется, это особенно не огорчало бы, если бы методисты так не смеялись над его чудачествами. Одно утешает: они не могут придраться к его проповедям. Этот человек просыпается, когда поднимается на церковную кафедру, поверьте мне. А методистский священник совершенно не умеет проповедовать — так, во всяком случае, мне говорили. Сама я, слава Богу, его проповедей ни разу не слышала.

Презрение мисс Корнелии к мужчинам несколько умерилось со времени ее замужества, но к методистам она по-прежнему была безжалостна. Сюзан лукаво улыбнулась.

— Поговаривают, миссис Эллиот, что методисты и пресвитериане ведут переговоры об объединении.

— Ну что ж, надеюсь, если это когда-нибудь произойдет, я к тому времени буду уже в могиле, — парировала мисс Корнелия. — Я никогда не стану иметь дела с методистами, да и мистер Мередит скоро поймет, что ему тоже лучше держаться от них подальше. Он, право же, слишком много общается с ними, поверьте мне. Пошел вот к Джейкобу Дрю на ужин по случаю серебряной свадьбы и в результате попал в премилую историю.

— А что случилось?

— Миссис Дрю попросила его разрезать жареного гуся — сам Джейкоб Дрю этому до сих пор не научился. Ну, мистер Мередит так энергично взялся за дело, что гусь отлетел с блюда прямо на колени сидевшей рядом миссис Риз. А он только сказал, как во сне: «Миссис Риз, будьте добры, верните мне гуся». Миссис Риз «вернула» его, с виду кроткая как овечка, но ее, без сомнения, душила настоящая ярость, так как на ней в тот день было новое шелковое платье. Самое ужасное, что она методистка.

— Я, право, же, думаю, что это к лучшему, — вмешалась Сюзан. — Окажись она пресвитерианкой, после такого случая, скорее всего, покинула бы церковь, а мы не можем позволить себе терять наших прихожан. Надо признать, что миссис Риз не очень-то нравится самим методистам — слишком уж она важничает, так что они были, пожалуй, даже довольны, что мистер Мередит испортил ей платье.

— Главное, что он выглядел совершенно нелепо, а мне неприятно, когда мой священник выставляет себя на посмешище перед методистами, — заметила мисс Корнелия холодно. — Будь у него жена, такого не случилось бы.

— Да будь у него даже десяток жен, не знаю, как они могли бы помешать миссис Дрю зарезать для праздничного ужина ее жесткого старого гуся, — упрямо возразила Сюзан.

— Говорят, это муж ее заставил, — сообщила мисс Корнелия. — Джейкоб Дрю — чванливый, скупой, властный тип.

— А еще говорят, будто он и его жена друг друга терпеть не могут… что кажется мне неуместным, если речь идет об отношениях между супругами. Хотя, с другой стороны, я, разумеется, не имею никакого опыта по этой части, — добавила Сюзан, надменно вскинув голову. — К тому же я не принадлежу к числу тех, кто во всем винит мужчин. Миссис Дрю сама довольно скупа. Люди говорят, что известно лишь об одном случае, когда она что-то отдала бесплатно: это был горшочек масла, сбитого из сливок, в которых утонула крыса. Она пожертвовала этот горшочек для церковного ужина. Но о крысе узнали только потом.

— К счастью, все, кого Мередитам случилось обидеть до сих пор, оказались методистами, — сказала мисс Корнелия. — Этот их Джерри пошел как-то раз вечером на молитвенное собрание методистов — это случилось недели две назад — и сел рядом со старым Уильямом Маршем, который поднялся, как всегда, со своей скамьи и свидетельствовал[5] с ужасными стонами. «Теперь вам стало легче?» — шепотом спросил Джерри, когда Уильям сел. Бедный Джерри хотел лишь выразить сочувствие, но мистер Марш решил, что мальчишка насмехается, и тут же взъелся на него. Разумеется, Джерри вообще незачем было присутствовать на молитвенном собрании методистов. Но эти дети ходят куда вздумается.

— Надеюсь, они ничем не досадят миссис Дейвис, вдове Алека Дейвиса, с той стороны гавани, — сказала Сюзан. — Она, насколько я могу судить, очень обидчивая, но весьма зажиточная пресвитерианка и денег на жалованье священнику вносит больше всех. Я слышала, как она говорила, что Мередиты — самые невоспитанные дети, каких она только видела.

— С каждым вашим словом я все глубже проникаюсь уверенностью, что Мередиты принадлежат к племени знающих Иосифа, — решительно заявила миссис Блайт.

— В конечном счете, так оно и есть, — согласилась мисс Корнелия. — И это обстоятельство перевешивает все остальные. Так или иначе, а они дети нашего священника, и мы должны делать для них все, что в наших силах, и заступаться за них перед методистами… Ну, я полагаю, мне пора идти. Маршалл скоро будет дома — он ходил сегодня на ту сторону гавани — и захочет, чтобы, как только он вернется, перед ним поставили ужин… Чего же еще ожидать от мужчины? Жаль, что я не повидала остальных детей. А где доктор?

— Уехал в Харбор-Хед. Прошло три дня с тех пор, как мы вернулись, и за это время он провел всего три часа в собственной постели и лишь два раза поел в собственном доме.

— Что ж, все, кто заболел в эти последние шесть недель, с нетерпением ждали, когда он вернется домой… и я их не осуждаю. Когда новый доктор на той стороне гавани женился на дочери гробовщика из Лоубриджа, люди стали относиться к нему с подозрением. Своим поступком он произвел неприятное впечатление. Поскорее приходите к нам в гости вместе с доктором. Мы ждем рассказов о вашей поездке. Я думаю, вы прекрасно провели время в Европе.

— О да, — согласилась Аня. — Исполнились мечты, которые мы лелеяли много лет. Старый Свет совершенно очарователен и полон чудес. Но вернулись мы вполне довольные нашей собственной страной. Канада — самое прекрасное место в мире, мисс Корнелия.

— Никто никогда в этом не сомневался, — самодовольно заявила мисс Корнелия.

— А старый остров Принца Эдуарда — прелестнейшая из канадских провинций… а гавань Четырех Ветров — прелестнейшее место на этом острове, — засмеялась Аня, в восторге глядя на долину, гавань и залив в золотом великолепии заката. Она обвела все вокруг взмахом руки. — Я не видела в Европе ничего, что было бы красивее этих мест. Мисс Корнелия, неужели вам пора уходить? Дети очень огорчатся, что не повидали вас.

— Они должны непременно навестить меня в ближайшее время. Передайте им, что тарелка с пончиками всегда полна и ждет их.

— О, за ужином они уже планировали вылазку на вашу ферму. Они обязательно посетят вас на этой неделе, но им предстоит снова как следует взяться за учебу — до каникул еще несколько недель. А близнецы собираются брать уроки музыки.

— Не у жены методистского священника, надеюсь? — встревоженно уточнила мисс Корнелия.

— Нет… у Розмари Уэст. Я ходила к ней вчера вечером, чтобы обо всем договориться. Какая красивая девушка!

— Розмари неплохо сохранилась. Хотя она уже далеко не такая молоденькая.

— Я всегда считала ее очаровательной, но, как вы знаете, никогда не имела возможности познакомиться с ней поближе. Их дом стоит далеко от всех дорог, так что я редко видела ее где-либо, кроме церкви.

— Розмари Уэст всегда нравилась и нравится людям, хотя они не понимают ее, — сказала мисс Корнелия, невольно отдавая этими словами дань восхищения очаровательной Розмари. — Эллен всегда ее — если можно так выразиться — подавляла. Тиранила ее и вместе с тем неизменно потакала ей во многих отношениях. Розмари когда-то была помолвлена… с молодым Мартином Крофордом. Его корабль разбился на Магдаленах[6], и вся команда утонула. Розмари была тогда еще совсем ребенком… лет семнадцать ей было, не больше. Но после этого несчастья она так и не оправилась… Они с Эллен остались вдвоем после смерти матери. Им нечасто удается выбраться в лоубриджскую англиканскую церковь, к которой они принадлежат, а Эллен, насколько я понимаю, противница того, чтобы слишком часто ходить на молитвенные собрания пресвитериан. Хотя могу сказать — в похвалу ей — к методистам она вообще не ходит. Уэсты всегда были ревностными приверженцами англиканской церкви. Розмари и Эллен довольно зажиточны. Так что у Розмари нет особой нужды давать уроки музыки. Она делает это не из-за денег, а просто потому, что ей нравится преподавать. Они, между прочим, дальние родственницы Лесли. Кстати, вы не знаете, Форды посетят этим летом наши края?

— Нет. Они собираются в Японию и, вероятно, пробудут там около года. Действие нового романа Оуэна происходит в Японии. Это лето станет первым со времени нашего переезда в Инглсайд, когда дорогой старый Дом Мечты будет пустовать.

— Мне кажется, Оуэн Форд мог бы найти и в Канаде достаточно такого, о чем можно написать, без того чтобы тащить жену и невинных детей в языческую страну вроде Японии, — проворчала мисс Корнелия. — «Книга жизни» капитана Джима была лучшей из всех написанных им книг, и материал для нее он нашел прямо здесь, в Четырех Ветрах.

— Большую часть этого материала, как вы знаете, ему предоставил капитан Джим. А сам капитан собрал свою коллекцию разных историй, путешествуя по всему свету. Но, на мой взгляд, все книги Оуэна великолепны.

— О, как таковые они не так уж плохи. Я взяла за правило читать каждую его новую книгу, хотя всегда придерживалась того мнения, Аня, душенька, что чтение романов — бессмысленная и порочная трата времени. Я непременно напишу ему все, что думаю насчет этой его японской затеи, поверьте мне. Неужели он хочет, чтобы Кеннет и Персис обратились в язычество?

И с этим вопросом, ответ на который было совершенно невозможно угадать, мисс Корнелия удалилась. Сюзан ушла, чтобы уложить Риллу в постель, Аня же осталась сидеть на ступеньках веранды под первыми звездами и, как неисправимая мечтательница, продолжала грезить, в сотый раз открывая для себя с радостным чувством в душе, каким великолепным и полным блеска может быть восход луны над гаванью Четырех Ветров.

ГЛАВА 3 Дети доктора

Днем дети Блайтов с большим удовольствием играли на великолепных зеленых полянках и в тенистых уголках большой кленовой рощи, раскинувшейся между Инглсайдом и прудом Глена св. Марии, но для вечерних забав не было лучше места, чем небольшая ложбина за этой рощей. Для них она стала царством волшебства и романтики. Однажды, сидя у чердачного окна Инглсайда, они увидели сквозь дымку только что прошедшей летней грозы, что над их любимой ложбиной перекинута арка великолепной радуги, один конец которой, казалось, нырял прямо туда, где к нижнему концу ложбины примыкал пруд.

— Давайте назовем нашу ложбину Долиной Радуг, — в восторге предложил Уолтер, и с тех пор она носила это название.

За пределами Долины Радуг ветер мог резвиться и шуметь. В ней же он всегда дул легко и осторожно. Сказочные тропинки вились тут и там, пробегая прямо по корням старых елей, обложенных подушками мха. По всей ложбине вперемешку с темными елями росли дикие вишни, которые в период цветения стояли словно окутанные нежной белой дымкой, а мимо них нес свои янтарные воды маленький ручей, бравший свое начало в деревне. Деревенские дома, к счастью, располагались довольно далеко, и лишь в верхнем конце долины находился маленький полуразрушенный, давно покинутый дом — его называли «старым домом Бейли». Никто не жил в нем уже много лет, но поросшая травой каменная ограда все еще окружала его старый сад, где инглсайдские дети собирали фиалки, маргаритки и июньские лилии, которые по-прежнему цвели в положенное им природой время. Большая же часть этого сада заросла тмином, который, покачиваясь под ветром в лунном свете летних вечеров, казался белой пеной на морях серебра.

С южной стороны к ложбине примыкал пруд, а за ним тянулись бесконечные дали, теряющиеся в лиловых лесах — везде, кроме того места, где с высокого холма смотрел вниз на долину и гавань большой серый фермерский дом, старый и одинокий. Несмотря на близость деревни, было в Долине Радуг нечто от безлюдья девственного леса, и этим она пленяла инглсайдских детей.

Там можно было найти множество прелестных, уютных лощинок, а самая большая из них стала излюбленным местом для детских игр. Здесь и собрались юные Блайты в тот вечер. В лощинке, в глубине рощицы молоденьких елочек, на берегу ручья находилась зеленая полянка. У самой воды стояла серебристая береза, тонкая и удивительно прямая, — Уолтер назвал ее Белой Леди. На той же полянке стояли и Влюбленные Деревья — такое название дал он клену и ели, которые росли очень близко друг к другу, так что их ветви переплелись, образовав общую крону. Джем повесил на них веревочку с нанизанными на нее старыми бубенчиками от саней — подарок гленского кузнеца, — и каждый залетавший в долину шаловливый ветерок извлекал из них сказочный звон.

— Как приятно снова здесь оказаться! — сказала Нэн. — Все же нет в Авонлее ни одного такого чудесного места, как наша Долина Радуг.

Но все-таки они очень любили Авонлею. Поездку в Зеленые Мезонины всегда считали большим праздником. Тетя Марилла встречала их с радостью, так же как и миссис Рейчел Линд, которая в преклонном возрасте целиком посвящала свой досуг вязанию одеял из толстых хлопчатых ниток в ожидании того дня, когда Аниным дочерям потребуется приданое. Были у них в Авонлее и веселые товарищи по играм — дети «дяди» Дэви и «тети» Дианы. Хорошо известны были им и все места, которые так любила в детстве и юности их мать: и длинная Тропинка Влюбленных, что проходила между двумя живыми изгородями, сплошь розовыми, когда наступало время цветения шиповника, и задний двор Зеленых Мезонинов, всегда чистый и аккуратный, в окружении старых развесистых ив и тополей, и Ключ Дриад, такой же прозрачный и прелестный, как в прежние времена, и Озеро Сверкающих Вод, и Плач Ив. Во время этих визитов близнецы обычно занимали бывшую комнатку матери в мезонине, и тетя Марилла приходила ночью, когда думала, что они спят, чтобы полюбоваться ими. Но все знали, что ее любимец — Джем.

В ту минуту Джем был очень занят: жарил целую сковороду форели, которую только что наловил в пруду. Кухонными принадлежностями стали старая жестяная банка, сплющенная молотком и превращенная в сковороду, и вилка, у которой остался всего один зуб.

Джем был единственным ребенком, появившимся на свет в Доме Мечты. Все остальные родились уже в Инглсайде. У него были вьющиеся рыжие волосы, как у матери, и ясные карие глаза, как у отца; унаследовал он и изящный материнский нос, и отцовский упрямо сложенный, но улыбчивый рот. К тому же он единственный в семье мог похвастаться ушами, достаточно красивыми, чтобы заслужить одобрение Сюзан. Впрочем, это не мешало ему постоянно воевать с ней, поскольку она никак не желала отказаться от привычки называть его Маленьким Джемом. На взгляд тринадцатилетнего Джема, это было совершенно возмутительно. Мама оказалась разумнее.

— Мама, я уже не маленький! — воскликнул он негодующе в свой восьмой день рождения. — Я ужасно большой.

Мама вздохнула и засмеялась, потом снова вздохнула, но больше никогда не называла его Маленьким Джемом — во всяком случае, в его присутствии.

Он всегда был не очень разговорчивым, но решительным, надежным мальчуганом и ни разу не нарушил ни одного своего обещания. И хотя в школе учителя не считали его блестящим учеником, отметки у него по всем предметам были неплохие. Он никогда ничего не принимал на веру; ему хотелось самостоятельно убедиться в справедливости любого утверждения. Однажды Сюзан сказала ему, что если он лизнет на морозе дверной засов, с обожженного языка слезет вся кожа. Джем тут же лизнул — «просто чтобы проверить, что это действительно так». Он убедился, что «это действительно так», заплатив за свою «проверку» несколькими неприятными днями, когда ему ужасно саднило язык. Но ради приобретения опыта Джем был готов пострадать. Постоянные эксперименты и наблюдения позволили ему многому научиться, и братья и сестры находили совершенно поразительными его обширные познания обо всем, что касалось их маленького мира. Он знал, где можно найти первые и самые спелые ягоды, где робко пробуждаются от зимнего сна бледные ранние фиалки, сколько голубых яичек лежит в гнездышке каждой малиновки в кленовой роще. Он умел предсказывать будущее по лепесткам ромашки, высасывать мед из красного клевера, откапывать на берегах пруда разные съедобные корни, отчего Сюзан жила в постоянном страхе, что все они когда-нибудь отравятся. Ему было известно, где можно раздобыть лучшую сосновую смолу, застывшую бледно-янтарными наростами на покрытой лишайниками коре; он мог сказать, где гуще всего растут орехи в буковых лесах, окружающих верхнюю часть гавани, и где на ручье лучшие места для ловли форели. Он умело подражал голосу любой дикой птицы или зверька в Четырех Ветрах и знал, где с ранней весны до поздней осени можно отыскать любой дикий цветок.

Уолтер Блайт сидел возле стройного ствола Белой Леди. Рядом с ним лежал томик стихов, но он не читал. Он смотрел то на склонившиеся к пруду ивы в изумрудно-зеленой дымке молодой листвы, то на проплывающее над Долиной Радуг стадо облачков, похожих на маленьких серебристых овечек, подгоняемых ветром-пастухом, и его великолепные большие глаза светились восторгом. Глаза у Уолтера были удивительные. Все радости и скорби, вся сила духа, все высокие порывы многих поколений, ушедших из жизни, были в темно-серых глубинах этих глаз.

Уолтер в том, что касалось внешности, «удался не в своих». Он не походил ни на одного из родственников, хотя, со своими прямыми черными волосами и тонкими чертами лица, был, пожалуй, самым симпатичным из инглсайдских детей. Однако он в полной мере унаследовал живое воображение матери и ее страстную любовь к красоте. Суровость зимы, очарование весны, блаженство лета и волшебство осени — все это так много значило для Уолтера.

В школе, где Джем считался одним из «заводил», об Уолтере были не слишком высокого мнения. Его считали «девчонкой» и «размазней», так как он никогда не дрался и редко принимал участие в шумных школьных забавах, предпочитая уединиться где-нибудь в тихом уголке с книгой — чаще всего это были, как выражались его соученики, «какие-нибудь стишки». Уолтер любил поэтов и, с тех пор как научился читать, внимательно изучал их творения. Музыка их строф — музыка бессмертных — становилась частью его растущей души. Уолтер лелеял надежду, что когда-нибудь сам станет поэтом. В этом не было ничего невозможного. За образец для подражания Уолтер взял «дядю» Пола, который жил в таинственном краю, называемом «Штатами». Некогда дядя Пол был маленьким учеником авонлейской школы, а теперь его стихи печатали и читали повсюду… Однокашники ничего не знали о мечтах Уолтера, но, даже. если бы узнали, эти мечты не произвели бы на них большого впечатления. Впрочем, несмотря на то, что Уолтер не отличался силой и удалью, он пользовался определенным уважением: пусть неохотно, но ему все же отдавали должное, так как он умел «говорить по-книжному». Никто в школе Глена св. Марии не мог говорить так, как он. «Шпарит, как проповедник», — сказал о нем кто-то из мальчишек. По этой причине Уолтера обычно оставляли в одиночестве и не дразнили — в отличие от большинства мальчиков, испытывающих отвращение к кулачным схваткам и потому подозреваемых в трусости.

Десятилетние инглсайдские близнецы нарушили неписаный закон всех близнецов: они совсем не походили друг на друга. Анна, которую все называли Нэн, была очень хорошенькой, с бархатистыми орехово-коричневыми глазами и шелковистыми орехово-коричневыми волосами. Она была жизнерадостной и утонченной маленькой особой — Блайт по фамилии и по натуре[7], как выразилась одна из ее учительниц. У нее был прекрасный цвет лица — к большой радости ее матери.

— Я так рада, что у меня есть хоть одна дочка, которая может носить красный цвет, — не раз с восторгом говорила миссис Блайт.

Диана Блайт, известная всем как Ди, была очень похожа на мать — с такими же серо-зелеными глазами, всегда необычно ярко блестевшими в сумерки, и с рыжими волосами. Возможно, именно поэтому она была любимицей отца. Ди и Уолтера связывала особая дружба. Только ей он читал свои стихи, и только она знала, что он втайне усердно трудится над эпической поэмой, во многом поразительно напоминающей «Мармион»[8]. Она верно хранила все его секреты — даже от Нэн — и делилась с ним своими.

— Джем, поскорее, пожалуйста, — сказала Нэн, с удовольствием втягивая своим изящным носиком соблазнительный аромат. — У меня от этого запаха разыгрался ужасный аппетит.

— Уже почти готово, — сказал Джем, ловко переворачивая рыбу на своей необычной сковородке. — Девочки, доставайте хлеб и тарелки. Уолтер, проснись.

— Какой сегодня сияющий воздух, — заметил Уолтер мечтательно. Не то чтобы он считал себя выше жареной форели, отнюдь нет, но для Уолтера на первом месте всегда стояла пища духовная. — Цветочный ангел бродит сегодня по миру, пробуждая цветы к жизни. Я могу разглядеть его голубые крылья на том холме возле леса.

У всех ангелов, каких я видела на картинках, крылья были белые, — возразила Нэн.

— У цветочного ангела крылья другие. Они дымчато-голубые, совсем как тот туман в долине. Ах, как бы я хотел уметь летать! Это, должно быть, великолепное ощущение.

— Человек иногда летает во сне, — сказала Ди.

— Я во сне никогда не летаю по-настоящему, — вздохнул Уолтер. — Но мне часто снится, что я просто отрываюсь от земли и парю над изгородями и деревьями. Это восхитительно — и я всегда думаю: «На этот раз все наяву, а не во сне, как бывало прежде»… а потом я все-таки просыпаюсь, и это такое жестокое разочарование.

— Поторопись, Нэн, — распорядился Джем.

Нэн принесла доску, уже не раз служившую им во время пиршеств, когда в Долине Радуг было съедено немало яств, приправленных так, как еще никогда нигде не приправляли. Доску превратили в стол, положив на два больших обомшелых камня. Газеты служили скатертью, а столовой посудой — выщербленные тарелки и чашки без ручек, выброшенные Сюзан. Из жестяной коробки, лежавшей в тайнике под корнями ели, Нэн достала хлеб и соль. Ручей обеспечил им непревзойденной чистоты «вино Адама». Приправой же служил некий соус, ингредиентами которого стали свежий воздух и аппетит молодости, — соус, придавший всему, что было на столе, божественный вкус. Сидеть в Долине Радуг, погруженной в вечерний сумрак, в котором слились цвета золота и аметиста, где все было напоено запахами бальзамической пихты и буйных весенних побегов разных лесных растений, где вокруг стола в траве повсюду белели звездочки цветов дикой земляники, а над головой в кронах деревьев шелестел ветер и нежно позвякивали бубенчики… сидеть и есть жареную форель с сухарями — о, это было наслаждение, которому могли позавидовать великие мира сего.

— Рассаживайтесь, — пригласила Нэн, когда Джем поставил на стол свою шипящую жестяную сковороду, полную жареной рыбы. — Джем, твой черед читать молитву.

— Хватит с меня того, что я рыбу поджарил, — возразил Джем, который терпеть не мог читать молитву перед едой. — Пусть Уолтер прочитает. Он это любит. Только покороче, Уолт. Я умираю с голоду.

Но прочесть молитву — ни короткую, ни длинную — Уолтер не успел. Ему помешали.

— Кто это спускается сюда с холма от дома священника? — спросила Ди.

ГЛАВА 4 Дети священника

Тетушка Марта могла быть — да и была — очень плохой хозяйкой, а его преподобие Джон Нокс Мередит мог быть — да и был — очень рассеянным и снисходительным человеком. Но никто не стал бы отрицать, что дом священника в Глене св. Марии, несмотря на царивший в нем беспорядок, производил впечатление очень уютного и приятного. Даже критично настроенные домохозяйки Глена чувствовали это и неосознанно смягчались, высказывая свое суждение о нем. Возможно, отчасти его очарование объяснялось случайным стечением обстоятельств: старые, обшитые серыми досками стены увил роскошный плющ, приветливого вида акации и бальзамические пихты толпились вокруг него с непринужденностью давних знакомых, из окон на его фасаде открывался красивый вид на гавань и песчаные дюны. Но все это имелось в наличии и прежде, при еще не забытом предшественнике мистера Мередита, когда дом священника был самым чопорным, самым чистым и самым мрачным в Глене. Так что переменами дом был обязан главным образом индивидуальности его новых обитателей. В нем царила атмосфера веселья и товарищества; его двери всегда были открыты — так что внутренний и внешний мир словно брались за руки. Любовь была единственным законом в этом доме.

Прихожане говорили, что мистер Мередит портит своих детей. Скорее всего, это утверждение соответствовало истине. Не вызывало сомнений то, что ему было невыносимо тяжело отчитывать их. «Они растут без матери», — обычно говорил он себе со вздохом, когда какой-нибудь из ряда вон выходящий проступок неожиданно заставлял его обратить внимание на их поведение. Но ему становилось известно лишь о малой доле их разнообразных проказ. Он был из породы мечтателей. Окна его кабинета выходили на кладбище, но, расхаживая взад и вперед по комнате, он, глубоко погруженный в размышления о бессмертии души, совершенно не замечал, что Джерри и Карл превесело играют в чехарду, прыгая через могильные плиты в этом приюте покойных методистов. Порой мистер Мередит с необычной ясностью сознавал, что уход за его детьми и их воспитание не так хороши, как это было до кончины его жены; к тому же у него постоянно сохранялось смутное ощущение, что и дом, и еда стали при тетушке Марте совсем не такими, какими были при Сесилии. Что же до остального, то он жил в мире книг и абстракций, а потому, хотя его костюм редко бывал вычищен, а матовая бледность чисто выбритого лица и изящных рук наводила домохозяек Глена на мысль, что он никогда не ест досыта, он не был несчастным человеком.

Если какое-либо кладбище можно назвать веселым, то такого определения вполне заслуживало старое методистское кладбище Глена св. Марии. Новое кладбище, по другую сторону методистской церкви, было аккуратным, приличным и печальным, но старое так надолго оставили на попечении доброй и милостивой Природы, что оно стало очень приятным местом.

С трех сторон его окружала невысокая каменная ограда, по верху которой тянулся серый покосившийся частокол, а с наружной стороны росли в ряд высокие ели с тяжелыми лапами, густо усеянными ароматной хвоей. Построенная еще первыми здешними поселенцами ограда была достаточно старой, чтобы обрести красоту благодаря мхам и прорастающей из трещин зелени. Ранней весной у ее основания лиловели фиалки, а великолепие осени творили расцветавшие по ее углам золотарник и астры. Маленькие папоротнички росли дружными группками между ее камнями, а кое-где одиноко торчал большой папоротник-орляк.

С восточной стороны кладбище огорожено не было. Там оно примыкало к участку, засаженному молодыми елями, которые с каждым годом подбирались все ближе к могилам, а дальше к востоку этот участок спускался в ложбину, переходя в густой лес. В кладбищенском воздухе всегда звучали напоминающие пение арфы голоса моря и музыка старых, седых деревьев, а весной, в утренние часы, хоры птиц в ветвях больших вязов, растущих вокруг двух церквей, пели о жизни, а не о смерти. Дети Мередитов очень любили старое кладбище.

Плющ-голубоглазка, болиголов и мята буйно разрослись вокруг осевших могильных плит. Ближе к опушке елового леса, где почва была покрыта песком, росла в изобилии черника. На кладбище можно было найти надгробия трех поколений, выполненные в разных стилях, и проследить, как менялась мода: от плоских продолговатых плит из красного песчаника на могилах первых поселенцев через период плакучих ив и молитвенно сложенных рук к новейшей уродливости высоких «монументов» и задрапированных урн. Один из этих новейших памятников, самый большой и самый некрасивый на кладбище, был поставлен на могиле некоего Алека Дейвиса. Он родился в семье методистов, но женился на пресвитерианке из клана Дугласов. Она заставила мужа перейти в пресвитерианство и до конца его дней требовала, чтобы он строго придерживался всех правил новой для него веры. Но когда он умер, она не решилась обречь его на вечный покой в одинокой могиле на расположенном с другой стороны гавани пресвитерианском кладбище. Все остальные члены его семьи были похоронены возле методистской церкви, так что Алек Дейвис вернулся к родне после смерти, а его вдова утешилась тем, что поставила ему «монумент», который стоил больше, чем мог позволить себе любой из его родственников-методистов. Дети священника, сами не зная почему, испытывали к нему отвращение, но очень любили старые, похожие на низкие скамьи, плоские могильные камни, обрамленные высокой спутанной травой. Прежде всего, на этих камнях было очень удобно сидеть… На одной из таких могильных плит и сидели все они на этот раз. Джерри, устав от чехарды, играл на варгане. Карл любовно разглядывал странного жука, которого нашел в траве. Уна пыталась сшить платье для куклы, а Фейт, откинувшись назад и опершись о могильный камень тонкими загорелыми руками, махала босыми ступнями в воздухе в такт развеселым звукам варгана.

Джерри был таким же черноволосым и черноглазым, как отец, но его глаза, в отличие от отцовских, не смотрели мечтательно, а сверкали живым огнем. Фейт — она была на год младше — носила свою красоту, как беззаботная и яркая роза. У нее были золотисто-карие глаза, золотисто-каштановые кудри и всегда окрашенные густым румянцем щеки. Она смеялась слишком часто, чтобы это могло понравиться прихожанам ее отца, а однажды привела в ужас старую миссис Тейлор, неутешную супругу нескольких покойных мужей, дерзким заявлением — да к тому же высказанным прямо на церковном крыльце: «Мир вовсе не "юдоль слез", миссис Тейлор. Это царство веселья и смеха».

В отличие от сестры, маленькая мечтательная Уна не любила хохотать. В ее матово-черных прямых волосах, заплетенных в две косы, не было никаких озорных завитков, а ее миндалевидные темно-голубые глаза всегда смотрели немного задумчиво и печально. Ее ротик обычно был чуть приоткрыт, так что виднелись маленькие белые зубки, и порой робкая мечтательная улыбка медленно появлялась на ее личике. Она была гораздо чувствительнее к общественному мнению, чем Фейт, и потому с беспокойством сознавала, что в их образе жизни есть нечто не совсем правильное. Ей очень хотелось изменить его к лучшему, но она не знала как. Иногда она вытирала с мебели пыль — но это случалось лишь тогда, когда она находила метелку для сметания пыли: метелка в их доме никогда не оказывалась дважды на одном и том же месте. По субботам, если удавалось отыскать одежную щетку, она пыталась почистить лучший костюм отца, а однажды пришила к нему оторвавшуюся пуговицу суровой белой ниткой. Когда мистер Мередит появился на следующий день в церкви, все присутствовавшие там женщины заметили эту пуговицу, и покой в дамском благотворительном обществе оказался нарушен на несколько недель.

У Карла были ясные, яркие темно-голубые глаза, смотревшие бесстрашно и открыто, — такие же глаза, как у его покойной матери, и ее каштановые, с золотистыми проблесками, волосы. Он знал секреты насекомых, и между ним и всеми пчелами и жуками всегда возникало нечто вроде инстинктивного взаимопонимания. Уна не любила сидеть рядом с ним, так как никогда не знала, какое жуткого вида создание может неожиданно выскочить у него из кармана. Джерри отказался спать в одной постели с братом после того, как тот однажды взял с собой под одеяло ужа; так что Карл спал в старой детской кроватке, которая была так коротка, что он не мог вытянуть ноги, но зато брал в нее на ночь самых необычных друзей. Так что, возможно, совсем неплохо, что обычно застилавшая эту кроватку тетушка Марта была подслеповата.

Все вместе эти четверо были веселой и очень располагающей к себе маленькой компанией, и сердце Сесилии Мередит, должно быть, разрывалось от горя, когда она узнала, что должна их покинуть.

— Где бы каждый из вас хотел лежать на этом кладбище, если бы мы были методистами? — весело спросила Фейт.

Тема была затронута интересная — стоило ее обсудить.

— Выбор тут небольшой. Кладбище уже заполнено, — сказал Джерри. — Думаю, для себя я хотел бы тот уголок возле дороги. Мне было бы слышно, как проезжают запряженные лошади и как разговаривают прохожие.

— Я хотела бы лежать в той маленькой лощинке под плакучей березой, — задумчиво произнесла Уна. — На ней всегда столько птиц, и по утрам они распевают без удержу.

— Я выбрала бы уголок семьи Портеров — там так много детей похоронено. Мне веселее в большой компании, — заявила Фейт. — А ты, Карл, какое место бы выбрал?

— Я бы совсем не хотел, чтобы меня хоронили, — сказал Карл, — но уж если никак иначе нельзя, то я выбрал бы муравейник. Муравьи ужасно интересные.

— Какими удивительно хорошими были все люди, которые лежат в этих могилах, — заметила Уна, которая часто читала хвалебные эпитафии на надгробиях. — Похоже, на этом кладбище не похоронили ни одного плохого человека. Методисты, должно быть, все-таки лучше, чем пресвитериане.

— Может быть, методисты хоронят своих плохих прихожан так, как хоронят кошек, — предположил Карл. — Считают, что не стоит хлопот тащить их на кладбище.

— Чепуха! — заявила Фейт. — Люди, которые тут похоронены, были ничуть не лучше других. Но, если человек умер, надо говорить о нем только хорошее, а иначе он вернется с того света, и тогда тебя будет преследовать его призрак. Мне это тетушка Марта сказала. Я спросила у папы, правда ли это, а он только посмотрел куда-то сквозь меня и пробормотал: «Правда ли? Правда? Что есть правда? Что есть истина? Что есть истина, о насмешник Пилат?» Ну, я из этих его слов поняла, что это, должно быть, правда.

— Интересно, призрак мистера Алека Дейвиса стал бы преследовать меня, если бы я зашвырнул камень в ту урну на верхушке его памятника? — задумался Джерри.

— Миссис Дейвис стала бы, — хихикнула Фейт. — Она глядит на нас в церкви, как кошка на мышей. В прошлое воскресенье я скорчила рожу ее племяннику, а он скорчил рожу мне в ответ, и видели бы вы, как она на нас свирепо уставилась. Я уверена, что она дала ему оплеуху, как только они вышли из церкви. Миссис Эллиот предупреждала меня, что нам ни в коем случае нельзя ее обидеть, а то я бы и ей рожу скорчила!

— Говорят, Джем Блайт однажды показал ей язык, так она с тех пор ни разу не обратилась за помощью к его отцу, даже когда ее муж умирал, — сказал Джерри. — Интересно, какие они, эти Блайты?

— С виду они мне понравились, — заулыбалась Фейт. Дети священника случайно оказались на станции в тот час, когда юные Блайты вернулись на поезде из Авонлеи. — Особенно Джем.

— В школе говорят, что Уолтер — маменькин сынок, — заметил Джерри.

— Я в это не верю, — заявила Уна, которой Уолтер показался очень красивым и мужественным.

— Ну, во всяком случае, он пишет стихи. Получил в прошлом году на школьном конкурсе приз за стихотворение — мне Берти Шекспир Дрю рассказывал. Мать Берти считала, что приз должен был получить именно Берти — имя у него очень уж подходящее, но Берти говорит, что подходящее или неподходящее, а написать стихи он не смог бы даже ради спасения собственной жизни.

— Я думаю, мы познакомимся с ними поближе, как только они появятся в школе, — размышляла Фейт. — Надеюсь, обе девочки окажутся очень милыми. Большинство здешних девчонок мне не нравится. Даже с теми, которые с виду приятные, ужасно скучно. Но эти близняшки показались мне веселыми и общительными. Я думала, близнецы всегда похожи как две капли воды, а эти совсем разные. Рыженькая, на мой взгляд, особенно славная.

— Мне очень понравилась их мама, — сказала Уна с легким вздохом.

Уна завидовала каждому ребенку, у которого была мать. Ей было всего шесть лет, когда умерла ее собственная мама, но у нее оставались воспоминания, которые она хранила в душе, как самое драгоценное в жизни, — воспоминания о нежных и крепких объятиях в вечерние сумерки и о милых шалостях по утрам, о полных любви глазах, нежном голосе и прелестнейшем, беззаботном смехе.

— Говорят, она не похожа на других людей, — заметил Джерри.

— Это потому, что она до сих пор по-настоящему не стала взрослой — так миссис Эллиот говорит, — сказала Фейт.

— Да она даже выше ростом, чем сама миссис Эллиот!

— Ну да, разумеется, но вот внутри… миссис Эллиот говорит, что миссис Блайт внутренне осталась маленькой девочкой.

— Чем это здесь пахнет? — перебил Карл, принюхиваясь.

В следующую минуту все они почувствовали этот запах — совершенно восхитительный аромат, поднимавшийся в неподвижном вечернем воздухе из маленькой лесистой долины у основания холма, на котором стоял дом священника.

— У меня от этого запаха слюнки текут, — сказал Джерри.

— Мы сегодня ели только хлеб и патоку на ужин, а на обед было холодное «то же самое», — пробормотала Уна жалобно.

Тетушка Марта имела обыкновение варить в начале каждой недели большой кусок баранины, а затем подавать ее, холодную и жирную, изо дня в день, пока не кончится. Этому блюду Фейт в минуту вдохновения дала название «то же самое», под которым оно с тех пор всегда фигурировало в доме священника.

— Пойдем и посмотрим, откуда идет этот запах, — предложил Джерри.

Все четверо вскочили, прыжками пронеслись по лужайке, как игривые щенята, перелезли через изгородь и помчались вниз по обомшелому склону туда, куда манил их соблазнительный запах, становившийся все сильнее. Несколько минут спустя, совсем запыхавшиеся, они прибыли в святая святых Долины Радуг, где дети доктора в эту минуту собирались произнести молитву и приступить к еде.

Мередиты робко остановились. Уна пожалела, что они так опрометчиво бросились искать источник чудесного запаха. Но Ди Блайт оказалась, как всегда, на высоте положения и шагнула вперед с дружеской улыбкой.

— Я, кажется, знаю, кто вы, — сказала она. — Вы дети священника, да?

Фейт кивнула, на ее щеках появились ямочки.

— Мы почувствовали запах вашей жареной форели и заинтересовались, что бы это могло быть.

— Вы должны сесть с нами за стол и помочь съесть ее, — улыбнулась Ди.

— Может быть, вам самим мало, — возразил Джерри, бросив голодный взгляд на жестяную сковороду.

— Рыбы полно… будет по три штуки на каждого, — сказал Джем. — Садитесь.

Дополнительного приглашения не потребовалось. Все расселись на обомшелых камнях. Пир был веселым и долгим. Нэн и Ди, вероятно, умерли бы от ужаса, знай они о том, что было отлично известно Фейт и Уне, — у Карла в кармане курточки сидели два мышонка. Но Нэн и Ди так и не узнали об этом, так что неприятно им не было… Где можно познакомиться лучше, чем за обеденным столом? Когда исчезла последняя рыбка, дети доктора и дети священника уже были близкими друзьями и верными союзниками. Они всегда знали друг друга, и так будет впредь. Племя знающих Иосифа поняло, что встретило «своих».

Каждая из сторон изложила другой историю своего маленького прошлого. Дети священника услышали об Авонлее, Зеленых Мезонинах, о традициях Долины Радуг и о маленьком Доме Мечты на берегу гавани, где родился Джем. Дети доктора узнали о Мэйуотере, где до переезда в Глен жили Мередиты, о любимой одноглазой кукле Уны и о петухе Фейт.

Фейт всегда возмущалась, когда люди смеялись над тем, что ее домашний питомец — петух. Блайты понравились ей тем, что приняли это как нечто вполне естественное.

— На мой взгляд, такой красивый петух, как Адам, ничем не хуже собаки или кошки, — заявила она. — Если бы он был канарейкой, никто не удивлялся бы, что я его так люблю. Я сама вырастила его. Миссис Джонсон из Мэйуотера подарила его мне, когда он был еще совсем маленьким желтеньким цыпленочком. Всех его братьев и сестер загрызла ласка. Я назвала его в честь мужа миссис Джонсон. А куклы и котята мне никогда не нравились. Кошки ужасно коварные, а куклы — неживые.

— Кто живет в том сером доме на холме? — поинтересовался Джерри.

— Две сестры — мисс Розмари Уэст и мисс Эллен Уэст, — ответила Нэн. — Мы с Ди будем брать этим летом уроки музыки у мисс Розмари.

Уна смотрела на счастливиц двойняшек глазами, полными печали, слишком кроткой, чтобы ее можно было назвать завистью. О, если бы она тоже могла брать уроки музыки! Это было ее мечтой, одной из самых заветных. Но никому никогда не приходило в голову, что стоило бы учить ее музыке.

— Мисс Розмари такая милая и всегда так красиво одевается, — сказала Ди. — У нее волосы цвета свежих конфет из патоки, — добавила она печально. Ди, как ее мать в давние годы, никак не могла примириться со своими рыжими локонами.

— Мисс Эллен мне тоже нравится, — отозвалась Нэн. — Она всегда угощала меня леденцами, когда приходила в церковь. Но Ди ее побаивается.

— У нее такие черные брови, и голос ужасно грубый, — сказала Ди. — Ох, как боялся ее Кеннет Форд, когда был маленьким! Мама рассказывала, что в первое воскресенье, когда миссис Форд взяла его в церковь, там оказалась мисс Эллен — она сидела прямо у них за спиной. И как только Кеннет увидел ее, так завизжал… и визжал, и визжал, пока миссис Форд его не увела.

— Миссис Форд? Кто это? — спросила Уна с любопытством.

— Форды не живут здесь постоянно. Они только приезжают на лето. А в это лето совсем не приедут. Здесь у них есть маленький домик — далеко, далеко на берегу гавани, — где раньше жили наши папа и мама. Жаль, что вы не видели Персис Форд. Она очень хорошенькая — просто картинка.

— Я слышала о миссис Форд, — вмешалась Фейт. — Берти Шекспир Дрю мне про нее рассказывал. Она четырнадцать лет была замужем за мертвецом, а потом он ожил.

— Глупости! — возмутилась Нэн. — Все было совсем не так. Берти Шекспир никогда не может ничего объяснить толком. Я знаю всю историю и когда-нибудь расскажу вам, но не сейчас. Слишком долго рассказывать, а нам пора домой.

В этот час тетушка Марта уже лежала в постели, а священник был по-прежнему слишком глубоко погружен в размышления о бессмертии души, чтобы помнить о том, что тело смертно. Но дети священника тоже пошли домой, и в их головах роились видения предстоящих радостных дней.

— Я думаю, в Долине Радуг даже веселее, чем на кладбище, — сказала Уна. — И я прямо-таки влюбилась в этих славных Блайтов. Так приятно, когда можешь полюбить других людей, — а ведь очень часто бывает так, что просто не можешь. Папа сказал в своей проповеди в прошлое воскресенье, что мы должны любить всех. Но как такое возможно? Как мы могли бы полюбить, например, миссис Дейвис?

— О, папа так говорит только с церковной кафедры, — беспечно отозвалась Фейт. — У него достаточно здравого смысла, чтобы не думать так, когда он выходит из церкви.

Тем временем дети доктора направились в Инглсайд — все, кроме Джема, который ускользнул от остальных на несколько минут, чтобы заглянуть в отдаленный уголок Долины Радуг. Там росли перелески, а Джем никогда не забывал принести букетик матери, пока они еще не отцвели.

ГЛАВА 5 Появление Мэри Ванс

— В такие дни, как этот, чувствуешь, что вот-вот произойдут какие-нибудь события, — сказала Фейт, готовая немедленно откликнуться на манящий зов чистого как хрусталь воздуха и голубых холмов.

В безудержном восторге она тут же пустилась в пляс на могильной плите Хезекаи Поллока, к превеликому ужасу двух почтенных старых дев, которым случилось проезжать мимо как раз тогда, когда Фейт скакала на одной ножке, дрыгая другой и размахивая в воздухе обеими руками.

— И это, — простонала одна из почтенных старых дев, — дочь нашего священника!

— Чего же еще ожидать от детей вдовца? — простонала вторая почтенная старая дева. И обе они покачали головами.

Это было ранним субботним утром, и Мередиты вышли из дома в омытый росой мир с восхитительным сознанием, что впереди свободный день. Им всегда нечего было делать в дни, свободные от учебы и посещения церкви. Даже у Нэн и Ди Блайт имелись кое-какие домашние обязанности, которые они выполняли в субботу утром, но дочерям священника ничто не мешало бродить где вздумается с румяного утра до росистого вечера, если у них было такое желание. Фейт радовалась этому, но Уна испытывала тайное горькое чувство унижения, оттого что их никогда ничему не учили дома. Ее одноклассницы уже умели готовить, шить и вязать, лишь она оставалась маленькой невеждой.

Джерри предложил обследовать окрестности, и они побрели через еловый лесок, прихватив с собой по пути Карла, который уже давно стоял на коленях в сырой траве, наблюдая за своими любимыми муравьями. За рощей веселая компания вышла на пастбище мистера Тейлора, усеянное белыми призраками отцветших одуванчиков. Здесь, в отдаленном уголке пастбища, стоял старый полуразрушенный сарай, куда мистер Тейлор иногда складывал излишки сена — ни для чего другого сарай уже не годился. В этот сарай и направились гурьбой Мередиты. Несколько минут они бродили по нему, когда Уна вдруг прошептала:

— Что это?

Все прислушались. На сеновале над их головами слышалось слабое, но отчетливое шуршание. Мередиты переглянулись.

— Наверху что-то есть, — прошептала Фейт.

— Я поднимусь и погляжу, — решительно заявил Джерри.

— Ой, не ходи! — взмолилась Уна, хватая его за руку.

— Пойду!

— Тогда пойдем все вместе, — сказала Фейт.

Все четверо вскарабкались по шаткой приставной лестнице: Джерри и Фейт — очень смело, Уна — бледная от страха, а Карл — довольно рассеянно думая о том, не удастся ли найти на чердаке летучую мышь. Ему очень хотелось увидеть летучую мышь при дневном свете.

Одолев лестницу, они огляделись и увидели, что было причиной таинственных шорохов, и необычное зрелище заставило их на несколько минут онеметь от изумления.

В маленьком углублении в высокой куче сена, лежала, свернувшись калачиком, девочка; вид у нее был такой, словно она только что проснулась. Увидев их, она вскочила — слегка, как им показалось, пошатываясь, — и в ярком солнечном свете, который лился через покрытое паутиной оконце за ее спиной, они заметили, что в ее худом загорелом лице нет ни кровинки. У нее были прямые густые волосы цвета пакли, заплетенные в две толстые косы, и очень странные глаза — «белые глаза», как подумали дети священника, пока она смотрела на них в упор, с вызовом и вместе с тем жалобно. Глаза эти были такого бледного голубого цвета, что казались почти белыми, особенно по контрасту с узкой черной полоской, окружавшей радужную оболочку. Девочка была босая, с непокрытой головой, в очень старом, полинявшем и рваном, клетчатом платье, слишком коротком и тесном для нее. Что до ее возраста, то она, если судить по осунувшемуся лицу, могла быть почти любого возраста, но ее рост позволял предположить, что ей около двенадцати.

— Ты кто? — спросил Джерри.

Девочка огляделась, словно искала возможного пути для бегства, но затем, казалось, примирилась с неизбежным, содрогнувшись от ужаса.

— Я Мэри Ванс, — сказала она.

— Ты откуда? — продолжил Джерри.

Вместо того, чтобы ответить, Мэри неожиданно села — или, скорее, упала — на сено и заплакала. Фейт тут же бросилась к ней и, присев рядом, обхватила одной рукой худенькие вздрагивающие плечи девочки.

— Не приставай к ней, — приказала она Джерри, а затем крепко обняла беспризорную девочку. — Не плачь, дорогая. Просто расскажи нам, что случилось. Мы друзья.

— Я так… так… хочу есть, — прорыдала Мэри. — Я… я последний раз ела в четверг утром… а с тех пор только водички попила там, из ручья.

Дети священника переглянулись в ужасе. Фейт вскочила на ноги.

— Пойдешь прямо к нам, в дом священника, и поешь, а уж потом начнешь рассказывать.

Мэри съежилась.

— Ой… я не могу. Что скажут ваши папаша с мамашей? И… они отправят меня обратно.

— У нас нет мамы, а папа на тебя и внимания не обратит. И тетушка Марта тоже. Идем, говорю тебе. — Фейт нетерпеливо топнула ногой. Неужели эта странная девочка собирается упорствовать и хочет умереть от голода почти у самого их порога?

Мэри уступила. Она так ослабела от голода, что едва могла самостоятельно слезть с сеновала по лестнице, но кое-как им удалось спустить ее на землю, провести через пастбище и доставить в кухню своего дома. Тетушка Марта, как всегда по субботам, стряпала что-то с грехом пополам на следующую неделю и не обратила на нее никакого внимания. Фейт и Уна бросились в кладовую и перевернули там все вверх дном в поисках еды. Нашлось немного «того же самого», хлеб, масло, молоко и сомнительной свежести пирог. Мэри Ванс набросилась на еду с жадностью, не особенно разбирая, что поставили перед ней, а дети священника стояли вокруг и смотрели на нее. Джерри отметил, что у нее красивый ротик и очень ровные белые зубки. Фейт, не без тайного ужаса, пришла к выводу, что кроме рваного, полинявшего платья, на Мэри нет абсолютно ничего. Уна была полна искренней жалости, Карл — удивления, и все они — любопытства.

— Теперь пойдем на кладбище, расскажешь нам о себе, — распорядилась Фейт, когда Мэри начал отказывать аппетит.

Мэри согласилась, на этот раз вполне охотно. Поев, она вновь обрела присущую ей от природы живость и разговорчивость.

— Вы ничего не передадите вашему папаше, если я расскажу? И никому другому тоже? — предварительно уточнила она, когда ее усадили, как на троне, на могильной плите мистера Поллока.

Дети священника уселись в ряд на другом надгробии напротив нее. В происходящем были и возбуждающая интерес необычность, и тайна, и приключение. Не зря этот день обещал какие-то события: нечто и в самом деле произошло.

— Нет, не передадим.

— Взаправду?

— Вот тебе крест!

— Ну… я сбежала. Жила я у миссис Уайли, на той стороне гавани. Знаете миссис Уайли?

— Нет.

— Ну, не жалейте, что не знаете! Кошмарная тетка! Ух, до чего я ее ненавижу! Замучила меня работой почти до смерти и держала впроголодь, а порола, почитай, каждый день. Вот, гляньте-ка.

Мэри показала худые руки, сплошь в ссадинах и черных синяках. Мередиты содрогнулись. Лицо Фейт вспыхнуло ярким румянцем негодования. Голубые глаза Уны наполнились слезами.

— В среду вечером она отлупила меня палкой, — бесстрастно продолжила Мэри. — За то, что корова у меня, пока я ее доила, взбрыкнула и разлила ведро с молоком. Да откуда мне было знать, что треклятая корова собирается взбрыкнуть?

Дрожь волнения — не столь уж неприятного — пробрала ее слушателей: им самим никогда не пришло бы в голову произносить такие не совсем общеупотребительные слова, но слышать, как их употребляет кто-то другой — и к тому же девочка… такое в известной мере щекотало нервы. Несомненно, эта Мэри Ванс была интересным созданием.

— Я тебя совсем не осуждаю за то, что ты убежала, — воскликнула Фейт.

— Да я убежала не потому, что она меня отлупила. Порка для меня в порядке вещей. Я к этому привычная. Нет, я еще за неделю до этого собиралась дернуть… потому как узнала, что миссис Уайли собирается сдать свою ферму в аренду и переехать на житье в Лоубридж, а меня отдать своей родственнице, которая живет под Шарлоттауном. Уж такое я терпеть не собиралась! Эта ее родственница еще похуже, чем сама миссис Уайли. Я-то уж знаю: миссис Уайли одолжила меня ей на месяц прошлым летом. Я бы охотнее к самому дьяволу жить пошла.

Сенсация номер два! Но Уна, казалось, была немного испугана.

— Ну я и решила, что смоюсь. У меня было семьдесят центов. Мне их весной миссис Крофорд заплатила — я для нее картошку сажала. Миссис Уайли про это не знала. Она в то время гостила у родственницы. Я решила, что проберусь сюда в Глен, куплю билет до Шарлоттауна и попробую там найти какую-нибудь работу. У меня, я вам скажу, любое дело спорится. Уж я-то не лентяйка! Так что усвистала я в четверг утром, прежде чем миссис Уайли встала, и прошла пешком до Глена — шесть миль. А когда пришла на станцию, обнаружила, что деньги свои потеряла. Не знаю как, не знаю где. Так или иначе, а они пропали. Я не знала, что мне делать. Если бы я вернулась к старой Уайли, она бы с меня шкуру спустила. Тогда я пошла и спряталась в том сарае.

— А что ты будешь делать теперь? — спросил Джерри.

— Не знаю. Придется, видно, вернуться и получить от старухи сполна. Думаю, теперь, когда в животе у меня кой-какая жратва есть, я это вынесу.

Но, несмотря на браваду, в глазах Мэри был страх. Уна неожиданно перебежала с одной могильной плиты на другую и обняла Мэри.

— Не возвращайся. Оставайся здесь с нами.

— Ох, миссис Уайли меня все равно разыщет, — сказала Мэри. — Она, наверное, уже напала на след. Хотя, думаю, я могла бы оставаться здесь, пока она меня не найдет… если у вас в доме никто не будет против. Я была круглой дурой, что надеялась от нее удрать. Она кого хочешь выследит. Но я была так… нещасна.

Голос Мэри дрогнул, но она стыдилась проявлений слабости.

— Так и собаки не живут, как я эти последние четыре года жила, — пояснила она с вызовом.

— Ты жила у миссис Уайли четыре года?

— Угу. Она взяла меня из приюта в Хоуптауне, когда мне было восемь.

— Миссис Блайт из того же самого приюта! — воскликнула Фейт.

— Я в приюте два года жила. Попала туда в шесть лет. Мамаша моя повесилась, а папаша глотку себе перерезал.

— Ну и дела! А почему? — спросил Джерри.

— От пьянки, — сказала Мэри коротко и выразительно.

— И у тебя нет никакой родни?

— Ни единой души, насколько я знаю. Хотя когда-то, должно быть, родня была. Меня назвали в честь полудюжины родственничков. Мое полное имя — Мэри Марта Лусилла Мур Болл Ванс. Слыхали что-нибудь подобное? Мой дед был богатым человеком. Побогаче вашего деда — готова об заклад побиться! Но папаша все пропил, и мамаша ему помогла. Они меня тоже били. Ух, меня так часто лупили, что мне это теперь вроде как даже нравится.

Мэри гордо вскинула голову. Было очевидно, что детям священника жаль ее, а она не хотела, чтобы ее жалели. Она хотела, чтобы ей завидовали. С веселым видом она огляделась кругом. Ее странные глаза, прежде тусклые от голода, теперь ярко блестели. Уж она покажет этим мальцам, что она за особа!

— Я страшно много болела, — объявила она с гордостью. — Мало найдется ребят, которые перенесли бы столько хворей, сколько перенесла я. У меня была скарлатина, и корь, и рожа, и свинка, и коклюш, и невмония.

— А у тебя была когда-нибудь смертельная болезнь? — спросила Уна.

— Не знаю, — сказала Мэри неуверенно.

— Конечно же, не было, — презрительно фыркнул Джерри. — Если человек смертельно болен, он умирает.

— О! Ну, до конца-то я ни разу не умерла, — сказала Мэри, — но однажды была чертовски близка к этому. Они уже думали, что я покойница. Собирались тело на стол выложить, когда я вдруг взяла да очнулась.

— А что ты чувствуешь, когда полумертв? — спросил Джерри с любопытством.

— Да ничего. Я узнала об этом только через несколько дней. Это случилось в тот раз, когда у меня была невмония. Миссис Уайли не хотела звать доктора — говорила, что не собирается входить в такие расходы из-за приютской девчонки. Старая Кристина Макаллистер выходила меня припарками. Это она меня к жизни вернула. Но иногда я думаю, что уж лучше бы я померла не наполовину, а целиком — и со всем этим покончила. Мне было бы лучше.

— Если бы ты попала на небеса, то полагаю, что да, — заметила Фейт с некоторым сомнением в голосе.

— А что, есть еще какое-то место, куда попадают после смерти? — спросила Мэри озадаченно.

— Еще есть ад, — сказала Уна, понижая голос и обнимая Мэри, чтобы намек звучал не так ужасно.

— Ад? Это где?

— Ну, это там, где дьявол живет, — пояснил Джерри. — Ты же о дьяволе слышала… сама о нем упоминала.

— Ну да, слышала, но я не знала, что он где-то живет. Я думала, он просто бродит по свету. Мистер Уайли, когда был жив, частенько ад поминал. Всегда туда других людей посылал. Я думала, это какой-то городок в Нью-Брансуике, откуда он был родом.

— Ад — ужасное место, — сказала Фейт, испытывая приятный трепет, который ощущаешь, рассказывая о чем-нибудь страшном. — Плохие люди попадают туда после смерти и горят там в огне целую вечность.

— Кто это тебе такое сказал? — спросила Мэри недоверчиво.

— Это в Библии написано. И мистер Айзек Кродерз говорил нам то же самое в воскресной школе, когда мы жили в Мэйуотере. Он был церковным старостой и все-все про это знал. Но тут не о чем беспокоиться. Если человек хороший, то он отправится на небеса, а если плохой, то, я думаю, сам захочет в ад.

— Я в ад не хочу! — заявила Мэри однозначно. — Какой бы плохой я ни была, вечно гореть в огне не хотела бы. Уж я-то знаю, что это такое. Я однажды случайно схватилась за раскаленную кочергу. Что надо делать, чтобы быть хорошим?

— Надо посещать церковь и воскресную школу, читать Библию, молиться каждый вечер и жертвовать на зарубежные миссии, — сообщила Уна.

— Многовато, — покачала головой Мэри. — Еще что-нибудь?

— Еще ты должна попросить Бога простить тебе грехи, которые ты совершила.

— Да я никогда никаких грехов не совершала, — сказала Мэри. — А что это вообще такое — грех?

— О, Мэри, наверняка ты какие-нибудь грехи совершала. Все совершают. Разве ты никогда не лгала?

— Тыщу раз, — сказала Мэри.

— Это ужасный грех, — торжественно заявила Уна.

— Ты хочешь сказать, — уточнила Мэри, — я попаду в ад за то, что мне случалось иногда соврать? Да не могла я не врать. Однажды такое дело было, что, не соври я мистеру Уайли, он бы мне все кости переломал. Вранье меня не раз от порки спасало это я вам точно могу сказать.

Уна вздохнула. Разрешить такое множество теоретических трудностей, с которыми она столкнулась в данном случае, ей явно было не под силу. Она содрогнулась, когда подумала о том, каково это — подвергнуться жестокой порке. Вполне вероятно, что она тоже солгала бы в такой ситуации. Она сочувственно стиснула маленькую мозолистую руку Мэри.

— Это твое единственное платье? — спросила Фейт; слишком веселая по натуре, она не могла долго рассуждать на неприятные темы.

— Да я просто напялила это платье, потому как оно уже никуда не годилось! — воскликнула Мэри, покраснев. — Вся одежда, в какой я ходила, была куплена для меня миссис Уайли, а я не хотела ничем быть ей обязанной. Я честная. Хоть я и решила удрать, совсем не собиралась брать с собой ничего из того, что ей принадлежало и хоть сколько-нибудь стоило. Когда вырасту, куплю себе голубое атласное платье… Вы и сами не особо модно одеты. Я думала, дети священников всегда разряжены.

Было очевидно, что Мэри вспыльчива и в некоторых отношениях довольно обидчива. Но странное очарование, которым обладала эта грубоватая девочка, оказалось неотразимым для всех них. В тот же вечер они взяли ее с собой в Долину Радуг и представили Блайтам как «нашу подругу — она живет на той стороне гавани, а сейчас гостит у нас». У Блайтов не возникло никаких вопросов — возможно, по той причине, что к тому моменту она уже выглядела довольно прилично.

После обеда — во время которого тетушка Марта что-то бормотала себе под нос, а мистер Мередит пребывал в полубессознательном состоянии, обдумывая предстоящую воскресную проповедь, — Фейт уговорила Мэри переодеться, предложив одно из своих собственных платьев и некоторые другие предметы одежды. А когда ей вдобавок аккуратно заплели косы, она не стала так заметно отличаться от остальных. Проводить с ней время оказалось довольно интересно — она знала несколько новых увлекательных игр, а ее речи были отнюдь не скучными. Правда, некоторые из ее выражений заставили Нэн и Ди взглянуть на нее довольно косо. У них возникли некоторые сомнения относительно того, что подумала бы о ней их мать, но они отлично знали, что подумала бы Сюзан. Однако эта девочка гостила в доме священника, так что, должно быть, ее общество могло считаться вполне приемлемым.

Когда пришло время ложиться спать, возник вопрос, где устроить постель для Мэри.

— Ты же знаешь, мы не можем положить ее в комнате для гостей, — смущенно сказала Фейт Уне.

— У меня ничего такого в волосах нет! — обиженно воскликнула Мэри.

— Да я не об этом, — запротестовала Фейт. — В комнате для гостей вся постель рваная. Мыши прогрызли большущую дыру в перине и устроили там гнездо. Мы ничего не знали об этом, пока на прошлой неделе тетушка Марта не положила там спать преподобного мистера Фишера из Шарлоттауна. Но он все очень быстро выяснил. Тогда папе пришлось уступить ему свою кровать, а самому лечь на кушетке в кабинете. У тетушки Марты еще не было времени разобраться с кроватью в комнате для гостей — так она говорит, — поэтому там никого нельзя положить спать, какая бы чистая голова у него ни была. А наша комната ужасно маленькая, и кровать тоже, так что с нами ты спать не сможешь.

— Я могу вернуться на ночь в сарай и спать в сене, если только вы мне одолжите одеяло, — сказала Мэри с философским спокойствием. — Прошлой ночью там было очень холодно, а в остальном ничего — у меня и похуже постели бывали.

— О нет, нет, тебе нельзя туда возвращаться! — перебила ее Уна. — Фейт, у меня отличная идея! Помнишь тот маленький топчан в отгороженном конце чердака — со старым матрасом? Его оставил там прежний священник. Давай возьмем простыни и подушки из комнаты для гостей и устроим Мэри постель на чердаке. Ты ведь не против того, чтобы спать на чердаке, правда, Мэри? Это прямо над нашей комнатой.

— Мне любое место подойдет. У меня в жизни не было приличной кровати. У миссис Уайли я спала на чердаке над кухней. Летом в дождь крыша протекала, а зимой снег залетал. И вместо кровати — соломенный тюфяк на полу. Так что я не очень привередлива насчет того, где спать.

Чердак был длинным, сумрачным, с низким потолком. Один конец его был отгорожен, так что образовалась маленькая комнатка. Там и устроили на ночь Мэри. Все пожелали друг другу доброй ночи, и в доме воцарилась тишина. Уна уже засыпала, когда услышала в комнате над головой звук, который заставил ее сесть в постели.

— Прислушайся, Фейт… Мэри плачет, — прошептала она.

Фейт не ответила — она уже спала. Уна выскользнула из постели и не одеваясь, в одной ночной рубашке, пробежала через переднюю и поднялась по чердачной лестнице. Скрипучий пол громко возвестил о ее приближении, и когда она добралась до отгороженной части чердака, то ее встретили лунный свет и тишина, а на топчане виднелся небольшой неподвижный холмик.

— Мэри, — прошептала Уна.

Ответа не последовало. Уна осторожно подошла к кровати и потянула за покрывало.

— Мэри, я знаю, ты плачешь. Я слышала. Тебе одиноко?

Мэри неожиданно выглянула из-под покрывала, но ничего не сказала.

— Позволь мне лечь рядом с тобой. Я зябну, — сказала Уна, дрожа на холодном воздухе, так как маленькое чердачное окошко было открыто и чувствовалось свежее дыхание северной приморской ночи.

Мэри подвинулась, и Уна улеглась на топчане рядом с ней.

— Теперь тебе не будет одиноко. Мы нехорошо поступили, что оставили тебя одну в первую же ночь.

— Мне не было одиноко, — презрительно фыркнула Мэри.

— О чем же тогда ты плакала?

— Да просто начала думать всякое разное, когда осталась здесь одна. Думала, что придется вернуться к миссис Уайли… и она меня выпорет за то, что я убежала… и… и… и что я попаду в ад за вранье. Меня все это жутко растревожило.

— О, Мэри… — сказала бедная Уна огорченно. — Я уверена, Бог не отправит тебя в ад за то, что ты лгала, — ты же не знала, что лгать нехорошо. Он не может послать тебя в ад, ведь Он такой добрый. Но, конечно, ты не должна лгать теперь, когда знаешь, что это грех.

— А если мне теперь нельзя лгать, что со мной будет? — спросила Мэри с рыданием в голосе. — Тебе не понять. Ты о такой жизни, как моя, ничего не знаешь. У тебя и дом есть, и вроде как папа… хотя мне кажется, что у него малость не все дома. Но все же он тебя не бьет, да и еды тебе хватает… хотя эта ваша старая тетка ни бельмеса в готовке не смыслит. Да сегодня первый день, сколько себя помню, когда я наелась досыта! Меня всю жизнь лупили, если не считать тех двух лет, что я в приюте жила. Там меня не били, и жилось мне не так уж плохо, хотя директриса была пресердитая. Всегда глядела так, будто готова мне голову оторвать. Но миссис Уайли — сущая ведьма… да, именно так, и мне до смерти страшно, как подумаю, что надо будет к ней вернуться.

— Может быть, тебе не придется возвращаться. Может быть, мы сумеем придумать какой-нибудь выход. Давай вместе попросим Бога, чтобы тебе не пришлось возвращаться к миссис Уайли. Ты ведь читаешь молитвы, Мэри?

— Да, я всегда, перед тем как лечь спать, говорю тот старый стишок «Когда сладкий сон ко мне слетит», — сказала Мэри равнодушным тоном. — Правда, мне никогда даже не приходило в голову просить о чем-нибудь в молитве. Никто в этом мире никогда не заботился обо мне, так что, думаю, Бог тоже не захочет. Может быть, Он готов больше хлопотать ради тебя, потому как ты дочка священника.

— Он готов сделать ровно столько же для тебя, Мэри, я уверена, — сказала Уна. — Неважно, кто твои родители. Ты просто попроси Его… и я тоже попрошу.

— Ладно, — согласилась Мэри. — Если и не поможет, то хуже все равно не станет. Если бы ты знала миссис Уайли так же хорошо, как я, ты тоже решила бы, что вряд ли Бог захочет с ней связываться. Ну да ладно, я больше об этом плакать не буду. Тут гораздо лучше, чем прошлой ночью в сарае, где мыши вокруг бегали. Посмотри на маяк в гавани. Красивый, правда?

— Это единственное окно в доме, из которого его видно, — сказала Уна. — Я люблю на него смотреть.

— Правда? Я тоже. Я его видела с чердака Уайли и только этим утешалась. Когда на мне живого места не было после порки, я любовалась на него и забывала, где у меня болит. Я думала о кораблях, которые уплывают все дальше и дальше от берега, и мне хотелось оказаться на одном из них, чтобы уплыть далеко-далеко — прочь от всего. В зимние ночи, когда он не горел, мне было ужасно одиноко. Слушай, Уна, а почему вы все так добры ко мне, когда я вам совсем чужая?

— Потому что это хорошо и правильно. Библия велит нам проявлять доброту к каждому.

— Вот как? Ну, тогда я думаю, большинство людей не обращают особого внимания на то, что в ней написано. Не помню ни одного человека, который был бы добр ко мне прежде — сущая правда, не помню. Слушай, Уна, а правда, эти тени на стенах красивые? Они как стайка маленьких птичек, которые скачут по веткам… И слушай, Уна… мне вы все нравитесь, и мальчики Блайтов тоже, и Ди, но только не эта Нэн! Она гордячка.

— Нет-нет, Мэри, она ничуть не гордая, — горячо возразила Уна. — Ни чуточки.

— Не верю. Любая девчонка, которая так держит голову, — гордячка. Мне она не нравится.

— Нам всем она очень нравится.

— О, я думаю, она тебе нравится больше, чем я? — спросила Мэри ревниво. — Да?

— Ну, Мэри… мы знаем ее уже несколько недель, а тебя только несколько часов, — с запинкой произнесла Уна.

— Значит, она тебе больше нравится? — гневно воскликнула Мэри. — Ладно! Как хочешь! Мне плевать. Я обойдусь без тебя.

Она резко отвернулась к стене.

— О, Мэри, — пробормотала Уна, нежно касаясь спины неумолимой Мэри, — не говори так. Ты мне очень нравишься. И ты меня так огорчаешь.

Ответа не было. Уна всхлипнула. Мэри мгновенно обернулась и заключила ее в медвежьи объятия.

— Тихо! — приказала она. — Не реви из-за того, что я сказала. Я была чертовски дрянной, когда так заговорила. С меня надо бы живьем кожу содрать… а вы все так добры ко мне. Да вам, я думаю, любой другой человек должен нравиться больше, чем я. Я заслуживаю всех порок, какие на мою долю выпали. Не плачь, ну не плачь! Если будешь плакать, я пойду на берег прямо в этой ночной рубашке и утоплюсь.

Эта ужасная угроза заставила Уну подавить рыдания. Мэри утерла ей слезы, и мир был восстановлен. Простившая и прощенная снова свернулись вместе под одеялом и смотрели на танцующие тени плюща на залитой лунным светом стене, пока не уснули.

А внизу по кабинету ходил преподобный Джон Мередит с восторженным лицом и сияющими глазами, обдумывая свое завтрашнее обращение к прихожанам и не подозревая, что под его собственным кровом находится в это время маленькая одинокая душа, бредущая, спотыкаясь, в темноте и невежестве, осаждаемая страхом и окруженная трудностями, которые слишком велики, чтобы она могла продолжать свою неравную борьбу с большим равнодушным миром.

ГЛАВА 6 Мэри остается в доме священника

На следующий день дети взяли Мэри Ванс с собой в церковь. Сначала Мэри возражала.

— Разве ты не ходила в церковь, когда жила на той стороне гавани? — спросила Уна.

— А как же! Ходила! Миссис Уайли никогда себя насчет церкви особо не утруждала, но я ходила каждое воскресенье, если могла отлучиться. Я была страшно рада сходить в такое место, где можно часок-другой спокойно посидеть. Но не могу же я пойти в церковь в этом старом драном платье!

Это препятствие легко устранила Фейт, предложив Мэри одно из своих лучших платьев.

— Оно, правда, немного полиняло и двух пуговиц не хватает, но я думаю, сойдет и так.

— Я пуговицы мигом пришью, — сказала Мэри.

— Что ты! Шить в воскресенье! — воскликнула потрясенная Уна.

— Вот в воскресенье и пришью. В воскресенье-то еще и лучше хорошее дело сделать. Только дайте мне иголку и нитку, да глядите в сторону, коли вам не по себе.

Школьные ботинки Фейт и старая черная бархатная шапочка, некогда принадлежавшая Сесилии Мередит, дополнили наряд Мэри, и она отправилась в церковь. Вела она себя там вполне прилично, и, хотя некоторым прихожанам захотелось узнать, кто эта бедно одетая девочка в обществе детей священника, особого внимания она не привлекла. Она слушала проповедь с чинным и благопристойным видом, а затем охотно присоединилась к общему пению. У нее оказался звонкий сильный голос и хороший слух.

— «Может кровь Его очистить и фиалки»[9], - блаженно распевала Мэри.

Миссис Милгрейв, чья скамья находилась как раз перед скамьей Мередитов, внезапно обернулась и оглядела девочку с головы до ног. Мэри, просто от переполнявшего ее желания созорничать, показала миссис Милгрейв язык — к глубокому ужасу Уны.

— Я не могла удержаться, — объяснила она, когда служба кончилась и они покинули церковь. — Что ей от меня надо? Что она так на меня вытаращилась? Тоже мне манеры! Я довольна, что показала ей язык. Надо было его еще сильнее высунуть! Знаете, я видела в церкви Роба Макаллистера с той стороны гавани. Интересно, донесет он на меня миссис Уайли?

Миссис Уайли, однако, так и не появилась в Глене, и через несколько дней дети забыли о ней и перестали ее ждать. Мэри явно стала своей в доме священника, но ходить в школу с остальными она наотрез отказалась.

— Нет — и точка. Я свое отучилась, — сказала она, когда Фейт принялась уговаривать ее. — Я в школу четыре зимы ходила, с тех пор как переехала к миссис Уайли, и все, что мне надо, узнала. Вечно меня там отчитывали за несделанные домашние задания — мне это до смерти надоело. А у меня и времени-то не было их делать.

— Наш учитель не будет тебя отчитывать. Он очень славный человек, — сказала Фейт.

— Все равно не пойду. Я умею читать, писать и считать — я до дробей дошла. Мне этого хватит. Вы идите, а я останусь дома. Не бойтесь, я ничего не украду. Слово даю, что я честная.

Пока остальные сидели в школе, Мэри занималась уборкой дома. Через несколько дней его было не узнать. Полы подметены, с мебели стерта пыль, повсюду порядок. Она починила перину в комнате для гостей; она пришила все оторвавшиеся пуговицы; она аккуратно залатала одежду; она даже вторглась в кабинет мистера Мередита с метелкой для пыли и шваброй и велела ему постоять за дверью, пока она приведет все в порядок. Однако оставалась кухня — единственное место в доме, куда тетушка Марта категорически отказалась ее допустить. Тетушка Марта, хоть и была глуха, подслеповата и очень наивна, сохраняла твердую решимость держать все, связанное с питанием, в своих руках, несмотря на все уловки и ухищрения Мэри.

— Поверьте мне, если бы старая Марта позволила мне готовить, у вас была бы нормальная еда, — говорила негодующая Мэри детям священника. — Не было бы больше «того же самого»… и никакой комковатой овсянки… и снятого молока. Да куда только она все сливки девает?

— Коту отдает. Понимаешь, это ее кот, — объяснила Фейт.

— Выдрать бы ее за этого ее кота![10] — воскликнула Мэри с горечью. — Я кошек терпеть не могу. Все они чертово отродье. Видно по их глазам. Ну, если старая Марта уперлась, так уж, вероятно, ничего с этим не поделаешь. Но мне прямо на нервы действует, когда вижу, как хорошие продукты зря переводят.

После школьных занятий они все вместе шли в Долину Радуг. Играть на кладбище Мэри отказалась. Она сообщила, что боится привидений.

— Никаких привидений не существует, — заявил Джем Блайт.

— Ха! Не существует? Вот как!

— Ты сама когда-нибудь их видела?

— Сотни раз, — отвечала Мэри уверенно.

— А какие они? — заинтересовался Карл.

— Жуткого вида. Во всем белом, а руки и головы — как у скелетов, — сообщила Мэри.

— И что же ты делала, когда их видела? — спросила Уна.

— Да мчалась сразу прочь как сумасшедшая.

Тут Мэри поймала взгляд Уолтера и покраснела. Уолтер внушал Мэри немалый трепет. Она признавалась дочкам священника, что от его глаз ей не по себе.

— Как гляну в них, так сразу вспоминаю, сколько раз я за всю жизнь солгала, — сказала она, — и думаю, что уж лучше бы я всегда говорила правду.

Больше всех Мэри нравился Джем. Когда он взял ее с собой на чердак Инглсайда и показал ей коллекцию любопытных вещиц, оставленных ему в наследство капитаном Джимом Бойдом, она была чрезвычайно польщена. Она также завоевала сердце Карла своим неподдельным интересом к его жукам и муравьям. Невозможно было отрицать, что Мэри гораздо проще находила общий язык с мальчиками, чем с девочками. Так, она жестоко поссорилась с Нэн Блайт уже на второй день их знакомства.

— Твоя мать — колдунья, — презрительно заявила она Нэн. — Все рыжие тетки — колдуньи.

Затем она повздорила с Фейт из-за петуха. Мэри нашла, что у того слишком короткий хвост. Фейт гневно возразила, что, по ее мнению, Богу лучше знать, какой длины должен быть хвост у петуха. Из-за этого они не разговаривали друг с другом целый день. К безволосой и одноглазой кукле Уны Мэри отнеслась тактично, но, когда Уна показала ей другое свое сокровище — картинку, на которой был изображен ангел, несущий младенца, предположительно, на небеса, — заявила, что, на ее взгляд, он слишком похож на привидение. Уна ушла в свою комнату и расплакалась, но Мэри отыскала ее, с раскаянием обняла и умоляла о прощении. Никто не мог оставаться в ссоре с Мэри — даже Нэн, которая отличалась склонностью долго держать обиды и так никогда до конца и не простила Мэри за нанесенное матери оскорбление. Мэри была общительной и жизнерадостной. Она умела рассказывать захватывающие истории о привидениях. Встречи Блайтов и Мередитов в Долине Радуг, бесспорно, стали более увлекательными с тех пор, как появилась Мэри. Она научилась играть на варгане и скоро превзошла в мастерстве самого Джерри.

— Не встречалось мне еще такого дела, с которым бы я не справилась… мне только сперва подумать немного надо, — заявила она с гордостью.

Мэри редко упускала шанс чем-нибудь похвастаться. Она научила их делать «лягушачьи брюшки», надувая размятые в пальцах толстые листья очитка, буйно разросшегося в старом саду Бейли; она открыла для них замечательный вкус кислицы, пробивавшейся из щелей между камнями кладбищенской ограды; она показывала самые удивительные теневые картины на стенах при помощи своих длинных, гибких пальцев. А когда все они ходили собирать еловую смолу в Долине Радуг, добыча Мэри всегда оказывалось больше, чем у других, и она всегда этим похвалялась. Бывали моменты, когда она казалась им невыносимой, и моменты, когда они любили ее. Но интересной она оставалась для них всегда. Так что ее стремление распоряжаться всем и вся не вызывало у них особых возражений, а через две недели им уже казалось, что она всегда жила с ними.

— Ужасно странно, что миссис Уайли меня не ищет, — сказала Мэри. — Понять этого не могу.

— Может быть, она решила совсем тебя не искать, — откликнулась Уна, — и ты сможешь оставаться у нас.

— Вряд ли я и старая Марта уживемся в одном доме — маловат он для нас двоих, — мрачно заметила Мэри. — Очень приятно есть досыта — я раньше часто пыталась представить, каково это — быть сытым… но я очень разборчива в том, как еда приготовлена. А миссис Уайли еще будет тут. Она наверняка держит для меня розгу наготове. Днем я об этом не так уж много думаю, но признаюсь вам, девочки, что ночью на чердаке мне все лезут и лезут в голову мысли о ней, так что уже почти хочется, чтобы она наконец пришла и с этим было покончено. Не думаю, что одна реальная порка была бы намного хуже десятка тех, которые я мысленно пережила, с тех пор как убежала. Кого-нибудь из вас пороли?

— Нет, конечно, нет! — с негодованием воскликнула Фейт. — Папа никогда бы ничего такого не стал с нами делать.

— Вы не знаете, что такое жизнь, — сказала Мэри со вздохом, в котором была и зависть, и чувство превосходства. — Вы не знаете, через что я прошла. И Блайтов, наверное, тоже никогда не пороли?

— Не-е-ет, думаю, что нет. Но, кажется, почти каждого из них пару раз отшлепали, когда они были маленькими.

— Отшлепали — это ерунда, — заявила Мэри с презрением. — Если бы мои родные просто отшлепали меня, я бы подумала, они меня ласкают. Что ж, похоже, нет в мире справедливости. Я была бы не против получить свою долю лупцовки, но мне досталось чертовски много.

— Это нехорошее слово, Мэри, — заметила с упреком Уна. — Ты обещала мне, что не будешь произносить его.

— Отстань, — ответила Мэри. — Если бы ты знала кое-какие из тех словечек, что я могла бы сказать, если бы захотела, ты бы не стала так волноваться из-за простого слова «чертов». Зато я ни разу не солгала, с тех пор как живу здесь, — и ты это отлично знаешь.

— А как насчет всех тех привидений, которых ты будто бы видела? — уточнила Фейт.

Мэри залилась краской.

— Это совсем другое, — сказала она с вызовом. — Я знала, что вы не поверите в эти байки, да я и не хотела заставить вас поверить. А я в самом деле видела что-то странное однажды вечером, когда проходила мимо кладбища на той стороне гавани, — сущая правда, видела! Не знаю, было это привидение или старая белая кляча Сэнди Крофорда, но выглядело это существо чертовски необычно, и точно вам говорю, летела я оттуда с бешеной скоростью!

ГЛАВА 7 Рыбная история

Рилла Блайт гордо — и, возможно, немного чопорно — шагала по дороге, считавшейся главной «улицей» Глена и поднимавшейся прямо на холм, где стоял дом священника. В руках она с большой осторожностью несла маленькую корзинку, полную ранней земляники, очень сочной и сладкой, которая благодаря терпеливой заботе Сюзан выросла и созрела в тот год в одном из солнечных уголков Инглсайда. Сюзан велела Рилле передать корзинку прямо в руки тетушке Марте или мистеру Мередиту — и никому другому, и Рилла, очень гордая столь ответственным поручением, была полна решимости в точности выполнить данные ей указания.

Сюзан нарядила ее в белое, накрахмаленное и вышитое платьице с широким голубым поясом и вышитые бисером туфельки. Ее длинные рыжеватые локоны, гладкие и блестящие, были ровно уложены; и к тому же — ведь шла она не куда-нибудь, а в дом священника — Сюзан позволила ей надеть лучшую шляпу. Шляпа представляла собой нечто весьма замысловатое, с обилием украшений, больше отвечавших вкусу Сюзан, чем Ани, и маленькая душа Риллы упивалась гордостью и радостью под всем этим великолепием шелка, кружев и цветов. Она постоянно помнила о своей шляпе, и боюсь, у нее был очень самодовольный вид, когда она приблизилась к дому священника. То ли ее важная походка, то ли шляпа — а возможно, и то и другое — подействовали на нервы Мэри Ванс, которая в эту минуту раскачивалась на калитке палисадника. Мэри и без того была сильно раздражена: тетушка Марта не позволила ей начистить картошки и выпроводила ее из кухни.

— Ага! А ты, как всегда, подашь на стол картошку недочищенную и недоваренную! Тьфу! С какой радостью пошла бы я на твои похороны! — выкрикнула Мэри.

Она выскочила из кухни, хлопнув дверью так, что грохот услышала даже сама глуховатая тетушка Марта, а мистер Мередит в своем кабинете почувствовал, как вздрогнул весь дом, и рассеянно подумал, что это, должно быть, слабое землетрясение. Затем он продолжил обдумывать предстоящую проповедь.

Мэри выскочила из ворот и остановилась перед разряженной инглсайдской девицей.

— Что у тебя там? — спросила она, пытаясь отобрать корзинку.

Но Рилла воспротивилась.

— Я принешла это для миштера Мередита, — прошепелявила она важно.

— Давай сюда. Я сама ему передам, — сказала Мэри.

— Нет. Шужан шкажала, чтобы я не отдавала никому — только шамому миштеру Мередиту или тетушке Марте, — упорствовала Рилла.

Мэри взглянула на нее мрачно.

— Вырядили тебя, как куколку, вот и думаешь, будто ты важная особа! Погляди на меня! Я в лохмотьях, и мне плевать! По мне, уж лучше ходить в лохмотьях, чем быть куклой! Отправляйся домой и скажи, чтобы посадили тебя под стеклянный колпак. Гляди на меня… гляди на меня… гляди на меня!

Мэри, подхватив свою драную юбку и выкрикивая: «Гляди на меня… гляди на меня», пустилась в дикий танец вокруг испуганной и растерянной Риллы и плясала, пока у той не закружилась голова. Но когда Рилла попыталась бочком пробраться к калитке, Мэри снова налетела на нее.

— Дай мне корзинку! — приказала она.

Мэри была непревзойденной мастерицей «корчить рожи». Она могла придать своей физиономии самое нелепое и невероятное выражение, которое в сочетании с ее странными, белыми и сверкающими глазами производило поистине жуткое впечатление.

— Не дам! — задыхаясь, выговорила Рилла, испуганная, но решительная. — Пушти меня, Мэри Ванш!

Мэри на миг отпустила ее и огляделась. В палисаднике, возле самой калитки, стояло нечто вроде небольшой скамеечки с рамкой, на которой сушилось полдюжины крупных рыб. Их принес в дар мистеру Мередиту один из его прихожан — вероятно, вместо денег, которые он обещал заплатить по подписке на жалованье священнику, но так и не заплатил. Мистер Мередит поблагодарил его и затем совершенно забыл о рыбе, которая вскоре протухла бы, если бы неутомимая Мэри не выпотрошила ее и не соорудила сушилку, чтобы можно было вялить эту рыбу на солнце.

В голову Мэри мгновенно пришла дьявольская идея. Она подскочила к сушилке, сорвала с нее самую большую рыбину — огромную плоскую треску, почти такую же большую, как она сама, — и с воплем налетела на перепуганную Риллу, потрясая своим нелепым оружием. Храбрость Риллы окончательно испарилась. Ее отлупят сушеной треской! Это было нечто совершенно неслыханное, и Рилла почувствовала, что такого ей не перенести. Взвизгнув, она выронила корзинку и бросилась наутек. Прекрасные ягоды, которые Сюзан так заботливо отбирала для священника, покатились розовым потоком по пыльной дороге — их топтали быстрые ноги преследовательницы и преследуемой. Но Мэри уже забыла о корзинке и ее содержимом. Она испытывала лишь дикую радость от того, что внушает смертельный ужас Рилле Блайт. Пусть знает, как важничать из-за того, что ее нарядили!

Рилла промчалась по склону холма и понеслась вдоль улицы. Ужас дал ей крылья, и она держалась в нескольких шагах впереди Мэри — ту разбирал смех, что несколько затрудняло для нее погоню, но все же, не очень запыхавшаяся, она изредка, потрясая в воздухе треской, издавала на бегу воинственные крики, от которых кровь стыла в жилах. Так они летели по главной улице Глена, где все кинулись к окнам и воротам, чтобы взглянуть на них. Мэри сознавала, что производит невероятную сенсацию, и наслаждалась этим. Рилла, почти ослепшая от ужаса и совершенно выбившаяся из сил, чувствовала, что уже не может бежать. Еще минута — и эта страшная девчонка с треской догонит ее. В этот момент бедная крошка споткнулась и упала в лужу в конце улицы напротив магазина Картера Флэгга, откуда как раз выходила мисс Корнелия.

Мисс Корнелия поняла всю ситуацию с первого взгляда. Поняла ее и Мэри. Она резко остановилась, прервав бешеный бег, и, прежде чем мисс Корнелия успела заговорить, круто повернула назад. Вверх на холм она неслась так же быстро, как до этого летела вниз. Мисс Корнелия в зловещем молчании поджала губы, но было ясно, что не может быть и речи о том, чтобы попытаться догнать Мэри. Вместо этого она подняла бедную, рыдающую, растрепанную Риллу и повела ее домой. Рилла была убита горем. Ее платье, туфельки и шляпа оказались безнадежно испорчены, а ее гордости шестилетнего человека нанесен жестокий удар.

Сюзан, бледная от гнева, выслушала от мисс Корнелии рассказ о «подвиге» Мэри Ванс.

— Бесстыжая девчонка… ох, бесстыжая! — негодовала она, уводя Риллу, чтобы отмыть ее и утешить.

— Это уже перешло все границы, Аня, душенька, — сказала мисс Корнелия решительно. — Необходимо что-то предпринять. Что за странная особа поселилась в семействе священника? И откуда она взялась?

— Насколько я поняла, это девочка с той стороны гавани. Она гостит в семье священника, — отвечала Аня.

Она видела комическую сторону удивительной погони с треской и в глубине души считала, что Рилла слишком самодовольна и ее стоило проучить.

— Я знаю все семьи, которые живут на той стороне гавани и посещают иногда нашу церковь, и уверена, что этот чертенок не принадлежит ни к одной из них, — возразила мисс Корнелия. — В будни она ходит почти в лохмотьях, а в церкви появляется в старых платьях Фейт Мередит. За этим что-то кроется, и я намерена выяснить все до конца, так как, судя по всему, никто другой заняться этим не хочет. Я думаю, именно она подбила детей мистера Мередита на ту выходку в ельнике Уоррена Мида. Вам известно, что они на днях до обморока напугали его мать?

— Нет. Я знаю, что Гилберта вызывали к ней, но не слышала, в чем была причина ее недомогания.

— Ну, как вы знаете, у нее слабое сердце. А на прошлой неделе, когда она сидела одна на крыльце, из кустов до нее неожиданно донеслись ужаснейшие вопли: «Караул! Убивают! Помогите!» Поистине ужаснейшие, Аня, душенька! Сердце у нее так и оборвалось. Уоррен — он был в амбаре — тоже услышал эти крики и бросился прямо в кусты, чтобы выяснить, что происходит, и там обнаружил всех четверых детей священника: они преспокойно сидели на поваленном дереве и визжали во всю глотку: «Убивают!» По их словам, кричали они просто для смеха и не предполагали, что их кто-нибудь услышит. Сказали, что всего лишь играли в индейскую засаду. Уоррен направился к дому и на крыльце нашел свою бедную мать в обмороке.

Вернувшаяся Сюзан презрительно фыркнула:

— Я думаю, она была далека от обморока, миссис Эллиот, и в этом можете не сомневаться. Я вот уже сорок лет слышу, что у Амелии Уоррен слабое сердце. Она жаловалась на сердце и тогда, когда ей было двадцать. Очень уж ей нравится поднимать шум и звать доктора; тут любой предлог хорош.

— Не думаю, что Гилберт счел ее сердечный приступ очень серьезным, — заметила Аня.

— О, вполне возможно, — сказала мисс Корнелия. — Но все это вызвало ужасно много разговоров; а то, что Миды — методисты, только усугубило положение. Что станет с этими детьми? Иногда я не могу уснуть ночью — все думаю о них, Аня, душенька. Я даже не уверена, едят ли они досыта; ведь их отец вечно погружен в свои мысли и лишь изредка вспоминает, что у него есть желудок, а эта ленивая старая тетка не утруждает себя стряпней — хоть и считается, что она живет с ними, чтобы вести хозяйство. Они просто бегают без присмотра и вытворяют что хотят, а теперь, когда начались каникулы, будут вести себя еще хуже, чем обычно.

— Они в самом деле очень весело проводят время, — сказала Аня со смехом, вспоминая кое-какие забавные события в Долине Радуг, рассказы о которых дошли до ее слуха. — И все они смелые, искренние, надежные и правдивые.

— Сущая правда, Аня, душенька, и я, как вспомню обо всех тех склоках, которые вызвали в нашем приходе две маленькие сплетницы прежнего священника, готова многое простить Мередитам.

— Что ни говори, миссис докторша, дорогая, а они очень милые дети, — снова вмешалась Сюзан. — Сущие безобразники, конечно, но, возможно, это даже к лучшему: не будь они такими — они могли бы стать до отвращения положительными. Только я все же считаю, что неприлично им играть на кладбище. Это мое твердое убеждение.

— Но они, право же, играют там довольно тихо, — попыталась оправдать Мередитов Аня. — На кладбище они не бегают и не кричат так громко, как в других местах. Вспомните, какие завывания доносятся иногда до нас из Долины Радуг! Хотя я думаю, свой вклад в это вносят и мои собственные доблестные детишки. Вчера вечером они устроили там «сражение понарошку», и им пришлось издавать звуки, напоминающие грохот пушек, так как настоящей артиллерии у них не было, — так объясняет Джем. Он сейчас как раз в том возрасте, когда мальчики мечтают стать солдатами.

— Ну, благодарение небесам, он никогда не будет солдатом, — сказала мисс Корнелия. — Я была против того, чтобы наших мальчиков посылали в Южную Африку, когда там началась заварушка[12]. Но теперь все позади, и вряд ли когда-нибудь еще произойдет что-то подобное. Я думаю, мир становится разумнее. Что же до Мередитов, я много раз говорила и скажу снова: будь у мистера Мередита жена, все было бы хорошо.

— Я слышала, что он дважды заходил к Керкам на прошлой неделе, — сообщила Сюзан.

— Что ж… — отвечала мисс Корнелия задумчиво, — как правило, я против того, чтобы священник выбирал невесту в собственном приходе… Это обычно портит его. Но в данном случае вреда не будет, так как всем нравится Элизабет Керк, и к тому же никто другой не рвется взять на себя заботы о юных Мередитах. Даже девочки Хиллов уклоняются от подобной чести. Никто не замечал, чтобы они расставляли силки на мистера Мередита. Элизабет стала бы ему хорошей женой, если бы он только взглянул на дело с этой точки зрения. Но, Аня, душенька, беда в том, что она некрасива, а мистер Мередит, при всей своей рассеянности, ценит женскую красоту — как типичный мужчина. Что до этого, то не скажешь, будто он уж настолько не от мира сего, поверьте мне.

— Элизабет Керк — очень приятная женщина, миссис докторша, дорогая, но поговаривают, что многие из тех, кто решался провести ночь в комнате для гостей в доме ее матери, замерзали чуть ли не до смерти, — заявила Сюзан мрачно. — Если бы я чувствовала, что имею хоть какое-то право высказать мнение касательно такого серьезного дела, как брак священника, я сказала бы, что Сара, кузина Элизабет, — она живет на той стороне гавани — больше подошла бы мистеру Мередиту.

— Что вы! Сара Керк — методистка, — сказала мисс Корнелия так, словно Сюзан предложила в невесты священнику представительницу дикого африканского племени.

— Она, вероятно, перешла бы в пресвитерианство, если бы вышла за мистера Мередита, — возразила Сюзан.

Мисс Корнелия покачала головой. Было очевидно, что, по ее мнению, уж если человек был методистом, этого он из себя не вытравит.

— О Саре Керк не может быть и речи, — заявила она со всей решительностью. — И об Эммелине Дрю тоже — хотя все Дрю усердно пытаются их сосватать. Они буквально навязывают ему Эммелину, а он об этом даже не догадывается.

— Эммелина Дрю, надо признать, лишена практической сметки, — заметила Сюзан. — Она из тех женщин, миссис докторша, дорогая, что кладут бутылку с горячей водой вам в постель в жаркий вечер и потом обижаются, что вы их не поблагодарили. И ее мать была очень плохой хозяйкой. Вы когда-нибудь слышали историю про ее тряпку для мытья посуды? Однажды она эту тряпку потеряла. Но на следующий день нашла. О да, миссис докторша, дорогая, она нашла ее… в фаршированном гусе, которого подала на стол! Тряпка была добавлена к начинке! Вы считаете, такая женщина годится в тещи священнику? Я так не считаю. Но, без сомнения, вместо того чтобы сплетничать о соседках, мне следовало бы заняться починкой брюк маленького Джема. Он разорвал их почти в клочья вчера вечером, когда играл в Долине Радуг.

— А где Уолтер? — спросила Аня.

— Боюсь, не тем он занят, чем следовало бы, миссис докторша, дорогая. Сидит на чердаке и пишет что-то в тетрадке. А ведь он не особенно хорошо успевал по арифметике в этом году — так мне сказал учитель. И причина этого мне отлично известна. Все пишет свои глупые стишки, когда ему следовало бы решать задачки. Боюсь, этот мальчик станет поэтом, миссис докторша, дорогая.

— Он уже поэт, Сюзан.

— Ну, вы принимаете это на удивление спокойно, миссис докторша, дорогая. Хотя, конечно, лучше мужественно встречать несчастье, если только у человека хватает силы духа. У меня был дядя, который начал с того, что стал поэтом, а кончил тем, что сделался бродягой. В нашей семье все его ужасно стыдились.

— Вы, похоже, не очень высокого мнения о поэтах, Сюзан, — засмеялась Аня.

— А кто о них высокого мнения, миссис докторша, дорогая? — спросила Сюзан в неподдельном изумлении.

— Ну, а как насчет Мильтона или Шекспира? Или Библии?

— Мне говорили, что Мильтон не ладил с женой, а Шекспира иногда с трудом терпели в обществе. Что же касается Библии, то, конечно, жизнь была совсем другой в те времена, хотя царь Давид — говорите что хотите — никогда не вызывал у меня особого уважения. Я никогда не видела, чтобы из писания стихов вышло что-нибудь хорошее, и надеюсь и молюсь, что наш дорогой мальчик с возрастом избавится от этой склонности. Если же нет… надо попробовать, не поможет ли рыбий жир.

ГЛАВА 8 Вмешивается мисс Корнелия

На следующий день мисс Корнелия нанесла неожиданный визит в дом священника и учинила допрос Мэри. Эта юная особа, обладая незаурядной проницательностью и умением разбираться в людях, рассказала ей свою историю просто и правдиво, без всяких жалоб или бравады. Мисс Корнелия нашла, что девочка производит более благоприятное впечатление, чем можно было ожидать, однако сочла своим долгом выказать внешнюю суровость.

— Все члены этой семьи, — сказала она строго, — отнеслись к тебе с исключительной добротой. Ты считаешь проявлением благодарности то, что вчера оскорбила одну из их маленьких подруг и преследовала ее?

— Ну да, я поступила отвратительно, — с готовностью признала Мэри. — Не знаю, что на меня накатило. Эта дурацкая рыбина оказалась так чертовски удачно под рукой. Но я потом ужасно об этом жалела… я даже плакала из-за этого прошлой ночью, когда легла спать, — честное слово, плаката. Спросите Уну, если не верите. Я не сказала ей, из-за чего плачу, потому что мне было стыдно, и тогда она тоже заплакала — подумала, что меня кто-то обидел. Да уж я-то совсем не обидчивая. Я больше всего тревожусь из-за того, что миссис Уайли меня не разыскивает. Это на нее не похоже.

Мисс Корнелия тоже нашла, что это довольно странно, но ничего не сказала и, решительно потребовав от Мэри, чтобы та впредь не позволяла себе никаких вольностей с сушеной рыбой священника, отправилась в Инглсайд, чтобы сообщить о результатах своего расследования.

— Если девочка говорит правду, необходимо разобраться в этом деле, — сказала она. — Я кое-что знаю об этой Уайли, поверьте мне. Маршалл был довольно близко знаком с ней, когда жил на той стороне гавани. Прошлым летом я слышала от него о каком-то приютском ребенке, который у нее живет. Вероятно, об этой самой Мэри. Он говорил, что, по словам соседей, она замучила девочку работой до смерти, почти не кормит ее и не одевает. Знаете, Аня, душенька, моим правилом всегда было не иметь никаких дел с теми, кто живет на той стороне гавани. Но я завтра же пошлю туда Маршалла, чтобы он выяснил, если сможет, как в действительности обстоит дело. А после этого я поговорю с мистером Мередитом. Только подумайте, Аня, душенька, его дети нашли эту девочку буквально умирающей от голода в старом сарае Джеймса Тейлора. Она провела там целую ночь, замерзшая, голодная и в полном одиночестве. А мы в это время спали в своих теплых постелях после хорошего ужина.

— Бедняжка, — вздохнула Аня, рисуя в воображении одного из своих собственных любимых детей в подобном положении — замерзшего, голодного, одинокого. — Если с ней плохо обращались, нельзя возвращать ее туда, откуда она убежала. Я сама была когда-то сиротой.

— Нам придется обсудить этот вопрос с руководством приюта в Хоуптауне, — сказала мисс Корнелия. — Но так или иначе, а оставлять ее в доме священника нельзя. Неизвестно, чему она может научить этих несчастных детей. Насколько я понимаю, ей случается даже выругаться. Но подумать только! Она живет у них уже целых две недели, а мистер Мередит до сих пор не заметил этого! Какое право имеет такой человек заводить семью? Ему, Аня, душенька, следовало бы стать монахом.

Два дня спустя мисс Корнелия снова пришла под вечер в Инглсайд.

— Это поистине невероятно! воскликнула она с порога. — Миссис Уайли нашли мертвой в постели в то самое утро, когда Мэри сбежала. Она уже много лет страдала от тяжелого заболевания сердца, и доктор предупреждал ее, что конец может наступить в любую минуту. Своего батрака она рассчитала накануне, так что в доме никого не было. На следующий день ее нашел кто-то из соседей. Они, кажется, сразу же хватились девочки, но предположили, что миссис Уайли отправила ее к своей родственнице, которая живет под Шарлоттауном. Она не раз говорила, что собирается это сделать. На похороны эта родственница не приехала, а потому никто так и не узнал, что Мэри у нее нет. Соседи, с которыми побеседовал Маршалл, рассказали ему кое-что о том, как миссис Уайли обращалась с девочкой, и от услышанного у него вся кровь вскипела. Знаете, Маршалл всегда приходит в ярость, когда слышит, что с ребенком жестоко обращаются. Соседи сказали, что она безжалостно порола девочку за любую маленькую провинность или оплошность. Некоторые уже давно поговаривали, что надо бы написать об этом директрисе приюта, но у семи нянек дитя без глазу, и никто так ничего и не сделал.

— Жаль, что эта Уайли уже умерла, — с горячностью заявила Сюзан. — Я с удовольствием сходила бы на ту сторону гавани и сказала ей все, что о ней думаю. Морить голодом и бить ребенка, миссис докторша, дорогая! Как вы знаете, я за то, чтобы отшлепать, если для этого есть основания, но дальше такого наказания никогда не пойду. А что теперь будет с этой бедной девочкой, миссис Эллиот?

— Я полагаю, ее надо отправить обратно в Хоуптаун, — сказала мисс Корнелия. — Все семьи в округе, которые хотели взять приютского ребенка, уже это сделали. Завтра я схожу к мистеру Мередиту и выскажу ему свое мнение обо всей этой истории.

— И она, без сомнения, это сделает, миссис докторша, дорогая, — покачала головой Сюзан после ухода мисс Корнелии. — Она любое дело доведет до конца — даже крышу на церкви покроет заново, если уж решила. Но для меня непостижимо, как кто-то — пусть это даже Корнелия Брайант — может разговаривать со священником подобным образом. Можно подумать, он самый обыкновенный человек.

Когда мисс Корнелия удалилась, Нэн Блайт тихонько вылезла из гамака, в котором до этого, свернувшись калачиком, прилежно учила урок, и бегом бросилась в Долину Радуг. Остальные уже были там. Джем и Джерри метали кольца в цель: кольцами служили одолженные у деревенского кузнеца старые лошадиные подковы, и надо было суметь с расстояния в несколько метров набросить подкову на воткнутый в землю колышек. Карл выслеживал муравьев на одном из солнечных пригорков. Мэри, Ди, Фейт и Уна слушали Уолтера, который, лежа на животе среди папоротников, читал им вслух удивительную книгу — сборник мифов, содержавший увлекательные рассказы о Пресвитере Иоанне[13], о Вечном Жиде, о волшебной лозе[14], о хвостатых людях, о черве, способном пробиваться через скалы, открывая путь к скрытым в недрах земли сокровищам, и об Островах Блаженства[15], и о девах-лебедях. Выяснилось, что истории о Вильгельме Телле и Гелерте тоже были всего лишь мифами, и это оказалось для Уолтера настоящим потрясением, а рассказу о епископе Хатто[16] предстояло не дать ему уснуть в следующую ночь. Но больше всего ему понравились истории о Крысолове[17] и Святом Граале. Он читал их с трепетом, а над его головой на летнем ветерке позванивали подвешенные на Влюбленных Деревьях бубенчики, и прохлада вечерних теней незаметно подкрадывалась все ближе через долину.

— Вранье, а интересно, правда? — сказала Мэри с восхищением, когда Уолтер закрыл книгу.

— Это не вранье! — рассерженно возразила Ди.

— Ты хочешь сказать, что все это правда? — с недоверием уточнила Мэри.

— Нет… не совсем. Эти истории — как те твои рассказы о привидениях. Они не были настоящей правдой… но ты и не ожидала, что мы в них поверим, так что считать их ложью тоже нельзя.

— Во всяком случае, та история о волшебной лозе не ложь, — убежденно сказала Мэри. — Старый Джейк Крофорд с той стороны гавани умеет проделывать такие штуки. За ним отовсюду посылают, когда хотят выкопать колодец. И я уверена, что знаю Вечного Жида.

— О! Мэри! — воскликнула Уна с благоговейным трепетом.

— Знаю… сущая правда! Прошлой осенью к миссис Уайли заходил один старик. С виду он был невероятно старый. Она спросила его про кедровые подпорки: как он думает, долго ли они простоят. А он сказал: «Долго ли простоят? Да они тыщу лет простоят! Я знаю, у меня такие два раза стояли». Так вот, если ему две тысячи лет, кто же он, как не Вечный Жид?

— Я не верю, что Вечный Жид стал бы общаться с такой особой, как миссис Уайли, — решительно возразила Фейт. — Он ведь раскаялся.

— А мне нравится история про Крысолова, — сказала Ди, — и маме тоже. Мне ужасно жаль бедного хромого мальчика, который не мог догнать остальных и не попал с ними в пещеру. Ему, наверное, было очень грустно. И всю оставшуюся жизнь он думал о тех чудесах, которые мог бы увидеть в пещере, и жалел, что не попал туда вместе с остальными.

— Но как, должно быть, радовалась его мама, — отозвалась негромко Уна. — Я думаю, прежде она очень огорчалась из-за того, что он хромой. Может быть, даже плакала. Но потом она уже больше никогда не горевала — никогда. Она радовалась, что он хромой, потому что именно по этой причине не потеряла его.

— Когда-нибудь, — мечтательно сказал Уолтер, глядя в вышину неба, — из-за того холма появится Крысолов и спустится в Долину Радуг, весело и мелодично играя на своей дудочке. И я последую за ним… последую за ним на берег… к самому морю… и уплыву далеко от всех вас. Думаю, у меня не будет желания идти… а вот Джему очень захочется… ведь это будет настоящее приключение… но у меня такого желания не будет. Но мне придется пойти… музыка будет звать, и звать, и звать, пока я не почувствую, что должен следовать за ней.

— Мы все пойдем! — воскликнула Ди, воодушевляясь.

Пламя фантазии Уолтера зажгло огонь и в ее сердце, и она была почти уверена, что видит удаляющуюся фигуру таинственного насмешливого Крысолова в дальнем сумрачном конце долины.

— Нет. Вы будете сидеть здесь и ждать, — сказал Уолтер; взгляд его больших, прекрасных глаз был странным, завораживающим. — Вы будете ждать нашего возвращения. А мы, возможно, не вернемся… так как мы не сможем вернуться, пока Крысолов играет. Может быть, он заставит нас пройти следом за ним и его дудочкой вокруг света. А вы по-прежнему будете сидеть здесь и ждать… и ждать.

— Хватит тебе молоть, Уолтер! — сказала Мэри, содрогнувшись. — И не смотри ты так! У меня от твоих слов мурашки по коже. Хочешь, чтобы я завопила от страха? Я прямо так и вижу, как этот противный старый Крысолов уходит, и все вы, мальчики, за ним, а мы, девочки, сидим здесь совсем одни и ждем. Не знаю, почему это… я никогда не была плаксой… но как только ты начинаешь рассказывать свои басни, мне всегда хочется зареветь.

Уолтер торжествующе улыбнулся. Ему нравилось проверять силу своего воображения на собеседниках… играть на их чувствах, пробуждать их страхи, вызывать трепет в их душах. Этим он удовлетворял свое врожденное влечение ко всему драматическому. Но вместе с ощущением торжества присутствовал странный холодок какого-то таинственного ужаса. Крысолов показался ему вдруг необыкновенно реальным — словно трепещущая тонкая завеса, что скрывает от наших глаз будущее, на миг была отнесена в сторону ветром времен и в вечернем сумраке Долины Радуг, освещаемой лишь светом звезд, ему было даровано смутное, мимолетное видение событий грядущих лет.

Карл, подбежавший к ним с отчетом о событиях в стране муравьев, вернул их всех к реальности.

— Муравьи вправду жутко интересные, — воскликнула Мэри — она была рада ускользнуть из плена, в который их всех взял таинственный Крысолов. — Мы с Карлом всю субботу наблюдали за муравейником на кладбище. Я никогда не думала, что у букашек такая сложная жизнь. До чего они склочные ребята — некоторые, насколько мы поняли, готовы затеять драку без всякого повода. А есть среди них просто трусы. До того пугаются, что просто сворачиваются в клубочек и позволяют себя дубасить. Ни за что не хотят ввязываться в драку. А есть лентяи — не хотят трудиться. Мы видели, как они отлынивали от работы. А еще там был один муравей, который умер от горя, потому что другого муравья убили, — не хотел работать, не хотел есть, просто умер… ей-бо… честное слово.

Воцарилось испуганное молчание. Каждый понял, что Мэри не договорила слово, которое хотела сказать. Фейт и Ди обменялись взглядами, достойными самой мисс Корнелии. Уолтер и Карл явно чувствовали себя неловко, а губы Уны дрожали.

Мэри смущенно поежилась.

— Так уж это слово у меня вырвалось… я просто подумать не успела… само вырвалось, честное слово… я не хотела… и проглотила его вторую половину. Вы тут все, похоже, очень уж чувствительные на этот счет. Слышали бы вы, какие слова кричали Уайли, когда между собой ругались.

— Настоящие леди не произносят таких слов, — сказала Фейт с несвойственной ей чопорностью.

— Это нехорошие слова, — прошептала Уна.

— Я не леди, — возразила Мэри. — У меня хоть когда-нибудь была возможность стать леди? Но я постараюсь больше никогда не говорить это слово. Я вам обещаю.

— Кроме того, Мэри, — сказала Уна, — ты не сможешь надеяться, что Бог ответит на твои молитвы, если будешь упоминать Его имя всуе.

— Да я и так не жду, что Он на них ответит, — заявила скептичная Мэри. — Я целую неделю просила Его разобраться в этом деле с Уайли, а Он ничегошеньки не сделал. Я, пожалуй, брошу молиться.

В этот момент перед ней появилась запыхавшаяся Нэн.

— О, Мэри, у меня для тебя новость! Мистер Эллиот ходил сегодня на ту сторону гавани — как ты думаешь, что выяснилось? Миссис Уайли умерла! Ее нашли мертвой в постели в то утро, когда ты убежала. Так что тебе не придется возвращаться к ней!

— Умерла! — ошеломленно пробормотала Мэри и вздрогнула.

— Ты думаешь, это случилось из-за моих молитв? — воскликнула она, умоляюще глядя на Уну. — Если это так, никогда в жизни не буду молиться! Да ее призрак теперь наверняка будет преследовать меня.

— Нет, нет, Мэри, — воскликнула Уна, пытаясь успокоить ее, — это произошло не из-за твоих молитв. Ведь миссис Уайли умерла задолго до того, как ты вообще начала просить Божьей помощи в этом деле.

— Это правда, — сказала Мэри, постепенно оправляясь от панического страха. — Но говорю тебе, я прямо вся задрожала. Не хотела бы я довести кого-нибудь до смерти своими молитвами. И я никогда не просила в молитвах, чтобы она умерла. Да и непохоже было, будто она из таких, что умирают. А миссис Эллиот сказала что-нибудь обо мне?

— Она сказала, что тебе, наверное, придется вернуться в приют.

— Я так и думала, — кивнула Мэри с мрачным видом. — А они меня опять отдадут… кому-нибудь вроде миссис Уайли. Ну что ж, думаю, я это вынесу. Я жилистая.

— Я буду молиться, чтобы тебе не пришлось возвращаться в приют, — прошептала Уна, шагая рядом с Мэри, когда они возвращались домой.

— Как хочешь, — сказала Мэри сурово, — но я зарекаюсь молиться. Меня эта история с молитвами жуть до чего перепугала. Сама видишь, что из этого выходит. Если бы миссис Уайли умерла уже после того, как я начала молиться, это было бы моих рук дело.

— О нет, не было бы, — сказала Уна. — Жаль, что я не могу тебе это получше объяснить… вот папа, я знаю, смог бы, если бы ты, Мэри, с ним поговорила.

— Ну уж уволь! Не понимаю я твоего отца — вот и все. Ходит мимо и в упор меня не видит. Я не гордая… но вытирать о себя ноги не позволю!

— Что ты, Мэри, просто у папы такая манера. Он и нас почти никогда не замечает. Он глубоко погружен в свои мысли, вот и все. А я собираюсь молиться, чтобы Бог оставил тебя в Четырех Ветрах… потому что ты нравишься мне, Мэри.

— Ладно. Только чтобы я больше не слышала, что кто-то от этого умер, — сказала Мэри. — Я сама ужасно хотела бы остаться в Четырех Ветрах. Мне тут нравится… и гавань нравится, и маяк… и вы, и Блайты. Вы единственные мои друзья — прежде у меня никогда друзей не было, — и ужасно не хочется вас покидать.

ГЛАВА 9 Вмешивается Уна

Мисс Корнелия, как и собиралась, побеседовала с мистером Мередитом, и сказанное ею оказалась в известной мере потрясением для рассеянного священника. Она указала ему — не слишком почтительно — на его безответственность: он позволил бездомной девочке поселиться в доме и жить бок о бок с его детьми, сам при этом ничего не зная о ней и даже не пытаясь узнать.

— Не могу сказать, конечно, что кто-либо от этого особенно пострадал, — сказала она в заключение. — В конечном счете, эту Мэри нельзя назвать испорченной. Я расспрашивала ваших детей и детей Блайтов, и, насколько я могу судить, ничего плохого о девочке сказать нельзя — если не считать того, что она употребляет жаргонные слова и выражается не слишком изысканно. Но подумайте, что могло бы случиться, если бы она оказалась похожей на кое-кого из тех приютских детей, о которых нам известно. Вы сами знаете, чему это несчастное маленькое существо, которое взял в свой дом Джим Флэгг, научило его детей.

Мистер Мередит знал и был искренне потрясен собственной беспечностью.

— Но что же теперь делать, миссис Эллиот? — спросил он беспомощно. — Мы не можем выгнать бедного ребенка из дома. О ней необходимо позаботиться.

— Разумеется. Лучше всего немедленно связаться с руководством приюта в Хоуптауне. Пока же, я полагаю, она вполне могла бы оставаться здесь еще несколько дней — до того момента, когда мы получим ответ. Однако смотрите в оба, мистер Мередит.

Сюзан умерла бы от ужаса, если бы слышала, что мисс Корнелия подобным образом выговаривает священнику. Но мисс Корнелия удалилась с приятным сознанием исполненного долга, а мистер Мередит в тот же вечер пригласил Мэри к себе в кабинет. Мэри повиновалась, мертвенно-бледная от страха. Но ее ожидал сюрприз, какого никогда еще не было в ее тяжелой, несчастной жизни. Этот человек, прежде внушавший ей нечто вроде суеверного страха, оказался самым добрым и ласковым из всех людей, каких ей только доводилось встречать. Еще не успев сообразить, что происходит, Мэри обнаружила, что рассказывает ему обо всех своих горестях и встречает такое сочувствие и нежное понимание, какого не могла даже вообразить. Она покинула кабинет с умиротворенным выражением лица и кротким взглядом, так что Уна почти не узнала ее.

— Твой отец — человек что надо, когда проснется, — сказала она, фыркнув, но звук был слишком похож на всхлип. — Жаль, что он не просыпается почаще. Он сказал, что я совсем не виновата в смерти миссис Уайли, но должна стараться думать в первую очередь о ее положительных качествах, а не о плохих. Не знаю, какие у нее были хорошие качества… разве вот только, что она держала дом в чистоте и сбивала отличное масло. Зато знаю, что я почти стерла в кровь руки, начищая пол из сучковатых досок в ее кухне. Но теперь любое слово твоего отца — закон для меня.

Мэри, впрочем, оказалась довольно скучной собеседницей в следующие дни. Она призналась Уне, что чем больше думает о возвращении в приют, тем неприятнее для нее сама эта мысль. Уна отчаянно ломала голову, пытаясь придумать, как можно предотвратить такое развитие событий, однако не она, а Нэн Блайт выступила со спасительной идеей, поначалу показавшейся довольно неожиданной.

— Миссис Эллиот сама могла бы взять Мэри. У нее большущий дом, и мистер Эллиот очень хочет, чтобы она наняла прислугу. Это было бы отличное место для Мэри. Только ей пришлось бы хорошо себя вести.

— О, Нэн, ты думаешь, миссис Эллиот захочет взять ее?

— Вреда не будет, если ты ее об этом спросишь, — сказала Нэн.

Сначала Уна подумала, что не сможет последовать этому совету. Попросить кого-либо об одолжении было для нее, такой застенчивой, мучительно тяжело. К тому же она испытывала благоговейный страх перед миссис Эллиот, такой деловой и энергичной. Уне очень нравилась миссис Эллиот, и она всегда с удовольствием посещала ее дом, но пойти и попросить взять на воспитание Мэри Ванс казалось таким верхом наглости, что робкая Уна пала духом.

Однако вскоре мистеру Мередиту пришел ответ от руководства приюта с просьбой немедленно отправить Мэри в Хоуптаун, и та весь вечер проплакала на чердаке, прежде чем уснуть. Тогда отчаяние придало Уне смелости. На следующий вечер она тихонько выскользнула из дома на прибрежную дорогу. Далеко в Долине Радуг слышался веселый смех, но ее путь лежал не туда. Она была ужасно бледна и ужасно сосредоточена — настолько, что почти не замечала встречных… так что старая миссис Флэгг почувствовала себя оскорбленной и заявила, что Уна Мередит, когда вырастет, будет такой же рассеянной, как ее отец.

Мисс Корнелия жила на полпути между Гленом и мысом Четырех Ветров в доме некогда ослепительного изумрудного цвета, который за прошедшие годы успел выцвести до приятного зеленовато-серого. Маршалл Эллиот посадил вокруг него деревья, разбил розарий и устроил живую изгородь из молодых елочек. Так что теперь жилище мисс Корнелии выглядело совсем не так, как прежде. Дети священника и дети доктора любили бывать у нее. Прогулка по живописной прибрежной дороге доставляла им удовольствие, а в конце пути их всегда ждала большая банка с печеньем.

Внизу, в отдалении, окутанное дымкой море с нежным плеском набегало на песок. Три большие лодки, похожие на больших белых чаек, скользили по волнам к выходу из гавани. В пролив входила шхуна. Маленький мир Четырех Ветров был полон сверкающих красок, нежной музыки и необычного очарования, и каждый в нем должен был бы чувствовать себя счастливым. Но когда Уна вошла в ворота дома мисс Корнелии, ноги почти не повиновались ей.

Мисс Корнелия сидела одна на крыльце. Уна надеялась, что застанет дома и мистера Эллиота. Он был такой большой, сердечный, улыбчивый, что его присутствие могло бы ее ободрить. Уна села на маленький табурет и попыталась съесть предложенный мисс Корнелией пончик. Пончик не шел ей в горло, но она мужественно проглотила его, чтобы не обидеть мисс Корнелию. Она не могла говорить и по-прежнему была бледна, а ее большие темно-голубые глаза смотрели так жалостно, что мисс Корнелия сделала вывод: с ребенком что-то стряслось.

— Что тебя мучает, душенька? — спросила она. — Что-то у тебя на уме; это очевидно.

Уна судорожно проглотила последний кусок пончика.

— Миссис Эллиот, пожалуйста, возьмите к себе Мэри Ванс, — произнесла она умоляюще.

Мисс Корнелия озадаченно уставилась на нее.

— Я? Взять Мэри Ванс! Ты хочешь сказать… насовсем?

— Да… насовсем… на воспитание, — сказала Уна горячо, обретая мужество, после того как первый, самый трудный шаг был сделан. — О, миссис Эллиот! Пожалуйста! Она не хочет возвращаться в приют… она каждую ночь плачет из-за этого. Она так боится, что ее пошлют еще куда-нибудь, где ей будет тяжело. А она такая умелая… она с любой работой справится. Я знаю, вы не пожалеете, если возьмете ее.

— Я никогда об этом не думала. — Вид у мисс Корнелии был довольно растерянный.

— Пожалуйста, подумайте, — умоляла Уна.

— Но, душенька, мне не нужна помощница. Я вполне в состоянии самостоятельно делать всю работу по дому. И даже если бы помощница мне все же потребовалась, я вряд ли взяла бы приютскую девочку — мне такая мысль никогда в голову не приходила.

Свет надежды погас в глазах Уны. Ее губы задрожали. Она снова опустилась на табурет — трогательная маленькая фигурка, воплощение разочарования и заплакала.

— Не плачь… душенька… не плачь! — воскликнула глубоко расстроенная мисс Корнелия. Для нее было невыносимо огорчить ребенка. — Я не говорю, что отказываюсь взять ее… но эта мысль оказалась настолько неожиданной, что совершенно меня ошеломила. Я должна подумать.

— Мэри такая умелая, — повторила Уна.

— Хм! Это я слышала. Я также слышала, что она употребляет ругательства. Это правда?

— Я никогда не слышала, чтобы она по-настоящему ругалась, — неуверенно сказала Уна, чувствуя себя неловко. — Но боюсь, она может выругаться.

— Охотно верю! Она всегда говорит правду?

— Думаю, что да; она лжет, только когда боится, что ее выпорют.

— И тем не менее ты хочешь, чтобы я взяла ее!

— Но ведь кому-то придется взять ее, — всхлипнула Уна. — Кто-то должен позаботиться о ней, миссис Эллиот.

— Это правда. Возможно, сделать это — мой долг, — сказала мисс Корнелия со вздохом. — Что ж, мне придется обсудить это с мужем. Так что пока никому ничего не говори об этом. Возьми еще пончик, душенька.

Уна взяла и съела — на этот раз с большим аппетитом.

— Я очень люблю пончики, — призналась она. — Тетушка Марта никогда их не делает. Зато мисс Сюзан в Инглсайде делает их часто и разрешает нам иногда взять целое блюдо с собой в Долину Радуг. А знаете, миссис Эллиот, что я делаю, когда мне хочется пончик, а взять его негде?

— Понятия не имею, душенька. Что же ты делаешь?

— Я достаю мамину старую поваренную книгу и читаю рецепт пончиков… и другие рецепты тоже. Они так вкусно звучат. Я всегда так поступаю, когда голодна… особенно если мы ели «то же самое» на обед. Тогда я читаю рецепт жареной курицы и фаршированного гуся. Мама умела готовить все эти вкусные блюда.

— Эти дети в конце концов умрут с голоду, если мистер Мередит не женится, — возмущенно сказала мисс Корнелия мужу, когда Уна ушла. — А он не женится… и что тут сделаешь? Ну, так возьмем мы эту Мэри, Маршалл?

— Да, возьми ее, — лаконично ответил Маршалл.

— Чего же еще ждать от мужчины? — воскликнула его жена тоном, в котором звучала безнадежность. — «Возьми ее»… как будто дело только в этом! Тут сотню соображений надо принять во внимание, поверь мне.

— Возьми ее, Корнелия… а все соображения мы примем во внимание потом, — сказал муж.

В конце концов мисс Корнелия решила взять Мэри и отправилась в Инглсайд, чтобы его обитатели первыми узнали эту новость.

— Замечательно! — пришла в восторг Аня. — Я очень надеялась, мисс Корнелия, что вы именно так поступите. Я очень хочу, чтобы у этой бедной девочки появился настоящий родной дом. Когда-то я сама была точно такой бездомной маленькой сиротой.

— Не думаю, что эта Мэри очень уж похожа — или когда-нибудь будет похожа — на вас, — возразила мисс Корнелия мрачно. — Тут совсем другой коленкор. Но она человеческое существо с бессмертной душой, которая должна быть спасена. У меня есть краткий катехизис и частый гребень, и я намерена выполнить мой долг по отношению к ней, раз уж берусь за дело, поверьте мне.

Мэри приняла новость с умеренной радостью.

— Это лучше, чем я ожидала, — сказала она.

— В доме миссис Эллиот тебе придется особо следить за своими манерами, — предупредила ее Нэн.

— Ну, это я запросто! — заявила Мэри, вспыхнув. — У меня, когда захочу, манеры ничуть не хуже твоих, Нэн Блайт!

— Ты же знаешь, Мэри, тебе нельзя будет произносить там никаких плохих слов, — встревоженно сказала Уна.

— Я думаю, она умерла бы от ужаса, если бы услышала некоторые из моих словечек, — усмехнулась Мэри; при этой мысли ее белые глаза зажглись озорным весельем. — Но можешь не беспокоиться, Уна. Я теперь сделаюсь тихоней. И говорить буду жеманно.

— И только правду, — добавила Фейт.

— Даже если грозит порка? — взмолилась Мэри.

— Миссис Эллиот никогда не будет пороть тебя… никогда! — воскликнула Ди.

— Неужто не будет? — Мэри взглянула на нее скептически. — Если я когда-нибудь попаду в такое место, где меня не станут пороть, буду считать, что это настоящий рай. Зачем мне тогда врать? Мне и самой это не нравится… я бы предпочла всегда говорить правду, коли уж на то пошло.

Накануне того дня, когда Мэри предстояло покинуть дом священника, в Долине Радуг был устроен пикник в ее честь, а вечером каждый из Мередитов подарил ей на память кое-что из своего скудного запаса сокровищ. Карл отдал ей свой игрушечный Ноев ковчег, а Джерри — один из своих лучших варганов. Подарком Фейт стала маленькая щетка для волос с зеркальцем на обратной стороне, которую Мэри всегда считала удивительно красивой. Уна никак не могла решить, что подарить — старый бисерный кошелечек или яркую картинку, изображающую Даниила во рву со львами[18], - и в конце концов предложила Мэри самой сделать выбор. На самом деле Мэри хотелось получить кошелечек, но она знала, что он очень дорог Уне, и потому сказала:

— Подари мне Даниила. Я лучше возьму картинку — уж очень люблю львов. Жаль только, что они не съели Даниила. Это было бы интереснее.

Когда пришло время отправляться в постель, Мэри уговорила Уну лечь с ней на чердаке.

— Это моя последняя ночь здесь, — сказала она, — и дождь идет, а мне ужасно неприятно спать одной на чердаке, когда идет дождь… из-за того, что кладбище рядом. В ясные ночи я о нем не думаю, но в такие, как эта, мне кажется, я не вижу ничего, кроме дождя, поливающего старые могильные камни, а ветер за окнами завывает так, будто это мертвецы пытаются войти сюда и плачут, потому что их не пускают.

— Мне нравятся дождливые ночи, — сказала Уна, когда они улеглись вместе в чердачной каморке. — И Нэн, и Ди их тоже любят.

— Да и я ничего против не имею, когда поблизости нет кладбища, — сказала Мэри. — Но если бы ты ко мне сегодня не пришла, я все глаза выплакала бы — мне было бы так одиноко. Ужасно тяжело, что приходится вас всех покидать.

— Я уверена, что миссис Эллиот будет часто отпускать тебя в Долину Радуг, чтобы ты могла поиграть с нами, — сказала Уна. — А ты, Мэри, пожалуйста, веди себя как следует, хорошо?

— Постараюсь, — вздохнула Мэри. — Но мне не так легко быть хорошей, как тебе… внутренне, я хочу сказать, так же, как и внешне… У тебя в родне не было таких негодяев, как у меня.

— Но у твоих родных наверняка были не только дурные качества, но и хорошие, — возразила Уна. — В хорошем ты должна им подражать, а на плохое не обращать внимания.

— Не верю, что в них было хоть что-нибудь положительное, — мрачно пробормотала Мэри. — Мне про их хорошие качества слышать не доводилось. Правда, у моего деда водились деньжата, но говорят, он был мошенник. Нет, мне придется рассчитывать только на собственные силы и очень стараться.

— И Бог поможет тебе, Мэри, если ты попросишь Его.

— Насчет этого ничего сказать не могу.

— О, Мэри! Ты же знаешь, мы просили Бога найти хороший дом для тебя, и Он нашел.

— Не понимаю, какое Он имел к этому отношение, — возразила Мэри. — Это ты попросила миссис Эллиот взять меня. Вот эта мысль у нее в голове и засела.

— Но желание взять тебя вложил в ее сердце Бог. Если бы Он этого не сделал, никакая мысль, поданная мной, не принесла бы пользы.

— Ну, пожалуй, в этом что-то есть, — признала Мэри. — Пойми, Уна, я ничего против Бога не имею. Я согласна дать Ему шанс. Но, если честно, я думаю, Он ужасно похож на твоего отца — такой же рассеянный и большую часть времени не обращает внимания на человека, но иногда вдруг просыпается и тогда бывает ужасно хороший, добрый и разумный.

— Что ты, Мэри! Нет, нет! — воскликнула Уна в ужасе. — Бог совсем не такой, как папа… то есть… я хочу сказать, Он в тысячу раз лучше и добрее.

— Если Он такой же хороший, как твой отец, меня Он устроит, — сказала Мэри. — Когда твой отец говорил со мной, у меня было такое чувство, что я никогда больше не смогу сделать ничего дурного.

— Я хотела бы, чтобы ты поговорила о Боге с папой, — вздохнула Уна. — Он сможет объяснить все гораздо лучше чем я.

— Непременно поговорю, когда он снова проснется, — пообещала Мэри. — В тот вечер, когда он говорил со мной в кабинете, он мне объяснил, что я не могла своими молитвами убить миссис Уайли. У меня с тех пор легко на душе, но насчет молитв я очень осторожна. Я думаю, самая безопасная из них — тот старый стишок. А вообще, знаешь, Уна, мне кажется, если уж человек должен кому-то молиться, то лучше молиться дьяволу, а не Богу. Бог добрый — во всяком случае, ты так утверждаешь, — так что Он все равно не причинит вреда, но дьявола — судя по тому, что я о нем знаю, — надо умиротворять. Я думаю, самым разумным было бы сказать ему: «Дорогой дьявол, пожалуйста, не вводи меня в искушение. Пожалуйста, будь добр, оставь меня в покое». А? Ты не согласна?

— О, нет, нет, Мэри. Я уверена, молиться дьяволу — это совершенно неправильно. Да и пользы никакой от таких просьб не было бы, потому что он порочный. Они его только разозлили бы, и он стал бы еще больше вредить.

— Ну, что до этого вопроса насчет Бога, — сказала Мэри упрямо, — раз мы с тобой не можем его решить, нет смысла продолжать разговор, пока мы не выясним, как в действительности обстоит дело. А пока я буду как-нибудь сама разбираться.

— Если бы мама была жива, она бы нам все объяснила, — вздохнула Уна.

— Я тоже очень хотела бы, чтобы ваша мама была жива, — сказала Мэри. — Даже не знаю, что будет с вами, ребята, когда я от вас уйду. Во всяком случае, уж постарайтесь и держите дом мало-мальски в порядке. По округе ходят самые возмутительные истории о том, как у вас тут все запущено и не прибрано. А иначе оглянуться не успеете, как ваш отец возьмет да женится снова, и тогда уж вам совсем внимания уделять не будет.

Уна вздрогнула. Ей никогда раньше не приходило в голову, что отец может снова жениться. Мысль показалась ей неприятной, и она лежала молча, чувствуя, что на сердце стало тяжело.

— Мачехи — это кошмар, — продолжила Мэри. — У тебя бы от ужаса кровь в жилах застыла, если бы я тебе рассказала все, что о них знаю. Взять хоть Уилсонов — они жили через дорогу от Уайли. У них была мачеха. Она к ним так же плохо относилась, как миссис Уайли ко мне. Это будет жуть, если у вас появится мачеха.

— Я уверена, что не появится, — сказала Уна с дрожью в голосе. — Папа больше ни на ком не женится.

— Доведут его до этого, — мрачно предрекла Мэри. — Все старые девы в деревне хотят его на себе женить. С ними не совладаешь. А хуже всего насчет мачех то, что они всегда настраивают отца против его детей. Он вас уже не стал бы любить. Во всем принимал бы ее сторону и сторону ее детей. Понимаешь, она убедила бы его, что вы все плохие.

— Лучше бы ты мне этого не говорила, Мэри, — заплакала Уна. — Я чувствую себя такой несчастной.

— Я только хотела тебя предостеречь, — сказала Мэри, не без раскаяния в голосе. — Конечно, ваш отец такой рассеянный, что, может быть, и не задумается о том, чтобы снова жениться. Но лучше быть готовым к худшему.

Еще долгое время после того, как Мэри безмятежно уснула, маленькая Уна лежала рядом с ней без сна; глаза щипало от слез. О, как это было бы ужасно, если бы ее отец женился на ком-то, кто заставил бы его возненавидеть ее, и Джерри, и Фейт, и Карла! Она не вынесла бы этого… не вынесла бы!

Мэри не влила в души юных Мередитов того яда, какого опасалась мисс Корнелия. Тем не менее, она явно ухитрилась причинить им вред — действуя из самых лучших побуждений. Но она спала спокойно, без сновидений, в то время как Уна лежала без сна, а дождь поливал и ветер завывал вокруг старого серого дома на холме. А преподобный Джон Мередит совсем забыл, что пора ложиться в постель, — он был поглощен чтением жития святого Августина. Уже забрезжил серый рассвет, когда он наконец закончил читать и пошел наверх в спальню, продолжая ломать голову над проблемами двухтысячелетней давности. Дверь в комнату девочек была открыта, и он увидел спящую Фейт, румяную и красивую. Ему захотелось узнать, где Уна. Быть может, она ушла ночевать к дочкам доктора Блайта. Иногда она ночевала у них, считая подобное приглашение очень приятным. Джон Мередит вздохнул. Он чувствовал, что для отца не должно быть неразрешимой загадкой, где находится его маленькая дочка. Сесилия присматривала бы за ней лучше.

Если бы только Сесилия была по-прежнему с ним! Какой очаровательной и веселой она была! Как вторил эхом ее песням старый дом священника в Мэйуотере! И она ушла так неожиданно, унеся с собой смех и песни и оставив тишину… ушла так неожиданно, что он все еще не мог прийти в себя. Как могла она, такая красивая и живая, умереть?

Джон Мередит никогда серьезно не задумывался о повторном браке. Он любил свою жену так сильно, что был уверен в абсолютной невозможности вновь проникнуться нежным чувством к какой-либо женщине. У него мелькала порой смутная мысль, что довольно скоро Фейт станет достаточно взрослой, чтобы занять место матери. А пока он должен как-то справляться сам. Он вздохнул и прошел в свою комнату, где никто так и не перестелил для него постель. Тетушка Марта забыла, а Мэри не осмелилась, так как тетушка Марта запретила ей «хозяйничать» в спальне священника. Но мистер Мередит не заметил, что ее не перестилали. Его последние мысли перед сном были о святом Августине.

ГЛАВА 10 Большая уборка в доме священника

— Брр! — содрогнулась Фейт, садясь в постели. — Дождь идет. Терпеть не могу дождливые воскресенья. Воскресенье и так довольно скучный день, даже когда погода хорошая.

— Мы не должны считать воскресенья скучными, — сонно пробормотала Уна, пытаясь собраться с мыслями, — ей показалось, что они проспали.

— Но ведь считаем, и ты это знаешь, — сказала Фейт искренне. — Мэри Ванс говорит, по воскресеньям всегда такая скучища, что она повеситься готова.

— Нам воскресные дни должны были бы нравиться больше, чем ей, — возразила полная раскаяния Уна. — Мы дети священника.

— Уж лучше бы мы были детьми кузнеца, — заявила Фейт, разыскивая свои чулки. — Тогда никто не требовал бы от нас, чтобы мы были лучше других детей. Только посмотри, какие у меня дырки на пятках! Мэри все чулки заштопала, перед тем как уйти от нас, но они снова такие же дырявые, как прежде. Вставай, Уна. Я не могу одна приготовить завтрак. О-ох! Жалко, что папы и Джерри нет дома. Никогда бы не подумала, что нам будет очень не хватать папы… мы его почти не видим даже тогда, когда он дома. А вот его нет — и кажется, что все не так. Надо сбегать и посмотреть, как там тетушка Марта.

— Ей лучше? — спросила Уна, когда Фейт вернулась.

— Нет, не лучше. Она по-прежнему стонет от боли. Наверное, нам следовало бы позвать доктора Блайта. Но она говорит, что не хочет… говорит, никогда в жизни с докторами не связывалась и не собирается начинать под старость. Говорит, доктора живут с того, что отравляют людей. Как ты думаешь, это правда?

— Нет, конечно, нет, — сказала Уна возмущенно. — Я уверена, доктор Блайт никогда никого не отравит.

— Ну, нам придется снова растереть тетушке Марте спину после завтрака. Только лучше не мочить фланель в кипятке, как мы сделали это вчера.

Фейт хихикнула, вспомнив, как это было. Они едва не спустили кожу со спины бедной тетушки Марты. Уна вздохнула. Мэри Ванс наверняка знала бы, какой именно температуры должна быть фланель, которой вы собираетесь растирать больную спину. Мэри знала все. Они не знали ничего. А как могли они узнать, если не на собственном горьком опыте, за который в данном случае заплатила своими страданиями несчастная тетушка Марта?

В минувший понедельник мистер Мередит уехал в Новую Шотландию, чтобы провести там короткий отпуск, и взял с собой Джерри. А в среду тетушка Марта неожиданно слегла с приступом той таинственной болезни, которую обычно называла «рюматизм» и рецидивы которой почти всегда случались в самые неудобные моменты. Она не могла встать с постели, каждое движение причиняло ей мучительную боль. Вызвать доктора она наотрез отказалась. Фейт и Уна готовили еду и ухаживали за ней. Об их стряпне лучше и не говорить… впрочем, она была ненамного хуже, чем стряпня тетушки Марты. Немало женщин, живших в деревне, с радостью пришли бы и помогли, но тетушка Марта запретила детям говорить кому-либо о ее тяжелом состоянии.

— Сами как-нибудь справитесь, пока я снова не встану, — простонала она. — Хорошо хоть, что Джон в отъезде. В доме полно холодного вареного мяса и хлеба, и можете попробовать сварить овсянку.

Девочки уже попробовали, но пока без особого успеха. В первый день она оказалась слишком жидкой. На второй — такой густой, что ее можно было нарезать ломтиками. И оба раза она пригорела.

— Терпеть не могу овсянку, — сказала Фейт раздраженно. — Когда у меня появится собственный дом, в нем никогда не будет овсяной каши.

— Что тогда будет с твоими детьми? — спросила Уна. — Детям нужна овсянка, а иначе они не вырастут. Все так говорят.

— Им придется вырасти без нее или остаться коротышками, — упрямо заявила Фейт. — Давай, Уна, помешивай ее, пока я накрою на стол. Если я оставлю эту противную размазню без присмотра хоть на минуту, она непременно подгорит. Уже половина десятого. Мы опоздаем в воскресную школу.

— Я не видела, чтобы кто-нибудь проехал сегодня по дороге в церковь, — сказала Уна. — Скорее всего, немногие захотят выходить из дома в такую погоду. Только посмотри, льет как из ведра! К тому же, когда священник в отпуске и нет проповеди, фермеры не хотят тащиться в такую даль только для того, чтобы привезти детей в воскресную школу.

— Сбегай наверх и позови Карла, — сказала Фейт.

У Карла, как оказалось, болело горло — он промок накануне вечером, когда ловил стрекоз в заболоченном уголке Долины Радуг. Домой он пришел в насквозь мокрых чулках и ботинках и просидел в них весь вечер. Боль в горле была такой сильной, что завтракать он не мог, и Фейт заставила его снова лечь в постель. После еды девочки не стали убирать со стола, а сразу отправились в воскресную школу. Когда они добрались туда, в классной комнате никого не было. Они ждали до одиннадцати, но никто так и не пришел, и тогда они побрели домой.

— Похоже, и в методистской воскресной школе никого нет, — сказала Уна.

— Я рада, — заявила Фейт. — Мне было бы неприятно думать, что методисты посещают воскресную школу в дождливые воскресенья лучше, чем пресвитериане. Но сегодня в их церкви тоже нет проповеди, так что, может быть, занятия в их воскресной школе начнутся во второй половине дня.

Уна вымыла посуду — довольно неплохо, так как успела научиться этому у Мэри Ванс. Фейт кое-как подмела пол и начистила картофеля к обеду, порезав при этом палец.

— Хорошо бы у нас было к обеду что-нибудь еще, кроме «того же самого», — вздохнула Уна. — Мне оно так надоело. У Блайтов даже не знают, что такое «то же самое». И у нас никогда не бывает пудинга. Нэн говорит, что Сюзан в обморок бы упала, если бы ей сказали, что у них по воскресеньям не будет пудинга. Почему мы не такие, как все, Фейт?

— Я не хочу быть «как все», — засмеялась Фейт, перевязывая кровоточащий палец. — Я хочу быть собой. Это интереснее. Джесси Дрю такая же хозяйственная, как ее мать, но неужели ты хотела бы быть такой тупой, как она?

— Но дом у нас не в порядке. Так Мэри Ванс говорит. Она говорит, что все в округе рассказывают друг другу, как у нас все запущено.

У Фейт мгновенно родилась идея.

— Мы все отмоем и вычистим! — воскликнула она. — Завтра же возьмемся за работу. Так удачно, что тетушка Марта слегла и не сможет нам помешать. Дом у нас весь будет сиять чистотой к тому времени, когда папа вернется, — как это было прежде, когда Мэри от нас еще не ушла. Подмести, вытереть пыль и вымыть окна любой сумеет. У людей больше не будет повода чесать о нас языки. Конечно, Джем Блайт говорит, что чешут языки только старые сплетницы… но их болтовня задевает не меньше любой другой.

— Надеюсь, завтра будет хорошая погода, — сказала Уна, загораясь энтузиазмом. — О, Фейт, это будет замечательно — везде чистота!

— Только бы «рюматизм» тетушки Марты продлился до завтра, — сказала Фейт. — А иначе она нам ничегошеньки сделать не даст.

Человеколюбивое желание Фейт было исполнено. На следующий день тетушка Марта все еще не могла встать. Карл тоже был по-прежнему болен, и его легко удалось уговорить остаться в постели. Ни Фейт, ни Уна понятия не имели, насколько серьезна болезнь брата; заботливая мать вызвала бы доктора без промедления, но матери не было, и бедный маленький Карл с больным горлом, тяжелой головой и пылающими щеками ворочался на сбившихся простынях и страдал в одиночестве, немного утешаясь обществом маленькой зеленой ящерицы, сидевшей в кармане его рваной ночной рубашки.

Мир, омытый дождем, был полон яркого солнечного света. Лучшего дня для уборки невозможно было придумать, и Фейт с Уной с радостью взялись за работу.

— Мы уберем в столовой и в гостиной, — сказала Фейт. — В кабинет лучше не соваться, а спальни наверху не имеют большого значения — их никто, кроме нас, не видит. Первым делом надо все вынести.

И все было вынесено. Стулья и кресла сложили кучей на крыльце и в палисаднике, а на изгороди методистского кладбища развесили пестрые половики. Последовало увлеченное подметание, а затем Уна предприняла попытку вытереть пыль, в то время как Фейт мыла окна в столовой — одно стекло при этом разбилось, еще два дали трещины. Уна с сомнением обозрела мутные разводы.

— Все же окна выглядят как-то не так, — сказала она. — У миссис Эллиот и Сюзан они прямо-таки сияют и сверкают.

— Ничего. Свет пропускают, и ладно, — бодро отозвалась Фейт. — Я на них столько мыла и воды извела, что они не могут не быть чистыми, а это главное. Смотри-ка, уже двенадцатый час. Вот вытру сейчас эту лужу на полу, и пойдем во двор. Ты будешь вытирать пыль с мебели, а я вытрясу половики. Я собираюсь сделать это на кладбище. Не хочу, чтобы пыль летала по всему палисаднику.

Фейт нравилось вытрясать половики. До чего весело было стоять на могильной плите Хезекаи Поллока, хлопая ими в воздухе! Правда, церковный староста Эйбрахам Клоу и его жена, проезжавшие мимо со своими дочками в большой четырехместной повозке, уставились на нее, как ей показалось, с мрачным неодобрением.

— Ужасное зрелище, не правда ли? — сказал староста Эйбрахам серьезно.

— Ни за что не поверила бы, если бы не видела собственными глазами, — ответила его супруга еще серьезнее.

Фейт весело помахала семейству Клоу половиком. Ее не смутило, что староста и его жена не ответили на ее приветствие. Все знали, что староста Эйбрахам ни разу не улыбнулся с тех пор, как его четырнадцать лет назад назначили попечителем воскресной школы. Но ее обидело, что Минни и Аделла Клоу не помахали ей в ответ. Ей нравились Минни и Аделла. После Нэн и Ди Блайт они были ее лучшими подружками в школе, и она всегда помогала Аделле решать задачки. И вот вам благодарность! Ее подруги сделали вид, что не узнают ее, только потому, что она выколачивает половики на старом кладбище, где уже много лет, как выразилась Мэри Ванс, «ни одной живой души не похоронили». Фейт обогнула дом и бросилась на веранду, где нашла огорченную Уну — девочки Клоу ей тоже не помахали.

— Я думаю, они на что-то разозлились, — сказала Фейт. — Может быть, обижаются, что мы все время играем в Долине Радуг с Блайтами. Ну, вот подожди, начнутся занятия после каникул, и Аделла захочет, чтобы я объяснила ей, как решить задачку! Мы с ними расквитаемся. Пошли, поставим все на место. Я до смерти устала и думаю, что комнаты выглядят ненамного лучше, чем до нашей уборки… хотя всю пыль я вытрясла на кладбище. Терпеть не могу всю эту уборку.

Был уже третий час, когда усталые девочки расставили все по местам в гостиной и столовой. Они уныло перекусили в кухне и собирались сразу вымыть посуду. Но Фейт случайно взяла в руки новую книжку, которую одолжила ей Ди Блайт, и забыла обо всем на свете до самого заката. Уна понесла чашку перестоявшего чая Карлу, но обнаружила, что он уснул; тогда она сама свернулась калачиком на кровати Джерри и тоже уснула. Тем временем невероятная история быстро облетела весь Глен св. Марии, и люди серьезно спрашивали друг друга, что же делать с этими ужасными детьми.

— Тут уж не до смеха, поверь мне, — сказала мисс Корнелия мужу с тяжелым вздохом. — Я поверить сначала не могла. Когда Миранда Дрю принесла сегодня во второй половине дня эту историю домой из методистской воскресной школы, я просто подняла ее на смех. Но жена старосты Эйбрахама уверяет, что они с мужем видели это собственными глазами.

— Что видели? — уточнил Маршалл.

— Фейт и Уна Мередит не пошли сегодня утром в воскресную школу, а остались дома и занимались уборкой, — сказала мисс Корнелия, выделив два последних слова тоном, в котором звучало отчаяние. — Когда староста Эйбрахам с семьей ехал домой из церкви — он задержался, чтобы расставить по полкам библиотечные книги, — он видел, как они трясли половики на методистском кладбище. Я больше никогда не смогу взглянуть в лицо ни одному методисту. Только подумай, какие это вызовет разговоры!

Разговоры действительно пошли. История, передаваемая из уст в уста, обрастала все более возмутительными подробностями, так что на другой стороне гавани уже говорили, что дети священника не только занимались уборкой дома и развешивали на просушку белье в воскресенье, но и устроили пикник на методистском кладбище как раз тогда, когда рядом в церкви шли занятия методистской воскресной школы. Единственным домом, где все оставались в блаженном неведении об этих ужасных событиях, был сам дом священника. На следующий день — Фейт и Уна пребывали в полной уверенности, что это вторник, — снова пошел дождь и не прекращался следующие три дня. Никто не появлялся возле дома священника, из домашних никто никуда не выходил. Можно было бы пробраться через мокрую и туманную Долину Радуг в Инглсайд, но там не было никого, кроме Сюзан и доктора, — все остальные уехали погостить в Авонлею.

— Это наша последняя буханка хлеба, — сказала Фейт, — и «то же самое» кончилось. Если тетушка Марта не поправится в ближайшее время, что мы будем делать?

— Мы можем купить хлеба в деревне, а еще есть треска, которую Мэри высушила, — сказала Уна. — Но мы не знаем, как ее готовить.

— О, это просто! — засмеялась Фейт. — Сварим ее, да и все тут.

И они сварили. Но так как им не пришло в голову вымочить ее перед этим, она оказалась слишком соленой, и есть ее было невозможно. В тот вечер они легли спать очень голодными, но уже на следующий день настал конец их мучениям. Солнечный свет вернулся в мокрый мир, Карл поправился, «рюматизм» тетушки Марты «отпустил» ее так же неожиданно, как до этого «прихватил», в дом заглянул мясник и отогнал призрак голода. В довершение радостей в Инглсайд вернулись Блайты и на закате того же дня встретились с Мередитами и Мэри Ванс в Долине Радуг, где в душистых летних сумерках белые маргаритки покачивались в травах, словно духи росы, и бубенчики на Влюбленных Деревьях звонили, словно сказочные колокола.

ГЛАВА 11 Ужасное открытие

— Ну и наделали вы дел, ребята! — приветствовала друзей Мэри, когда присоединилась к ним в долине.

Мисс Корнелия в этот момент находилась в Инглсайде, где держала совет с Аней и Сюзан по поводу последних ужасных событий, и Мэри очень надеялась, что их заседание затянется, так как прошло целых две недели с тех пор, как ее в последний раз отпускали повеселиться с ее друзьями в любимой Долине Радуг.

— Каких дел? — спросили все, кроме Уолтера, который, как всегда, пребывал в мечтательной задумчивости.

— Это я про вас, Уна и Фейт, — сказала Мэри. — Вы поступили просто ужасно. Даже я на такое ни за что бы не решилась. А ведь меня воспитывали не в доме священника… да и вообще нигде не воспитывали… я сама по себе росла.

— Да что мы такое сделали? — спросила Фейт в полной растерянности.

— Что сделали? Ты еще спрашиваешь! Везде только об этом и говорят. Я думаю, после такого вашему отцу ничего не светит в здешнем приходе. Он никогда не исправит свою репутацию, бедняга! Все винят его в том, что произошло, а это несправедливо. Но нет справедливости в этом мире. И как вам только не стыдно!

— Да что же мы сделали? — снова спросила Уна в отчаянии.

Фейт ничего не сказала, но ее золотисто-карие глаза метнули в Мэри молнию презрения.

— Нечего разыгрывать оскорбленную невинность! — заявила Мэри, глядя на обеих испепеляющим взглядом. — Все знают, что вы сделали!

— Я не знаю, — вмешался возмущенный Джем. — Смотри у меня, Мэри Ванс! Не доводи Уну до слез! О чем ты говоришь?

— Ну, вы, может быть, и не знаете — вы ведь только что вернулись с запада, — сказала Мэри, немного сбавив тон. Джем всегда мог ее усмирить. — Но все остальные знают, так что у вас нет причины не верить.

— Знают что?

— Что Фейт и Уна вместо того, чтобы идти в воскресную школу в прошлое воскресенье, остались дома и занимались уборкой.

— Неправда! — вскричали Фейт и Уна, с горячностью отвергая ужасное обвинение.

Мэри взглянула на них высокомерно.

— Вот уж не думала, что вы будете отрицать очевидное, после того как сами так меня шпыняли за вранье, — сказала она. — Что толку твердить, будто вы этого не делали, если все об этом знают. Староста Клоу и его жена видели, как вы трясли половики и вытирали пыль. Некоторые говорят, что после такого пресвитерианская церковь закроется, но я считаю, что это уже крайности. Однако хороши же вы.

Нэн Блайт встала и обняла ошеломленных Фейт и Уну.

— Они были настолько хороши, Мэри Ванс, что взяли тебя в свой дом, и накормили, и одели, когда ты голодала в сарае мистера Тейлора. Ты, по-моему, просто неблагодарная!

— Я очень благодарна, — возразила Мэри. — Ты не сомневалась бы в этом, если бы слышала, как я защищала мистера Мередита — стояла за него горой. Я почти охрипла — так расхваливала его всю эту неделю. Я говорила и снова говорю: нельзя винить его за то, что его дети занимались уборкой в воскресенье. Его не было дома… и они знали, что поступают неправильно.

— Но мы не занимались уборкой в воскресенье, — возразила Уна. — Мы делали это в понедельник. Правда, Фейт?

— Разумеется, в понедельник! — Глаза Фейт пылали гневом. — В воскресенье мы пошли в воскресную школу, несмотря на дождь… а никто не пришел… даже староста Эйбрахам, хотя сам всегда осуждает тех христиан, которые «христиане только в хорошую погоду».

— Дождь шел в субботу, сказала Мэри. А в воскресенье на небе ни облачка не было. Я в воскресную школу не ходила — у меня зуб болел, но все остальные там были, и все видели ваш скарб на лужайке перед домом. А староста Эйбрахам и его жена видели, как вы трясли половики на кладбище.

Уна села в траву среди маргариток и заплакала.

— Слушайте, — сказал Джем решительно, — тут надо разобраться. Кто-то ошибся. В воскресенье, действительно, погода была отличная, Фейт. Как вы могли принять субботу за воскресенье?

— Молитвенное собрание прошло в четверг вечером, — выкрикнула Фейт, — в пятницу Адам влетел в кастрюлю с супом, когда за ним погнался кот тетушки Марты, и весь обед был испорчен, а в субботу в подвале оказался уж, и Карл поймал его рогулькой и унес, а в воскресенье шел дождь. Так-то вот!

— Молитвенное собрание было в среду вечером, — сказала Мэри. — Староста Бакстер должен был вести его, а он в четверг вечером занят, так что собрание перенесли на среду. Вы пропустили один день, Фейт, и вы действительно работали в воскресенье.

Внезапно Фейт разразилась смехом.

— Наверное, так и было. Смех, да и только!

— Вашему отцу будет не до смеха, — возразила Мэри с кислой миной.

— Все будет в порядке, когда люди узнают, что это просто ошибка, — беспечно махнула рукой Фейт. — Мы им объясним.

— Объясняй хоть до посинения, — покачала головой Мэри, — но за сплетней не угонишься. Я повидала на этом свете побольше твоего, и уж я-то знаю. Вдобавок полно людей, которые не захотят поверить, что это была ошибка.

— Поверят, когда я им все расскажу, — заявила Фейт.

— Ты не сможешь рассказать каждому, — сказала Мэри. — Нет, говорю тебе, вы опозорили вашего отца.

Для Уны остаток вечера был испорчен мрачными размышлениями, но Фейт решила не тревожиться. К тому же в голове у нее уже созрел план, как все исправить. Так что она не стала оглядываться на прошлое с его досадной ошибкой и радостно предалась удовольствиям настоящего. Джем отправился удить рыбу, а Уолтер очнулся от задумчивости и возобновил свой рассказ о райских лесах. Мэри навострила уши и слушала почтительно. Несмотря на суеверный страх, который внушал ей Уолтер, она наслаждалась его «книжными речами». Они всегда вызывали у нее восхитительные ощущения. Уолтер читал в тот день Колриджа[19] и рисовал в воображении небеса, где

В садах не счесть ручьев, веселых и живых,
    И от дерев цветущих воздух прян.
Под ветром легким в чащах вековых
        Шумит листва вкруг солнечных полян.

— Я не знала, что на небесах есть леса, — пробормотала Мэри с долгим вздохом. — Я думала, там все улицы, улицы, улицы.

— Разумеется, там есть леса, — сказала Нэн. — Мама не может жить без лесов, и я тоже, так что какой был бы смысл уходить на небеса, если там нет деревьев?

— Там есть и города, — продолжил юный мечтатель, — великолепные города… окрашенные в такие же цвета, как этот закат, с сапфировыми башнями и радужными куполами. Они построены из золота и бриллиантов… целые улицы бриллиантов, сверкающих, как солнце. На площадях — хрустальные фонтаны, в которых играют лучи света, и везде цветет златоок[20], цветок рая.

— Вот это да! — вздохнула Мэри. — Я видела однажды главную улицу Шарлоттауна и решила тогда, что она просто великолепна, но теперь думаю, она ничто по сравнению с небесами. Что ж, если тебя послушать, так все на небесах блеск и красота, но не будет ли там скучновато?

— О, я думаю, мы всегда сможем немного развлечься, когда ангелы отвернутся, — беспечно отозвалась Фейт.

— На небесах все весело и интересно, — заявила Ди.

— В Библии ничего такого не написано! — воскликнула Мэри, которая так подолгу читала Библию по воскресеньям под присмотром мисс Корнелии, что уже могла считать себя едва ли не авторитетом по части Священного Писания.

— Мама говорит, что язык Библии образный, метафорический, — пояснила Нэн.

— Это значит, что там не все правда? — спросила Мэри с надеждой в голосе.

— Нет… не в том смысле… я думаю, просто это значит, что небеса будут именно такими, какими тебе хочется их видеть.

— Я хотела бы, чтобы там было точно так, как в нашей Долине Радуг, — сказала Мэри, — и чтобы вы все там были, и чтобы можно было болтать и играть, как здесь. Этого мне для счастья хватит. Но все равно мы не можем попасть на небеса, пока не умрем, а может быть, и тогда, когда умрем, не попадем, так стоит ли волноваться? А вот и Джем! Сколько трески поймал! Целую веревочку нанизал! Сегодня моя очередь рыбу жарить.

— Мы должны были бы знать о небесах больше, чем Уолтер, ведь мы дети священника, — заметила Уна, когда они с Фейт возвращались в тот вечер домой.

— Мы знаем столько же, сколько и Уолтер, но он умеет воображать, — объяснила Фейт. — Миссис Эллиот говорит, что он унаследовал эту способность от матери.

— Ужасно жаль, что у нас вышла такая ошибка с этим воскресеньем, — вздохнула Уна.

— Не горюй. Я придумала отличный план, как сделать так, чтобы все узнали правду, — сказала Фейт. — Подожди до завтрашнего вечера, и увидишь.

ГЛАВА 12 Выступление в церкви и скачки на свиньях

Вечером следующего дня в Глене св. Марии читал проповедь преподобный доктор[21] Купер, и пресвитерианская церковь была заполнена людьми, съехавшимися со всей округи. Преподобный доктор славился как чрезвычайно красноречивый проповедник и, памятуя о старинном изречении, согласно которому священник должен лучше всего выглядеть в городской церкви и лучше всего говорить в деревенской, произнес весьма ученую и волнующую речь. Но когда прихожане возвращались домой в тот вечер, говорили они не о проповеди доктора Купера. Они совершенно забыли о ней.

Доктор Купер завершил свое проникновенное воззвание к прихожанам, вытер пот с массивного чела и внушительно — он этим славился — сказал: «Помолимся», после чего должным образом произнес молитву. Последовала небольшая пауза. В церкви Глена св. Марии придерживались старого обычая собирать пожертвования после проповеди — главным образом потому, что методисты первыми последовали новой моде и стали делать это до выступления священника, а мисс Корнелия и староста Клоу слышать не желали о том, чтобы поддержать инициативу, если она исходила от методистов. Старосты Чарльз Бакстер и Томас Дуглас, в чьи обязанности входило обходить церковные скамьи с подносами для пожертвований, уже собирались встать на ноги. Органистка раскрыла ноты гимна, а хористы прочистили горло. Неожиданно со скамьи, где сидело семейство священника, вскочила Фейт Мередит. Она поднялась на возвышение возле церковной кафедры и обернулась к изумленной публике.

Мисс Корнелия приподнялась со своей скамьи, но затем снова села. Она сидела в задней части церкви, и было очевидно одно: независимо от того, что собирается сказать или сделать Фейт, это будет почти сказано или сделано, прежде чем удастся добраться до нее. Было ни к чему поднимать еще больше шума вокруг предстоящей сцены. Бросив один страдальческий взгляд на миссис Блайт и другой — на дьякона Уоррена из методистской церкви, мисс Корнелия смирилась с неизбежностью нового скандала.

«Если бы хоть девочка была прилично одета», — простонала она про себя.

Фейт, облившая накануне чернилами свое лучшее платье, преспокойно надела в церковь старое, из выцветшего розового ситца. Длинная прореха, протянувшаяся наискось вдоль всего переднего полотнища юбки, была заштукована толстой красной ниткой, а вдоль подола, где отпоролся подрубочный шов, виднелась ярко-розовая полоска неполинявшей ткани. Но Фейт в ту минуту не думала о своей одежде. Она вдруг ощутила робость. То, что казалось легким в воображении, оказалось довольно трудным в реальной жизни. Множество полных недоумения глаз смотрело прямо на Фейт, и храбрость почти покинула ее. Лампы были такими яркими, общее молчание — таким пугающим. Ей показалось, что она, как ей того ни хотелось, не сможет заговорить. Но она должна… все подозрения должны быть сняты с ее отца. Только… она не могла вымолвить ни слова.

Маленькое, перламутрового оттенка, личико Уны с умоляющим выражением было обращено к ней с их скамьи. Дети Блайтов растерялись от изумления. В заднем ряду, под галереей, Фейт видела добрую, приветливую улыбку на лице мисс Розмари Уэст и веселую — на лице мисс Эллен. Но все это не помогло ей. Положение спас Берти Шекспир Дрю, сидевший в первом ряду на галерее. Он состроил Фейт издевательскую гримасу. Она мгновенно состроила ему в ответ еще более противную и в своем гневе на нахального Берти забыла страх перед публикой. Снова обретя дар речи, она заговорила — звучно и смело.

— Я хочу кое-что объяснить, — сказала она, — и хочу сделать это сейчас, чтобы меня услышали те, кто слышал и другие разговоры. Говорят, что я и Уна остались дома в прошлое воскресенье и занимались уборкой дома, вместо того чтобы пойти в воскресную школу. Так оно и было — но мы сделали это не нарочно. Мы перепутали дни недели. Это все вина старосты Бакстера — (смятение на скамье Бакстеров), — потому что он взял и перенес молитвенное собрание на среду, а мы потом подумали, что четверг — это пятница, ну и так далее, пока не решили, что суббота — это воскресенье. Карл лежал в постели больной, и тетушка Марта тоже, так что они не могли нас поправить. И мы пошли в воскресную школу, несмотря на страшный дождь, который лил в субботу, а в школу никто не пришел. А потом мы решили, что сделаем большую уборку в понедельник, чтобы старые сплетницы перестали болтать, будто в доме священника грязно, — (общее смятение на всех скамьях), — и в понедельник взялись за работу. Я трясла половики на методистском кладбище потому, что это очень удобное место, а не потому, что хотела проявить неуважение к мертвым. Вовсе не мертвые поднимают из-за этого шум; шум поднимают живые. И несправедливо винить в случившемся моего отца, потому что его не было дома и он ни о чем не знал, да и вообще мы думали, что это понедельник. Он лучший из всех отцов, какие только жили на земле, и мы любим его всем сердцем.

Напускная храбрость покинула Фейт — послышался всхлип. Она сбежала по ступенькам и выскочила из церкви через боковую дверь. Там ее успокоила дружелюбная, тихая и звездная, летняя ночь; глаза больше не щипало, горло не стискивало волнение. Она чувствовала себя очень счастливой. Ужасное объяснение осталось позади, и теперь все знали, что ее отца не в чем винить и что она и Уна вовсе не такие испорченные, чтобы сознательно заниматься уборкой в воскресенье.

Тем временем люди в церкви растерянно переглядывались, однако Томас Дуглас решительно встал и с каменным лицом пошел по проходу между скамьями. Свой долг он видел ясно: пожертвования должны быть собраны, пусть хоть небо упадет на землю. И они были собраны, и хор исполнил гимн, с тягостным ощущением, что пение звучит ужасно невыразительно, а доктор Купер прочел заключительный псалом и произнес благословение — хотя со значительно меньшим пылом, чем обычно. Преподобный доктор был не лишен чувства юмора, и выступление Фейт его развеселило. К тому же Джон Мередит был хорошо известен в пресвитерианских кругах.

Мистер Мередит вернулся домой на следующий день, но прежде чем он приехал, Фейт умудрилась еще раз возмутить Глен св. Марии. В понедельник, после душевного напряжения воскресного вечера, она была особенно полна того, что мисс Корнелия назвала бы «бесовщинкой». Это привело к тому, что она вызвала Уолтера Блайта прокатиться по главной улице деревни на свинье — сама она оседлала другую.

Свиньи, о которых идет речь, были двумя высокими тощими животными, которые, предположительно принадлежали отцу Берти Шекспира Дрю. Уолту не хотелось ехать на свинье через Глен св. Марии, но что бы ни предложила еме Фейт Мередит, отказаться он не мог. Они промчались по дороге с холма и затем через деревню: Фейт — скорчившись от хохота на своем испуганном скакуне, Уолтер — красный от стыда. Они пронеслись мимо самого священника, возвращавшегося в тот момент со станции; он, немного менее мечтательный и рассеянный, чем обычно, — после разговора в поезде с мисс Корнелией, которая всегда на время пробуждала его от задумчивости, — заметил их и нашел, что ему в самом деле следует серьезно поговорить с Фейт и указать ей на неприличие подобного поведения. Но к тому времени, когда он добрался домой, это пустячное событие совершенно ускользнуло из его памяти. Фейт и Уолтер проскакали мимо миссис Дейвис, вдовы Алека Дейвиса, которая взвизгнула от ужаса, и мимо мисс Розмари Уэст, которая засмеялась и вздохнула. Наконец, как раз перед тем, как свиньи свернули на задний двор Берти Шекспира Дрю, чтобы уже никогда больше не появиться оттуда, — такой тяжелый удар был нанесен их нервной системе, — Фейт и Уолтер соскочили с них прямо на виду у проезжавших мимо доктора Блайта и его жены.

— Так-то ты воспитываешь наших мальчиков, — сказал Гилберт с притворной суровостью.

— Возможно, я немного избаловала их, — покаянно вздохнула Аня, — но, ах, Гилберт, когда я вспоминаю свое собственное детство, каким оно было до переезда в Зеленые Мезонины, у меня не хватает духу быть слишком строгой к детям. Как я изголодалась за те годы по любви и забавам… никем не любимая маленькая труженица, вечно занятая скучной, тяжелой работой и никогда не получавшая возможности поиграть! Наши дети так весело проводят время с детьми священника.

— А бедные свиньи? — спросил Гилберт.

Аня попыталась принять серьезный вид, но не смогла.

— Ты действительно думаешь, это им повредило? — сказала она. — Мне кажется, вряд ли что-либо может повредить этим животным. Они досаждают в это лето всем соседям, а Дрю не желают их запирать. Но я поговорю с Уолтером… если только мне удастся не расхохотаться, когда заговорю.

В тот же вечер в Инглсайд зашла мисс Корнелия, чтобы излить свои чувства после ужасных, на ее взгляд, событий воскресного вечера. К своему большому удивлению, она обнаружила, что Аня видит выходку Фейт совершенно в ином свете.

— Я нахожу что-то смелое и трогательное в том, как она встала в заполненной людьми церкви, чтобы перед всеми признаться в своей ошибке, — сказала она. — Было видно, что она до смерти напугана… и все же ею владела решимость снять обвинения с отца. Я еще больше полюбила ее за это.

— О, разумеется, бедная девочка хотела как лучше, — вздохнула мисс Корнелия, — но все-таки это был ужасный поступок, и он вызывает еще больше разговоров, чем уборка дома в воскресенье. Тот скандал начал затихать, а эта выходка снова привлекла к нему внимание. Розмари Уэст смотрит на это дело так же, как вы: она сказала вчера вечером, когда покидала церковь, что Фейт поступила мужественно, но вместе с тем девочку нельзя не пожалеть. Мисс Эллен нашла случившееся очень забавным и сказала, что уже много лет не проводила время в церкви так весело. Конечно, им все равно… они англиканки. Но нам, пресвитерианам, неприятно. В церкви вчера присутствовало много постояльцев из гостиницы и десятки методистов. Миссис Крофорд даже заплакала, так ей было тяжело. А вдова Алека Дейвиса сказала, что дерзкую девчонку следовало бы отшлепать.

— Миссис Крофорд всегда плачет в церкви, — заметила Сюзан презрительно. — Любая трогательная фраза священника вызывает у нее слезы. Но вы редко увидите ее имя в подписном листе, когда собирают деньги ему на жалованье, миссис докторша, дорогая. Слезы дешевы. Она пыталась завести со мной однажды разговор о том, какая грязнуля тетушка Марта, а мне захотелось сказать: «Все знают, миссис Крофорд, что вы замешиваете тесто в том же тазу, в котором моете посуду». Но я не сказала этого, миссис докторша, дорогая, поскольку самоуважение не позволяет мне снисходить до споров с ей подобными. Но я могла бы рассказать и кое-что похуже о миссис Крофорд, если бы была сплетницей. Что же до вдовы Алека Дейвиса, если бы она сказала это мне, миссис докторша, дорогая, знаете, что я ответила бы? Я ответила бы: «Не сомневаюсь, что вам хотелось бы отшлепать Фейт, миссис Дейвис, но у вас никогда не появится возможности отшлепать дочь священника, ни в этом мире, ни в грядущем».

— Если бы бедная Фейт хотя бы была прилично одета, — снова принялась сокрушаться мисс Корнелия, — это было бы не так ужасно. Но ее платье выглядело чудовищно, когда она стояла на возвышении.

— Но все же оно было чистое, миссис докторша, дорогая, — заметила Сюзан. — Они чистоплотные дети… Они, разумеется, очень неосмотрительные и беспечные, миссис докторша, дорогая, — этого я отрицать не стану, но мыть уши никогда не забывают.

— И надо же было Фейт перепутать воскресенье с понедельником! — продолжала возмущаться мисс Корнелия. — Она вырастет такой же беспечной и непрактичной, как ее отец, поверьте мне. Я думаю, Карл гораздо лучше сообразил бы, что к чему, если бы не был болен. Не знаю, что с ним стряслось, но думаю, вероятно, он наелся той черники, что растет на кладбище. Неудивительно, что он от нее захворал. Будь я методисткой, постаралась бы, по крайней мере, регулярно чистить мое кладбище.

— Я того мнения, что Карл ел лишь кислицу, которая растет на каменной ограде кладбища, — сказала Сюзан с надеждой. — Думаю, ни один сын ни одного священника не стал бы есть чернику, растущую на могилах. Понимаете, миссис докторша, дорогая, есть то, что растет на ограде кладбища, не так грешно.

— А хуже всего в этом вчерашнем спектакле была гримаса, которую Фейт состроила кому-то из присутствующих, перед тем как заговорить, — вздохнула мисс Корнелия. — Староста Клоу уверяет, что гримаса была сделана ему… А вы знаете, что сегодня видели, как она ехала верхом на свинье?

— Я сама видела ее. С ней был Уолтер. Я немного… совсем чуть-чуть… пожурила его за это. Он был немногословен, но у меня создалось впечатление, что идея принадлежала ему, а не Фейт.

— В это я не верю, миссис докторша, дорогая, — решительно запротестовала Сюзан. — Уолтер всегда так поступает — берет вину на себя. Но вы не хуже меня знаете, миссис докторша, дорогая, что это благословенное дитя, хоть и пишет стихи, никогда не додумалось бы до того, чтобы проехаться верхом на свинье.

— О, нет сомнения, что идея зародилась в уме Фейт Мередит, — сказала мисс Корнелия. — Я совершенно не жалею, что надоедливые свиньи Эймоса Дрю на этот раз получили по заслугам. Но дочь священника!

— И сын доктора! — сказала Аня, пародируя тон мисс Корнелии, и тут же рассмеялась. — Дорогая мисс Корнелия, они всего лишь дети. И вы хорошо знаете, что они никогда еще не сделали ничего по-настоящему дурного… они просто невнимательные и порывистые… такие, какой я сама была когда-то. И они вырастут уравновешенными и здравомыслящими… как это произошло со мной.

Мисс Корнелия тоже засмеялась.

— Бывают моменты, Аня, душенька, когда я по вашим глазам вижу, что ваше здравомыслие надето на вас, как платье, а на самом деле вам очень хочется снова совершить какое-нибудь безумство юности. Ну, вы меня ободрили. Почему-то беседа с вами всегда оказывает на меня такое действие. Когда же я захожу к Барбаре Самсон, у меня возникает противоположное ощущение. После разговора с ней мне кажется, что все плохо и всегда так будет. Но, конечно, если всю жизнь живешь с таким мужчиной, как Джо Самсон, трудно не унывать.

— Очень странно, что Барбара вышла за Джо Самсона, после того как ей столько раз представлялась возможность выйти за кого-нибудь другого, — заметила Сюзан. — Многие молодые люди делали ей предложение, когда она была девушкой. Она хвасталась мне, что у нее был двадцать один поклонник, не считая мистера Петика.

— Кто такой мистер Петик?

— Ну, он был вроде как постоянный спутник, миссис докторша, дорогая, но назвать его женихом в полном смысле слова было нельзя. У него не было никаких серьезных намерений. Двадцать один жених… а у меня за всю жизнь ни одного! Но Барбара шла лесом, а палку выбрала самую кривую[22]. Однако говорят, что ее муж печет гораздо лучше, чем она; поэтому она всегда поручает ему печь печенье, когда ждет гостей к чаю.

— И это напоминает мне, что у меня завтра гости к чаю, а потому я должна пойти домой и поставить тесто, — подхватила мисс Корнелия. — Мэри сказала, что может поставить его сама, и я не сомневаюсь, что она может. Но пока я жива и на ногах, я сама ставлю свое тесто, поверьте мне.

— Как поживает Мэри? — поинтересовалась Аня.

— Жаловаться на нее я не могу, — сказала мисс Корнелия довольно мрачно. — Она уже немного поправилась, не такая худая… и опрятная она, и почтительная… но понять ее до конца я не могу. Ужасно скрытная девчонка. Хоть тысячу лет докапываться будете, все равно так и не узнаете, что у нее на уме, поверьте мне! Что же касается работы, за всю мою жизнь не видела никого, кто мог бы сравниться с Мэри. Она на работу просто накидывается. Миссис Уайли, возможно, обращалась с ней жестоко, но зря говорят, будто она заставляла Мэри работать. Мэри — прирожденная труженица. Иногда я задаю себе вопрос, что сносится раньше — ее руки или язык. Мне теперь не хватает дел — не к чему руки приложить. Я буду очень рада, когда начнется учебный год, — тогда у меня опять найдется чем заняться. Мэри не хочет ходить в школу, но я была неумолима и сказала, что она должна учиться. Я не допущу, чтобы методисты говорили, будто я не пускаю ее в школу, чтобы самой наслаждаться праздностью.

ГЛАВА 13 Дом на холме

Там, где Долина Радуг спускалась к заболоченному лугу, в маленькой лощинке, скрытой от глаз за березами, всегда бежала холодная как лед и чистая как хрусталь вода маленького родника. Не так уж много людей знало о его существовании. Дети священника и дети доктора, разумеется, знали, так же как знали они все остальное о волшебной долине. Иногда они ходили к нему, чтобы просто попить, в другое время он выступал в их играх как романтический фонтан. Знала о нем и любила его Аня, так как он чем-то напоминал дорогой сердцу Ключ Дриад в Зеленых Мезонинах. Знала о нем и Розмари Уэст; это был родник, связанный с ее любовной историей. Восемнадцать лет назад она присела возле него в весенних сумерках и выслушала робкое признание Мартина Крофорда в горячей юношеской любви. В ответ она шепнула ему свой секрет, и они обменялись поцелуем и поклялись в вечной любви водами этого чистого лесного родника. Больше они никогда не стояли возле него вдвоем — Мартин вскоре после этого ушел в роковое плавание, но для Розмари родник всегда оставался дорогим местом, освященным чувствами того бессмертного часа юности и любви. Всякий раз, проходя мимо, она сворачивала в маленькую лощину на тайное свидание с былой мечтой — мечтой, думать о которой было уже не больно, а лишь сладко.

Родник был скрыт от посторонних глаз. Можно было пройти мимо в десятке шагов и даже не догадаться о его существовании. Два поколения успели смениться с тех пор, как громадная старая сосна упала почти поперек него. От дерева не осталось ничего, кроме разрушившегося ствола, из которого густо росли папоротники, создавая над водой зеленую крышу и кружевной деревянный экран. Рядом с ним рос клен с причудливо искривленным стволом, который сначала стлался по земле и лишь затем поднимался вверх, тем самым образуя необычную скамью, а на травы маленькой лощинки сентябрь набросил шарф из бледных дымчато-голубых астр.

Однажды вечером Джон Мередит, возвращаясь домой коротким путем через Долину Радуг после пастырского визита в дома прихожан, живших у входа в гавань, свернул в сторону, чтобы попить из маленького родника, который показал ему за несколько дней до этого Уолтер Блайт, когда они вдвоем долго беседовали, сидя возле него на кленовой скамье. При всей своей кажущейся застенчивости и отрешенности от всего мирского Джон Мередит сохранял мальчишеское сердце. В ранней молодости его называли «общительным малым», хотя никто в Глене св. Марии никогда не поверил бы этому. Он и Уолтер сразу потянулись друг к другу, так что их беседа оказалась очень искренней и доверительной. Мистер Мередит нашел ключ к самым сокровенным уголкам души мальчика, куда никогда не заглядывала даже Ди. С того часа им предстояло стать друзьями, и Уолтер понял, что никогда больше не будет бояться своего священника.

— Прежде мне и в голову не приходило, что со священником можно так близко познакомиться, — признался он матери в тот вечер.

Джон Мередит попил прямо из своей узкой белой ладони — ее железная хватка всегда удивляла людей, ранее не имевших случая обменяться с ним рукопожатием, — а затем присел на кленовую скамью. Он не спешил вернуться домой: место было красивое, к тому же он испытывал душевную усталость после череды довольно неинтересных разговоров со множеством положительных, но скучных людей. Всходила луна. Там, где он сидел, Долина Радуг была приютом безмолвных ветров, и над ней стояли, словно часовые, неподвижные звезды, но издали, с ее верхнего конца, доносились веселые голоса и детский смех.

Воздушная красота посеребренных лунным светом астр, мерцание воды в маленьком роднике, нежное журчание ручья, изящество и грация покачиваемых ветром папоротников — все это слилось в белой магии тихого вечера вокруг Джона Мередита. Он забыл о мелких неприятностях во вверенном ему приходе и о духовных проблемах; время вернулось на полтора десятка лет назад, и он снова был молодым студентом-богословом, а июньские розы, красные и душистые, украшали изящную и гордую головку его темноволосой Сесилии. Так он сидел и мечтал, как обыкновенный юноша… И в этот удивительно благоприятный момент Розмари Уэст сделала несколько шагов в сторону от тропинки, по которой возвращалась домой, и остановилась прямо перед ним в этом опасном, наводящем сказочные чары, безлюдном месте. Когда она приблизилась, Джон Мередит встал и увидел ее… впервые по-настоящему увидел.

До этого он встречал ее раза два в церкви и пожал ей руку — рассеянно, как пожимал каждому, с кем сталкивался в проходе между скамьями на своем пути к кафедре. Больше он нигде никогда не видел ее, так как сестры Уэст принадлежали к англиканской церкви, а большая часть местных англиканцев проживала в Лоубридже, так что у него никогда не было причин для визита в их дом. Если бы накануне этого вечера кто-нибудь спросил Джона Мередита, как выглядит Розмари Уэст, он не сумел бы ответить на вопрос. Но ему было суждено навсегда запомнить ее такой, какой она явилась перед ним возле родника, в романтическом ореоле, подаренном ей добрым лунным светом.

Она, безусловно, ничуть не походила на Сесилию, которую он всегда считал своим идеалом женской красоты. Сесилия была миниатюрной, бойкой брюнеткой, Розмари Уэст — высокой, спокойной блондинкой; однако Джон Мередит подумал, что никогда еще не видел такой красивой женщины.

Она была без шляпы, и ее голову обвивали тугие жгуты гладких волос теплого золотистого цвета — «цвета свежих конфет из патоки», как выразилась Ди Блайт. У нее были голубые глаза, большие и ясные, которые, казалось, всегда смотрели очень приветливо, высокий белый лоб и тонкие черты лица.

Розмари Уэст всегда называли «мягкой» женщиной. Она была настолько милой и кроткой, что даже ее благородные, величественные манеры не создали ей репутацию «заносчивой». Жизнь научила ее смелости, терпению, умению любить и прощать. Когда-то она следила, как парусник, на борт которого взошел ее возлюбленный, уплывал из гавани Четырех Ветров прямо в закат. Но, хотя она еще много дней смотрела в ту сторону, ей так и не довелось увидеть его возвращение. Это печальное бдение лишило ее глаза прежнего беззаботного девического выражения, однако она все еще выглядела на удивление молодой. Быть может, так казалось потому, что она всегда сохраняла восторженно-удивленное отношение к жизни, с которым большинство из нас расстается в детстве, — отношение, которое не только приводило к тому, что юной казалась сама Розмари, но и создавало в сознании каждого, кто разговаривал с ней, приятную иллюзию собственной молодости.

Джон Мередит был поражен ее очарованием, а Розмари — его присутствием. Она никогда не думала, что встретит кого-нибудь возле этого уединенного источника, и менее всего этого отшельника, недавно поселившегося в Глене св. Марии. Она чуть не уронила тяжелую стопку книг, которые несла домой из деревенской библиотеки, и, желая скрыть свое замешательство, прибегла к одной из тех маленьких уловок, к которым порой прибегают даже правдивейшие из женщин.

— Я… я пришла попить, — пробормотала она с запинкой в ответ на серьезное приветствие мистера Мередита: «Добрый вечер, мисс Уэст».

Она чувствовала, что ведет себя непростительно глупо, и ей очень захотелось себя как следует встряхнуть. Но Джон Мередит не был тщеславным человеком и знал, что она, вероятно, точно так же вздрогнула бы, если бы неожиданно встретила здесь пожилого церковного старосту Клоу. Ее смущение позволило ему почувствовать себя непринужденно, и он забыл свою робость; к тому же при свете луны даже самый застенчивый из мужчин может иногда стать довольно смелым.

— Позвольте мне сделать для вас чашку, — сказал он с улыбкой.

Поблизости была чашка — треснувшая, без ручки, голубая чашка, спрятанная детьми под кленом; но он не подозревал о ее существовании, а потому шагнул к одной из берез и оторвал кусок белой бересты. Затем он ловко превратил ее в треугольную чашку, наполнил водой из родника и подал Розмари.

Розмари взяла ее и выпила до дна, чтобы наказать себя за свою маленькую ложь: пить ей совершенно не хотелось, а осушить довольно большую чашку воды, когда не жаждешь, — это в известной мере тяжкое испытание. Однако воспоминанию об этих трудных глотках воды предстояло стать очень приятным для Розмари. Потом ей даже стало казаться, будто было в этом что-то от ритуала причастия. Возможно, на такую мысль навело ее то, что сделал священник, когда она вернула ему чашку: он снова наклонился к роднику, наполнил ее и выпил сам. Он коснулся чашки губами именно в том месте, где прежде ее касались губы Розмари, — что, как прекрасно понимала сама Розмари, было чистой случайностью. Тем не менее, это маленькое обстоятельство приобрело в ее глазах необычно глубокий смысл. Они оба выпили из одной чашки. Розмари невольно вспомнились слова ее старой тетушки о том, что, если два человека попьют из одного сосуда, в будущем они — на радость или на горе — будут каким-то образом связаны друг с другом.

Джон Мередит неуверенно повертел чашку в руках, не зная, что делать с ней дальше. Самым логичным было бы выбросить ее, но почему-то ему не хотелось делать это. Розмари протянула руку и сказала:

— Отдайте ее мне. Вы так умело ее сделали. Я давным-давно не видела чашек из бересты… а раньше их часто делал мой младший брат… когда был жив.

— Я научился делать их еще в детстве, когда однажды летом ходил в поход с друзьями. Нас вел один старый охотник. Он-то и научил меня, — сказал мистер Мередит. — Позвольте, мисс Уэст, я понесу ваши книги.

Растерявшись, Розмари вновь прибегла к маленькой лжи и попыталась уверить его, что они совсем не тяжелые. Но мистер Мередит взял их у нее с довольно властным видом, и они вместе покинули лощинку. Это был первый случай, когда Розмари постояла у родника, не вспомнив о Мартине Крофорде. Тайное свидание с прошлым не состоялось.

Тропинка огибала болотистую часть долины, а затем круто шла вверх по длинному лесистому холму, на вершине которого стоял серый дом сестер Уэст. С холма, сквозь листву деревьев, Розмари и Джон Мередит видели залитые лунным сиянием ровные зеленые луга. Но маленькая тропинка была узкой и тенистой. По обе стороны от нее густо росли высокие деревья, а в вечернем сумраке деревья никогда не бывают такими дружелюбными к человеческим существам, какими мы знаем их при дневном свете. Они отгораживаются от нас сгущающейся тьмой. Они шепчутся и замышляют заговор. Если они протягивают нам руку, ее прикосновение кажется враждебным, испытующим. Люди, бредущие среди деревьев после наступления сумерек, всегда невольно стараются держаться поближе друг к другу, словно вступая — физически и духовно — в союз против неких враждебных сил, окружающих их. Розмари и Джон Мередит шли бок о бок, и ее платье слегка задевало его. Даже рассеянный священник, который был еще довольно молодым человеком — хотя твердо верил, что навсегда оставил всю романтику жизни в прошлом, — не мог остаться бесчувственным к очарованию лунной ночи, лесной тропинки и красивой спутницы.

Никогда нельзя с уверенностью сказать, что наша жизнь кончена. Судьба имеет обыкновение переворачивать очередную страницу и показывать нам начало новой главы в тот самый момент, когда нам представляется, что наша история завершилась. Эти двое думали, что все в их сердцах принадлежит безвозвратно ушедшему прошлому, однако обоим совместная прогулка на холм доставила большое удовольствие. Розмари обнаружила, что гленский священник отнюдь не такой робкий и неразговорчивый, каким его представляют. Ему, казалось, было совсем не трудно говорить много и свободно. Как изумились бы гленские домохозяйки, услышав его бойкие речи! Но ведь большинство гленских домохозяек только пересказывали сплетни и обсуждали цены на яйца, а Джона Мередита не интересовало ни то, ни другое — о чем ему было говорить с ними? А с Розмари он говорил о книгах, о музыке, о событиях в мире и немного о собственном прошлом и нашел, что она способна понять его и поддержать беседу. Оказалось, что у Розмари есть книга, которую мистер Мередит не читал, но давно хотел прочесть. Она сказала, что может одолжить ему эту книгу, и когда они дошли до старого фермерского дома на холме, он вошел следом за ней, чтобы воспользоваться ее любезным предложением.

Дом был старомодным, серым, густо увитым плющом, из-за которого дружески подмигивал горевший в гостиной свет. Окна дома выходили на Глен, посеребренную лунным светом гавань, песчаные дюны и стонущий океан. Розмари и Джон прошли через сад, в котором всегда, казалось, сохранялся запах роз, даже когда розы не цвели. У ворот дружно росла семья лилий, по обе стороны широкой дорожки, ведущей к двери, тянулись клумбы астр, а на гребне холма за домом темнело на фоне неба кружево елей.

— У вашего порога — целый мир, — заметил Джон Мередит, вдыхая воздух полной грудью. — Какой вид!.. Какой горизонт! Глен расположен в низине, и порой мне становится там душно. А здесь, наверху, вы можете дышать.

— Сегодня нет ветра, — ответила Розмари со смехом. — Если бы он был, у вас бы перехватило дыхание. В каком бы направлении ни дул ветер, он всегда дует на нас. Не гавани, а этому холму следовало бы дать название Четыре Ветра.

— Я люблю ветер, — улыбнулся он. — Дни, когда нет ветра, кажутся мне мертвыми. Ветер пробуждает меня. — Он смущенно рассмеялся. — В безветренные дни я погружаюсь в сон наяву. Вам, без сомнения, известна моя репутация в этом отношении, мисс Уэст. Если я не узнаю вас в следующий раз, когда мы встретимся, не относите это на счет дурных манер. Пожалуйста, поймите, что это всего лишь рассеянность, и простите меня… и заговорите со мной.

В гостиной они застали Эллен Уэст. Она сняла очки и, положив их на книгу, которую читала, взглянула на вошедших с удивлением, к которому примешивалось еще какое-то чувство. Однако она дружески пожала руку мистеру Мередиту, и он сел и побеседовал с ней, пока Розмари искала книгу, которую собиралась одолжить ему.

Эллен Уэст была на десять лет старше Розмари и очень отличалась от нее. Даже не верилось, что они сестры. Эллен была смуглой и крупной, с черными волосами, густыми черными бровями и ясными глазами серовато-голубого цвета, напоминающего цвет воды в заливе при северном ветре. С виду она казалась довольно суровой и неприступной, но на самом деле была очень веселой, с сердечным журчащим смехом, приятным низким голосом, в котором слышалось что-то мужское. Однажды в разговоре с Розмари она вскользь заметила, что очень хотела бы поговорить с местным пресвитерианским священником, чтобы посмотреть, как он выйдет из положения, если женщина в споре загонит его в угол своими аргументами. Теперь ей представилась такая возможность, и она оживленно вступила с ним в дискуссию по вопросам мировой политики. Мисс Эллен, большая любительница чтения, в это время как раз жадно глотала, главу за главой, толстую книгу о германском кайзере, а потому тут же потребовала от мистера Мередита высказать мнение о нем.

— Опасный человек, — таков был его ответ.

— Охотно верю! — кивнула мисс Эллен. — Помяните мое слово, мистер Мередит, этот человек еще начнет с кем-нибудь войну. Он просто жаждет войны. Он хочет, чтобы мир запылал.

— Если вы предполагаете, что он ни с того ни с сего затеет большую войну, то должен сказать, что едва ли разделяю это мнение, — возразил мистер Мередит. — Время подобных конфликтов прошло.

— Да полно вам! Вовсе оно не прошло! — во весь голос воскликнула Эллен. — Отдельные мужчины и целые нации никогда не прекратят вновь и вновь ставить себя в дурацкое положение и прибегать к кулачным аргументам. Золотой век не настолько близко, мистер Мередит, и вы не можете не разделять мое мнение. Что же до этого кайзера, помяните мое слово, он еще наделает кучу бед! — и мисс Эллен выразительно ткнула длинным пальцем в книгу, лежавшую у нее на коленях. — Да-да, если его поползновения не пресекут в самом начале, он наделает бед! Мы еще увидим это… да, вы и я увидим это, мистер Мередит. А кто осадит этого человека? Англия должна была бы это сделать, но она не хочет. Так кто же его осадит? Скажите мне, мистер Мередит.

Мистер Мередит не мог сказать, но они углубились в интересную дискуссию о германском милитаризме, которая продолжалась еще долго после того, как Розмари нашла нужную книгу. Розмари не присоединилась к их беседе. Она опустилась в кресло-качалку за спиной Эллен и задумчиво гладила большого и важного черного кота. Джон Мередит обсуждал важные события европейской политики с Эллен, но чаще поглядывал на Розмари, чем на свою собеседницу, и Эллен заметила это. Когда Розмари проводила его до дверей и вернулась, Эллен поднялась с кресла и взглянула на нее с видом обвинителя.

— Розмари, этот человек собирается ухаживать за тобой.

Розмари вздрогнула, как будто это были не слова, а удар. Они лишили приятный вечер всего его удивительного очарования. Но Розмари не хотелось, чтобы сестра заметила, какую боль причинила ей.

— Глупости, Эллен, — сказала она и засмеялась — слишком уж, пожалуй, беспечно. — Тебе за каждым кустом мерещится жених для меня. Да он сам рассказал мне сегодня все-все о своей жене… как дорога она была ему… и какую пустоту оставила в его существовании после своей смерти.

— Ну, может быть, у него такой способ ухаживать, — возразила Эллен. — У мужчин, насколько я понимаю, разные подходы бывают. Но не забывай о своем обещании, Розмари.

— Мне нет необходимости ни забывать, ни помнить о нем, — сказала Розмари немного устало. — Ты забываешь, Эллен, что я старая дева. Это всего лишь твои сестринские иллюзии, будто я все еще молода, прекрасна и опасна. Мистер Мередит хочет просто дружбы… а может быть, даже дружбы не хочет. Он забудет о нас обеих задолго до того, как вернется к себе домой.

— Я не против того, чтобы вы с ним дружили, — пошла на уступку Эллен, — но помни: дальше дружбы в ваших отношениях не заходить! Вдовцы всегда вызывают у меня подозрение. У них нет никаких романтических представлений о дружбе между мужчиной и женщиной. У них обычно серьезные намерения. Что же до этого пресвитерианина, не пойму, почему его называют застенчивым. Он ничуть не застенчивый, хотя, возможно, рассеянный… настолько рассеянный, что забыл попрощаться со мной, когда ты пошла проводить его до двери. И к тому же он далеко не глуп. Тут в округе так мало мужчин, которые могут поддержать умный разговор. Я приятно провела время и не против видеть этого человека почаще. Но никакого флирта, Розмари, помни… никакого флирта!

Розмари давно привыкла к тому, что стоит ей поговорить минут пять с любым холостым мужчиной моложе восьмидесяти и старше восемнадцати, как Эллен уже предостерегает ее от флирта. Она всегда от души смеялась над этими предостережениями. На этот раз они не рассмешили ее… они вызвали у нее легкое раздражение. Кто хочет флиртовать?

— Не говори глупостей, Эллен, — сказала она с непривычной резкостью, взяв в руки свою лампу. Наверх она ушла, не пожелав сестре доброй ночи.

Эллен с сомнением покачала головой и взглянула на черного кота.

— На что же она так рассердилась, Сент-Джордж? «Взвыл — значит, задело» — я много раз слышала эту поговорку, Джордж. Но она обещала, Сент… она обещала, а мы, Уэсты, всегда держим слово. Так что, даже если он хочет флиртовать, это не имеет значения, Джордж. Она обещала. Я могу не тревожиться.

А наверху, в своей комнате, Розмари долго еще сидела у окна, глядя через залитый лунным светом сад на далекую сияющую гавань. Она испытывала неясную грусть и беспокойство. Неожиданно она почувствовала, что устала от грез, которые давно утратили свою свежесть. А под окном неожиданно налетевший легкий ветерок рассеял по саду лепестки последней красной розы. Лето прошло — наступила осень.

ГЛАВА 14 Вдова Алека Дейвиса наносит визит в дом священника

Джон Мередит медленно брел домой. Сначала он думал о Розмари, но к тому времени, когда спустился в Долину Радуг, совершенно забыл о ней и размышлял уже об одной из особенностей немецкой теологии, тему которой затронула в разговоре Эллен. Он прошел через Долину Радуг и даже не заметил этого. Очарование Долины Радуг было ничто в сравнении с увлекательностью немецкой теологии. Добравшись до дома, он прошел в кабинет и снял с полки объемистый том, чтобы посмотреть, кто же был прав — он или Эллен. Он просидел над книгой до рассвета, погруженный в богословские премудрости. У него возникла совершенно новая гипотеза, и целую неделю после этого он увлеченно развивал ее, не отвлекаясь ни на что, словно идущая по следу ищейка, полностью забыв о мире, приходе и семье. Он читал день и ночь; он не выходил к обеду, если поблизости не было Уны, чтобы притащить его к столу; он больше не вспоминал ни о Розмари, ни об Эллен. Старая миссис Маршалл, с другой стороны гавани, тяжело заболела и послала за ним, но ее записка осталась незамеченной и продолжала пылиться на письменном столе мистера Мередита. Миссис Маршалл поправилась, но так никогда и не простила его. Молодая пара пришла в дом священника, чтобы обвенчаться, и мистер Мередит, с нечесаными волосами, в домашних тапочках и полинялом халате, откликнулся на их просьбу. Начал он, правда, с чтения заупокойной службы и успел дойти до «пепел к пеплу, прах к праху», прежде чем у него возникло смутное подозрение, что он говорит не те слова.

— Помилуйте, — пробормотал он рассеянно, — странно… очень странно.

Невеста — чрезвычайно слабонервная — заплакала, а жених — его нервы были в полном порядке — засмеялся и сказал:

— Прошу прошения, сэр, но, кажется, вы нас хороните — вместо того чтобы поженить.

— Извините, — пробормотал мистер Мередит так, как будто это было не так уж важно. Он перешел к венчальной службе и прочел ее до конца, но невеста всю оставшуюся жизнь не чувствовала себя правильно обвенчанной.

Он снова забыл о молитвенном собрании… но это не имело большого значения, так как вечер оказался дождливым и никто не пришел. Он, возможно, забыл бы даже о воскресной службе, если бы не миссис Дейвис, вдова Алека Дейвиса…

В субботу после обеда к нему в кабинет зашла тетушка Марта и сообщила, что в гостиной находится миссис Дейвис, которая желает его видеть. Джон Мередит вздохнул. Миссис Дейвис была единственной женщиной в Глене, вызывавшей у него отвращение. К несчастью, она была также самой богатой из его прихожанок, и попечительский совет предупредил мистера Мередита, чтобы он старался ничем ее не обидеть. Мистер Мередит редко думал о таких житейских вещах, как собственное жалованье, но попечители были более практичны. К тому же они отличались хитростью и, даже не упоминая о деньгах, сумели исподволь внушить мистеру Мередиту, что ему не следует раздражать миссис Дейвис. Не будь этого, он, вероятно, совершенно забыл бы о ее визите, как только тетушка Марта вышла из комнаты. Но предостережения помогли, и, с досадой отложив том Эвальда[23], он прошел через холл в гостиную.

Миссис Дейвис сидела на диване, оглядывая гостиную с высокомерным и неодобрительным видом.

Что за гостиная! Ужас! На окнах не было штор! Миссис Дейвис не знала, что Фейт и Уна сняли их накануне, чтобы превратить в собственные королевские шлейфы, а после игры забыли повесить обратно, но, если бы ей даже стала известна причина, это никак не могло бы умерить суровое осуждение, которое вызвал у нее вид окон. Картины на стенах висели косо, половики лежали криво, в вазах стояли увядшие цветы, пыль лежала слоями… буквально слоями.

«К чему мы идем?» — спросила себя миссис Дейвис и поджала свои некрасивые тонкие губы.

Джерри и Карл с радостными криками поочередно съезжали вниз по перилам, когда она проходила через переднюю мимо лестницы. Они не заметили миссис Дейвис и потому продолжали шумно развлекаться, но она не сомневалась, что они нарочно делают это в ее присутствии. Через переднюю важно прошествовал любимый петух Фейт и, остановившись в дверях гостиной, внимательно посмотрел на гостью. Ее вид ему не понравился, так что войти он не решился. Миссис Дейвис презрительно фыркнула. Хорош дом священника, где петухи расхаживают по комнатам и таращатся на гостей!

— Кыш! — приказала миссис Дейвис, ткнув в его сторону своим отделанным оборками зонтиком из переливающегося шелка.

Адам повиновался. Он был умным петухом, а миссис Дейвис за минувшие пятьдесят лет собственными белыми руками свернула шею столь многим петухам, что даже по внешности в ней можно было узнать палача. В то время как Адам удалялся от дверей гостиной, туда вошел мистер Мередит.

На нем по-прежнему были домашние тапочки и халат, а его темные волосы падали неопрятными локонами на высокий лоб. Но он был и выглядел джентльменом, а миссис Дейвис, в украшенном перьями чепце, шелковом платье, лайковых перчатках и с золотой цепочкой, была и выглядела вульгарной, грубой, бездушной женщиной. Каждый из них чувствовал в личности другого нечто враждебное. Мистер Мередит внутренне сжался, но миссис Дейвис приготовилась к схватке. Она пришла в дом священника с серьезным предложением и заранее решила сделать это предложение, не теряя времени. Она собиралась оказать этому человеку услугу… облагодетельствовать его… и чем скорее он узнает обо всем, тем лучше. Она обдумывала этот вопрос все лето и наконец приняла решение. Это и только это, по мнению миссис Дейвис, имело значение. Когда она принимала решение, вопрос был исчерпан. Никто другой не имел права высказывать свое мнение относительно этого решения. Таков был ее обычный подход к делу. Когда она решила выйти замуж за Алека Дейвиса, она вышла, и больше говорить было не о чем. Алек так и не понял, как это произошло, но какая разница? И в данном случае миссис Дейвис уже приняла решение, которое ее устраивало. Оставалось лишь сообщить о нем мистеру Мередиту.

— Пожалуйста, закройте ту дверь, — сказала миссис Дейвис — при этом ей пришлось слегка расслабить недовольно поджатые губы, но слова все же прозвучали резко. — Я намерена сообщить вам нечто важное, но я не могу говорить, когда в передней такой тарарам.

Мистер Мередит послушно закрыл дверь и сел перед миссис Дейвис. Он еще не до конца осознал ее присутствие. Мысленно он все еще искал возражения на аргументы Эвальда. Миссис Дейвис почувствовала, что он думает о чем-то своем, и это вызвало у нее раздражение.

— Я пришла сказать вам, мистер Мередит, — напористо начала она, — что решила удочерить Уну.

— Удочерить… Уну! — Мистер Мередит смотрел на нее недоуменно, ничего не понимая.

— Да. Я рассматривала этот вопрос довольно долго. Со времени кончины моего мужа я не раз подумывала о том, чтобы взять на воспитание ребенка. Но, похоже, довольно трудно отыскать такого, который устроил бы меня. Не каждого ребенка я захотела бы взять в мой дом. У меня нет ни малейшего желания заниматься приютскими — по всей вероятности, каким-нибудь беспризорником из городских трущоб. А другого едва ли раздобудешь. Умер, правда, тут прошлой осенью один рыбак… оставил шестерых детей. Меня пытались убедить взять одного из них, но я живо дала понять, что не имею ни малейшего намерения усыновлять подобную шваль. Их дедушка украл лошадь. Кроме того, все шестеро были мальчиками, а я хотела девочку… тихую послушную девочку, из которой я могла бы сделать настоящую леди. Уна отлично мне подойдет. Она была бы очень милой крошкой, если бы о ней как следует заботились. Она совсем не такая, как Фейт. Мне бы и в голову не пришло удочерить Фейт. Но Уну я возьму. Я обеспечу ей прекрасные условия жизни и надлежащее воспитание, мистер Мередит, а если она будет почтительной и послушной, завещаю ей все, что имею. Ни один из моих собственных родственников ни в коем случае не получит ни цента из моих денег — я это твердо решила. Именно желание насолить им впервые навело меня на мысль взять на воспитание ребенка. Уна будет хорошо одета, получит прекрасное образование и воспитание. Она будет посещать уроки музыки и рисования, и я буду обращаться с ней так, как если бы она была моей родной дочерью.

К этому моменту мистер Мередит уже совершенно проснулся. Слабый румянец появился на его бледных щеках, и опасный огонек — в его красивых темных глазах. Неужели эта женщина, все существо которой источает самодовольство богачки и вульгарность, действительно просит его отдать ей Уну… его дорогую маленькую мечтательную Уну с темно-голубыми глазами Сесилии — ребенка, которого умирающая мать еще прижимала к сердцу, когда всех других уже увели, плачущих, из ее комнаты. Сесилия обнимала свою малютку, пока ворота смерти, закрывшись, не разделили их. Глядя поверх маленькой темной головки на мужа, она умоляюще говорила: «Старайся всегда заботиться о ней, Джон. Она такая маленькая… и чувствительная. Те трое смогут сами проложить себе дорогу… но ей этот мир может причинить немало боли. О, Джон, не знаю, что ты и она будете делать без меня. Я так нужна вам обоим. Но держи ее поближе к себе… держи ее поближе к себе».

Это были почти последние ее слова, кроме еще нескольких, незабываемых, предназначенных ему одному. И вот приходит миссис Дейвис и хладнокровно объявляет о своем намерении забрать у него ребенка. Он выпрямился на стуле и пристально посмотрел на миссис Дейвис. Несмотря на изношенный халат и потрепанные тапочки, было в нем нечто, заставившее миссис Дейвис ощутить, пусть в небольшой степени, прежнее почтение к лицу духовного звания — почтение, в котором она когда-то была воспитана. В конце концов, существовала все же некая божественная преграда, отделяющая священника, пусть даже бедного, непрактичного и рассеянного, от обычных людей.

— Благодарю вас за ваши добрые намерения, миссис Дейвис, — сказал мистер Мередит мягко, категорично, с величественной вежливостью, — но я не могу отдать вам моего ребенка.

Миссис Дейвис недоуменно смотрела на него. Ей не приходило в голову, что он может отказать.

— Как, мистер Мередит… — начала она в изумлении. — Вы, должно быть, с ум… неужели вы это серьезно?.. Вы должны это обдумать… обдумать все преимущества…

— Нет необходимости ничего обдумывать, миссис Дейвис. Об этом совершенно не может быть речи. Все мирские преимущества не смогли бы возместить потерю отцовской любви и заботы. Еще раз благодарю вас… но об этом не может быть и речи.

Разочарование вызвало такой гнев в душе миссис Дейвис, что не помогла даже привычка неизменно сохранять внешние признаки самообладания. Ее широкое лицо побагровело, а голос задрожал.

— Я думала, что вы будете только рады отдать ее мне, — презрительно усмехнулась она.

— Почему вы так думали? — спокойно поинтересовался мистер Мередит.

— Потому что никто даже не предполагал, что вы хоть чуть-чуть любите ваших детей, — продолжила миссис Дейвис язвительным тоном. — Они у вас заброшены! Все в приходе об этом говорят. Их и не кормят, и не одевают, как следовало бы, а вдобавок совершенно не воспитывают. Манеры у них не лучше, чем у диких индейцев. А вы даже не думаете о своем отцовском долге по отношению к ним. Позволили бездомной девчонке жить с ними целых две недели и не замечали ее… девчонку, которая ругается как извозчик, — так мне рассказывали. Да подхвати они от нее оспу, вам и дела бы до этого не было! А Фейт выставила себя на посмешище, когда вскочила в церкви и произнесла свою нелепую речь! И вдобавок проскакала верхом на свинье по улице… прямо у вас на глазах, насколько я понимаю. Трудно даже поверить, что так могут вести себя дети священника, а вы ни разу и пальцем не пошевелили, чтобы остановить их или попытаться чему-нибудь научить. А теперь, когда я предлагаю одному из ваших детей отличные условия жизни и блестящие перспективы, вы отказываетесь от моего предложения и оскорбляете меня. Хорош отец! И еще толкуете об отцовской любви и заботе!

— Довольно, женщина! — сказал мистер Мередит. Он встал и посмотрел на миссис Дейвис взглядом, заставившим ее содрогнуться. — Довольно, — повторил он. — Я не желаю больше вас слушать, миссис Дейвис. Вы сказали слишком много. Может быть, я в чем-то пренебрегаю своими родительскими обязанностями, но не вам напоминать мне об этом в таких выражениях, какие вы использовали. Давайте попрощаемся.

Миссис Дейвис не произнесла в ответ никакой любезности, даже простого «до свидания», но все же направилась к двери. Когда она величественно проплывала мимо священника, большая пухлая жаба, которую Карл спрятал под креслом, выпрыгнула ей под ноги. Миссис Дейвис взвизгнула и, отскочив, чтобы не наступить на ужасное существо, потеряла равновесие и выронила зонтик. Она не упала, но, спотыкаясь и шатаясь, пролетела по комнате совсем не подобающим достойной даме образом. Остановила ее только дверь, об которую она ударилась с глухим звуком. Удар сотряс ее с головы до ног. Мистер Мередит, не видевший жабы, испугался, не поразила ли гостью апоплексия или еще что-нибудь в этом роде, и в тревоге подскочил, чтобы поддержать ее. Но миссис Дейвис, снова оказавшись на ногах, с яростью отмахнулась от него.

— Не смейте меня трогать! — почти закричала она. — Это новые проделки ваших детей — я уверена. Приличная женщина не может находиться в таком доме. Подайте мне мой зонтик и не задерживайте меня. Я никогда больше не войду ни в ваш дом, ни в вашу церковь!

Мистер Мередит с весьма кротким видом поднял с пола роскошный зонтик и подал ей. Миссис Дейвис схватила его и решительным шагом вышла из дома. Джерри и Карл уже не съезжали по перилам; они вместе с Фейт сидели на ступеньках крыльца. К несчастью, в этот момент все трое весело распевали в полный голос: «Жарко будет вечерком в старом городе сегодня!»[24] Миссис Дейвис не сомневалась, что исполнение предназначается для нее, и только для нее. Она остановилась и погрозила им зонтиком.

— Ваш отец — дурак, — заявила она, — а вы мерзавцы! Выпороть вас надо как следует!

— Он не дурак! — крикнула Фейт.

— Мы не мерзавцы! — крикнули мальчики.

Но миссис Дейвис ушла.

— Ну и ну! До чего злющая! — сказал Джерри. — А что, собственно, значит «мерзавцы»?

Джон Мередит несколько минут расхаживал по гостиной, а затем ушел в кабинет и сел за стол. Но он не вернулся к изучению немецкой теологии. Он был слишком глубоко расстроен. Миссис Дейвис разбудила его, да еще как разбудила! Неужели ее обвинения справедливы? Неужели он такой нерадивый, беспечный отец? Неужели он самым возмутительным образом забывает о физическом и духовном благополучии четырех маленьких существ, лишившихся матери и во всем зависящих от него? Неужели прихожане осуждают его так сурово, как об этом заявила миссис Дейвис? Должно быть, это так, раз миссис Дейвис пришла со своей просьбой в полной уверенности, что он отдаст ей своего ребенка так же беззаботно и охотно, как мог бы отдать приблудного, ненужного котенка. А если так, что тогда?

Джон Мередит застонал и снова принялся расхаживать по пыльной, неубранной комнате. Что он мог сделать? Он любил своих детей так же сильно, как любой отец, и твердо знал — миссис Дейвис и ей подобные не могли поколебать его убеждение, — что дети горячо любят его. Но был ли он способен заботиться о них? Он знал — лучше, чем кто-либо другой, — собственные слабости и недостатки. Что требовалось в данном случае, так это присутствие, положительное влияние и здравый смысл хорошей женщины. Но как это обеспечить? Даже если бы у него была возможность нанять экономку, ее появление в доме задело бы тетушку Марту за живое. Она была уверена, что отлично справляется с домашними обязанностями. Он не мог обидеть и оскорбить бедную старую женщину, которая была так добра к нему и его детям. А как предана была она Сесилии! И Сесилия просила его быть очень тактичным с тетушкой Мартой. Правда, ему вдруг вспомнилось, как однажды тетушка Марта намекнула, что ему следовало бы снова жениться. Он чувствовал, что жена была бы ей не так неприятна, как экономка. Но о женитьбе не могло быть и речи. У него не было никакого желания жениться — он никого не любил и не мог полюбить. Что же тогда он мог сделать? Ему вдруг пришла в голову мысль сходить в Инглсайд и поговорить о своих трудностях с миссис Блайт. Она была одной из немногих женщин, в разговоре с которыми он никогда не чувствовал себя робким или косноязычным. У нее всегда можно было найти сочувствие и поддержку. Возможно, она смогла бы предложить какой-нибудь выход из его затруднений. Но даже если бы и не смогла, мистер Мередит чувствовал, что ему нужно приличное человеческое общество после разговора с миссис Дейвис… чего-то такого, что позволило бы избавиться от неприятного осадка в душе.

Он торопливо оделся и съел свой ужин не так рассеянно, как обычно. У него мелькнула мысль, что еда никуда не годится. Он взглянул на сидевших вместе с ним за столом детей, они выглядели довольно румяными и здоровыми… все, кроме Уны, а она никогда не казалась особенно крепкой, даже когда была жива ее мать. Они все смеялись и болтали… и явно были довольны жизнью. Особенно счастлив был Карл: у него по тарелке ползали два чрезвычайно красивых паука. Голоса детей звучали приятно, каждый был заботлив и мягок с остальными. Однако миссис Дейвис утверждала, что их поведение вызывает разные толки в приходе.

Выйдя из своей калитки, мистер Мередит увидел в проезжавшем мимо экипаже доктора Блайта и его жену. У священника вытянулось лицо. Миссис Блайт уезжала… не было смысла идти в Инглсайд. А ему так хотелось с кем-нибудь немного поговорить. Пока он с довольно унылым видом разглядывал пейзаж, закатные лучи осветили стоявший на холме старый дом Уэстов, и он засиял розовым светом, как маяк доброй надежды. Мистер Мередит неожиданно вспомнил о Розмари и Эллен Уэст. Он подумал, что с удовольствием снова послушал бы язвительные речи Эллен и увидел приятную, спокойную улыбку Розмари, ее безмятежные небесно-голубые глаза. Как это говорилось в том старом стихотворении Филипа Сидни? «Взгляд этих глаз всегда дарует утешенье» — сказано прямо про нее. А ему так нужно было утешение. Почему бы не навестить их? Он вспомнил, что Эллен просила его заходить иногда, а еще была книга Розмари, которую надо вернуть… он обязательно должен вернуть ее, пока не забыл. У него возникло неприятное подозрение, что в его библиотеке очень много книг, которые он одалживал в разное время у разных людей и забывал вернуть. Несомненно, его долгом было не допустить этого в данном случае. Он прошел в свой кабинет, взял книгу и направился в Долину Радуг.

ГЛАВА 15 И снова пересуды

Вечером, возвращаясь с похорон миссис Майры Марри, мисс Корнелия и Мэри Ванс зашли в Инглсайд. Было несколько тем, на которые мисс Корнелия желала высказаться, чтобы облегчить душу. В первую очередь, разумеется, следовало со всех сторон обсудить похороны. Этим занялись Сюзан и мисс Корнелия; Аня не принимала участия в беседах на такие мрачные темы — они не доставляли ей удовольствия. Она сидела чуть в стороне, глядя на осеннее пламя далий в саду и на погруженную в волшебный сон гавань в лучах сентябрьского заката. Мэри Ванс сидела рядом с ней и с кротким видом вязала на спицах. Сердце Мэри было в Долине Радуг, откуда доносились мелодичные, смягченные расстоянием звуки детского смеха, но за ее пальцами присматривала мисс Корнелия. Она должна была связать заданное количество рядов чулка, прежде чем получит разрешение сбегать в долину. Мэри вязала, держа язык за зубами, но навострив уши.

— Никогда не видела более красивой покойницы, — сказала мисс Корнелия со знанием дела. — Майра всегда была красивой женщиной… она была урожденная Кори, из Лоубриджа, а Кори славились красотой.

— Я, — вздохнула Сюзан, — сказала покойнице, когда проходила мимо гроба: «Бедняжка, ты выглядишь очень хорошо, и надеюсь, тебе так же хорошо сейчас на небесах!» Она почти не изменилась. Платье на ней было из черного атласа, то самое, которое она надевала на свадьбу своей дочери четырнадцать лет назад. Ее тетка посоветовала ей тогда отложить его на похороны, но Майра засмеялась и сказала: «Может быть, я надену его на свои похороны, тетушка, но сначала получу от него удовольствие при жизни». И можно сказать, что слово она сдержала. Майра Марри была не из тех женщин, что заранее готовятся к своим похоронам. Много раз после этого, когда я видела, как она веселится у кого-нибудь в гостях, я думала про себя: «Красивая ты женщина, Майра Марри, и это платье идет тебе, но, вероятно, в конце концов оно станет твоим саваном». И как видите, миссис Эллиот, мое пророчество исполнилось.

Сюзан снова тяжело вздохнула. Похороны были поистине прекрасной темой для разговора, и она получала от него огромное удовольствие.

— Мне всегда нравилось встречаться с Майрой, — сказала мисс Корнелия. — Она была неизменно веселой и энергичной… даже просто пожав ей руку, можно было почувствовать себя бодрее. Майра никогда не падала духом.

— Это правда, — согласилась Сюзан. — По словам ее золовки, когда доктор наконец сообщил Майре, что ничем не может ей помочь и что она больше не встанет с постели, Майра отвечала довольно бодро: «Что ж, если это так, я рада, что варенье уже сварено, а мне не придется по осени заниматься уборкой дома. Я всегда любила убирать дом весной, — пояснила она, — но терпеть не могла осеннюю уборку. И я — хвала небесам — избавлена от этого занятия в нынешнем году». Хотя есть люди, которые могли бы найти подобные речи проявлением легкомыслия, миссис Эллиот. И мне показалось, что золовке Майры было немного стыдно за нее. Она сказала, что, кажется, у Майры что-то не в порядке с головой из-за болезни. Но я сказала: «Нет, миссис Марри, пусть это вас не тревожит. Просто Майра умеет во всем видеть хорошую сторону».

— Ее сестра Луэлла была полной противоположностью ей, — заметила мисс Корнелия. — Для Луэллы светлой стороны не существовало… были лишь черное да оттенки серого. Много лет она изо дня в день объявляла, что непременно умрет на следующей неделе. «Недолго буду я для вас обузой», — говорила она своим родным со стоном. А если кто-нибудь из них решался заговорить о своих планах на ближайшее будущее, она тоже вздыхала: «Ах, меня тогда здесь уже не будет». Когда я приходила повидать ее, всегда поддакивала после таких слов, и это ее до того бесило, что следующие несколько дней она обычно чувствовала себя гораздо лучше. Теперь здоровье у нее не такое плохое, но бодрости по-прежнему никакой. Майра была совсем другой. Она всегда старалась словом или делом помочь другим почувствовать себя лучше. Быть может, это было как-то связано с характерами мужчин, за которых сестры вышли замуж. Муж Луэллы отличался ужасной вспыльчивостью и раздражительностью, поверьте мне, в то время как Джим Марри был вполне приличным человеком — насколько это возможно для мужчины. Сегодня было видно, что он совершенно убит горем. Нечасто мне бывает жаль мужчину на похоронах жены, но Джиму Марри я посочувствовала.

— Неудивительно, что он выглядел печальным. Нескоро удастся ему найти другую такую жену, как Майра, — сказала Сюзан. — Может быть, он и искать не станет: дети его все уже взрослые, и Мирабел вполне может вести хозяйство. Но никогда заранее не угадаешь, какую штуку выкинет вдовец; я, во всяком случае, предсказать это не берусь.

— Нам будет ужасно не хватать Майры во всех церковных делах, — вздохнула мисс Корнелия. — Она была такой труженицей! Уж она-то никогда ни перед чем не пасовала. Если препятствия оказывались непреодолимыми, она их обходила. А если уж и обойти не могла, так делала вид, что их не существует… и, как правило, оказывалось, что их действительно не существует. «Я не буду вешать носа до конца моего земного странствия», — сказала она мне однажды. Ну, теперь ее земное странствие окончено.

— Вы так думаете? — неожиданно спросила Аня, возвращаясь из страны грез. — Я не могу представить, что ее странствие закончилось. Неужели вы можете представить, будто она села и сидит сложа руки… она, эта прекрасная, деятельная, пытливая натура, смотревшая на жизнь как на приключение? Нет, я думаю, со смертью она лишь открыла врата и вышла в… в… в новое существование, полное ярких приключений.

— Может быть… может быть, — кивнула мисс Корнелия. — Вы знаете, Аня, душенька, я сама никогда не была большой сторонницей этой доктрины вечного покоя… надеюсь, я не впадаю в ересь, когда так говорю. Я хотела бы и на небесах хлопотать точно так же, как здесь, на земле. И надеюсь, там будут небесные заменители пирогов и пончиков… что-нибудь такое, что придется печь. Конечно, человек ужасно устает порой… и чем старше становишься, тем заметнее усталость. Но и самые усталые, надо думать, успеют отдохнуть раньше, чем пройдет вечность… все успеют, кроме, возможно, ленивых мужчин.

— Мне хотелось бы, — сказала Аня, — встретившись с Майрой на небесах, увидеть, как она идет ко мне, оживленная и смеющаяся, точно такая, какой всегда была здесь.

— О, миссис докторша, дорогая, — воскликнула Сюзан возмущенно, — вы ведь не думаете, будто Майра будет смеяться в загробном мире?

— Почему нет, Сюзан? Вы думаете, мы там будем плакать?

— Нет, нет, миссис докторша, дорогая, не поймите меня превратно. Я полагаю, что там мы не будем ни плакать, ни смеяться.

— Тогда что же мы будем делать?

— Ну, — сказала Сюзан, припертая к стенке этим прямым вопросом, — по моему мнению, миссис докторша, дорогая, мы будем просто иметь серьезный и безгрешный вид.

— И вы действительно думаете, Сюзан, — уточнила Аня, сама имея при этом весьма серьезный вид, — что Майра или я могли бы постоянно выглядеть серьезными и безгрешными… постоянно, Сюзан?

— Ну, — с неохотой признала Сюзан, — я, пожалуй, готова допустить, что вы обе не смогли бы не улыбаться, хотя бы изредка… но я никогда не соглашусь с предположением, будто кто-то на небесах станет смеяться. Сама эта мысль кажется поистине нечестивой, миссис докторша, дорогая.

— Вернемся на землю, — призвала мисс Корнелия. — Кого нам пригласить на место преподавателя воскресной школы вместо Майры? Джулия Клоу вела занятия в классе Майры, с тех пор как та заболела, но Джулия уезжает на зиму в город, так что нам необходимо найти кого-нибудь другого.

— Я слышала, миссис Джеймисон хотела взять класс Майры, — сказала Аня. — Джеймисоны регулярно ходят в церковь, с тех пор как переехали в Глен из Лоубриджа.

— Поначалу все усердны! — заметила мисс Корнелия с сомнением в голосе. — Подождите, пока они походят регулярно хотя бы год. К тому же мне говорили, что в Лоубридже они ходили в методистскую церковь почти так же часто, как в пресвитерианскую. Здесь я их на этом еще не поймала, но я против того, чтобы миссис Джеймисон преподавала в нашей воскресной школе. Однако мы не должны обидеть Джеймисонов. Мы и так теряем слишком много прихожан — одни умирают, другие на что-нибудь обижаются. Вот и вдова Алека Дейвиса покинула нашу церковь. Никто не знает почему. Она заявила попечителям, что никогда больше не даст ни цента на жалованье мистеру Мередиту. Конечно, большинство прихожан считает, что ее обидели его дети, но я почему-то так не думаю. Я пыталась выяснить у Фейт возможную причину, но мне удалось вытянуть из нее только то, что миссис Дейвис пришла к ним недавно в очень — как показалось детям — хорошем настроении, чтобы поговорить с их отцом, а ушла в ужасной ярости, назвав их всех «мерзавцами»!

— «Мерзавцы»! Скажет тоже! — разгневанно воскликнула Сюзан. — Неужто миссис Дейвис забыла, что ее дядю по материнской линии подозревали в отравлении собственной жены? Не то чтобы это было доказано, миссис докторша, дорогая, и, разумеется, не стоит верить абсолютно всему, что слышишь. Но, если бы у меня был дядя, жена которого умерла по невыясненной причине, я не ходила бы по округе, обзывая невинных детей мерзавцами.

— Вся беда в том, — сказала мисс Корнелия, — что миссис Дейвис платила довольно много денег по подписке на жалованье и никто не знает, как возместить эту потерю. А если она настроит и других Дугласов против мистера Мередита — что она, конечно же, попытается сделать, — ему придется покинуть наш приход.

— Не думаю, что вдова Алека Дейвиса очень уж нравится своим родственникам, — заметила Сюзан. — Вряд ли она сумеет на них повлиять.

— Но эти Дугласы всегда друг за дружку горой. Если вы обидите одного, вы обидите всех. Без них мы не обойдемся, это очевидно. Они платят половину жалованья. Что бы ни говорили о Дугласах, а в скупости их не обвинишь. Норман Дуглас в прежнее время — прежде чем покинул нашу церковь — платил сотню в год.

— А почему он ее покинул? — спросила Аня.

— Заявил, что один из церковных старост обманул его при продаже коровы. Норман не был в церкви уже лет двадцать. Его жена посещала проповеди регулярно, пока была жива, бедняжка. Но он никогда не позволял ей вносить никаких пожертвований, кроме одного медяка каждое воскресенье. Она испытывала ужасное унижение из-за этого. Не могу сказать, что он был ей уж очень хорошим мужем, хотя никто никогда не слышал, чтобы она жаловалась. Но вид у нее всегда был запуганный. Тридцать лет назад Норман Дуглас не получил в жены ту женщину, за которой ухаживал, а Дугласы не любят, когда им приходится довольствоваться вторым сортом.

— А кто была та женщина, на которой он хотел жениться тридцать лет назад?

— Эллен Уэст. Кажется, они не были помолвлены, но года два везде ходили вместе. А затем вдруг прекратили знакомство… никто так и не узнал, в чем была причина. Просто какая-то глупая ссора, вероятно. И тогда Норман взял да и женился на Эстер Риз, прежде чем успел поостыть… женился просто назло Эллен — в этом у меня нет сомнений. Чего же еще ждать от мужчины? Эстер была милой крошкой, но она никогда не отличалась особой силой воли… да и ту волю, что у нее была, он сломил. Она оказалась слишком кроткой для Нормана. Ему нужна была женщина, которая противостояла бы ему. Эллен держала бы его в узде, а он любил бы ее за это еще сильнее. Он презирал Эстер — и это сущая правда — просто потому, что она во всем ему уступала. Я часто слышала, как он говорил еще тогда, когда был молодым парнем: «Мне нужна женщина с характером… характер — вот что для меня главное». А потом взял и женился на девушке, которая и мухи не обидит… чего же еще ожидать от мужчины? Эти Ризы всегда жили растительной жизнью. Они шевелились, как положено, но не жили.

— Рассел Риз воспользовался обручальным кольцом своей первой жены, когда женился во второй раз, — сказала Сюзан, предаваясь воспоминаниям. — Чрезмерная экономия, на мой взгляд, миссис докторша, дорогая. А его брат Джон заказал для себя надгробие с полной надписью, кроме даты смерти, поставил на кладбище и каждое воскресенье ходил любоваться на него. Большинство людей не нашло бы в этом ничего забавного, но он, очевидно, придерживался другого мнения. У людей такие разные представления об удовольствии. Что же до Нормана Дугласа, он сущий язычник. Когда прежний священник спросил его как-то раз, почему он никогда не ходит в церковь, он ответил: «Слишком много там некрасивых женщин, пастор… слишком много!» Я хотела бы подойти к такому человеку, миссис докторша, дорогая, и сказать ему торжественно: «Вспомни про ад!»

— О, Норман не верит в существование ада, — сказала мисс Корнелия. — Надеюсь, он поймет, что заблуждался, когда придет его смертный час… Ну, Мэри, ты связала свои три дюйма, так что можешь пойти и поиграть полчасика с другими детьми.

Дважды повторять не потребовалось. С легким сердцем, легкой поступью Мэри бросилась в Долину Радуг, и в разговоре с Фейт Мередит изложила все, что слышала о вдове Алека Дейвиса.

— А еще миссис Эллиот говорит, что вдова настроит всех Дугласов против вашего отца и тогда ему придется уехать из Глена, потому что ему не будут платить жалованье, — заключила Мэри. — Право слово, ума не приложу, чем тут можно помочь. Вот если бы старый Норман Дуглас снова начал посещать церковь и платить, дело было бы не так плохо. Но он в церковь ходить не желает… и все Дугласы уйдут… и вам придется уехать.

Когда Фейт легла в тот вечер спать, у нее было тяжело на душе. Мысль о том, что придется покинуть Глен, казалась невыносимой. Нигде в мире не найдет она таких друзей, как Блайты. Ее сердце изныло еще тогда, когда им пришлось покинуть Мэйуотер, — она пролила немало горьких слез, прощаясь с друзьями и со старым домом священника, где жила и умерла ее мать. Она не могла спокойно думать о новом таком же и даже еще более тяжелом ударе. Она просто не могла покинуть Глен св. Марии, и дорогую Долину Радуг, и это восхитительное кладбище.

— Как это ужасно — быть детьми священника, — стонала Фейт в подушку. — Как только полюбишь какие-нибудь места, тебя уже вырывают с корнями. Я никогда, никогда, никогда не выйду замуж за священника, каким бы славным он ни казался.

Фейт села в постели и выглянула в маленькое завешенное плющом окно. Ночь была безмолвной и неподвижной; тишину нарушало только чуть слышное дыхание Уны. Фейт почувствовала себя ужасно одинокой в этом мире. Ей был виден Глен св. Марии, раскинувшийся под синим покровом звездной осенней ночи. За Долиной Радуг, в Инглсайде, горел яркий свет в комнате девочек; было освещено и окно Уолтера. Фейт задумалась: неужели у бедного Уолтера опять болит зуб? Потом она вздохнула — это был легкий вздох мимолетной зависти к Нэн и Ди. У них была мама, им не надо было переезжать из дома в дом… они не были отданы на милость людей, которые злятся без всякой причины и обзывают вас мерзавцами. Вдали, за пределами Глена, среди уснувших полей, горел другой огонек. Фейт знала, что он горит в доме Нормана Дугласа. Он славился тем, что просиживал ночи напролет за чтением. Мэри сказала, что если бы только удалось уговорить его вернуться в церковь, то все было бы хорошо. А почему бы ему не вернуться? Фейт сидела и пристально смотрела на большую низко висящую звезду над высокой островерхой елью у ворот методистской церкви, когда неожиданно ей в голову пришла замечательная мысль. Она знает, что надо сделать! И она, Фейт Мередит, сделает это! Она все исправит! Со вздохом удовлетворения она отвернулась от пустынного темного мира и уютно свернулась под одеялом рядом с Уной.

ГЛАВА 16 Зуб за зуб

Для Фейт принять решение означало немедленно начать действовать. Она не стала откладывать осуществление задуманного. На следующий день, вернувшись из школы, она тут же вышла из дома и направилась в Глен. Возле почты к ней присоединился Уолтер Блайт.

— Я иду к миссис Эллиот с поручением от мамы, — сказал он. — А ты куда, Фейт?

— По церковным делам, — ответила Фейт с важностью.

Она ничего не добавила к этому, и Уолтер почувствовал себя немного обиженным. Несколько минут они шли в молчании. Вечер был теплым и ветреным, в воздухе стоял сладкий запах сосновой смолы. За песчаными дюнами лежало сероватое море, нежное и красивое. Ручей нес по течению флотилию золотых и красных листьев, похожих на сказочные ладьи. На окрашенном в красивые красновато-коричневые тона гречишном жнивье мистера Джеймса Риза заседал вороний парламент, где были в самом разгаре серьезные дебаты по вопросам благоденствия и процветания вороньего государства. Фейт безжалостно прервала заседание этого собрания, взобравшись на изгородь и швырнув в его сторону сломанную жердь. В тот же миг все вокруг заполнилось хлопающими черными крыльями и огласилось негодующим карканьем.

— Зачем ты это сделала? — спросил Уолтер с упреком. — Им было так хорошо.

— Терпеть не могу ворон, — отозвалась Фейт беспечно. — Они такие черные и хитрые; я так и чувствую, что они ханжи. Знаешь, они крадут яйца из гнездышек маленьких птичек. Я сама видела, как одна ворона проделала это прямо перед нашим домом прошлой весной. Ты такой бледный сегодня, Уолтер. Почему? Опять болел зуб вчера вечером?

Уолтер вздрогнул.

— Да… ужасно болел. Я не мог заснуть… я просто расхаживал по комнате и воображал, что я древний христианский мученик, которого пытают по приказу Нерона. Сначала это очень помогало… но потом боль стала такой сильной, что я уже ничего не мог воображать.

— Ты плакал? — спросила Фейт с тревогой.

— Нет… но я лег на пол и стонал, — признался Уолтер. — Тогда девочки вошли ко мне, и Нэн дала мне кайенского перца, чтобы положить на зуб… но стало только хуже… Потом Ди заставила меня подержать во рту холодную воду… этого я не мог вынести, и тогда они позвали Сюзан. А Сюзан сказала — поделом мне за то, что сидел вчера допоздна на холодном чердаке и писал «всякую поэтическую чепуху». Но все-таки она развела в кухне огонь и приготовила для меня бутылку с горячей водой, чтобы я приложил ее к щеке. Это очень помогло. Как только я почувствовал себя лучше, я сказал Сюзан, что моя поэзия не чепуха и что не ей об этом судить. А она возблагодарила небеса за то, что не ей судить, и за то, что она не знает ничего о поэзии, которая на самом-то деле сплошное вранье. Ты-то ведь знаешь, Фейт, что это не так. Это одна из причин, почему мне нравится писать стихи: с их помощью можно сказать много такого, что является истинной правдой, но не было бы правдой в прозе. Я попытался объяснить это Сюзан, но она велела мне не болтать и поскорее засыпать, пока вода не остыла, а иначе она даст мне возможность проверить, лечит ли стихоплетство зубную боль, и очень надеется, что это послужит мне уроком.

— Почему ты не поедешь к дантисту в Лоубридж и не вырвешь этот зуб?

Уолтер снова содрогнулся.

— Они хотели, чтобы я это сделал… но я не могу. Это было бы ужасно больно.

— Боишься небольшой боли? — спросила Фейт презрительно.

Уолтер вспыхнул.

— Это была бы большая боль. А я не выношу боли. Папа сказал, что не будет настаивать, чтобы я шел к дантисту… он подождет, пока я сам не приму решение пойти.

— Если у дантиста тебе и было бы больно, так зато все на этом кончилось бы, — попыталась переубедить его Фейт. — А так у тебя это уже пятый приступ зубной боли. Если бы ты просто пошел и вырвал его, не было бы больше мучительных ночей. Я однажды ходила рвать зуб. Я завопила, но только на миг, а потом никакой боли… только кровь пошла.

— Кровь хуже всего… это так некрасиво! — воскликнул Уолтер. — Мне стало плохо, когда прошлым летом на моих глазах Джем порезал себе ногу. Сюзан сказала, что у меня был такой вид, будто я в следующую минуту упаду в обморок и помощь мне нужнее, чем поранившемуся Джему. Но для меня невыносимо было видеть, как Джем страдает. Кто-то всегда страдает, Фейт, — и это ужасно. Я не в силах смотреть на тех, кто страдает. Мне просто хочется бежать от них… бежать без оглядки… туда, где я не буду их ни видеть, ни слышать.

— Нет смысла поднимать шум из-за того, что кто-то страдает, — сказала Фейт, тряхнув кудрями. — Конечно, если человек сам очень сильно поранился, он невольно кричит… и кровь ужасно пачкает… и мне тоже тяжело, когда я вижу, как люди страдают. Но я не хочу бежать от них… я хочу взяться за дело и помочь им. Твоему отцу приходится причинять людям боль — и довольно часто, — чтобы вылечить их. Что они стали бы делать, если бы он убегал от них?

— Я не сказал, что убегаю в таких случаях. Я сказал только, что мне хочется убежать. Это совсем другое дело. Я тоже хочу помочь людям. Но… ох… я так хочу, чтобы в мире не было ничего отвратительного и ужасного. Я хочу, чтобы все было радостным и красивым.

— Ну, давай не будем думать об отвратительном и ужасном, — сказала Фейт. — В конце концов, быть живым очень интересно. У тебя не болел бы зуб, если бы ты был мертв, но, даже несмотря на это, ведь ты гораздо больше хотел бы быть живым, чем мертвым, правда? Я — да, в тысячу раз больше!.. Ох, вон Дэн Риз идет. Он ходил в гавань за рыбой.

— Терпеть не могу Дэна Риза, — пробормотал Уолтер.

— Я тоже. Мы, девочки, все его терпеть не можем. Я просто пройду мимо и сделаю вид, что его не вижу. Вот смотри!

И Фейт проследовала мимо Дэна, гордо вскинув голову и с презрительным выражением, задевшим его за живое. Он обернулся и закричал ей вслед:

— Свиная наездница! Свиная наездница!! Свиная наездница!!! — Тон его с каждым выкриком становился все оскорбительнее.

Фейт шла дальше, словно ничего не замечала. Но ее губы слегка задрожали от негодования. Она знала, что ей не сравниться с Дэном, если дело дойдет до обмена обидными прозвищами. Как жаль, что с ней не Джем Блайт, а Уолтер! Если бы Дэн Риз осмелился назвать ее «свиной наездницей» в присутствии Джема, он вздул бы его, не пожалев собственных кулаков! Но Фейт даже не приходило в голову надеяться, что за нее вступится Уолтер, или осуждать его за то, что он этого не делает. Она знала, что Уолтер никогда не дерется с другими мальчишками. Не дрался ни с кем и Чарли Клоу с Северной дороги. Но если Чарли она презирала за трусость, то Уолтер, как ни странно, не вызывал у нее никакого презрения. Он просто казался ей обитателем иного, его собственного мира, где господствовали иные обычаи. Фейт не ожидала от Уолтера Блайта, что он будет тузить грязного, веснушчатого Дэна Риза за нанесенную ей обиду, как не ожидала бы она этого от какого-нибудь звездноокого юного ангела. Если бы ангел не вступился за нее, она не осудила бы его. Не осуждала она и Уолтера. Но она жалела, что поблизости нет крепких Джема или Джерри, и оскорбление, нанесенное Дэном, продолжало терзать ее душу.

Уолтер уже не был бледен. Его лицо вспыхнуло ярким румянцем, а красивые глаза затуманились гневом и стыдом. Он знал, что должен отомстить за Фейт. Джем решительно бросился бы на Дэна и в бою заставил бы его взять назад все произнесенные оскорбления. Ритчи Уоррен осыпал бы Дэна еще более обидными словечками. Но Уолтер не умел… просто не умел… обзываться. Было ясно, что в таком словесном поединке его ждет неминуемое поражение. Он не мог ни придумать, ни произнести вульгарные, грубые выражения, которые так легко слетали с языка Дэна Риза. Драться с ним Уолтер тоже не мог. Сама мысль о том, чтобы решить все в кулачном поединке, казалась ему отвратительной. Драка — это так грубо и больно… и, что хуже всего, некрасиво. Он никогда не мог понять, почему Джем при всяком удобном случае готов с такой радостью вступить в схватку. Но в то же время Уолтер жалел, что не может подраться с Дэном Ризом. Ему было ужасно стыдно, оттого что Фейт Мередит оскорбили в его присутствии, а он даже не попытался наказать ее обидчика. Он думал, что она, должно быть, презирает его за это. Она не сказала ему ни слова с того момента, как Дэн обозвал ее «свиной наездницей». Так что Уолтер был, пожалуй, даже рад, когда их пути разошлись.

Фейт тоже испытала облегчение, хотя совсем по другой причине. Ей вдруг захотелось побыть одной: вспомнив о том, что ей предстоит, она вдруг немного оробела. Первый порыв решимости миновал — особенно после того, как Дэн нанес жестокий удар по ее чувству собственного достоинства. Она должна была совершить то, что задумала, но уже не испытывала прежнего воодушевления, придававшего ей силы. Ее намерением было встретиться с Норманом Дугласом и попросить его снова начать ходить в церковь, но теперь она чувствовала, что начинает бояться этого человека. Задача, казавшаяся такой легкой и простой в Глене, выглядела совсем по-иному за его пределами. Она много слышала о Нормане Дугласе и знала, что его боятся даже самые большие мальчики в школе. Что если он тоже назовет ее каким-нибудь ужасным словом? Говорили, что это для него дело обычное. Фейт не выносила оскорбительных слов… они могли сломить ее дух гораздо быстрее, чем любой физический удар. Но она совершит, что задумала, — Фейт Мередит любое дело доводила до конца. Если она не сделает этого, ее отцу, вероятно, придется покинуть Глен.

Свернув с дороги и пройдя по длинной тропинке, Фейт приблизилась к дому — большому старинному дому, вдоль которого стояли в ряд, точно солдаты на марше, высокие ломбардские тополя. На заднем крыльце сидел Норман Дуглас собственной персоной и читал газету. Рядом с ним лежал его большой пес. За спиной Нормана, в кухне, где его экономка, миссис Уилсон, готовила ужин, раздавалось громыхание пустой посуды… яростное громыхание, так как Норман Дуглас только что поссорился с миссис Уилсон и оба были очень раздражены. По этой причине, когда Фейт шагнула на крыльцо и Норман Дуглас опустил газету, ее глаза неожиданно встретились с бешено горящими глазами разгневанного человека.

Норман Дуглас был по-своему довольно красивым. Длинная рыжая борода спускалась на его широкую грудь, а массивную голову украшала грива рыжих волос, ничуть не поседевших с годами. Его высокий белый лоб еще не избороздили морщины, а голубые глаза сверкали тем же огнем, что и в дни его бурной юности. Он мог быть очень любезен, когда хотел, но при случае мог разбушеваться. Увы, бедная Фейт, горячо желавшая изменить отношение Нормана к церкви, застала его в самом ужасном настроении.

Он не знал, кто она такая, и смотрел на нее неприязненно. Норману Дугласу нравились девочки бойкие, веселые, с огоньком. А Фейт в эту минуту была очень бледна. Она принадлежала к числу тех, для чьей внешности решающее значение имеет цвет лица. Без своего обычного яркого румянца она казалась неинтересной, даже невзрачной. Вид у нее был извиняющийся и испуганный, и в Нормане Дугласе проснулся задира.

— Ты кто, черт подери? И чего тебе тут надо? — грозно потребовал он ответа.

Впервые в жизни Фейт не могла найти слов. Она и не предполагала, что Норман Дуглас был таким! Страх парализовал ее. Заметив это, Норман рассвирепел еще больше.

— Что с тобой? — загремел он снова. — Хочешь, похоже, что-то сказать и не можешь от страха выговорить ни слова. Что тебя так пугает?.. Черт побери! Да говори ты! Не можешь, что ли?

Вот именно. Фейт не могла заговорить. Она не находила слов. Но ее губы задрожали.

— Бога ради, не реви ты! — прорычал Норман. — Не выношу соплей. Если у тебя есть что сказать, скажи, и дело с концом. Ну и ну, неужто девчонка лишилась языка? Нечего на меня так таращиться… Я человек, а не дьявол! У меня нет хвоста! Кто ты? Кто ты, я тебя спрашиваю?

Зычный голос Нормана, вероятно, был слышен даже в гавани. Работа в кухне приостановилась. Миссис Уилсон напряженно вслушивалась с широко раскрытыми от изумления глазами. Норман упер в колени громадные загорелые ручищи и подался вперед, пристально глядя в бледное, испуганное лицо Фейт. Казалось, он навис над ней, как какой-нибудь злой великан в сказке. У нее было такое чувство, словно он вот-вот проглотит ее целиком.

— Я… Фейт… Мередит, — произнесла она почти шепотом.

— Мередит, вот как? Из детишек пастора, да? Слыхал я о тебе… слыхал! Ездишь на свиньях и работаешь в воскресенье! Хороши детки! Ну и зачем ты сюда явилась, а? Что тебе нужно от старого язычника, а? Я не ищу покровительства у священников… и сам им не покровительствую. Ну, чего ты хочешь, спрашиваю?

Фейт в эту минуту очень хотела оказаться за тысячу миль от его дома. Запинаясь, она простодушно сообщила о цели своего визита.

— Я пришла… попросить вас… ходить в церковь… и вносить деньги… на жалованье.

С минуту Норман свирепо таращился на нее, затем снова взорвался:

— Нахальная девчонка! Кто подбил тебя на это, шельма? Кто тебя подбил на это?

— Никто, — пробормотала бедная Фейт.

— Ложь! Не смей лгать! Кто послал тебя сюда? Явно не твой отец… у него прыти меньше, чем у самой мелкой блохи… и он не послал бы тебя сделать то, на что не отважился бы сам. Я думаю, это какая-нибудь из проклятых гленских старых девок. Так? Ну, говори! Так?

— Нет… я… я пришла сама.

— Ты меня за дурака держишь? — заорал Норман.

— Нет., я думала, вы джентльмен, — произнесла Фейт чуть слышно и, разумеется, без всякого сарказма.

Но Норман подпрыгнул на стуле.

— Не лезь не в свое дело! Чтоб я от тебя больше ни слова не слышал! Не будь ты такой малявкой, я бы тебя научил, как соваться куда не просят. Когда мне понадобятся священник или лекарь, я за ними пошлю. А до тех пор я с ними дела иметь не желаю. Поняла? А теперь, убирайся отсюда, размазня.

Фейт «убралась». Спотыкаясь, будто слепая, она спустилась по ступенькам, вышла за ворота двора и побрела по тропинке прочь от дома. Но уже на полпути к большой дороге оцепенение ужаса прошло, сменившись возбуждением и гневом. К тому моменту, когда она добралась до конца тропинки, ее уже душила такая ярость, какой она никогда не испытывала прежде. Оскорбления Нормана Дугласа обожгли самую ее душу и распалили в ней нестерпимо жаркое пламя. Пойти домой! Ну уж нет! Она вернется прямо к этому старому людоеду и скажет ему все, что о нем думает… она покажет ему… и еще как! Размазня, как бы не так!

Без колебаний она круто повернула назад и пошла к дому. Крыльцо уже опустело, дверь в кухню была закрыта. Фейт, не постучав, распахнула дверь и вошла. Норман Дуглас только что сел за ужин, но все еще держал в руках газету. Фейт решительно подошла к нему, выхватила у него газету, швырнула на пол и наступила на нее. Затем она, со сверкающими глазами и алыми щеками, взглянула ему прямо в лицо. В эту минуту она выглядела такой великолепной юной фурией, что Норман Дуглас едва узнал ее.

— С чего ты вернулась? — прорычал он, но скорее в удивлении, чем раздраженно.

Смело и гневно смотрела она в его сердитые глаза, взгляд которых могли выдержать лишь немногие.

— Я вернулась, чтобы сказать вам, что я о вас думаю, — произнесла она чистым, звонким голосом. — Я не боюсь вас. Вы грубый, несправедливый, деспотичный, противный старик. Сюзан говорит, что вы наверняка попадете в ад, и мне было жаль вас, но теперь нет. У вашей жены десять лет не было новой шляпы… неудивительно, что она умерла. Отныне я буду корчить вам рожи всякий раз, когда вы мне встретитесь. Каждый раз, когда я окажусь у вас за спиной, вы будете знать, что происходит. У папы в кабинете есть книжка, в которой на картинке изображен дьявол. Как только я вернусь домой, я пойду и напишу под ней ваше имя. Вы старый вампир, и я очень надеюсь, что у вас будет свербеж![25]

Фейт не знала ни кто такой вампир, ни что такое свербеж. Она слышала, как эти выражения употребляла Сюзан, и по ее тону поняла, что речь шла о чем-то мерзком. Но Норман Дуглас знал, по меньшей мере, что значит «свербеж». Он выслушал тираду Фейт в полном молчании. Когда она остановилась, чтобы перевести дух, и топнула ногой, он неожиданно разразился громким смехом. Звучно хлопнув ладонью по колену, он воскликнул:

— Ей-ей, характер у тебя все же есть… люблю людей с характером. Ну, садись… садись к столу!

— Не сяду. — Глаза Фейт вспыхнули еще ярче. Она подумала, что над ней смеются… смотрят на нее свысока. Она предпочла бы столкнуться с новой вспышкой гнева своего противника, но презрение ранило глубже.

— Я не сяду в вашем доме. Я ухожу домой. Но я рада, что вернулась и сказала вам, что я о вас думаю.

— Я тоже рад… очень рад, — засмеялся Норман. — Ты мне нравишься… ты что надо… ты великолепна! Какие розы на щеках… какой пыл! И я назвал ее размазней? Да в ней ничего нет от размазни. Садись. Если бы ты так приступила к делу с самого начала, девочка! Так ты напишешь мое имя под портретом дьявола, вот как? Но он черный, девочка, он черный… а я рыжий. Так не пойдет… не пойдет! И ты надеешься, что у меня будет свербеж, да? Не дай Бог, девочка! Перенес я эту хворь, когда был мальчишкой. Второй раз не хочу. Садись… садись за стол. Выпьем чашу примирения!

— Нет, спасибо, — сказала Фейт высокомерно.

— Выпьем, выпьем… Ну, ну, я извиняюсь, девочка, я извиняюсь. Я вел себя как дурак и жалею об этом. Какого ж тебе еще извинения? Забудь и прости. Пожмем друг другу руки, девочка… пожмем! Она не хочет пожать мне руку… нет, она не хочет! Но она должна! Слушай, девочка, если ты пожмешь мне руку и преломишь со мной хлеба я буду давать столько, сколько давал раньше на жалованье священнику, и ходить в церковь в первое воскресенье каждого месяца, и заставлю Китти Дейвис попридержать язык. Я единственный из нашего клана могу это сделать. Договорились, девочка?

Казалось, что они действительно, договорились. Вскоре Фейт обнаружила, что пожимает людоеду руку, а через минуту она уже сидела за его столом. Ее гнев прошел — Фейт никогда не сердилась долго, — но от возбуждения ее глаза все еще горели огнем, а щеки — румянцем. Норман Дуглас смотрел на нее с восхищением.

— Эй, Уилсон, достань свое лучшее варенье, — распорядился он, — и перестань дуться, женщина, перестань дуться. Ну поссорились, и что из того, женщина? Хорошая гроза очищает воздух и оживляет все вокруг. Но она прошла, и после нее никакой слякоти и тумана… никакой слякоти и тумана, женщина. Я этого не выношу. Женщина может вспылить, но слез я не выношу. Вот тебе, девочка, что-то тут такое из мяса и картошки. Начни с него. У моей Уилсон есть для этого блюда какое-то мудреное название, но я называю его «маканакади». Все чудное по части еды, непостижное для моего ума, я называю «маканакади», а все напитки, которые приводят меня в замешательство, я называю «шаламагуслим». Чай Уилсон — «шаламагуслим». Клянусь, она заваривает его из лопухов. Не пей ты этой ее кошмарной черной жижи… вот тебе лучше молока. Как, ты сказала, тебя зовут?

— Фейт[26].

— Только не Фейт… только не Фейт! Такое имя мне не по душе. Есть какое-нибудь второе?

— Нет, сэр.

— Мне это имя не нравится, не нравится. Нет в нем огонька. А вдобавок напоминает оно мне о моей тетке Джинни. Она назвала своих трех дочек Фейт, Хоуп и Чарити[27]. Фейт ни во что не верила… Хоуп во всем видела только плохую сторону… а Чарити была ужасно скупой. Тебя надо было назвать Алой Розой… ты именно так выглядишь, когда злишься. Я буду звать тебя Алой Розой. Так ты меня заарканила? Заставила пообещать, что я буду ходить в церковь? Но только раз в месяц, помни — только раз в месяц. А может, девочка, ты меня освободишь от обещания? Я раньше платил сотню в год на жалованье священнику и ходил в церковь. Если я пообещаю платить две сотни в год, ты позволишь мне не ходить в церковь? Ну, скажи!

— Нет, сэр, нет, — сказала Фейт с озорной улыбкой. — Я хочу, чтобы вы и в церковь ходили.

— Ну, уговор дороже денег. Думаю, двенадцать раз в год я это выдержу. Какую сенсацию я произведу, когда появлюсь в церкви в следующее воскресенье! А старая Сюзан Бейкер говорит, что я попаду в ад, вот как? И ты веришь, в это?.. Ну скажи, веришь?

— Надеюсь, что нет, сэр, — с трудом вымолвила Фейт в явном замешательстве.

— Почему ты надеешься? Ну скажи, почему ты надеешься, что я туда не попаду? Назови нам причину, девочка… назови нам причину.

— Это… это, должно быть, очень… неприятное место, сэр.

— Неприятное? Все зависит от вкуса, девочка. Мне скорее надоели бы ангелы, чем черти. Вообрази старую Сюзан в венце, ну-ка!

Фейт представила, и это так развеселило ее, что она не могла не рассмеяться. Норман смотрел на нее одобрительно.

— Видишь, до чего это смешно, а? Ты мне нравишься… А насчет этих церковных дел… умеет ли твой отец проповедовать?

— Он замечательный проповедник, — сказала верная Фейт.

— Вот как? Я проверю… я поищу недостатки в его проповедях. Ему следует быть начеку. Пусть хорошенько думает, прежде чем заговорить в моем присутствии. Я поймаю его на какой-нибудь ошибке… я его запутаю… я прослежу за его рассуждениями. Раз уж придется ходить в церковь, я твердо намерен извлечь из этого занятия хоть какое-нибудь удовольствие. Он когда-нибудь проповедует об ужасах ада?

— Не-е-ет, я думаю, он такого проповедовать не станет.

— Очень плохо. Я люблю проповеди на эту тему. Ты ему передай, что, если он хочет, чтобы я не заскучал, пусть раз в полгода читает проповедь про ад, и чем больше в ней будет упоминаний про огонь и запах горящей серы, тем лучше. Я люблю, когда проповедь такая, что аж дымно в церкви становится. И вдобавок подумай, какое удовольствие такой проповедью он доставит всем старым девам. Они будут глядеть на старого Нормана Дугласа и думать: «Это для тебя проповедь, старый грешник. Вот что ждет тебя на том свете!» Я буду доплачивать десять долларов каждый раз, когда ты уговоришь отца прочесть такую проповедь. А вот и Уилсон с вареньем. Нравится, а? Уж это совсем не «маканакади». Попробуй!

Фейт послушно проглотила большую ложку варенья, которую сунул ей в рот Норман. К счастью, варенье действительно было очень вкусным.

— Лучшее сливовое варенье в мире, — заявил Норман, наполняя большое блюдце и с размаху опуская его на стол перед ней. — Рад, что тебе нравится. Я дам тебе пару банок; возьмешь с собой. Я не скупердяй… никогда таким не был. Так или иначе, а на этом грехе меня дьявол не поймает. Не моя вина, что у Эстер десять лет не было новой шляпы. Она сама виновата — экономила на шляпах, чтобы посылать деньжата этим желтым в Китае. Сам я в жизни не пожертвовал ни цента на миссии… и никогда не пожертвую. Даже не пытайся вовлечь меня в это дело! Сотня в год на жалованье и церковь раз в месяц… но я не желаю портить хороших язычников, чтобы сделать из них плохих христиан! Понимаешь, девочка, в результате они уже не годились бы ни для небес, ни для ада… были бы начисто испорчены и для того, и для другого… начисто испорчены. Эй, Уилсон, ты еще не улыбаешься? Ну до чего долго эта женщина может дуться! Я никогда в жизни не дулся… у меня всегда одна большая вспышка — гром и молния, а потом… пф-фу… буря прошла, выглянуло солнце… и со мной можно жить в мире.

После ужина Норман настоял на том, чтобы отвезти Фейт домой — предварительно заполнив бричку яблоками, тыквами, капустой, картофелем и банками варенья.

— А вот славный котеночек из моего амбара. Я отдам тебе и его, если хочешь. Только скажи, — предложил он.

— Нет, спасибо, — решительно сказала Фейт. — Я не люблю кошек, а кроме того, у меня есть петух.

— Только послушайте ее! Котенка можно обнять, приласкать, а петуха — нет. Держать в доме ручного петуха! Слыхано ли такое? Лучше возьми маленького Тома. Я хочу отдать его в хорошие руки.

— Нет. У тетушки Марты есть взрослый кот, он может задушить чужого котенка.

С этим доводом Норман довольно неохотно, но все же согласился. Он с ветерком прокатил Фейт в бричке, запряженной бойким двухлетком, а затем, высадив ее возле кухонной двери дома священника, поставил свои подарки на заднем крыльце и уехал с криком:

— Только раз в месяц… только раз в месяц, помни!

Фейт пошла спать, чувствуя, как у нее кружится голова и захватило дух, словно она только что выбралась из настоящего водоворота. Она была счастлива. Теперь можно было не бояться, что им придется покинуть Глен, и кладбище, и Долину Радуг. Но уснула она обеспокоенная воспоминанием о том, что Дэн Риз назвал ее «свиной наездницей», и смутным предчувствием, что, случайно натолкнувшись на такое обидное прозвище, он продолжит называть ее так, когда только представится случай.

ГЛАВА 17 Двойная победа

Норман Дуглас появился в церкви в первое воскресенье ноября и в полной мере произвел сенсацию, на которую рассчитывал. Мистер Мередит рассеянно пожал ему руку на ступенях церкви и задумчиво выразил надежду, что миссис Дуглас чувствует себя хорошо.

— Она не очень хорошо чувствовала себя перед тем, как я похоронил ее десять лет назад, но полагаю, что теперь ее здоровье куда лучше, — громко и отчетливо произнес в ответ Норман, к ужасу и веселью всех присутствовавших, кроме мистера Мередита, который был поглощен размышлениями о том, достаточно ли четко удалось ему сформулировать название последней части предстоящей проповеди, и не имел ни малейшего понятия ни о том, что сказал ему Норман, ни о том, что он сам сказал Норману.

После проповеди Норман перехватил Фейт у ворот.

— Сдержал слово, как видишь… сдержал слово, Алая Роза. А теперь свободен до первого декабрьского воскресенья. Отличная проповедь, девочка… отличная. У твоего отца умная голова, хоть по его лицу этого не скажешь. Но все-таки было одно противоречие в его рассуждениях… скажи ему, что он сам себе противоречил. И скажи ему, что в декабре я хочу послушать про ад и чертей. Отличный способ проводить старый год… с привкусом серы, понимаешь. А новый год неплохо бы начать славной, сочной беседой о небесах. Хотя небеса далеко не так интересны, как ад, девочка… далеко не так. Однако я хотел бы узнать, что твой отец думает о небесах… он умеет думать… редчайшее явление на свете — человек, который умеет думать. Но все же он противоречил сам себе. Ха, ха! Вот какой вопрос ты могла бы задать ему, девочка, когда ему случится очнуться от задумчивости. Может Бог создать настолько большой камень, что Сам не сможет его поднять? Смотри не забудь его об этом спросить. Я хочу знать его мнение. Этим вопросом я поставил в тупик не одного священника, девочка.

Фейт была рада, когда сумела ускользнуть от него, и побежала домой. Дэн Риз, стоявший у ворот в толпе мальчишек, посмотрел на нее и уже сложил губы, чтобы выкрикнуть: «Свиная наездница!», но не осмелился произнести эти слова вслух возле церкви. Однако на следующий день в школе ничто не могло ему помешать. На большой перемене Фейт столкнулась с Дэном в небольшом ельнике за школой, и Дэн снова выкрикнул:

— Свиная наездница! Свиная наездница! Петушатница!

В эту минуту Уолтер Блайт, сидевший с книгой в руках на моховой подушке за купой молоденьких елочек, неожиданно поднялся и предстал перед Дэном. Он был очень бледен, но его глаза горели.

— Придержи язык, Дэн Риз! — сказал он.

— О, добрый день, мисс Уолтер! — отвечал Дэн, ничуть не смутившись.

Он с беспечным видом вскочил на забор и затянул издевательски:

— Трус-карапуз! Трус, трус, украл картуз!

— Ты тождество! — с презрением сказал Уолтер, побледнев еще сильнее.

Он имел весьма смутное представление о том, что такое тождество, но Дэн не имел никакого и решил, что это какое-то особенно обидное бранное слово.

— Да! Трус-трусишка! — завопил он снова. — А твоя мать пишет всякие враки… враки… враки! А Фейт Мередит — свиная наездница… свиная наездница… свиная наездница! И она петушатница… петушатница… петушатница! Да! Трус, трус…

Продолжить Дэн не смог. Уолтер подскочил к забору и сшиб с него Дэна одним метким ударом. Неожиданный бесславный полет Дэна за забор Фейт приветствовала взрывом смеха и аплодисментами. Дэн вскочил, красный от гнева, и снова полез на изгородь. Но в этот момент зазвенел школьный звонок, а Дэн знал, что бывает с мальчиками, которые опаздывают на урок к суровому мистеру Хазарду.

— Вызываю тебя на драку! — взвыл он. — Трус!

— Когда тебе будет угодно, — сказал Уолтер.

— О нет, нет, Уолтер, — запротестовала Фейт. — Не дерись с ним. Меня не волнует, что он там говорит… стану я еще унижаться и обращать внимание на ему подобных.

— Он оскорбил тебя, и он оскорбил мою мать, — сказал Уолтер с тем же невозмутимым спокойствием. — Сегодня после занятий, Дэн.

— Я должен сразу после школы идти домой картошку подбирать после копалки — отец велел, — угрюмо отвечал Дэн. — Лучше завтра после школы.

— Хорошо… завтра после занятий на этом месте, — согласился Уолтер.

— И я расквашу тебе твою девчоночью мордашку, — пообещал Дэн.

Уолтер содрогнулся, услышав эту угрозу, — не столько от страха, сколько от отвращения: она звучала так некрасиво и вульгарно. Но в школу он вошел с гордо поднятой головой, твердым шагом. За ним следовала Фейт, раздираемая противоречивыми чувствами. Ей было неприятно, что Уолтеру придется драться с этим маленьким негодяем, но… ах! Уолтер был великолепен! И он собирался драться за нее, Фейт Мередит, и наказать ее обидчика! Конечно, он победит… такие глаза, как по волшебству, притягивают победу.

Однако к вечеру уверенность Фейт в ее защитнике несколько поколебалась. В школе весь оставшийся день Уолтер казался очень тихим и понурым.

— Если бы на его месте был Джем… — вздохнула она, сидя рядом с Уной на надгробии Хезекаи Поллока. — Джем отлично дерется… он уложил бы Дэна в один миг. А Уолтер и приемов-то никаких не знает.

— Я так боюсь, что он пострадает в драке, — вздохнула в ответ Уна.

Драки вызывали у нее отвращение, и ей было не понять неясного, тайного восторга, который, как она догадывалась, переполнял душу Фейт.

— Ну почему он должен пострадать? — спросила Фейт немного смущенно. — Он такой же высокий, как Дэн,

— Но Дэн гораздо старше, — возразила Уна. — Почти на целый год.

— Если посчитать, то Дэн не так уж много дрался, — сказала Фейт. — Я думаю, что на самом деле он просто трус. Он не предполагал, что Уолтер захочет драться, а иначе не стал бы обзываться в его присутствии. Ах, Уна, если бы ты только видела лицо Уолтера, когда он смотрел на него! Я прямо задрожала… приятной дрожью. Он выглядел точь-в-точь как сэр Галаад в той поэме[28], что папа читал нам в субботу.

— Мне так не хочется, чтобы они дрались. Хорошо бы помешать этой драке, — сказала Уна.

— О нет, теперь все должно дойти до конца! — воскликнула Фейт. — Это дело чести. Не смей никому говорить, Уна. Если скажешь, я тебе больше ни одного секрета не раскрою!

— Не скажу, — согласилась Уна. — Но я не останусь завтра смотреть на драку. Я сразу уйду домой.

— Ну, как хочешь. Мне придется быть там… было бы подло убежать, ведь Уолтер дерется за меня. Я повяжу ему на рукав мою ленту… это вполне уместно, раз он мой рыцарь. Как удачно сложилось, что миссис Блайт подарила мне красивую голубую ленту для волос на день рождения! Я повязывала ее только два раза, так что она почти новая. Но я ужасно хотела бы быть уверена, что Уолтер победит. Это будет так… так унизительно, если он не победит.

Сомнения Фейт усилились бы, если бы она могла видеть в ту минуту своего защитника. Когда Уолтер вернулся домой из школы, его праведный гнев заметно поугас и сменился очень неприятным чувством. На следующий вечер он должен был драться с Дэном Ризом… а ему так не хотелось… ему была невыносима сама мысль о драке, и все же он продолжал непрерывно думать о ней. Ни на минуту не мог он избавиться от этой мысли. Будет очень больно? Он ужасно боялся, что будет. И неужели он потерпит поражение и опозорится?

Он почти ничего не съел за ужином. Сюзан напекла очень много его любимого печенья, но он с трудом смог проглотить только одно. Джем съел четыре. Уолтер удивился: как ему это удалось? Как кто-то мог есть? И как могли они все так весело разговаривать за едой? Тут была мама, с сияющими глазами и розовыми щеками. Она не знала, что на следующий день ее сыну предстоит драться. «Была бы она так весела, если бы знала об этом?» — втайне спрашивал себя Уолтер. Джем снял Сюзан своим новым фотоаппаратом; снимок обошел весь стол, и Сюзан была в ужасном негодовании.

— Я не красавица, миссис докторша, дорогая, и отлично это знаю, и всегда это знала, — говорила она обиженно, — но что я такая страшила, как на этом фото, я никогда, нет, никогда не поверю!

Джем смеялся, и Аня смеялась вместе с ним. Уолтер не мог вынести этого. Он встал и убежал в свою комнату.

— У этого ребенка что-то на уме, миссис докторша, дорогая, — сказала Сюзан. — Он почти ничего не ел. Вы полагаете, он сочиняет новую поэму?

Мысли бедного Уолтера были в тот момент очень далеко от звездных сфер поэзии. Он оперся локтем о подоконник открытого окна и устало опустил голову на руки.

— Пойдем на берег, Уолтер, — крикнул Джем, врываясь в комнату. — Мальчишки сегодня вечером будут жечь сухую траву на дюнах. Папа разрешает нам пойти. Бежим!

В любое другое время Уолтер пришел бы в восторг. Он очень любил смотреть, как горит сухая трава на дюнах. Но теперь он категорически отказался идти, и никакие доводы и уговоры не могли заставить его изменить это решение. Разочарованный Джем, которому не хотелось одному добираться в сумерках до мыса Четырех Ветров, удалился в свой музей на чердаке и уткнулся в книгу. Он скоро забыл о разочаровании, наслаждаясь интересными приключениями вместе с героями старого романа и отводя иногда взгляд от страницы, чтобы вообразить себя знаменитым генералом, ведущим войска к победе на поле великой битвы.

Уолтер сидел у окна, пока не пришло время ложиться спать. Ди прокралась к нему, надеясь узнать, что его огорчает, но Уолтер не мог говорить об этом даже с Ди. Ему казалось, что заговорить вслух о предстоящей драке — значит заранее превратить ее в реальность, а ему так хотелось уклониться от осознания этой реальности. Даже мысли об этом были мучительны. Сухие увядшие листья шелестели на кленах за окном. Розовые и огненные отблески угасли на высоком серебристом небе, и полная луна всходила во всем своем великолепии над Долиной Радуг. Вдали горизонт окрасили красноватые отблески пламени, украсив холмы лучезарным нимбом. Это был один из тех ясных, тихих вечеров, когда отчетливо слышны даже самые отдаленные звуки. За прудом тявкала лиса, пыхтел, подходя к станции Глена, паровоз, в кленовой роще безумно верещала голубая сойка, на лужайке возле дома священника кто-то смеялся. Как могли люди смеяться? Как могли лисы, голубые сойки и паровозы вести себя так, словно завтра не предстояло произойти ничему особенному?

— О, как я хотел бы, чтобы все уже было позади, — стонал Уолтер.

Он спал очень мало в ту ночь, и наутро ему было нелегко проглотить свою порцию овсянки. Сюзан, право же, накладывала ее слишком щедро. Мистер Хазард нашел его очень невнимательным учеником в тот день. Мысли Фейт Мередит, казалось, тоже где-то блуждали. Дэн Риз весь день украдкой рисовал девчонок со свиными или петушьими головами на своей грифельной дощечке, а потом поднимал повыше, чтобы все видели. По школе прошел слух о предстоящей драке, так что, когда Дэн и Уолтер направились после уроков в ельник, большинство мальчиков и девочек уже были там. Уна ушла домой, но Фейт осталась и повязала свою голубую ленту на рукав Уолтера. Уолтер был рад, что ни Джема, ни Ди, ни Нэн в толпе зрителей не было. Почему-то они не слышали о том, что затевается, и тоже ушли домой. Уолтер встретил Дэна совершенно спокойно. В последний момент весь его страх куда-то исчез, хотя сама мысль о драке по-прежнему вызывала отвращение. Веснушчатое лицо Дэна, как было замечено присутствующими, казалось бледнее, чем лицо Уолтера. Один из старших мальчиков подал команду к началу драки, и Дэн ударил Уолтера в лицо.

Уолтер слегка зашатался. Боль от удара на миг пронзила насквозь все его чувствительное тело. Но потом он уже не чувствовал боли. Что-то неведомое, чего он никогда не испытывал прежде, казалось, накатило на него высокой волной. Его лицо вспыхнуло яркой краской, его глаза зажглись огнем. Ученики гленской школы и представить себе не могли, что «мисс Уолтер» может так выглядеть. Он бросился на Дэна и схватился с ним, как молодой дикий кот.

У гленских мальчиков не существовало никаких особых правил для поединков. Каждый знал: бей, как подскажет чутье, и принимай удары, как можешь. Уолтер дрался, ощущая дикую ярость и восторг схватки, против которых Дэн не смог устоять. Все было кончено очень быстро. Уолтер не до конца отдавал себе отчет в своих действиях, пока внезапно красная дымка не рассеялась перед его глазами и он не обнаружил, что стоит на коленях на поверженном Дэне, из носа которого… о ужас!.. струйкой течет кровь.

— Хватит с тебя? — спросил Уолтер сквозь стиснутые зубы.

Дэн мрачно признал, что хватит.

— Моя мать не пишет враки?

— Нет.

— Фейт Мередит не свиная наездница?

— Нет.

— И не петушатница?

— Нет.

— И я не трус?

— Нет.

«А ты лжец?» — хотел спросить Уолтер, но помешала жалость, и он не стал унижать Дэна еще больше. К тому же вид крови был так ужасен.

— Тогда можешь идти, — сказал он с презрением. Мальчики, сидевшие на заборе, громко зааплодировали, но некоторые из девочек плакали. Они были испуганы. Они и раньше присутствовали при драках школьников, но ни разу не видели, чтобы кто-то выглядел так, как Уолтер в тот момент, когда он схватился с Дэном. В нем было что-то внушающее ужас. Они боялись, что он убьет Дэна. И теперь, когда все кончилось, они истерически всхлипывали… лишь Фейт стояла напряженно выпрямившись, с алыми щеками.

Уолтер не хотел никаких похвал и не стал задерживаться на поле битвы. Он перескочил через изгородь и бегом бросился со школьного холма в Долину Радуг. Никакой победной радости он не испытывал; в его душе было лишь спокойное удовлетворение от того, что долг исполнен и поруганная честь отмщена… удовлетворение, к которому при воспоминании об окровавленном носе Дэна примешивалось тошнотворное ощущение. Это было так некрасиво, а Уолтер терпеть не мог все некрасивое.

К тому же он начал сознавать, что и сам изрядно пострадал. Губа была рассечена, и глаз болел. В Долине Радуг он столкнулся с мистером Мередитом, который возвращался домой после очередного визита в дом сестер Уэст. Священник взглянул на него очень серьезно.

— Мне кажется, ты дрался, Уолтер?

— Да, сэр, — сказал Уолтер, ожидая, что его отчитают.

— Из-за чего?

— Дэн Риз сказал, что моя мать пишет враки и что Фейт свиная наездница, — прямо ответил Уолтер.

— О-о! Тогда ты, Уолтер, действительно имел все основания драться.

— Вы думаете, сэр, что драться — это правильно? — спросил Уолтер с любопытством.

— Не всегда… и не часто… но иногда… да, иногда это оправданно, — сказал Джон Мередит. — Например, когда оскорбляют женщин… как в твоем случае. Мой девиз, Уолтер: не дерись, пока не уверен, что ты должен драться; а уж будешь уверен — вложи в это все свои силы. Несмотря на разнообразные отметины на твоем лице и одежде, я могу высказать предположение, что ты победил.

— Да. Я заставил его взять назад все его слова.

— Очень хорошо… в самом деле, очень хорошо. Я и не предполагал, Уолтер, что ты такой боец.

— Я никогда раньше не дрался… и мне до последней минуты не хотелось драться… а потом, — сказал Уолтер, желая облегчить душу, откровенным признанием, — когда я уже дрался, мне это понравилось.

В глазах преподобного Джона блеснул лукавый огонек.

— А сначала… ты немного… боялся?

— Я очень боялся, — признался честный Уолтер. — Но впредь я не стану бояться, сэр. Бояться чего-нибудь — это хуже, чем то, чего боишься. Я собираюсь попросить папу отвезти меня завтра в Лоубридж, чтобы дантист вырвал мне больной зуб.

— Тоже правильно. «Мучительней сам страх, чем то мучение, которого страшатся»[29]. Ты знаешь, кто написал это, Уолтер? Шекспир. Существовало ли какое-нибудь чувство, впечатление или переживание человеческого сердца, о котором не знал бы этот удивительный человек? Когда вернешься домой, скажи матери, что я горжусь тобой.

Уолтер, однако, не сказал ей этого; но он рассказал ей обо всем остальном, и она посочувствовала ему, и сказала, как она рада, что он вступился за нее и за Фейт, и обмыла его раны, и натерла одеколоном его гудящие виски.

— Неужели все мамы такие милые, как ты? — спросил Уолтер, обнимая ее. — Ты стоишь того, чтобы тебя защищать.

Когда Аня спустилась в гостиную, там сидели мисс Корнелия и Сюзан. Они с большой радостью выслушали всю историю. В особенности была довольна Сюзан.

— Мне ужасно приятно слышать, что он так славно подрался, миссис докторша, дорогая. Возможно, это выбьет из его головы поэтические глупости. А этого змееныша Дэна Риза я никогда, нет, никогда не выносила. Не хотите ли сесть поближе к огню, миссис Эллиот? Эти ноябрьские вечера такие промозглые.

— Спасибо, Сюзан, мне не холодно. Я посетила дом священника, прежде чем зайти сюда, и отлично согрелась там… хотя мне пришлось зайти в кухню — больше нигде не было огня. А кухня выглядела так, словно в ней нарочно перевернули все вверх дном, поверьте мне. Мистера Мередита не было дома. Я не смогла выяснить, где он, но предполагаю, что он ушел к сестрам Уэст. Знаете, Аня, душенька, он зачастил к ним этой осенью, и люди начинают поговаривать, что он ухаживает за Розмари.

— У него была бы очаровательная жена, если бы он женился на Розмари, — сказала Аня, подкладывая плавник в огонь. — Она одна из самых прелестных девушек, каких я только знала… и, без сомнения, принадлежит к племени Иосифа.

— Д-да… только она англиканка, — сказала мисс Корнелия с сомнением в голосе. — Разумеется, это все же лучше, чем если бы она была методисткой… но я думаю, мистер Мередит мог бы найти неплохую жену в своей собственной конфессии. Однако вполне вероятно, что это лишь пустые слухи. Всего месяц прошел с того дня, как я сказала ему: «Вам следовало бы снова жениться, мистер Мередит». А он взглянул на меня с таким возмущением, будто я предложила что-то неприличное. «Моя жена в могиле, миссис Эллиот», — ответил он этим своим мягким тоном истинного праведника. «Полагаю, что так, — сказала я, — иначе я не стала бы советовать вам снова жениться». После этого он выглядел еще более потрясенным. Так что я сомневаюсь, есть ли хоть доля правды в этих предположениях насчет него и Розмари. Стоит одинокому священнику пару раз зайти в дом, где есть незамужняя женщина, как все сплетницы тут же делают вывод, что он ухаживает за ней.

— Мне кажется… если мне будет позволено выразить мое мнение… что мистер Мередит слишком робок, чтобы начать ухаживать и жениться во второй раз, — торжественно заявила Сюзан.

— Он отнюдь не робок, поверьте мне, — возразила мисс Корнелия. — Рассеянный — да, но не робкий. И при всей своей рассеянности и мечтательности он очень высокого мнения о себе, как всякий мужчина. Так что, когда он действительно проснется, не сочтет за труд предложить женщине выйти за него. Но беда в том, что он обманывает себя, считая, будто его сердце похоронено навек, в то время как оно не перестает биться в его груди, как у любого другого. Может быть, он обратил внимание на Розмари Уэст, а может быть, и нет. Если да, мы должны постараться извлечь из этого максимум пользы. Она милая девушка и отличная хозяйка и стала бы хорошей матерью этим бедным заброшенным детям. И, — заключила мисс Корнелия смиренно, — моя собственная бабушка была англиканкой.

ГЛАВА 18 Мэри приносит дурные вести

Мэри Ванс, исполнив поручение, с которым миссис Эллиот послала ее в дом священника, шагала через Долину Радуг в Инглсайд, где ей, в награду за хорошее поведение, было позволено провести субботний вечер в гостях у девочек доктора. В тот день Нэн и Ди собирали вместе с Фейт и Уной еловую смолу в лесу за домом священника. Все четверо уселись на поваленной сосне у ручья, и все, как надо признать, довольно энергично жевали свою добычу. Инглсайдским близнецам позволяли жевать смолу только в Долине Радуг, где их никто не видел, но Фейт и Уна не были скованы подобными правилами этикета и охотно жевали ее везде, дома и за его стенами, к великому ужасу всего Глена. Однажды Фейт жевала даже во время воскресной церковной службы, но Джерри осознал чудовищность такого поведения и, на правах старшего брата, сурово отчитал ее, так что в церкви она больше не жевала.

— Я была такая голодная, что мне просто надо было хоть что-то пожевать, — оправдывалась она. — Ты отлично знаешь, Джерри, какой у нас был завтрак. Я не могла есть пригорелую овсянку, и в животе у меня было так странно и пусто. Смола мне очень помогла… да и челюстями я двигала не особенно сильно. Жевала совсем беззвучно и ни разу не щелкнула пузырем.

— Все равно ты не должна жевать смолу в церкви, — настаивал Джерри. — Чтобы я больше этого не видел.

— Ты сам жевал на молитвенном собрании на прошлой неделе! — воскликнула Фейт.

— Это совсем другое дело, — сказал Джерри высокомерно. — Молитвенные собрания проходят не по воскресеньям. Кроме того, я сидел на одной из задних скамей, где свет не такой яркий, и никто меня не видел. А ты сидела почти возле церковной кафедры, у всех на виду. И я вынул жвачку изо рта, перед тем как запели последний гимн, и прилепил ее на спинку передней скамьи. Потом я ушел и забыл ее там. Я вернулся на следующее утро, чтобы забрать ее, но она исчезла. Я думаю, это Род Уоррен стянул ее. А жвачка была отличная.

Мэри Ванс пришла в Долину Радуг с гордо поднятой головой. На ней была новая бархатная голубая шапочка с красным бантиком, пальто из темно-синего сукна, а в руках — маленькая муфта из беличьего меха. Она ни на минуту не забывала о своей новой одежде и была очень довольна собой. Ее волосы были искусно завиты, на округлившихся щеках играл румянец, белые глаза сияли. Она совсем не была похожа на то заброшенное и оборванное существо, которое Мередиты нашли в старом сарае Тейлора. Уна старалась не завидовать. У Мэри новая бархатная шапочка, а им с Фейт придется опять носить в эту зиму старые потертые серые береты. Никто даже не подумал о том, чтобы купить им новые, а попросить об этом отца они боялись: вдруг у него нет денег, и тогда он расстроится. Мэри сказала им однажды, что священники никогда не бывают при деньгах и им «ужасно трудно сводить концы с концами». С тех пор Фейт и Уна чувствовали, что скорее станут ходить в лохмотьях, чем попросят у отца что-нибудь, без чего можно обойтись. Их не очень тревожило то, что они выглядят такими пообносившимися, но вид Мэри Ванс, одетой с таким шиком и к тому же важничающей из-за этого, вызывал некоторое раздражение. Новая муфта из беличьего меха была поистине последней соломинкой, сломавшей спину верблюда. Ни Фейт, ни Уна никогда не имели муфт; они считали себя счастливицами, если на их варежках хотя бы не было дыр. Тетушка Марта плохо видела и не могла штопать, а Уна, хоть и старалась, штопала грубо и неумело. Так или иначе, но почему-то Фейт и Уна не могли особенно сердечно приветствовать Мэри. Впрочем, Мэри этого не заметила или ей было все равно; она не отличалась сверхчувствительностью. Легко перепрыгнув через поваленную сосну, она присела на нее рядом с девочками и положила на один из суков свою муфту; Уна увидела подкладку из сборчатого красного атласа и красные кисти. Опустив глаза на свои довольно красные, потрескавшиеся от холода руки, она задумалась о том, будет ли у нее когда-нибудь… хоть когда-нибудь возможность сунуть их в такую муфту.

— Угостите жвачкой, — сказала Мэри приветливо.

Нэн, Ди и Фейт извлекли из карманов по янтарному комочку и подали Мэри. Только Уна продолжала сидеть неподвижно. В кармане ее тесного, потертого жакета лежали четыре великолепных больших куска смолы, но она не собиралась отдавать их Мэри Ванс… ни одного! Пусть Мэри сама собирает себе смолу! Если у вас есть беличья муфта, это вовсе не значит, что вам должно достаться и все остальное на свете.

— Отличный день, правда? — продолжила Мэри, болтая ногами — для того, вероятно, чтобы показать свои новые ботинки с отворотами из очень красивой ткани. Уна поджала ноги. На носке одного из ее ботинок была дырка, а шнурки много раз порваны и связаны узлами. Но это были ее лучшие ботинки. Ох уж эта Мэри Ванс! Почему они не оставили ее в старом сарае?

Уна никогда не страдала от того, что инглсайдские близнецы были одеты лучше, чем она и Фейт. Они носили свою красивую одежду с прирожденным изяществом и, казалось, никогда о ней даже не думали. Так или иначе, а в их присутствии другие не чувствовали себя плохо одетыми. Но когда наряжалась Мэри Ванс, она явно распространяла вокруг себя атмосферу великолепия своей одежды… купалась в этой атмосфере… заставляла всех остальных сознавать, как они одеты, и думать только об одежде. И Уна, сидя на поваленной сосне в золотистом, словно мед, солнечном свете приятного декабрьского дня, остро чувствовала, каким жалким было все, во что она была одета: старый полинявший берет, который, однако, считался ее лучшим головным убором, тесный жакет, служивший ей уже третью зиму, дырявая юбка, жалкое, почти не греющее бельишко. Конечно, Мэри шла в гости, а она — нет. Но даже если бы она захотела принарядиться, ничего лучшего, чем то, что было надето на ней, у нее не нашлось бы — и это уязвляло.

— Отличная жвачка. Слышите, как щелкает? Возле гавани смоляные ели не растут, — заметила Мэри. — А мне иногда до ужаса хочется пожевать. Миссис Эллиот не разрешает мне жевать смолу — сердится, если увидит. Говорит, это не подобает леди. Рассуждения насчет того, что подобает и что не подобает леди, вечно ставят меня в тупик. Никак не могу усвоить все эти запутанные правила. Эй, Уна, что с тобой? Язык проглотила?

— Нет, — сказала Уна, не в силах оторвать глаз от беличьей муфты.

Мэри наклонилась, взяла муфту и сунула в руки Уне.

— Подержи-ка в ней руки, — распорядилась она. — Они у тебя, похоже, окоченели. Отличная муфта, правда? Миссис Эллиот подарила мне ее на прошлой неделе на день рождения. А на рождество я получу в подарок такой же воротник. Я слышала, как она говорила об этом мистеру Эллиоту.

— Миссис Эллиот очень добра к тебе, — сказала Фейт.

— Это точно. А я — к ней, — усмехнулась Мэри. — Работаю как лошадь, чтобы ей было полегче, и делаю все именно так, как она любит. Мы созданы друг для друга. Не всякий сумел бы поладить с ней так хорошо, как я. Она до жути аккуратная, но и я такая же, так что мы отлично ладим.

— Я же говорила, что она тебя никогда пороть не будет.

— Это правда, ты говорила. Она ни разу меня даже пальцем не тронула, а я ни разу ей не соврала… ни разу, честное слово. Она, правда, иногда меня языком-то изрядно шерстит, да мне как с гуся вода. Эй, Уна, что ж ты муфту-то сняла?

Уна уже положила муфту на сук.

— Спасибо, у меня руки не зябнут, — сказала она чопорно.

— Ну, если ты довольна, я тоже. А еще послушайте… старая Китти, вдова Алека Дейвиса, вернулась в церковь, кроткая как овечка, и никто не знает почему. Зато все говорят, что Нормана Дугласа заставила вернуться Фейт. Его экономка рассказывает, что ты ходила к нему и как следует его отчитала. Это правда?

— Я просто пошла и попросила его посещать церковь, — смущенно ответила Фейт.

— Вот это отвага! — сказала Мэри с восхищением. — Я не решилась бы на такое, хоть мне прыти и не занимать. Миссис Уилсон говорит, что вы с ним препирались жутким образом, но ты его переговорила, и тогда он тебя чуть не съел. Слушай, а твой отец будет завтра читать проповедь в нашей церкви?

— Нет. Он и мистер Перри из Шарлоттауна на один день поменяются местами. Папа уехал утром в город, а мистер Перри приезжает сюда сегодня вечером.

— Я сразу сообразила: что-то такое готовится… хотя старая Марта не захотела мне ничего сказать. Но я была уверена, что зарезала она того петушка неспроста.

— Какого петушка? О чем ты? — воскликнула Фейт, бледнея.

— Откуда мне знать, что за петушок? Я его не видала. Но, когда она вышла ко мне, чтобы забрать масло — подарок миссис Эллиот, — она сказала, что была в амбаре — резала петушка для завтрашнего обеда.

Фейт вскочила с сосны.

— Это Адам… у нас нет другого петушка… она зарезала Адама!

— Ну-ну, не горячись. Марта сказала, что у мясника в Глене не было мяса на этой неделе, а ей надо было что-нибудь приготовить, но куры все несутся и слишком тощие.

— Если она зарезала Адама… — Фейт бегом бросилась на холм.

Мэри пожала плечами.

— С ума теперь будет сходить от горя. Она так любила этого Адама. Ему уже давно следовало быть в кастрюле… жесткий окажется, как подметка. Но не хотела бы я сейчас оказаться на месте Марты. Фейт прямо побагровела от гнева. Слышь, Уна, ты бы пошла за ней да постаралась ее успокоить.

Мэри прошла несколько шагов вместе с Нэн и Ди в сторону Инглсайда, когда Уна вдруг обернулась и побежала за ней.

— Вот тебе смолы, Мэри, — сказала она с дрожью раскаяния в голосе, сунув все свои четыре комочка в руки Мэри, — и я рада, что у тебя такая красивая муфта.

— Ну, спасибо, — сказала Мэри, немного растерявшись от неожиданности, а затем, когда Уна убежала, добавила, обращаясь к Нэн и Ди: — Чудная она малышка, правда? Но я всегда говорила и говорю, что сердце у нее доброе.

ГЛАВА 19 Бедный Адам!

Когда Уна вернулась домой, Фейт лежала ничком на кровати, совершенно безутешная. Тетушка Марта зарезала Адама. В эту самую минуту он лежал в буфетной на блюде, выпотрошенный, со связанными ножками, обложенный собственными печенью, сердцем и желудком. Тетушка Марта не обратила ни малейшего внимания на горе и гнев Фейт.

— Надо же что-то подать на обед приезжему священнику, — сказала она. — Ты уже большая девочка, чтобы поднимать такой шум из-за какого-то старого петуха. Сама знаешь, когда-нибудь его все равно пришлось бы зарезать.

— Когда папа вернется домой, я расскажу ему, что вы сделали, — всхлипывала Фейт.

— Нечего надоедать по пустякам твоему бедному отцу. У него и без того забот хватает. И я тут хозяйка.

— Адам был мой… его мне подарила миссис Джонсон. Вы не имели никакого права трогать его, — возмущалась Фейт.

— Не дерзи. Петух зарезан, и все тут. Я не собираюсь подавать холодную баранину на обед приезжему священнику. Мне мое воспитание не позволяет, пусть даже я теперь и небогата.

Фейт не пожелала спуститься к ужину в тот вечер и не пошла в церковь на следующее утро. Но к обеду она вышла к столу, с опухшими от слез глазами и угрюмым выражением лица.

Преподобный Джеймс Перри, гладкий, румяный, с жесткими белыми усами, кустистыми бровями и блестящей лысой головой, явно не отличался красотой и был очень занудливым, полным самомнения человеком. Но даже если бы он походил на архангела Михаила и говорил ангельским голосом, Фейт все равно испытывала бы к нему крайнее отвращение. Он умело разрезал Адама, выставив напоказ свои пухлые белые руки и очень красивое кольцо с бриллиантом. Вдобавок на протяжении всей этой процедуры он отпускал разные шутливые замечания. Джерри и Карл посмеивались, и даже Уна слабо улыбалась, так как считала, что этого требует вежливость. Но Фейт лишь смотрела на него, мрачно и сердито. Преподобный мистер Перри нашел, что у нее отвратительные манеры. Один раз, когда он елейным тоном обратился к Джерри с каким-то замечанием, Фейт грубо перебила его, заявив, что думает иначе. Достопочтенный мистер Перри взглянул на нее, сдвинув свои кустистые брови.

— Маленькие девочки не должны перебивать взрослых, — сказал он, — и они не должны спорить с людьми, которые знают гораздо больше, чем они.

Поучения еще сильнее рассердили Фейт. Назвать ее «маленькой девочкой»! Как будто она какая-нибудь крошка вроде пухленькой Риллы Блайт из Инглсайда! Это было невыносимо. А до чего отвратительно мистер Перри ел! Он даже обсосал косточки бедного Адама. Ни Фейт, ни Уна не могли тронуть ни кусочка и смотрели на мальчиков почти как на людоедов. Фейт чувствовала; что, если эта ужасная трапеза затянется, она завершит ее, швырнув чем-нибудь в блестящую лысину мистера Перри. К счастью, жесткий яблочный пирог тетушки Марты оказался ему не по зубам, при всех его жевательных способностях, и обед завершился длинной благодарственной молитвой, в которой мистер Перри принес свою горячую благодарность за пищу, обеспеченную ему добрым и милосердным Провидением для умеренного удовольствия и поддержания сил.

— Бог тут ни при чем! Не Он положил тебе на тарелку Адама, — пробормотала чуть слышно возмущенная Фейт.

Мальчики с радостью убежали во двор, Уна пошла помочь тетушке Марте мыть посуду (хотя эта довольно ворчливая старая леди никогда не радовалась присутствию своей робкой помощницы), а Фейт удалилась в кабинет отца, где в камине весело горел огонь. Она думала, что таким образом ей удалось ускользнуть от ненавистного мистера Перри, объявившего о своем намерении вздремнуть после обеда в комнате для гостей. Но едва Фейт устроилась в уголке с книгой, как он вошел и, остановившись перед камином, принялся с крайне неодобрительным видом обозревать царивший в кабинете беспорядок.

— Книги твоего отца, моя маленькая девочка, лежат здесь в достойном сожаления беспорядке, — сказал он сурово.

Фейт хмуро взглянула на него и не сказала ни слова. Она не собирается разговаривать с этим… этим существом.

— Тебе следовало бы постараться аккуратно расставить их на полках, — продолжил мистер Перри, поигрывая красивой цепочкой своих часов и снисходительно улыбаясь Фейт. — Ты достаточно большая, чтобы справляться с такими обязанностями. Моей маленькой дочке всего десять лет, но она уже замечательная маленькая хозяюшка, величайшая помощь и утешение для своей матери. Она очень милое дитя. Я хотел бы, чтобы ты имела удовольствие с ней познакомиться. Она могла бы помочь тебе во многих отношениях. Разумеется, ты лишена таких неоценимых привилегий, как материнская забота и хорошее воспитание. Печально… весьма печально. Я не раз беседовал об этом с твоим отцом и честно указывал ему на его долг, но пока безрезультатно. Надеюсь, что он все же осознает свою ответственность, прежде чем окажется слишком поздно. Пока же твой долг и твое право — попытаться занять место твоей безгрешной матери. Ты могла бы оказывать благотворное влияние на твоих братьев и младшую сестру — могла бы стать для них настоящей матерью. Боюсь, что ты не думаешь о подобных вещах так, как должна была бы думать. Мое дорогое дитя, позволь мне открыть тебе глаза на твой долг.

Вкрадчивый голос самодовольного мистера Перри журчал неумолчно. Он был в своей стихии. Для него не было более приятного занятия, чем поучать, покровительствовать и увещевать. Он не имел ни малейшего намерения завершить свою речь и продолжал, даже не делая пауз. За его спиной горел огонь, а он, расставив для устойчивости ноги, расположился на каминном коврике и изливал на Фейт потоки высокопарных банальностей. Но Фейт не слышала ни слова. Она вообще не слушала его, зато очень внимательно, с растущим озорным восторгом в карих глазах, следила за длинными фалдами его фрака. Мистер Перри стоял очень близко к огню. Фалды его фрака начали подпаливаться… затем они задымились… А он все еще пережевывал одно и то же, зачарованный собственным красноречием. Фалды дымили все сильнее. Крошечная искра взлетела с горящего полена и села посредине одной из фалд, постепенно превращаясь в тлеющий огонек. Фейт больше не могла сдерживаться и сдавленно захихикала.

Мистер Перри внезапно умолк, разгневанный подобной дерзостью. Неожиданно он почувствовал неприятный запах горящей ткани. Он круто обернулся, но ничего не увидел. Тогда он схватился за свои фалды и повернул их вперед. На одной из них уже виднелась заметная дыра… а это был его новый костюм. Фейт тряслась от смеха — невозможно было не смеяться, глядя на его позу и выражение лица.

— Ты видела, что у меня горят фалды? — спросил он сердито.

— Да, сэр, — ответила Фейт скромно.

— Почему же ты мне ничего не сказала? — Он сердито уставился на нее.

— Вы сказали, сэр, что перебивать старших невежливо, — сказала Фейт еще более скромно.

— Если бы… если бы я был твоим отцом, я отшлепал бы тебя так, что ты на всю жизнь запомнила бы, — сказал чрезвычайно разгневанный священник и широким шагом вышел из кабинета.

Сюртук от будничного костюма мистера Мередита не подошел мистеру Перри, так что ему пришлось отправиться на вечернюю службу с прожженной фалдой. Но по проходу между скамьями он проследовал без привычного для него сознания, что его присутствие — большая честь для провинциальной церкви. Он больше никогда не соглашался поменяться местами с мистером Мередитом и с трудом держался в рамках вежливости, когда в понедельник утром встретился с ним на несколько минут возле станции. Но Фейт испытывала нечто вроде мрачного удовлетворения. Адам был отчасти отмщен.

ГЛАВА 20 Фейт находит друга

Следующий школьный день оказался тяжелым для Фейт. Мэри Ванс рассказала о кончине Адама, и все ученики, кроме Блайтов, нашли эту историю очень забавной. Девочки, хихикая, говорили Фейт, как им жаль, что ее постигло такое несчастье, а мальчики писали ей издевательские записки с соболезнованиями. Бедная Фейт возвратилась из школы домой, чувствуя, что ее душа изранена и болит.

— Сбегаю-ка я в Инглсайд и поговорю с миссис Блайт, — всхлипнула она. Уж она-то не станет смеяться надо мной, как все остальные. Я должна поговорить с кем-нибудь, кто поймет, как мне тяжело.

Она бросилась бегом с холма через Долину Радуг в Инглсайд. Накануне ночью в долине потрудились волшебники. Выпал легкий снежок, и припудренные ели мечтали о будущей весне и ее радостях. Длинный холм по другую сторону долины окрасили в роскошный пурпур обнаженные буки. Свет заката лег на мир, словно розовый поцелуй. Из всех фантастических, сказочных мест, полных необычного, таинственного очарования, Долина Радуг в тот зимний вечер была самым красивым. Но вся ее магическая прелесть ничего не значила для бедной, убитой горем маленькой Фейт.

У ручья она неожиданно наткнулась на Розмари Уэст, сидевшую на старой поваленной сосне. Розмари возвращалась домой из Инглсайда, где она давала уроки музыки девочкам. В Долине Радуг она ненадолго задержалась, чтобы полюбоваться белой зимней красотой, пока ее мысли бродили тихими тропинками мечты. Судя по выражению ее лица, эти мысли были приятными. Быть может, иногда доносящийся с ветвей Влюбленных Деревьев легкий перезвон бубенчиков вызывал на ее губах чуть заметную счастливую улыбку. Или, может быть, она улыбалась, думая о том, что по понедельникам Джон Мередит почти никогда не упускает случая провести вечер в старом сером доме на белом, открытом всем ветрам холме.

Неожиданно грезы Розмари прервало появление Фейт Мередит, исполненной негодования и горечи. Увидев мисс Уэст, Фейт резко остановилась. Она не очень хорошо знала Розмари… лишь настолько, чтобы поздороваться при встрече. К тому же в ту минуту ей не хотелось никого видеть… кроме миссис Блайт. Она знала, что ее глаза и нос покраснели и распухли, а ей не хотелось, чтобы кто-то чужой догадался, что она плакала.

— Добрый вечер, мисс Уэст, — пробормотала она неловко.

— Что с тобой, Фейт? — мягко спросила Розмари.

— Ничего, — отвечала Фейт довольно отрывисто.

— О! — Розмари улыбнулась. — Ты хочешь сказать, ничего такого, о чем ты можешь рассказать посторонним, да?

Фейт взглянула на мисс Уэст с неожиданным интересом. Перед ней была женщина, которая могла ее понять. И до чего красива она была! Какие золотистые волосы виднелись из-под украшенной перьями шляпки! Каким румянцем горели щеки над воротником бархатного жакета! Как приветливо смотрели голубые глаза! Фейт почувствовала, что мисс Уэст могла бы быть замечательным другом… если бы только она была другом, а не посторонней!

— Я… я иду поговорить с миссис Блайт, — призналась Фейт. — Она всегда понимает… и никогда не смеется над нами. Я всегда ей все рассказываю. Это очень помогает.

— Дорогая моя девочка, мне очень жаль, но я должна предупредить тебя, что миссис Блайт нет дома, — сочувственно сказала мисс Уэст. — Она сегодня уехала в Авонлею и вернется лишь в конце недели.

У Фейт задрожали губы.

— Что ж, тогда я могу сразу возвращаться домой, — вздохнула она печально.

— Вероятно… если не считаешь, что могла бы поговорить со мной о том, что хотела обсудить с ней, — мягко сказала мисс Розмари. — Когда с кем-нибудь поговоришь, становится гораздо легче. Я это по себе знаю. Не могу сказать заранее, пойму ли я все так глубоко, как миссис Блайт… но обещаю тебе, что смеяться не буду.

— Вы не засмеетесь вслух, — заколебалась Фейт. — Но, может быть, будете… смеяться про себя.

— Нет, я не буду смеяться даже внутренне. С чего мне смеяться? Что-то огорчило тебя… а мне не бывает смешно, когда я вижу, что человеку больно — и неважно, что причиняет ему боль. Если у тебя есть желание рассказать мне, что огорчило тебя, я охотно выслушаю. Но, если желания нет… я не обижусь, дорогая.

Фейт бросила еще один долгий внимательный взгляд прямо в глаза мисс Уэст. Эти глаза были очень серьезны… в них, даже в самой их глубине, не было никакого смеха. Коротко вздохнув, она села на старую сосну рядом со своей новой подругой и поведала ей все об Адаме и его горькой участи.

Розмари не смеялась, да ей и не хотелось смеяться. Она поняла и посочувствовала… она в самом деле была почти такой же чуткой, как миссис Блайт… даже точно такой же чуткой.

— Мистер Перри — священник, но ему следовало бы быть мясником, — сказала Фейт с горечью. — Ему так нравится резать мясо. Он наслаждался, когда резал на кусочки бедного Адама. Он так просто втыкал в него нож, как будто это был какой-нибудь обыкновенный петух.

— Между нами, Фейт, мне самой не очень нравится мистер Перри, — сказала Розмари, слегка рассмеявшись… но, как ясно поняла Фейт, смеялась она над мистером Перри, а не над Адамом. — Мне он никогда не нравился. Я ходила с ним в школу — он тоже из Глена, — и даже тогда он был совершенно невыносимым маленьким ханжой. Ох, нам, девочкам, ужасно не нравилось держаться с ним за руки в круговых играх — у него были такие пухлые, влажные и липкие ладони. Но мы должны вспомнить, дорогая, что он не знал, кем был для тебя Адам. Он считал его просто обыкновенным петухом. Мы должны быть справедливы даже тогда, когда нам ужасно больно.

— Наверное, вы правы, — согласилась Фейт. — Но, мисс Уэст, почему всем кажется смешным, что я так горячо любила Адама? Если бы это был какой-нибудь противный старый кот, никто не считал бы любовь к нему странной. Когда котенку Лотти Уоррен отрезало лапки сноповязалкой, все ее жалели. Она два дня плакала в школе, и никто над ней не смеялся, даже Дэн Риз. И все ее друзья пришли на погребение и помогли похоронить котенка… Это, конечно, был ужасный случай, но я все же думаю, это было не так отвратительно, как увидеть, что твоего любимца съели. Однако надо мной все смеются.

— Я думаю, это потому, что само слово «петух» звучит довольно забавно, — сказала Розмари серьезно. — В нем есть что-то комичное. А вот слово «цыпленок» смешным не кажется. Это звучит не так смешно, если кто-то говорит, что любит цыпленка.

— Адам был миленьким маленьким цыпленочком, мисс Уэст. Такой маленький золотистый шарик. Он подбегал ко мне и клевал прямо из моей руки. И когда вырос, тоже был красавцем… белый как снег, с таким великолепным загибающимся белым хвостом… хоть Мэри Ванс и утверждала, будто хвост слишком короткий. Он знал свое имя и всегда приходил, когда я звала его… он был очень умным петухом. И тетушка Марта не имела никакого права резать его. Он принадлежал мне. Это было нечестно, ведь правда, мисс Уэст?

— Нечестно, — решительно кивнула Розмари. — Совершенно нечестно. Я помню, у меня в детстве была любимая курочка. Такая хорошенькая… золотисто-коричневая пеструшка. Я любила ее так же сильно, как любила всех других моих домашних питомцев. Ее не зарезали… она умерла от старости. Мама не хотела резать ее, потому что это была моя любимица.

— Если бы моя мама была жива, она не позволила бы зарезать Адама, — сказала Фейт. — Да и папа, если на то пошло, тоже не позволил бы, если бы только был дома и знал об этом. Я уверена, он не позволил бы, мисс Уэст.

— Я тоже в этом уверена, — сказала Розмари.

Ее лицо вспыхнуло чуть ярче. Вид у нее был довольно смущенный, но Фейт ничего не заметила.

— Я очень плохо поступила, что не сказала мистеру Перри про его дымящиеся фалды? — спросила она с тревогой.

— О, ужасно плохо! — отвечала Розмари с лукавой искоркой в глазах. — Но думаю, я поступила бы точно так же, Фейт… я не сказала бы ему, что его фалды подпаливаются… и думаю, что ничуть не сожалела бы о своем дурном поступке.

— Уна считает, что я должна была сказать ему, потому что он священник.

— Дорогая, если священник ведет себя не как джентльмен, мы не обязаны уважать фалды его фрака. Я знаю, мне было бы очень приятно видеть, как загораются фалды Джимми Перри. Это, должно быть, было забавно.

Обе рассмеялись, но смех Фейт перешел в горький вздох.

— Ну, все равно, Адам мертв, и у меня никогда не будет другого любимца.

— Не говори так, дорогая. Мы лишаемся очень многого в жизни, когда не любим. Чем больше мы любим, тем богаче жизнь… даже если это любовь всего лишь к маленькому существу, покрытому мехом или перышками. Ты хотела бы завести канарейку, Фейт… маленькую золотую канарейку? Если хочешь, я подарю тебе одну. У нас дома две.

— О, я очень хотела бы, — воскликнула Фейт. — Я люблю птиц. Только… вдруг кот тетушки Марты съест ее? Это такая трагедия, когда твоих любимцев съедают. Думаю, что во второй раз я этого не вынесу.

— Я уверена, что если ты повесишь клетку подальше от стены, то кот не сможет до нее добраться. Я расскажу тебе, как нужно ухаживать за ней, и когда пойду в следующий раз в Инглсайд, то оставлю ее там для тебя.

Про себя Розмари подумала: «У гленских сплетниц появится еще один повод посудачить, но мне все равно. Я хочу утешить это бедное сердечко».

И Фейт утешилась. Было так приятно встретить сочувствие и понимание. Она сидела рядом с мисс Розмари на старой сосне, пока сумерки не прокрадись незаметно в белую долину и вечерняя звезда не засияла над серой кленовой рощей. Фейт рассказала Розмари все о своем маленьком прошлом и надеждах на будущее, о том, что она любит и чего терпеть не может, о мелочах быта в доме священника, о взлетах и падениях школьной жизни. Расставаясь, они уже были верными друзьями. В тот вечер, когда все сели ужинать, мистер Мередит был, как обычно, погружен в задумчивость, но вскоре произнесенное за столом имя привлекло его внимание и заставило вернуться к реальности. Фейт рассказывала Уне о своей встрече с Розмари.

— Я думаю, она просто прелесть, — сказала Фейт. — Такая же милая, как миссис Блайт… только по-другому. Мне даже захотелось ее крепко обнять. А она обняла меня… и это были такие милые, бархатные объятия. И еще назвала меня «душенькой». Я прямо задрожала от восторга. Я ей все могла бы рассказать.

— Значит, тебе, Фейт, понравилась мисс Уэст? — спросил мистер Мередит довольно странным тоном.

— Я люблю ее! — воскликнула Фейт.

— О! — пробормотал мистер Мередит. — О!

ГЛАВА 21 Невозможное «нет»

Ясным и бодрящим зимним вечером Джон Мередит в задумчивости брел через Долину Радуг. Окружающие холмы блестели холодным великолепием снега, залитого лунным светом. Каждая маленькая елочка в этой длинной долине пела свою собственную безыскусную песенку под аккомпанемент арфы ветра и мороза. Дети мистера Мередита и дети Блайтов катались на санках, съезжая с восточного склона долины и с ветерком проносясь по гладкому, как зеркало, замерзшему пруду. Они замечательно проводили время; их веселые голоса и еще более веселый смех отдавались эхом во всех уголках долины, затихая сказочными отголосками в гуще деревьев. Справа через ветви кленовой рощи сияли огни Инглсайда. В их свете были искреннее радушие и приветливость, которыми всегда манят нас окна-маяки знакомого дома, где, как нам известно, живут любовь и дружеская поддержка и где окажут радостный прием любой родне — по крови или по духу. Мистер Мередит очень любил при случае провести вечер в спорах с доктором у камина, в котором горел плавник и возле которого неизменно стояли на страже знаменитые фарфоровые собаки Инглсайда, как это пристало божествам домашнего очага… но в этот вечер мистер Мередит не смотрел в ту сторону. В отдалении, на западном холме, блестела не столь яркая, но куда более манящая звезда. Мистер Мередит шел к Розмари Уэст. Он собирался сказать ей о своем чувстве, которое медленно расцветало в его сердце со дня их первой встречи и превратилось в пышный цветок в тот вечер, когда Фейт с таким горячим восхищением отозвалась о Розмари.

Он понял, что полюбил Розмари. Не так, разумеется, как он любил Сесилию. То чувство было совершенно другим. Та любовь с ее мечтами и романтическим ореолом не может, как думал он, повториться никогда. Но Розмари была красивой, милой и славной… очень славной. Лучшей спутницы жизни нельзя было и желать. В ее обществе он чувствовал себя таким счастливым, каким уже давно не надеялся себя почувствовать. Она была бы идеальной хозяйкой его дома, хорошей матерью для его детей.

За годы своего вдовства мистер Мередит получил бесчисленное количество намеков на то, что ему следует снова жениться. Говорили с ним об этом и члены пресвитерии, и многие прихожане, которых трудно было заподозрить в каких-либо скрытых мотивах, так же, впрочем, как и те, у кого такие мотивы могли быть. Но эти намеки никогда не производили на него никакого впечатления. Как правило, думали, что он их просто не сознавал. Однако в действительности он сознавал их довольно остро. И когда порой просыпался его собственный здравый смысл, становилось ясно, что самым разумным было бы снова жениться. Но здравый смысл не являлся главной отличительной чертой Джона Мередита, и он был совершенно неспособен выбрать, сознательно и хладнокровно, какую-нибудь «подходящую» женщину, как выбирают кухарку или партнера по деловому предприятию. Как он ненавидел это слово — «подходящую»! Оно так живо напоминало ему о Джеймсе Перри. «Подходящую женщину подходящего возраста» — так звучал далеко не тонкий намек этого вкрадчивого собрата по духовному сану. Когда Джон Мередит услышал это, его на миг охватило совершенно невероятное желание броситься со всех ног прочь и сделать предложение самой молодой, самой «неподходящей» женщине, какую только можно найти.

Миссис Эллиот всегда была его добрым другом и очень нравилась ему. Но когда она без обиняков заявила, что он должен снова жениться, у него возникло такое чувство, словно она сорвала покров с некоего священного алтаря его самой сокровенной внутренней жизни, и с тех пор он начал испытывать нечто вроде страха перед ней. Он знал, что были в его приходе женщины «подходящего возраста», которые вполне охотно вышли бы за него замуж. Несмотря на всю его рассеянность, этот факт дошел до его сознания еще в самом начале его служения в Глене св. Марии. Это были положительные, зажиточные, неинтересные женщины — одна или две довольно привлекательные, другие не столь миловидные, — но Джону Мередиту скорее пришло бы в голову повеситься, чем жениться на одной из них. У него были определенные идеалы, и никакая воображаемая необходимость не могла заставить его им изменить. Он не мог попросить ни одну женщину занять место Сесилии в его доме, пока не сможет предложить ей хоть какой-то доли той любви и почтения, какие испытывал к своей юной новобрачной. А где, при его весьма ограниченном круге знакомств, мог он найти такую женщину?

Розмари Уэст вошла в его жизнь в тот осенний вечер, принеся с собой атмосферу, в которой его душа ощутила родной ей воздух. Через пропасть холодной сдержанности, разделяющую незнакомых людей, они подали друг другу руку дружбы. За те десять минут, что они провели вдвоем возле уединенного источника, он узнал ее лучше, чем Эммелину Дрю, Элизабет Керк или Эми Аннету Дуглас за целый год. Их он не смог бы узнать так хорошо и за столетие. К ней бросился он в поисках утешения, когда вдова Алека Дейвиса возмутила его ум и душу, и нашел это утешение. С тех пор он часто ходил в дом на холме, так незаметно пробираясь в сумерки по тенистым тропинкам Долины Радуг, что у гленских сплетниц никогда не было полной уверенности в том, ходил ли он повидать Розмари Уэст или куда-то еще. Раз или два его заставали в гостиной Уэстов другие посетители — вот и все, на чем могло основывать свои подозрения дамское благотворительное общество. Но, услышав об этом, Элизабет Керк отказалась от прежде робко лелеемых тайных надежд, хотя добродушное выражение на ее некрасивом лице осталось неизменным, а Эммелина Дрю решила, что в следующий раз, когда ей встретится некий старый холостяк из Лоубриджа, она не осадит его, как сделала это во время их предыдущей встречи. Разумеется, если Розмари Уэст захотелось подцепить священника, она его подцепит. Она и выглядит моложе своих лет, и мужчины считают ее хорошенькой, и вдобавок у девочек Уэст водятся деньги!

— Будем надеяться, что он не окажется настолько рассеянным, чтобы по ошибке сделать предложение Эллен, — вот единственное недоброжелательное замечание, какое Эммелина позволила себе в разговоре с одной из сочувственно настроенных сестер.

Она не так уж завидовала Розмари. В конце концов, ничем не обремененный холостяк гораздо лучше, чем вдовец с четырьмя детьми. Просто очарование дома священника на время сделало Эммелину слепой к тому, что стало бы для нее гораздо лучшим уделом.

Санки с тремя визжащими седоками пронеслись мимо мистера Мередита к пруду. Длинные кудри Фейт развевались на ветру, и ее смех звенел громче всех. Джон Мередит смотрел вслед ей ласково и с надеждой. Его радовало, что его дети так подружились с детьми Блайтов… радовало, что у них есть такой умный, веселый и нежный друг, как миссис Блайт. Но им было необходимо нечто большее, и это нечто будет обеспечено, когда Розмари Уэст станет его женой.

Это происходило субботним вечером, а мистер Мередит не часто наносил визиты по субботам: этот день, по его мнению, следовало посвящать вдумчивой доработке воскресной проповеди. Но он выбрал этот вечер для своего признания, так как узнал, что Эллен Уэст идет в гости и Розмари останется дома одна. Хотя он провел немало приятных вечеров в доме на холме, ему ни разу с той первой встречи у родника не удалось остаться наедине с Розмари. Эллен всегда присутствовала в гостиной.

Нельзя сказать, чтобы ее присутствие ему досаждало. Она очень нравилась ему, и они были в самых дружеских отношениях. Эллен обладала почти мужским умом и оригинальным чувством юмора, которое он, умевший, при всей своей стеснительности, ценить хорошие шутки, находил очень привлекательным. Ему нравился ее интерес к политике и происходящим в мире событиям. Она разбиралась в подобных вопросах лучше любого мужчины в Глене, включая самого доктора Блайта.

— Я думаю, стоит интересоваться окружающим, пока ты жив, — сказала она. — Если не интересуешься, то, на мой взгляд, мало разницы между жизнью и смертью.

Ему нравился ее приятный, глубокий, звучный голос; ему нравился сердечный смех, которым она завершала какую-нибудь веселую и хорошо рассказанную историю. Она, в отличие от других деревенских женщин, никогда не делала язвительных намеков на поведение его детей, никогда не утомляла его местными сплетнями, в ней не было никакой злобы и никакой мелочности. Она всегда оставалась замечательно искренней. Мистер Мередит, перенявший у мисс Корнелии ее способ классификации людей, считал, что Эллен принадлежит к племени Иосифа. В целом, восхитительная женщина, из которой вышла бы завидная свояченица. Тем не менее, мужчине не хочется присутствия даже самой восхитительной из женщин в тот момент, когда он делает предложение другой женщине. А Эллен всегда была поблизости. Она не стремилась к тому, чтобы самой все время говорить с мистером Мередитом, и не лишала Розмари возможности общаться с ним. Было немало таких вечеров, когда Эллен держалась почти незаметно, молча сидя в углу с Сент-Джорджем на коленях, и позволяла мистеру Мередиту и Розмари беседовать, петь или читать вместе книги. Иногда они совершенно забывали о ее присутствии. Но если их разговор или выбор дуэтов указывал хоть на малейшую склонность к тому, что Эллен считала «ухаживанием», она немедленно пресекала ее в зародыше и, отодвинув Розмари на задний план, завладевала разговором на остаток вечера. Но даже самая суровая из любезных дуэний не может воспрепятствовать ни нежному обмену взглядами и улыбками, ни красноречивому молчанию, и таким образом священник постепенно добивался кое-каких успехов в своем ухаживании.

Но если этому ухаживанию предстояло в какой-то момент достичь высшей точки, это должно было произойти в отсутствие Эллен. А Эллен так редко отлучалась из дома, особенно зимой. Она находила кресло у своего собственного камелька самым приятным местом на свете — так она уверяла. У нее не было никакой склонности болтаться по гостям. Она любила приятное общество, но ей хотелось находить его в собственном доме. Мистер Мередит уже почти решил, что ему придется сделать предложение Розмари в письме, когда Эллен однажды вечером случайно объявила о своем намерении пойти в следующую субботу на серебряную свадьбу знакомых. Двадцать пять лет назад она была подружкой невесты. На юбилей пригласили только гостей, присутствовавших на свадьбе, так что Розмари не была включена в их число. Мистер Мередит слегка навострил уши, и его мечтательные темные глаза на миг вспыхнули. И Эллен, и Розмари заметили это, и обе затрепетали, предчувствуя, что мистер Мередит непременно появится в их доме в следующую субботу.

— Лучше уж сразу покончить с этим, Сент-Джордж, — сурово сказала Эллен черному коту, после того как мистер Мередит ушел домой, а Розмари молча поднялась к себе в спальню. — Он собирается сделать ей предложение, Сент-Джордж… я в этом совершенно уверена. Что ж, пусть воспользуется представившейся возможностью и узнает, что не может получить ее руку, Джордж. Она, пожалуй, была бы не прочь принять его предложение, Сент. Я это знаю… но она обещала, и она должна держать слово. Мне довольно грустно, Сент-Джордж. Не знаю ни одного другого мужчины, которого мне было бы приятнее видеть своим зятем, если бы речь могла идти о зяте. Я ничего не имею против него, Сент… абсолютно ничего, если не считать того, что он не видит и не желает видеть в германском кайзере угрозу мирной жизни в Европе. В этом вопросе он не разбирается. Но он хороший собеседник, и мне он нравится. Женщина может сказать что угодно мужчине с таким выражением лица, как у Джона Мередита, и быть уверена, что ее не поймут превратно. Такие мужчины драгоценнее рубинов, Сент… и гораздо реже встречаются, Джордж. Но он не может жениться на Розмари… и я полагаю, когда он узнает это, он покинет нас обеих. И нам будет не хватать его, Сент… нам будет его ужасно не хватать, Джордж. Но она обещала, и я настою на том, чтобы она сдержала слово!

Мрачная решимость, изобразившаяся на лице Эллен, сделала его почти отталкивающим. Наверху Розмари плакала в подушку.

Итак, мистер Мередит застал свою даму сердца в одиночестве и очень красивой. Она не добавила ничего особенного к своему туалету по случаю его визита; ей очень хотелось это сделать, но она подумала, что было бы нелепо наряжаться для встречи с мужчиной, которому собираешься отказать. Так что она надела будничное темное платье, но выглядела в нем королевой. С трудом сдерживаемое волнение окрасило ее лицо ярким румянцем, а большие голубые глаза были озерами света, не столь безмятежного, как обычно.

Ей хотелось, чтобы разговор, которого она ждала весь день с ужасом, поскорее остался позади. Она была совершенно уверена, что Джон Мередит в известной степени любит ее… но настолько же она была уверена и в том, что он не любит ее так, как любил свою первую жену. Она предчувствовала, что ее отказ станет для него большим разочарованием, но, как ей казалось, отнюдь не глубоким потрясением. Однако ей очень не хотелось отказывать ему… не хотелось, учитывая его чувства и — Розмари признавалась себе в этом совершенно откровенно — свои собственные. Она знала, что могла бы полюбить Джона Мередита, если бы… если бы это было ей позволено. Она знала, что ее жизнь станет пустой, если он, отвергнутый поклонник, откажется впредь довольствоваться чисто дружескими отношениями. Она знала, что могла бы быть очень счастлива с ним и сделать счастливым его самого. Но между ней и счастьем стояло, как ворота тюрьмы, обещание, которое она когда-то, очень давно дала Эллен. Розмари не помнила их отца. Он умер, когда ей исполнилось три года. Эллен, которой тогда было тринадцать, иногда вспоминала его, но без особой нежности. Он был суровым, сдержанным человеком, намного старше, чем его привлекательная, хорошенькая жена. Пять лет спустя после смерти отца умер также их двенадцатилетний брат, и с тех пор две девочки всегда жили одни с матерью. Сестры никогда не принимали особенно активного участия в светской жизни Глена или Лоубриджа, но, где бы они ни появлялись, остроумие и живость Эллен и очарование и красота Розмари делали их желанными гостьями. Обе прошли в первой молодости через то, что называется «разбитыми надеждами». Море не вернуло Розмари ее возлюбленного, а Норман Дуглас, в те годы красивый рыжеволосый молодой гигант, известный шальной ездой на лошадях и шумными, хотя безобидными выходками, жестоко поссорился с Эллен и в порыве раздражения бросил ее.

Недостатка в кандидатах на освободившиеся места Мартина и Нормана не было, но никто, казалось, не мог снискать расположения сестер Уэст, которые постепенно и без видимых сожалений расставались с юностью, красотой и вниманием поклонников. Обе были горячо преданы матери, страдавшей тяжелым хроническим недугом. Все три имели общий, не слишком широкий, круг домашних интересов; книги, домашние питомцы, цветы — все это помогало им чувствовать себя счастливыми и довольными жизнью.

Смерть миссис Уэст, скончавшейся в тот день, когда Розмари исполнилось двадцать пять, стала для ее дочерей тяжелой утратой. Сначала они чувствовали себя невыносимо одинокими. Особенно страдала Эллен. Она продолжала горевать и все думала, думала о чем-то. Ее долгие печальные размышления прерывались лишь приступами отчаянных, бурных рыданий. Старый доктор из Лоубриджа сказал Розмари, что опасается стойкой депрессии, а то и чего-нибудь похуже.

Однажды, когда Эллен просидела весь день в унынии, отказываясь и говорить, и есть, Розмари бросилась на колени рядом с сестрой.

— О Эллен, ведь у тебя еще осталась я, — сказала она умоляюще. — Разве я ничего для тебя не значу? Мы всегда так любили друг друга.

— Ты не всегда будешь со мной, — резко и страстно заговорила Эллен, прервав свое молчание. — Ты выйдешь замуж и покинешь меня. Я останусь совсем одна. Эта мысль невыносима для меня… невыносима. Уж лучше мне умереть.

— Я никогда не выйду замуж, Эллен, — сказала Розмари, — никогда.

Эллен наклонилась и испытующе взглянула в глаза Розмари.

— Ты готова обещать мне это? — спросила она. — Поклянись мне на маминой Библии.

Розмари сразу согласилась, желая успокоить Эллен. Да какое это имело значение? Она отлично знала, что никогда и ни за кого не захочет выйти замуж. Ее любовь покоится вместе с Мартином Крофордом на дне моря, а без любви она не могла выйти ни за кого. Так что она с готовностью дала требуемое обещание, хотя Эллен обставила это как довольно пугающий ритуал. Они взялись за руки над Библией в пустой комнате матери и поклялись друг другу, что никогда не выйдут замуж и всегда будут жить вместе.

С того часа состояние Эллен улучшилось. Она скоро вернула себе свое обычное веселое расположение духа. И вот уже десять лет Эллен и Розмари счастливо жили вдвоем в старом доме, и никакая мысль о том, чтобы выйти замуж или дать сестре разрешение на замужество, не тревожила ни одну из них. Им было легко выполнять данное друг другу обещание. Правда, Эллен никогда не забывала напомнить о нем сестре всякий раз, когда на жизненном пути им встречался какой-нибудь холостой мужчина, но ее опасения никогда не были серьезными — до того вечера, когда Джон Мередит пришел в дом вместе с Розмари. Что же до Розмари, то для нее одержимость Эллен всем, что касалось торжественной клятвы, всегда была маленьким источником веселья… до последнего времени. Теперь та клятва стала жестокими оковами. Розмари наложила их на себя добровольно, но сбросить их было невозможно. Вот почему в этот вечер она должна была отвернуться от счастья.

Разумеется, правдой было то, что робкую, свежую, как розовый бутон, девичью любовь, которую она когда-то подарила своему юному возлюбленному, она уже никогда не смогла бы подарить никому другому. Но теперь ей было ясно, что она могла бы дать Джону Мередиту другую любовь — более глубокую, более зрелую. Он знала, что он взволновал те глубины ее натуры, которых никогда не мог взволновать Мартин… которых, возможно, и не было у семнадцатилетней девушки. И сегодня она должна сказать ему, чтобы он уходил… уходил обратно к его одинокому очагу, к его пустой жизни, к его разрывающим сердце горестям, так как десять лет назад она поклялась Эллен на Библии их матери, что никогда не выйдет замуж.

Джон Мередит не сразу воспользовался представившимся удобным случаем. Напротив, он добрых два часа говорил на самые далекие от любви темы. Он даже затронул политику, хотя эта тема всегда наводила скуку на Розмари. Она уже начала думать, что заблуждалась относительно его намерений, и все ее страхи и ожидания вдруг показались ей нелепыми. Она чувствовала себя глупой и подавленной. Лицо ее уже не горело румянцем, глаза потухли. Джон Мередит не имел ни малейшего намерения предлагать ей выйти за него замуж.

И тогда, совершенно неожиданно, он встал, пересек комнату и, остановившись рядом с ее креслом, сделал ей предложение. В комнате стало ужасно тихо. Даже Сент-Джордж перестал мурлыкать. Розмари слышала биение собственного сердца и была уверена, что Джон Мередит тоже слышит его.

Для нее настал момент сказать «нет», мягко, но решительно. Наготове был и церемонный ответ, но теперь все заученные слова куда-то исчезли сами собой. Она должна была сказать «нет»… и вдруг обнаружила, что не может. Это слово невозможно было произнести. Теперь она понимала, что не просто могла бы полюбить Джона Мередита, а любит его. Сама мысль о том, чтобы вычеркнуть его из своей жизни, была мучительна.

Но она должна сказать хоть что-то… она подняла низко склоненную золотистую голову и, запинаясь, попросила его дать ей несколько дней, чтобы… чтобы подумать.

Джон Мередит слегка удивился. Он не был чересчур самоуверенным мужчиной, но все же ожидал, что Розмари Уэст скажет «да». Для него было вполне очевидно, что он ей нравится. Тогда откуда эти сомнения… эти колебания? Она не юная школьница, чтобы не понимать собственных желаний. Он испытал неприятное чувство разочарования и смятения, но согласился на ее просьбу со своей обычной спокойной вежливостью и сразу же ушел.

— Я отвечу вам через несколько дней, — сказала Розмари, опустив глаза.

Когда дверь за ним закрылась, она вернулась в комнату и разрыдалась.

ГЛАВА 22 Сент-Джордж знает об этом все

В полночь Эллен Уэст возвращалась домой с серебряной свадьбы Поллоков. Она немного задержалась после ухода других гостей, чтобы помочь седой новобрачной вымыть посуду. Расстояние от дома Поллоков до дома Уэстов было небольшим, а дорога хорошей, так что Эллен наслаждалась прогулкой при свете луны.

Званый ужин оказался очень приятным. Эллен, которая уже много лет не была ни на одной вечеринке, получила от него большое удовольствие. Все гости принадлежали к прежнему кружку ее знакомых, и не было никакой назойливой молодежи, которая могла бы испортить особую атмосферу этой встречи, поскольку единственный сын Поллоков учился в колледже, вдали от дома, и не смог приехать на праздник. Норман Дуглас также был среди гостей, и они впервые за много лет встретились в компании, хотя она уже видела его раз или два в церкви в ту зиму. Встреча не пробудила в сердце Эллен даже намека на нежное чувство. Она давно удивлялась — если ей вообще случалось подумать о своем прежнем поклоннике, — как мог он когда-то нравиться ей и как могла она так расстраиваться из-за его внезапной женитьбы. Но ей, пожалуй, было приятно снова встретиться с ним. За прошедшие годы она успела забыть, как может волновать и бодрить его общество. Никакая вечеринка не могла оказаться скучной, если на ней присутствовал Норман Дуглас. Его появление на свадьбе всех удивило. Было хорошо известно, что он давно никуда не ходит. Поллоки пригласили его, так как он был гостем на их свадьбе двадцать пять лет назад, но даже не предполагали, что он примет приглашение. К праздничному ужину он пришел со своей троюродной сестрой Эми Аннеттой Дуглас и казался весьма предупредительным по отношению к ней. Но затем Эллен, сидевшая за столом напротив него, вступила с ним в оживленный спор о чем-то… спор, из которого, несмотря на все громкие возгласы и добродушные подтрунивания ее противника, уверенно вышла победительницей. Она так спокойно и так умело взяла верх над Норманом, что он после этого замолчал минут на десять. Затем, пробормотав в свою рыжую бороду: «Горяча, как всегда… горяча», он принялся дразнить Эми Аннетту. Та только глупо хихикала, выслушивая его колкости, на которые Эллен ответила бы тем же.

Все эти подробности Эллен с удовольствием перебирала в памяти по дороге домой. Морозный воздух искрился в лунном свете. Под ногами скрипел снег. Внизу, в долине, лежал Глен, а за ним белела гавань. В кабинете дома священника горел огонек. Значит, Джон Мередит уже ушел домой. Предложил ли он Розмари выйти за него? И чем объяснила Розмари свой отказ? Эллен понимала, что никогда не узнает об этом, хотя ее снедало любопытство. Она была уверена, что сестра ничего не расскажет, а расспрашивать ее казалось невозможным. Следовало удовлетвориться самим фактом отказа. В конце концов, это было единственное, что имело значение.

— Надеюсь, у него хватит ума по-прежнему иногда заходить к нам и поддерживать знакомство, — сказала она себе. Она очень не любила оставаться одна, и «мысли вслух» были одной из уловок, позволявших ей скрасить нежеланное одиночество. — Это ужасно, когда нет мыслящего мужчины, с которым можно иногда поговорить. А ведь вполне вероятно, что он никогда больше даже не подойдет к нашему дому. Вот и Норман Дуглас тоже… нравится мне этот мужчина, и я была бы совсем не прочь время от времени вступать с ним в ожесточенные споры. Но он никогда не посмеет зайти к нам из опасения, что люди подумают, будто он снова ухаживает за мной… из опасения, что я сама могу так подумать… хотя он теперь для меня посторонний, которого я знаю даже меньше, чем Джона Мередита. Неужели мы с ним когда-то были влюблены друг в друга? Это кажется сном.

Ну а теперь в Глене есть только двое мужчин, с которыми мне хотелось бы иногда поговорить… но из-за возможных сплетен и этого дурацкого ухаживания я вряд ли когда-нибудь снова увижу одного или другого. Я вполне могла бы, — сказала Эллен, обращаясь к неподвижным звездам с подчеркнутой язвительностью, — вполне могла бы создать куда более разумный мир, чем этот!

У своих ворот она приостановилась, неожиданно ощутив неясную тревогу. В гостиной все еще горел свет, и по шторам двигалась тень женщины, беспокойно расхаживавшей взад и вперед. Почему Розмари не спит в такой поздний час? И почему она бродит как безумная?

Эллен бесшумно вошла в дом. Когда она открыла дверь в переднюю, из гостиной ей навстречу вышла Розмари, разрумянившаяся и задыхающаяся. Вся ее фигура дышала напряжением и страстным волнением.

— Почему ты не в постели, Розмари? — спросила Эллен.

— Входи скорее, — сказала Розмари взволнованно. — Я хочу что-то тебе сказать.

Эллен спокойно сняла шаль и галоши и последовала за сестрой в теплую, освещенную камином комнату. Там она остановилась, положив руку на стол, и ждала.

Суровая и чернобровая, она выглядела по-своему очень красивой. Новое черное бархатное платье со шлейфом и удлиненным вырезом, которое она сшила специально для серебряной свадьбы Поллоков, выгодно подчеркивало ее величественную массивную фигуру. На шее у нее было великолепное янтарное ожерелье, семейная реликвия. Морозный воздух нарумянил ей щеки до ярко-алого цвета. Но ее стальные голубые глаза были такими же ледяными и жестокими, как небо в зимнюю ночь. Она стояла и ждала в суровом молчании, которое Розмари смогла нарушить, лишь сделав над собой отчаянное усилие.

— Эллен, мистер Мередит был здесь сегодня вечером.

— И что же?

— И… и., он предложил мне выйти за него замуж.

— Я этого ожидала. Разумеется, ты ему отказала?

— Нет.

— Розмари! — Эллен стиснула руки и невольно сделала шаг вперед. — Ты хочешь сказать, что приняла его предложение?

— Нет… нет.

Эллен вновь овладела собой.

— Что же тогда ты сделала?

— Я… я попросила его дать мне несколько дней, чтобы все обдумать.

— Не понимаю, зачем это было нужно, — сказала Эллен с холодным презрением, — когда ты можешь дать ему лишь один ответ.

Розмари умоляюще протянула руки.

— Эллен, — сказала она в отчаянии, — я люблю Джона Мередита… я хочу стать его женой. Пожалуйста, освободи меня от того обещания.

— Нет, — сказала Эллен безжалостно, так как почти умирала от страха.

— Эллен… Эллен…

— Послушай, — перебила Эллен. — Я не просила тебя ничего обещать. Ты сама это предложила.

— Я знаю… знаю. Но я не думала тогда, что когда-нибудь снова полюблю.

— Ты предложила дать это обещание, — продолжила Эллен, не смягчившись. — Ты дала его на Библии нашей матери. Это было не просто обещание… это была клятва. Теперь ты хочешь нарушить ее.

— Я лишь прошу тебя освободить меня от нее, Эллен.

— Я этого не сделаю. Обещание есть обещание — я так считаю. Я не намерена освобождать тебя от него. Нарушь свое обещание… стань клятвопреступницей, если хочешь… но моего согласия на это не будет.

— Ты очень сурова ко мне, Эллен.

— Сурова к тебе! А что будет со мной? Ты хоть подумала, каково будет мне одной, если ты уйдешь от меня? Я не вынесу одиночества… я сойду с ума. Я не могу жить одна. Разве я не была тебе хорошей сестрой? Разве я хоть в чем-нибудь шла против твоих желаний? Разве я не потакала тебе во всем?

— Конечно… конечно.

— Тогда почему ты хочешь покинуть меня ради этого мужчины, которого ты всего год назад и в глаза не видела?

— Я люблю его, Эллен.

— «Люблю»! Ты говоришь как школьница, а не как женщина средних лет. Он не любит тебя. Ему нужна экономка и гувернантка. И ты не любишь его. Ты просто хочешь сделаться «миссис»… ты одна из тех слабохарактерных женщин, которые считают позором быть зачисленными в категорию старых дев. Вот и все, что тут можно сказать.

Розмари вздрогнула. Эллен не могла или не хотела понять. Спорить с ней было бесполезно.

— Так ты не освободишь меня от обещания, Эллен?

— Нет. И я не хочу больше говорить об этом. Ты обещала, и тебе придется сдержать слово. Вот и все. Иди спать. Посмотри на часы! Ты ужасно романтична и слишком возбуждена. Завтра ты будешь разумнее. Во всяком случае, чтобы я больше не слышала об этих глупостях. Иди.

Розмари ушла без единого слова, бледная и подавленная. Эллен несколько минут возбужденно расхаживала по комнате, а затем остановилась возле кресла, в котором спокойно проспал весь вечер Сент-Джордж. Невольная улыбка появилась на ее мрачном лице. Был только один момент в ее жизни — смерть матери, — когда Эллен не могла разбавить трагедию комедией. Даже в те давние тяжелые дни, когда Норман Дуглас, если можно так выразиться, «бросил» ее, она смеялась над собой так же часто, как плакала.

— Я думаю, кое-кто будет дуться, Сент-Джордж. Да, Сент, я предполагаю, нас ждет несколько неприятных, унылых дней. Что ж, мы переживем их, Джордж. Мы справлялись с глупыми детьми и прежде, Сент. Розмари подуется немного… а потом это пройдет… и все будет как прежде, Джордж. Она обещала… и ей придется сдержать обещание. И это мое последнее слово — больше я ничего не скажу на эту тему ни тебе, Сент, ни ей, ни кому-либо другому.

Но Эллен лежала в постели разгневанная и не могла заснуть до утра.

Однако Розмари не стала «дуться». На следующий день она была бледна и молчалива, но никакой другой перемены в ее поведении Эллен не заметила. Она явно не держала зла на Эллен.

Погода была плохой, штормило, так что ни одна из них даже не заговорила о том, чтобы пойти в церковь. После обеда Розмари закрылась в своей комнате и написала записку Джону Мередиту, Она была не настолько уверена в себе, чтобы сказать «нет» при личной встрече. Несомненно, у него возникло бы подозрение, что она говорит это «нет» неохотно, и он не смирился бы с отказом, а она чувствовала, что не вынесет просьб или уговоров. Она должна внушить ему мысль, что он безразличен ей, и сделать это можно было только в письме. Она написала ему самый церемонный, самый холодный отказ, какой только можно вообразить. Едва ли его можно было считать любезным, и он явно не мог оставить никаких надежд даже самому смелому влюбленному… а Джон Мередит был отнюдь не самым смелым.

Он замкнулся в себе, обиженный и униженный, после того как прочел письмо Розмари на следующий день в своем пыльном кабинете. Но вслед за чувством унижения к нему пришло ужасное осознание того, как много он потерял. Прежде он думал, что любит Розмари не так сильно, как любил Сесилию. Теперь, когда он потерял ее, ему стало ясно, что его любовь была такой же сильной. Розмари была для него всем… всем! И он должен полностью вычеркнуть ее из своей жизни. Даже дружба была теперь невозможна. Будущая жизнь тянулась перед его мысленным взором невыносимо унылой и тусклой полосой. Он должен жить дальше… была работа… дети… но душа его не лежала ни к какому занятию. Опустив голову на руки, он сидел один весь вечер в своем темном, холодном, неуютном кабинете. А в сером доме на холме у Розмари болела голова, и она рано ушла спать, после чего Эллен, обращаясь к Сент-Джорджу, выражавшему мурлыканьем свое презрение к глупому человечеству, которое не понимает, что самое важное в жизни — это мягкая подушка, заметила:

— Что делали бы женщины, Сент-Джордж, если бы не существовало такого удобного предлога, как головная боль? Но ничего страшного, Сент. Следующие несколько недель мы будем закрывать на это глаза. Признаюсь, что мне самой неловко, Джордж. Такое чувство, будто я утопила котенка. Но она обещала, Сент… и она сама предложила дать то обещание, Джордж.

ГЛАВА 23 Клуб «Хорошее поведение»

Дождик шел весь день — легкий, ласковый, красивый весенний дождик, который, казалось, шептал о появившихся перелесках и пробуждающихся фиалках. Весь день гавань, залив и прибрежные луга смутно виднелись сквозь жемчужно-серую дымку. Но к вечеру дождик прекратился, а дымку ветром унесло в море. Облака усеяли небо над гаванью, словно маленькие огненные розочки. Вдали, за гаванью, на фоне буйного великолепия бледно-желтых нарциссов и красного клевера темнели холмы. Огромная серебристая вечерняя звезда стояла над гаванью, словно страж. Свежий, веселый, недавно поднявшийся ветерок приносил из Долины Радуг смолистый запах хвои и мокрого мха. Ветерок тихонько напевал в старых елях вокруг кладбища и трепал великолепные кудри Фейт, которая сидела на надгробии Хезекаи Поллока, обняв одной рукой Мэри Ванс, а другой — Уну. Напротив них на другом могильном камне сидели Карл и Джерри, и все они были полны озорства после долгого дня, проведенного взаперти из-за дождя.

— Воздух прямо-таки сияет, правда? Так хорошо его промыло дождем, — сказала Фейт радостно.

Мэри Ванс взглянула на нее мрачно. То, что Мэри знала или воображала, будто знает, давало ей все основания считать, что Фейт слишком уж весела и беззаботна. Мэри собиралась высказаться… и высказаться прежде, чем отправиться домой. Миссис Эллиот послала ее со свежими яйцами в дом священника и разрешила задержаться там не дольше получаса. Эти полчаса почти истекли, так что Мэри, решительно вытянув поджатые под себя и затекшие ноги, неожиданно сказала:

— Что там воздух… Послушайте-ка, что я вам скажу. Вам надо срочно исправляться — непременно надо. Вы ужасно ведете себя этой весной. Я пришла сюда сегодня специально, чтобы вам это сказать. Что о вас рассказывают — просто ужас!

— Да что мы такое на этот раз сделали? — воскликнула Фейт в изумлении, снимая руку с плеча Мэри. Губы Уны задрожали, а ее чувствительная душа замерла. Мэри всегда высказывалась с такой жестокой прямотой. Джерри вызывающе засвистел. Он хотел показать Мэри, что не желает слушать ее поучения. Уж ее-то их поведение никак не касается. Какое она право имеет выговаривать им за их манеры?

— Что вы такое сделали? Да вы все время что-нибудь такое делаете, — продолжила Мэри. — Как только разговоры о вашей очередной выходке затихают, вы тут же выкидываете какой-нибудь новый номер, и все опять говорят только о вас. Мне кажется, вы понятия не имеете, как должны вести себя дети священника!

— Может быть, ты нам об этом расскажешь, — предложил Джерри с убийственным сарказмом.

Сарказм не произвел на Мэри впечатления.

— Я вполне могу рассказать вам, что произойдет, если вы не научитесь себя вести. Приходское собрание попросит вашего отца подать в отставку. Вот так-то, мистер Джерри-всезнайка. Вдова Алека Дейвиса прямо сказала это миссис Эллиот. Я сама слышала. Я всегда навостряю уши, когда миссис Дейвис приходит к чаю. Она сказала, что вы все становитесь все хуже и что, хотя ничего иного и нельзя ожидать от детей, которых некому воспитывать, вряд ли прихожане захотят долго с этим мириться и надо что-то делать. Методисты не перестают хохотать над вашими выходками, а это задевает чувства пресвитериан. Она говорит, что вам нужна хорошая порция березовой розги. Боже мой, если бы от порки люди делались лучше, я уже давно была бы святой. Я это вам говорю не потому, что хочу вас обидеть. Мне вас жаль, — Мэри сумела вложить в эти слова безмерное снисхождение. — Я-то понимаю, что у вас мало шансов исправиться при сложившемся положении. Но другие, в отличие от меня, не так охотно принимают это в расчет. Мисс Дрю говорит, что в прошлый раз Карл пришел на занятия в воскресную школу с лягушкой в кармане и что она прыгнула, когда мисс Дрю слушала ответы. Мисс Дрю говорит, что не хочет больше преподавать в вашем классе. Почему ты не держишь своих носикомых дома?

— Да я сразу же затолкал ее обратно в карман, — сказал Карл. — Она никому не причинила вреда — бедная маленькая лягушечка! И очень хорошо, если эта противная Джейн Дрю откажется от нашего класса. Терпеть ее не могу. У ее собственного племянника лежал в кармане кусок грязного табака, и он предлагал всем дать пожевать, пока староста Клоу читал молитву. Я думаю, это похуже, чем лягушка.

— Нет, лягушки хуже, потому что никак не ждешь увидеть их в школе. Они вызывают больше суматохи. И к тому же ее племянника не уличили в том, что он жевал табак… А вдобавок это соревнование в молитвах, которое вы устроили на прошлой неделе, — оно вызвало ужасный скандал. Все только об этом и говорят.

— Блайты участвовали в соревновании наравне с нами, — воскликнула Фейт негодующе. — И вообще это соревнование Нэн Блайт придумала. А Уолтер получил приз.

— Ну, все равно идею приписали вам. Все было бы, пожалуй, не так плохо, если бы только вы не устроили это соревнование на кладбище.

— Мне кажется, что кладбище — самое подходящее место для того, чтобы помолиться, — возразил Джерри.

— Дьякон Хазард проезжал мимо, когда вы молились, — сказала Мэри, — и он видел и слышал тебя, когда ты стоял, сложив руки на животе, и громко стонал после каждой фразы. Он решил, что ты именно его передразниваешь.

— Так оно и было, — заявил ничуть не обескураженный Джерри. — Только я, разумеется, не знал, что он проезжал мимо. Такое уж неудачное совпадение. Я не молился по-настоящему… знал, что мне ни за что приз не получить. Так что я просто решил воспользоваться случаем и развлечься. Вот Уолтер Блайт умеет здорово молиться. Он молится не хуже нашего папы.

— Из нас четверых только Уна действительно любит молиться, — заметила Фейт задумчиво.

— Что ж, если молитвы так возмущают людей, мы не должны молиться, — вздохнула Уна.

— Ерунда! Молитесь, сколько хотите, только не на кладбище… и не превращайте это в забаву. Вся беда в том, что вы сделали из молитвы игру… ну и в том, что пьете чай на могильных плитах.

— Мы не пили чай.

— Ну тогда, наверное, пускали мыльные пузыри. Что-то вы точно делали. На той стороне гавани люди уверяют, будто вы пили чай, но я готова поверить вам на слово, что это не так. Но вы использовали надгробие как стол.

— Ну, Марта не позволила бы нам пускать мыльные пузыри в доме. Она была ужасно сердита в тот день, — объяснил Джерри. — А из этой каменной плиты вышел такой отличный стол.

— А до чего пузыри получались красивые! — воскликнула Фейт, и ее глаза засияли при этом воспоминании. — В них отражались деревья, и холмы, и гавань, и казалось, что это маленькие сказочные миры, а когда мы стряхивали их с трубочек, они улетали с нашего холма в Долину Радуг.

— Все полетели туда, кроме одного, который поднялся вверх и лопнул на шпиле методистской церкви, — добавил Карл.

— Я рада, что мы хоть один раз получили такое удовольствие, прежде чем узнали, что пускать мыльные пузыри нехорошо, — сказала Фейт.

— Да не было бы в этом ничего плохого, если бы вы пускали их на лужайке, — нетерпеливо сказала Мэри. — Я, похоже, не в силах вколотить в ваши головы хоть каплю здравого смысла. Вам тыщу раз говорили, что вы не должны играть на кладбище. Методисты очень чувствительны на этот счет.

— Мы забываем, — печально вздохнула Фейт. — А лужайка перед домом такая маленькая… и там столько гусениц… и кустов полно, и всего остального. А бегать все время в Долину Радуг мы не можем… так куда же нам деваться?

— Людей возмущает то, что вы делаете на кладбище. Было бы ничего, если бы вы просто сидели тут и тихо разговаривали — вот как мы сейчас. Ну, не знаю, что из этого всего выйдет, но знаю, что староста Уоррен собирается поговорить об этом с вашим папашей. Дьякон Хазард — его родственник.

— Я не хотела бы, чтобы они из-за нас беспокоили папу, — сказала Уна.

— Ну, люди считают, что ему следовало бы самому немного больше беспокоиться о вас. Я-то так не считаю… я его понимаю. Он сам в некоторых отношениях ребенок… вот он кто, и ему так же отчаянно, как вам, нужен кто-нибудь, кто приглядел бы за ним. Что ж, может быть, скоро у него и появится кое-кто, если то, что болтают, не вранье.

— Что ты хочешь сказать? — спросила Фейт.

— А вы сами не знаете… честно? — прямо взглянула на нее Мэри.

— Нет, не знаем. Да о чем ты говоришь?

— Ну, вы прямо невинные младенцы, честное слово. Да все об этом только и говорят. Ваш папаша постоянно ходит с визитами к Розмари Уэст. Она-то и станет вашей мачехой.

— Я в это не верю, — воскликнула Уна, вспыхнув ярким румянцем.

— Ну, сама я точно этого не знаю. Я сужу по тому, что люди говорят. Я не утверждаю, что это факт. Но это было бы хорошо. Розмари Уэст заставила бы вас по струнке ходить, если бы поселилась в вашем доме, — я готова об заклад побиться, — даром что она с виду такая милая и улыбчивая. Они всегда такие, пока их не раскусишь. Но вам нужен кто-то, кто стал бы вас воспитывать. Вы позорите вашего папашу, и я ему сочувствую. Я всегда была высокого мнения о нем с того вечера, когда он так хорошо со мной поговорил. Я с тех пор ни разу не выругалась и не соврала. И я очень хотела бы видеть, что он счастлив и ему удобно, и все пуговицы у него пришиты, и завтрак приличный, и обед, и вас, молодняк, кто-то пообтесал, и эту старую ведьму Марту поставил на место. Как она смотрела на яйца, которые я ей сегодня принесла. «Надеюсь, — говорит, — они свежие». Мне ужасно захотелось, чтобы они оказались тухлыми. Но вы посмотрите, что она даст вам, включая вашего папашу, на завтрак. Бузите, если яиц не даст! Вам их прислали, чтобы вы их съели… но я старой Марте не доверяю. Она вполне может стравить их своему коту.

Мэри, утомившись после долгой речи, умолкла, и на кладбище ненадолго воцарилось молчание. Мередитам не хотелось говорить. Они обдумывали новые и не особенно приятные новости, которые принесла им Мэри. Джерри и Карл были несколько ошеломлены. Но, в конце концов, какое это имело значение? К тому же, вполне вероятно, во всех этих сплетнях не было ни слова правды. Фейт, пожалуй, даже обрадовалась. И только Уна была глубоко расстроена. Ей хотелось уйти куда-нибудь и поплакать.

«Будут ли звезды в моем венце?» — запел методистский хор, начиная очередную репетицию в методистской церкви.

— Я хотела бы три звезды в моем венце, — сказала Мэри, чьи познания в теологии значительно расширились, с тех пор как она поселилась у миссис Эллиот. — Именно три… как в диадеме… большая посередине и по маленькой с каждой стороны от нее.

— А души тоже разного размера? — спросил Карл.

— Конечно. У младенцев они наверняка меньше, чем у взрослых… Ну, ребята, темнеет, мне надо сматываться домой. Миссис Эллиот бывает недовольна, если я остаюсь на улице, после того как стемнело. Когда я жила у миссис Уайли, что темнота, что свет — все было едино. Разницы между ними для меня было не больше, чем для серой кошки. Теперь кажется, что все это было сто лет назад… Ну, так подумайте о том, что я сказала, и постарайтесь вести себя как следует — ради вашего папаши. Уж я-то всегда вас поддержу и встану на вашу защиту — в этом можете быть твердо уверены. Миссис Эллиот говорит, что еще не видела человека, который так стоял бы за друзей, как я. Я ужасно надерзила вдове Алека Дейвиса, когда она на вас жаловалась, и миссис Эллиот потом мне за это дала здоровый нагоняй. У прекрасной Корнелии язык что бритва, будьте уверены. Но все же в глубине души она была довольна, потому что терпеть не может старую Китти Дейвис и очень любит вас. Уж я-то людей насквозь вижу.

Мэри, чрезвычайно довольная собой, важно удалилась, оставив на кладбище довольно унылую маленькую компанию.

— Мэри Ванс всегда говорит что-нибудь неприятное, когда приходит, — с возмущением сказала Уна.

— Уж лучше бы мы оставили тогда ее умирать с голоду в сарае, — мстительно пробормотал Джерри.

— Нехорошо так говорить, Джерри, — упрекнула его Уна.

— Слава дурна, так хоть жизнь весела! — отозвался не желающий раскаяться Джерри. — Если люди говорят, что мы такие плохие, давайте будем плохими.

— Не надо! Это повредит папе! — взмолилась Фейт.

Джерри смущенно поежился. Он обожал отца. Окно кабинета не было занавешено, и дети могли видеть мистера Мередита, сидевшего за письменным столом. Он явно не читал и не писал, а просто сидел, подперев голову руками, и было во всей его позе что-то, говорившее об усталости и унынии. Дети внезапно почувствовали это.

— Боюсь, кто-нибудь жаловался ему на нас сегодня, — сказала Фейт. — Хорошо бы нам все-таки удалось вести себя так, чтобы люди про нас ничего не болтали. Ой… Джем! Как ты меня напугал!

Джем Блайт, незаметно подошедший к могильной плите, сел рядом с девочками. Он обыскал всю Долину Радуг, и ему повезло — он нашел первую маленькую гроздь белых звездочек земляничника для матери. С его приходом дети священника погрузились в молчание. Джем слишком повзрослел в эту весну. Он готовился к вступительным экзаменам в учительскую семинарию и оставался в школе после занятий на дополнительные уроки вместе с другими старшими учениками. И все вечера у него тоже отнимала учеба, так что он теперь редко присоединялся к остальным в Долине Радуг. Он, казалось, постепенно уходил от них в страну взрослых.

— Что с вами всеми сегодня? — спросил он. — Какие-то вы невеселые.

— Невеселые, — печально согласилась Фейт. — Тебе бы тоже было не очень весело, если бы ты узнал, что позоришь собственного отца и что все говорят о твоем ужасном поведении.

— А теперь-то кто говорит о вашем поведении?

— Все… так Мэри Ванс сказала. — И Фейт принялась изливать свои горести сочувствующему Джему. — Понимаешь, — заключила она печально, — нас некому воспитывать. И потому мы попадаем во всякие истории, а люди думают, что мы испорченные.

— Почему бы вам самим себя не воспитывать? — предложил Джем. — Я скажу вам, что нужно сделать. Создайте клуб «Хорошее поведение» и наказывайте себя каждый раз, когда сделаете что-нибудь плохое.

— Отличная идея! — воскликнула Фейт, пораженная простотой решения вопроса. — Но, — добавила она печально, — наши поступки, в которых мы не видим совершенно ничего дурного, другим людям кажутся просто ужасными. Как мы узнаем, что хорошо и что плохо? Мы не можем постоянно беспокоить папу такими вопросами… да к тому же его часто нет дома.

— В большинстве случаев вы могли бы сами во всем разобраться, если бы только, прежде чем что-то сделать, подумали и спросили себя, что скажут об этом прихожане, — сказал Джем. — Беда в том, что вы всегда действуете слишком поспешно и совсем не думаете о последствиях. Мама говорит, что вы слишком горячие и порывистые, точно такие, какой была в детстве она сама. Клуб «Хорошее поведение» помог бы вам научиться заранее обдумывать свои поступки, если бы вы честно и справедливо наказывали себя всякий раз, когда нарушите правила. Только наказывать себя вам пришлось бы сурово, а иначе — никакой пользы.

— Пороть друг друга?

— Я не это имел в виду. Вам пришлось бы придумывать разные способы наказания — соответственно тому или иному проступку. Вам не надо было бы наказывать друг друга… каждый наказывал бы себя сам. Я читал о таком клубе в книжке. Вы могли бы попробовать и посмотреть, как это работает.

— Давайте попробуем! — сказала Фейт, и, когда Джем ушел, все, подумав, согласились, что попробовать стоит. — Если что-то идет не так, как надо, мы просто должны взяться за дело и все исправить, — сказала Фейт решительно.

— Главное — во всем быть честными и справедливыми, как Джем говорит, — заявил Джерри. — В нашем клубе мы будем сами себя воспитывать — раз уж некому за это взяться. Нет смысла заводить кучу правил. Заведем одно, но каждый, кто его нарушит, должен будет понести серьезное наказание.

— Но какое?

— Потом придумаем, когда клуб уже начнет действовать. Каждый вечер мы будем проводить здесь, на кладбище, заседание клуба и обсуждать события прошедшего дня, и, если решим, что сделали что-то нехорошее или чем-то опозорили отца, тот, кто это сделал или отвечает за это, будет наказан. Это единственное правило. Мы все вместе выберем наказание… оно должно соответствовать тяжести преступления, как говорит мистер Флэгг. И тот, кто виноват, обязан подчиниться приговору, не пытаясь увильнуть от наказания. До чего интересно будет! — заключил Джерри, предвкушая отличную забаву.

— Это ты предложил пускать пузыри на кладбище, — напомнила ему Фейт.

— Но это было до того, как мы создали клуб, — сказал Джерри поспешно. — Начинаем с этого вечера.

— А если мы не сможем договориться, что правильно или каким должно быть наказание? Вдруг двое из нас будут думать так, а двое по-другому. В таком клубе должно быть пять членов.

— Мы попросим Джема Блайта стать третейским судьей. Он самый справедливый мальчишка в Глене. Но я думаю, что в большинстве случаев мы сами разберемся в своих делах. Лучше держать существование нашего клуба по возможности в секрете. Ни словечка Мэри Ванс! А то она захочет вступить, чтобы нас воспитывать. — Я думаю, — сказала Фейт, — нет смысла портить каждый день наказаниями. Давайте заведем для них один день недели.

— Тогда лучше выбрать для этого субботу, когда не надо идти ни в школу, ни в церковь, — предложила Уна.

— Испортить единственный выходной в неделю! — воскликнула Фейт. — Ну уж нет! Давайте пятницу! Все равно это постный день, когда у нас к обеду рыба, а мы все ее терпеть не можем. Пусть уж все неприятности сваливаются на нас в один день. Тогда мы сможем весело проводить все остальные дни.

— Глупости! — авторитетно заявил Джерри. — Такая система вообще работать не будет. Лучше мы будем наказывать друг друга каждый день, чтобы начинать новый без грехов. Ну, мы все понимаем, на что идем, правда? Создаем клуб «Хорошее поведение» с целью воспитать самих себя. Мы согласны наказывать себя за плохое поведение и всегда останавливаться, прежде чем сделаем что-нибудь — неважно что, — и спрашивать себя, не повредит ли это как-то отцу, а любой, кто увильнет от наказания, будет исключен из клуба и никогда больше не получит права играть с остальными в Долине Радуг. В случае споров Джем. Блайт будет третейским судьей. Так что больше не таскать живность в воскресную школу, Карл, и не жевать смолу на публике, мисс Фейт, — уж пожалуйста!

— И не передразнивать молящихся старост и дьяконов, и не ходить на молитвенные собрания методистов, — отозвалась Фейт.

— Ну-ну, нет ничего плохого в том, чтобы сходить на молитвенное собрание методистов, — запротестовал удивленный Джерри.

— Миссис Эллиот говорит, что есть. Она говорит, что дети пресвитерианского священника не имеют права посещать никакие собрания, кроме пресвитерианских.

— К черту! Как ходил на собрания методистов, так и буду ходить! — воскликнул Джерри. — У них гораздо веселее, чем у нас.

— Ты выругался! — воскликнула Фейт. — Теперь ты должен сам себя наказать!

— Нет-нет! Пока не все решено окончательно. Мы только обсуждаем наш будущий клуб. Он еще по-настоящему не создан, пока мы не изложим все на бумаге и не подпишемся. Должна быть конституция. И вы сами отлично знаете, что нет ничего плохого в том, чтобы сходить на молитвенное собрание.

— Но ведь мы должны наказывать себя не только за плохие поступки, но и за все, что может повредить папе.

— То, что я хожу туда, никому не вредит. Ты же знаешь, миссис Эллиот просто помешана на всем, что связано с методистами. Никто другой не поднимает шума из-за того, что я к ним иногда захожу. Я всегда себя хорошо веду. Спроси Джема или миссис Блайт, и услышишь, что они скажут. Я буду руководствоваться их мнением. Сейчас схожу за бумагой и захвачу фонарь, и мы все подпишемся.

Пятнадцать минут спустя документ был торжественно подписан на той же могильной плите, в центре которой стоял дымный фонарь, а дети расположились вокруг на коленках. В это время мимо проезжала жена старосты Клоу, и на следующий день весь Глен узнал, что дети священника снова устроили соревнование в молитвах на кладбище и завершили его тем, что гонялись друг за другом по всем могилам с фонарем. Причиной появления последней пикантной подробности стало, вероятно, то обстоятельство, что, когда договор был подписан и скреплен печатью, Карл взял фонарь и осторожно пробрался в маленькую лощинку, чтобы обследовать свой муравейник. Остальные тихо отправились домой и легли спать.

— Ты думаешь, это правда, что папа собирается жениться на мисс Уэст? — с дрожью в голосе спросила Уна у Фейт, когда они прочитали молитвы.

— Не знаю, но мне очень хотелось бы, чтобы это была правда, — сказала Фейт.

— Мне — нет, — ответила Уна. — Сейчас она милая. Но Мэри Ванс говорит, что все мачехи ужасно сварливые, противные, злобные и настраивают отца против его детей. Она говорит, что с ними так непременно происходит и никогда не слышала, чтобы было иначе.

— Я не верю, что мисс Уэст стала бы пытаться настроить папу против нас, — воскликнула Фейт.

— Мэри говорит, что все мачехи так поступают. Она знает все о мачехах, Фейт… она говорит, что видела сотни мачех… а ты никогда не видела ни одной. О, Мэри мне о них такое рассказала, что кровь стынет в жилах. Она говорит, что знала одну, которая секла маленьких дочек ее мужа розгами по голым плечам до крови, а потом запирала в холодном и темном подвале на всю ночь. Она говорит, что мачехам ужасно хочется проделывать что-нибудь такое.

— Я не верю, что мисс Уэст этого захочется. Ты, Уна, не знаешь ее так хорошо, как я. Только вспомни, какую милую канарейку она мне прислала. Я люблю ее даже больше, чем любила Адама.

— Они меняются просто оттого, что становятся мачехами. Мэри говорит, они ничего не могут с этим поделать. Мне не так страшно, что нас будут сечь, как то, что папу заставят нас ненавидеть.

Ты же знаешь, ничто не может заставить папу ненавидеть нас. Не будь глупышкой, Уна. Я уверена, беспокоиться тут не о чем. Вполне возможно, если мы сумеем как следует организовать работу нашего клуба и будем правильно себя воспитывать, папе и в голову не придет на ком-то жениться. А если и придет, то я знаю, что мисс Уэст будет к нам замечательно относиться.

Но Уна не была в этом уверена и горько плакала, пока не уснула.

ГЛАВА 24 В порыве сострадания

Две недели дела у членов клуба «Хорошее поведение» шли гладко. Их план, похоже, действовал великолепно. Ни разу не потребовалось звать на помощь Джема Блайта. Ни разу ни один из детей священника не вызывал споров или толков среди гленских сплетниц. Что же до маленьких приключений дома, то все четверо внимательно следили друг за другом и мужественно переносили придуманные для себя наказания — чаще всего это был добровольный отказ от участия в веселых играх по пятницам после уроков в Долине Радуг или пребывание в постели в весенние вечера, когда все молодые косточки так и ноют от желания выбежать на улицу. Фейт в наказание за то, что перешептывалась в воскресной школе, осудила себя на день молчания — она не имела права произнести ни единого слова без крайней необходимости — и успешно прошла через это испытание. К несчастью, случилось так, что мистер Бейкер с другой стороны гавани выбрал именно этот вечер для визита в дом священника, а дверь ему открыла именно Фейт. Ни слова не ответила она на его любезное приветствие и ушла в полном молчании, чтобы короткой фразой позвать отца. Мистер Бейкер был слегка обижен и по возвращении домой сказал жене, что старшая дочка священника — замкнутая, угрюмая малышка и ужасно невежлива: даже не отвечает, когда к ней обращаются. Но никаких более тяжелых последствий это событие не имело, и, в целом, их наказания не причиняли никакого вреда ни им самим, ни другим. Все они с некоторым самодовольством уже начинали считать, что, в конце концов, воспитывать себя — не особенно тяжкий труд.

— Я думаю, люди скоро увидят, что мы ведем себя как следует и не хуже других, — сказала Фейт, сияя от радости. — Это не так уж трудно, если взяться за дело с умом.

Она сидела рядом с Уной на надгробии Поллока. День был холодным, ветреным, сырым, только что прошла весенняя гроза, так что не могло быть и речи о том, чтобы поиграть в Долине Радуг, хотя мальчики доктора и мальчики священника отправились туда удить рыбу. Дождь уже перестал поливать, но с моря дул пронизывающий до костей, безжалостный восточный ветер. Весна, несмотря на давно появившиеся первые признаки тепла, запаздывала, и в северном уголке кладбища еще виднелись слежавшийся старый снег и лед. Лида Марш — она принесла в дом священника несколько сельдей и передала их тетушке Марте — проскользнула, дрожа от холода, в ворота кладбища и направилась к девочкам. Она жила в рыбацкой деревушке у входа в гавань, и ее отец вот уже тридцать лет как взял за правило посылать часть своего первого весеннего улова в дом священника. Он никогда не переступал порога церкви, был человеком беспечным и вдобавок пьяницей, но, пока он посылал каждую весну сельдь в дом священника, как делал это до него его отец, его не покидала приятная уверенность в том, что на этот год он расплатился по счету с Высшими Силами. Он не ожидал бы хорошего улова макрели, если бы не прислал представителю этих Сил первых плодов нового рыболовного сезона.

Лида была девчушкой лет десяти, а выглядела при своей худобе еще младше. В этот вечер, когда она бочком приблизилась к дочкам священника, вид у нее был такой, словно она с самого рождения никогда не согревалась. Ее лицо сделалось иссиня-красным от холода, а маленькие дерзкие бледно-голубые глазки покраснели и слезились. На ней было потрепанное ситцевое платье. Она прошла три мили от гавани до Глена босиком по дороге, все еще покрытой снеговой кашей и мокрой грязью. Ее стопы и икры были такого же багрового цвета, как и лицо. Но Лида не обращала на это особого внимания. Она привыкла к холоду. Босиком она бегала уже месяц, как и все остальные многочисленные ребятишки в рыбацкой деревне. В ее сердце не было никакой жалости к себе, когда, присев на могильную плиту, она широко и весело улыбнулась Фейт и Уне. Фейт и Уна широко и весело улыбнулись в ответ. Они немного знали Лиду, так как встречали ее пару раз прошлым летом на берегу, когда ходили в гавань вместе с Блайтами.

— Привет! — сказала Лида. — Погодка — жуть, правда? Хороший хозяин собаку из дому не выгонит, правда?

— Тогда почему ты не дома? — спросила Фейт.

— Папаша велел мне снести вам селедочки, — отвечала Лида.

Она дрожала, кашляла и вытягивала перед собой свои босые ноги. Она не думала о себе или о своих ступнях и не напрашивалась на сочувствие. Ноги она выставляла вперед инстинктивно, просто чтобы не ставить их в прошлогоднюю мокрую траву, окружавшую со всех сторон могилу. Но Фейт и Уну мгновенно захлестнула волна жалости к ней. Она выглядела такой озябшей… такой несчастной.

— Ох, почему ты босая в такой холодный вечер? — воскликнула Фейт. — У тебя ноги, должно быть, совсем окоченели.

— Почти, — сказала Лида гордо. — Говорю вам, это жуть была, когда я топала по прибрежной дороге.

— Почему же ты не надела туфли и чулки? — спросила Уна.

— Нету у меня ничего. Все, что было, к концу зимы развалилось и разъехалось, — сказала Лида равнодушно.

На миг Фейт уставилась на нее в ужасе. Какой кошмар! Перед ней сидела маленькая девочка, почти соседка, совсем замерзшая оттого, что у нее не было ни туфель, ни чулок, которые она могла бы надеть в такую холодную весеннюю погоду. Порывистая Фейт думала лишь о том, как это страшно. В один миг она стянула с себя собственные туфли и чулки.

— Вот, возьми и сейчас же надень, — сказала она, сунув то и другое в руки изумленной Лиде. — Быстро. Ты насмерть простудишься. У меня есть другие. Надевай прямо сейчас.

Лида, опомнившись, схватила предложенный подарок, и ее тусклые глазки блеснули радостью. Разумеется, она наденет! И очень быстро, не ожидая, пока появится кто-нибудь, имеющий право отобрать их у нее! В один миг она натянула чулки Фейт на свои тощие ноги и сунула опухшие маленькие ступни в ее туфли.

— Спасибо, — сказала она, — но твои родные-то не рассердятся?

— Нет… да если и рассердятся, мне все равно! — заявила Фейт. — Ты думаешь, я могла бы спокойно смотреть, как человек замерзает до смерти, и не помогла бы, имея такую возможность? Это было бы неправильно, тем более что мой отец — священник.

— Ты хочешь, чтобы я потом их вернула? У нас в гавани ужасно холодно… и еще долго будет холодно после того, как здесь на холмах уже потеплеет, — сказала хитрая Лида.

— Нет, ты, разумеется, оставишь их себе. Я не собиралась просить тебя вернуть их. У меня есть еще одна пара туфель и полно чулок.

Первоначальным намерением Лиды было задержаться и поболтать с девочками на самые разные темы. Но теперь она подумала, что ей лучше поскорее улизнуть, прежде чем придет кто-нибудь и заставит ее вернуть добычу. Так что она зашаркала прочь и исчезла в холодном вечернем сумраке так же тихо и незаметно, как пришла. Как только дом священника остался за поворотом, Лида села, сняла туфли и чулки и положила их в корзинку из-под сельди. Она не собиралась идти в них по грязной прибрежной дороге. Их предстояло приберечь для особых, торжественных случаев. Ни у одной из девочек в гавани не было таких отличных черных кашемировых чулок и таких изящных, почти новых туфель. Лида собиралась щегольнуть в них предстоящим летом. Она не испытывала никаких угрызений совести. В ее глазах семья священника была сказочно богатой. Без сомнения, у этих девочек полно туфель и чулок. Затем Лида побежала в Глен, где на улице перед магазином мистера Флэгга играли мальчишки. Она целый час возилась в грязной луже с самыми безрассудными из них, пока проходившая мимо миссис Эллиот не велела ей отправляться домой.

— Я думаю, Фейт, что тебе не следовало этого делать, — сказала Уна с легким упреком, когда Лида ушла. — Тебе теперь придется каждый день носить твои лучшие ботинки, и они скоро сносятся.

— Мне все равно! — воскликнула Фейт, которую все еще грела приятная мысль, что она сделала добро ближнему. — Это несправедливо, что у меня две пары туфель, а у бедной маленькой Лиды Марш — ни одной. Теперь у нас обеих по паре. Ты же слышала, Уна, как папа сказал в своей проповеди в прошлое воскресенье, что настоящее счастье не в том, чтобы приобретать или иметь, а только в том, чтобы давать. И это правда! Такой счастливой, как сейчас, я еще никогда не была. Только подумай о Лиде, которая идет домой в эту минуту, и ее бедным маленьким ножкам тепло и удобно.

— Но ты же знаешь, что у тебя нет другой пары черных шерстяных чулок, — сказала Уна. — Твоя вторая пара вся в дырках. Тетушка Марта сказала, что не может их больше штопать и собирается отрезать верхние части, чтобы протирать ими печку. А больше у тебя ничего нет, кроме двух пар полосатых чулок, которые ты терпеть не можешь.

Все оживление и духовный подъем Фейт мгновенно исчезли. Ее радость лопнула, как воздушный шарик. Несколько ужасных минут она сидела в молчании, осознавая последствия своего безрассудного поступка.

— Ох, Уна, я об этом не подумала, — пробормотала она печально. — Я вообще ни о чем не подумала заранее.

Полосатые, красно-синие, чулки в резиночку были толстыми, грубыми и колючими. Их в минувшую зиму связала для Фейт тетушка Марта. Они были, вне всякого сомнения, ужасны. Фейт испытывала к ним отвращение, какого никогда еще не испытывала ни к какой одежде. Надеть их она, конечно, не могла. Они лежали, все еще ни разу не надетые, в ящике ее комода.

— Теперь тебе придется носить полосатые чулки, — сказала Уна. Только подумай, как мальчишки в школе будут смеяться над тобой. Ты ведь помнишь, как они смеялись над Мейми Уоррен из-за ее полосатых чулок и обзывали ее «вывеской парикмахера», а твои чулки еще хуже.

— Я их не надену, — уверенно сказала Фейт. — Уж лучше пойду с голыми ногами, хоть и холодно.

— Ты не сможешь пойти завтра в церковь с голыми ногами. Подумай, что скажут люди.

— Тогда я останусь дома.

— Ничего не выйдет. Ты отлично знаешь, что тетушка Марта заставит тебя пойти.

Фейт это знала. Единственное, на чем всегда настаивала тетушка Марта, обычно не дававшая себе труда на чем-либо настаивать, — в любую погоду все они должны пойти в церковь. Как они при этом были одеты и были ли одеты вообще, ничуть ее не заботило. Но они были обязаны пойти. Именно так воспитывали тетушку Марту семьдесят лет назад, и так она была намерена воспитывать их.

— А ты, Уна, не могла бы одолжить мне какие-нибудь из твоих чулок? — жалобно спросила несчастная Фейт.

Уна отрицательно покачала головой.

— Нет, ты сама знаешь, у меня только одна черная пара. И они такие тесные, что я сама их с трудом натягиваю. Они на твои ноги не налезут. И мои серые тоже. К тому же у них все коленки штопаны-перештопаны.

— Я не надену полосатые чулки, — сказала Фейт упрямо. — Они на ощупь еще хуже, чем на вид. Ужасно кусачие, и ноги в них как бочки.

— Ну, не знаю, что ты будешь делать.

— Если бы папа был дома, я пошла бы к нему и попросила купить мне новую пару, прежде чем магазин закроется. Но он вернется домой слишком поздно. Я попрошу его в понедельник… а в церковь завтра не пойду. Притворюсь больной, и тетушке Марте придется позволить мне остаться дома.

— Это будет ложь, Фейт! — воскликнула Уна. — Ты не можешь этого сделать. Ты же понимаешь, как это было бы ужасно! Что сказал бы папа, если бы узнал? Разве ты не помнишь, как он говорил с нами после маминой смерти и сказал, что мы всегда должны быть правдивы, пусть даже мы не оправдаем его ожиданий в других отношениях. Он сказал, что мы не должны ни лгать, ни притворяться… он сказал, что верит в нас. Ты не можешь притвориться больной, Фейт! Просто надень полосатые чулки. Ведь это только один раз. В церкви их никто не заметит. Это совсем не то, что в школе. И к тому же твое новое коричневое платье такое длинное, что их почти не будет видно. Как это хорошо, правда, что тетушка Марта сшила его тебе на вырост, хотя ты была ужасно недовольна, когда она его закончила?

— Полосатые чулки я не надену, — повторила Фейт. Она вытянула свои голые белые ноги, встала с могильной плиты, медленно прошла по мокрой холодной траве к слежавшемуся снегу в углу кладбищенской ограды. Там, стиснув зубы, она встала на снег и замерла.

— Что ты делаешь? — в ужасе закричала Уна. — Фейт, ты простудишься насмерть!

— Это я и пытаюсь сделать, — ответила Фейт. — Надеюсь, что я очень сильно простужусь и буду завтра ужасно больна. Тогда это не будет притворством. Я собираюсь стоять здесь долго — столько, сколько смогу вытерпеть.

— Но, Фейт, ты можешь действительно умереть. Ты можешь схватить воспаление легких. Пожалуйста, Фейт, не надо. Пойдем в дом и найдем что-нибудь, что ты сможешь надеть и обуть. О, вот идет Джерри! Как я рада! Джерри, заставь Фейт вылезти из сугроба. Посмотри на ее ноги.

— Ого! Фейт, что ты вытворяешь? — строго спросил Джерри. — С ума сошла?

— Нет. Уходи! — отрезала Фейт.

— Значит, ты себя за что-то наказываешь? Если так, то это неподходящее наказание. Ты заболеешь.

— Я хочу заболеть. Я не наказываю себя. Уходи.

— Где ее туфли и чулки? — спросил Джерри, обращаясь к Уне.

— Она отдала их Лиде Марш.

— Лиде Марш? Зачем?

— Потому что у Лиды не было ни чулок, ни туфель… и у нее так замерзли ноги. А теперь Фейт хочет заболеть, чтобы ей не пришлось идти завтра в церковь в полосатых чулках. Но, Джерри, она может умереть!

— Фейт, — сказал Джерри, — вылезай или я вытяну тебя силой.

— Тяни! — отвечала Фейт с вызовом.

Джерри бросился к ней и схватил ее за руки. Он тянул ее в одну сторону, а она его — в другую. Уна забежала сзади и толкала Фейт в спину. Фейт ругала Джерри, требуя, чтобы он оставил ее в покое. Джерри ругал ее, требуя, чтобы она не сходила с ума. Уна плакала. Они отчаянно кричали возле самой ограды кладбища, отделявшей его от дороги. Проезжавшие мимо Генри Уоррен и его жена слышали и видели эту сцену. Так что очень скоро весь Глен узнал, что дети священника устроили ужасную драку на кладбище и употребляли при этом самые неприличные выражения. Тем временем Фейт позволила брату и сестре вытянуть себя из сугроба: ступни у нее так болели, что она в любом случае не смогла бы стоять на снегу дольше. Они дружно вошли в дом и отправились в постели. Фейт спала сном праведника и утром проснулась без малейшего признака простуды. Она чувствовала, что не может притвориться больной, после того как Уна напомнила ей о том давнем разговоре с отцом. Но она была все так же полна решимости не надевать в церковь эти отвратительные полосатые чулки.

ГЛАВА 25 Новый скандал и новое «объяснение»

В воскресную школу Фейт отправилась очень рано и села на дальнем конце задней скамьи в углу еще пустого класса. Благодаря этому маневру ужасная истина не открылась никому до тех пор, пока после занятий Фейт не покинула классную скамью у двери, чтобы перейти в церковь и сесть на скамью, отведенную семье священника. В церкви уже присутствовало не менее половины прихожан, и все, кто сидел у прохода, видели, что дочь священника была в ботинках, но без чулок!

Новое коричневое платье Фейт, которое тетушка Марта сшила по какой-то древней выкройке, казалось нелепо длинным для нее, но все же не доставало до голенищ ее ботинок, и можно было видеть добрых два дюйма голых белых ног.

Фейт и Карл сидели на скамье вдвоем: Джерри ушел на галерею к приятелю, а Уну позвали к себе Нэн и Ди. Дети мистера Мередита часто «рассаживались по всей церкви» таким образом, и многие прихожане находили это весьма неприличным. В частности, галерея, где собирались безответственные подростки — было доподлинно известно, что они шепчутся там, и имелись кое-какие основания подозревать, что они жуют табак во время службы, — была неподходящим местом для сына священника. Но Джерри терпеть не мог отведенную Мередитам скамью почти возле самой кафедры, где они оказывались под пристальным наблюдением старосты Клоу и его семейства, сидевших у них за спиной. Он обычно пересаживался куда-нибудь всякий раз, когда появлялась такая возможность.

Карл был поглощен наблюдениями за пауком, плетущим на окне паутину, и не обратил внимания на голые ноги Фейт. И отец, с которым она возвращалась домой после церкви, тоже ничего не заметил. Фейт успела надеть так ненавидимые ею полосатые чулки еще прежде, чем домой вернулись Джерри и Уна, так что довольно долго никто из обитателей дома священника не знал о том, что она ходила в церковь с голыми ногами. Но никто, кроме них, в Глене св. Марии не остался в неведении относительно ее ужасной выходки. Те немногие, кто не видел, скоро услышали. Прихожане не говорили ни о чем другом на пути домой из церкви. Вдова Алека Дейвиса заявила, что именно этого она ожидала и что скоро кто-нибудь из детей священника явится в церковь нагишом. Глава дамского благотворительного общества приняла решение поднять этот вопрос на следующем заседании и предложить обществу отправиться в полном составе к мистеру Мередиту, чтобы выразить протест. Мисс Корнелия сказала, что она сдается и впредь не собирается беспокоиться о детях священника, поскольку это бесполезно. Даже жена доктора Блайта была немного шокирована, хотя относила произошедшее исключительно на счет забывчивости Фейт. Сюзан не могла немедленно начать вязать чулки для Фейт, так как было воскресенье, но начала новую пару на следующее утро, пока все в Инглсайде еще спали.

— Мне совершенно ясно, что это все вина старой Марты, миссис докторша, дорогая, — сказала она Ане. — Я полагаю, что у бедного ребенка нет приличных чулок. Вероятно, все ее чулки были в дырках, как это обычно бывает, — вы же знаете. И я думаю, миссис докторша, дорогая, что лучше бы дамы из благотворительного общества связали этим детям чулки, чем ссориться из-за нового ковра, который они хотят положить на возвышении у церковной кафедры. Я не состою в благотворительном обществе, но свяжу Фейт две пары чулок из хорошей черной пряжи, так быстро, как только смогут работать мои пальцы, и в этом вы можете быть уверены. Никогда не забуду, какие чувства я испытала, миссис докторша, дорогая, когда увидела, как ребенок священника идет по проходу нашей церкви без чулок. Я просто не знала, куда глаза девать.

— И к тому же в церкви вчера было полно методистов, — стонала мисс Корнелия, которая пришла в Глен за покупками и заглянула в Инглсайд, чтобы обсудить последние события. — Не знаю, как это получается, но почти уверена, что эти дети всегда делают что-нибудь особенно ужасное именно тогда, когда наша церковь битком набита методистами. Я думала, у жены дьякона Хазарда глаза выскочат из орбит. Выходя из церкви, она сказала: «Это было неприличное зрелище. Мне жаль пресвитериан». И нам приходится выслушивать это и терпеть. А что тут скажешь?

— Я нашла бы, что ей сказать, миссис докторша, дорогая, если бы слышала ее слова, — заявила Сюзан мрачно. — Я сказала бы, что, во-первых, чистые голые ноги, по-моему, не более неприличны, чем дырявые чулки. А во-вторых, у пресвитериан нет ощущения, будто они очень нуждаются в жалости методистов, — ведь пресвитерианский священник умеет проповедовать, а методистский — нет. Я сумела бы осадить жену дьякона Хазарда, миссис докторша, дорогая, и в этом вы можете быть уверены.

— Уж лучше бы мистер Мередит не проповедовал так хорошо, а лучше заботился о своих детях, — возразила мисс Корнелия. — Он мог бы, по крайней мере, взглянуть на них, прежде чем они отправятся в церковь, и подумать, вполне ли прилично они одеты. Я устала находить оправдания для него, поверьте мне.

Тем временем в Долине Радуг Фейт испытывала ужасные душевные муки. Там появилась Мэри Ванс, как всегда настроенная на то, чтобы осуждать и поучать. Она дала понять Фейт, что та навеки опозорила себя и своего отца и что она, Мэри Ванс, порывает с ней окончательно. «Все» говорили о случившемся, и «все» были едины во мнении.

— Я просто чувствую, что не могу с тобой больше дружить, — заключила она.

— А мы будем с ней дружить! — воскликнула Нэн Блайт. Нэн в глубине души тоже находила поступок Фейт совершенно ужасным, но не считала возможным позволить Мэри Ванс вести себя так высокомерно. — А вы, мисс Ванс, если не хотите, можете больше не приходить в Долину Радуг.

Нэн и Ди обняли Фейт за плечи и с вызовом посмотрели на Мэри. Та неожиданно дрогнула и, присев на пенек, заплакала.

— Дело не в том, что я не хочу с ней дружить, — всхлипывала она. — Но, если я буду с ней по-прежнему водиться, люди будут говорить, что это я подбиваю ее на проделки. Некоторые уже так говорят — сущая правда! Я не могу допустить, чтобы обо мне такое говорили, особенно теперь, когда я живу в приличном доме и стараюсь быть настоящей леди. И я никогда, даже в самое тяжелое время в моей жизни, не ходила с голыми ногами в церковь. Мне и в голову бы никогда такое не пришло. Но эта противная Китти Дейвис говорит, что Фейт стала совсем другой девочкой, с тех пор как я пожила в доме священника. Она говорит, что Корнелия Эллиот еще проклянет тот день, когда взяла меня в свой дом. А это, скажу я вам, ужасно меня обижает. Но больше всего я беспокоюсь о мистере Мередите.

— Я думаю, о нем ты можешь не беспокоиться, — презрительно заметила Ди. — Вряд ли это необходимо. Ну же, Фейт, дорогая, перестань плакать и расскажи нам, почему ты это сделала.

Плачущая Фейт объяснила, как было дело. Нэн и Ди посочувствовали ей, и даже Мэри Ванс согласилась, что Фейт попала в трудное положение. Но Джерри, для которого эта новость прозвучала как гром среди ясного неба, отказался отнестись к ней благодушно. Так вот что значили таинственные намеки, которые он получал в тот день в школе! Он бесцеремонно погнал Фейт и Уну домой, и клуб «Хорошее поведение» немедленно провел свое заседание на кладбище, чтобы вынести вердикт по делу Фейт.

— Я считаю, что ничего страшного не случилось, — сказала Фейт с вызовом. — Голых ног было видно не так уж много. Никакого греха в этом не было, и никому это не повредило.

— Это повредит папе. Ты знаешь, что повредит. Ты знаешь, что люди винят его всякий раз, когда мы делаем что-нибудь странное.

— Я об этом не подумала, — пробормотала Фейт.

— В том-то вся беда. Ты не подумала, а должна была подумать. Для этого существует наш клуб… чтобы воспитывать нас и заставлять думать. Мы обещали, что всегда, прежде чем что-то сделать, будем думать о последствиях. Ты, Фейт, не подумала и должна быть наказана… и к тому же сурово. В наказание будешь надевать эти полосатые чулки в школу целую неделю.

— Ох, Джерри, может, одного дня хватит… ну двух? Но не целую же неделю!

— Да, целую неделю, — сказал неумолимый Джерри. — Это справедливо… спроси у Джема Блайта, справедливо или нет.

Фейт почувствовала, что уж лучше подчиниться, чем обращаться к Джему Блайту по такому вопросу. Она начинала сознавать, что в ее проступке было нечто неприличное.

— Хорошо, буду ходить в них неделю, — пообещала она немного угрюмо.

— Ты еще легко отделаешься, — сказал Джерри сурово. — И как бы строго мы ни наказали тебя, это не поможет отцу. Люди будут по-прежнему думать, что ты сделала это просто из озорства, и винить отца за то, что он не вмешался. Мы не можем объяснить всем и каждому, как было дело.

Это последнее обстоятельство чрезвычайно удручало Фейт. То, что осуждали ее, она могла вынести, но было мучительно думать, что все возлагают вину за случившееся на ее отца. Если бы людям были известны факты, они не винили бы его. Но как могла она довести эти факты до всех? Встать в церкви, как она сделала это однажды, и объясниться — об этом не могло быть и речи. Фейт узнала от Мэри Ванс, как отнеслись прихожане к тому «спектаклю», и понимала, что не следует устраивать его во второй раз. Всю первую половину следующей недели Фейт билась над решением этой проблемы. Затем ее осенила блестящая идея, и она тут же принялась воплощать ее в жизнь. Весь вечер она провела на чердаке с лампой и тетрадкой, в которой что-то усердно писала, с пылающими щеками и сияющими глазами. Это было именно то, что нужно! Какая она умница, что придумала выход! Отличный способ все исправить и все объяснить… и при этом не вызвать никакого скандала! Было одиннадцать, когда она закончила, к своему большому удовлетворению, и спустилась с чердака, чтобы лечь спать, ужасно усталая, но совершенно счастливая.

Через несколько дней вышел очередной номер газеты, вызвавший новую сенсацию. Самое видное место на первой полосе занимало письмо за подписью Фейт Мередит, в котором говорилось следующее:

ВСЕМ, КОГО ЭТО КАСАЕТСЯ

Я хочу объяснить всем, как случилось, что я пришла в церковь без чулок, чтобы все знали, что папа тут ни при чем, и пусть старые сплетницы не говорят, будто он во всем виноват, потому что это неправда. Я отдала мою единственную пару черных чулок Лиде Марш, потому что у нее нет чулок, а ее бедные ножки ужасно замерзли, и мне было ее так жалко. Ни один ребенок, который живет среди христиан, не должен ходить без туфель и чулок, пока весь снег не растаял, и я думаю, что Женское Общество Поддержки Зарубежных Христианских Миссий должно было бы подарить ей чулки. Конечно, я знаю, что они посылают разные вещи маленьким язычникам в других странах и что это правильное и доброе дело. Но у маленьких язычников погода гораздо теплее, чем у нас, и я думаю, что женщинам в нашей церкви следовало бы позаботиться о Лиде, а не оставлять это мне.

Когда я отдавала ей мои чулки, я забыла, что это единственная черная пара без дырок, какая у меня есть, но я все равно рада, что отдала их ей, потому что меня мучила бы совесть, если бы я этого не сделала. Когда она ушла, бедняжка, такая гордая и счастливая, я вспомнила, что больше мне нечего надеть, кроме отвратительных полосатых красно-синих чулок. Тетушка Марта связала их для меня прошлой зимой из пряжи, которую прислала нам миссис Бэрр из Верхнего Глена. Это была ужасно жесткая пряжа и вся в узлах, и я никогда не видела, чтобы дети самой миссис Бэрр носили вещи из такой пряжи. Но Мэри Ванс говорит, что миссис Бэрр отдает священнику всякую дрянь, которую не может использовать или съесть сама, и думает, будто все это должно засчитываться как та часть жалованья, которую ее муж обязался платить, но никогда не платит.

Я просто была не в силах надеть эти кошмарные чулки. Они такие безобразно некрасивые, грубые и кусачие. И все стали бы меня из-за них дразнить. Сначала я хотела притвориться больной, чтобы не идти в церковь на следующий день, но потом решила, что не могу так поступить. Это была бы ложь, а папа, когда говорил с нами после смерти мамы, сказал, что мы никогда, никогда не должны лгать. Притворяться — это так же грешно, как лгать, хотя я знаю людей, которые живут прямо здесь, в Глене, и которые притворяются и, похоже, совсем не чувствуют себя плохо от этого. Я не стану называть имен, но я знаю, кто эти люди, и папа тоже знает.

Потом я сделала все, что могла, чтобы простудиться по-настоящему. Я стояла босиком на снегу в углу методистского кладбища, пока Джерри силой не вытащил меня из сугроба. Но мне это стояние в снегу никакого вреда не причинило, так что я никак не могла отвертеться и не ходить в церковь. Тогда я решила, что надену ботинки и пойду без чулок. Я не понимаю, почему это было так ужасно, ведь я очень тщательно вымыла ноги, чтобы они были такими же чистыми, как лицо, но, во всяком случае, папа в этом не виноват. Он сидел в кабинете и думал о своей проповеди и других божественных вещах. Я постаралась не попадаться ему на глаза с утра, а потом ушла в воскресную школу. Папа никогда не смотрит на ноги людей в церкви, так что и моих он, конечно, тоже не заметил, но все сплетницы заметили и много говорили об этом, и потому я пишу это письмо, чтобы объяснить, как было дело. Вероятно, я поступила очень плохо, раз все так говорят, и жалею об этом, и на этой неделе я ношу эти ужасные чулки, чтобы себя наказать, хотя папа купил мне две отличные новые пары, как только в понедельник утром открылся магазин мистера Флэгга. Но во всем виновата я одна, а если люди будут винить моего отца, после того как прочтут это письмо, то они не христиане, и мне нет дела до того, что они говорят.

И еще одно я хочу объяснить, прежде чем закончу это письмо. Мэри Ванс сказала мне, что мистер Эван Бойд обвиняет сыновей Лью Бакстера в краже картошки с его поля прошлой осенью. Они не трогали его картошку. Они очень бедные, но честные. Это сделали мы — Джерри, Карл и я. Уны с нами тогда не было. Мы даже не предполагали, что это кража. Нам просто надо было раздобыть несколько картофелин, чтобы сварить их вечером в Долине Радуг и съесть с нашей жареной треской. Поле мистера Бойда было ближе всего, на полпути между долиной и деревней, так что мы перелезли через изгородь и вытянули несколько плетей. Картошка была ужасно мелкая, потому что мистер Бойд внес мало удобрений, и нам пришлось вытянуть много плетей, прежде чем мы набрали столько, сколько было нужно, и к тому же размером они оказались не больше стеклянных шариков для игры. Уолтер и Ди Блайт ели эту картошку вместе с нами. Но они пришли тогда, когда мы уже ее сварили, и не знали, где мы ее взяли, так что их не в чем винить и виноваты только мы.

Мы не хотели ничего плохого, но если это была кража, то нам очень жаль, и мы заплатим за эту картошку мистеру Бойду, если он согласен подождать, пока мы вырастем. Сейчас у нас никогда не бывает денег, так как мы еще слишком маленькие, чтобы заработать, а тетушка Марта говорит, что все папино жалованье до последнего цента — даже когда ему платят регулярно, а это не всегда случается — уходит на ведение домашнего хозяйства. Но мистер Бойд не должен впредь обвинять мальчиков Лью Бакстера, которые тут ни при чем, и создавать им дурную славу.

С уважением,

Фейт Мередит

ГЛАВА 26 Мисс Корнелия меняет точку зрения

— Знаете, Сюзан, после смерти я собираюсь возвращаться на землю каждый раз, когда в этом саду зацветут нарциссы, — сказала Аня восторженным тоном. — Никто, вероятно, не увидит меня, но я буду здесь. Если кто-нибудь окажется в саду в это время — а я думаю, что приду сюда в такой же вечер, как нынешний… но, может быть, это произойдет с наступлением рассвета… прелестного бледно-розового весеннего рассвета, — он просто увидит, что нарциссы отчаянно кивают головками, словно под могучим порывом ветра, но на самом деле это буду я.

— Миссис докторша, дорогая, не может быть сомнения в том, что после смерти вы не будете думать о таких пустых мирских вещах, как нарциссы, — возразила Сюзан. — И я не верю в привидения, видимые или невидимые.

— О, Сюзан, я не буду привидением! Это так ужасно звучит. Я буду просто собой. И я пробегу по саду в сумерки, утренние или вечерние, и увижу все уголки, которые люблю. Вы помните, Сюзан, как я страдала, когда нам пришлось уехать из нашего маленького Дома Мечты? Я думала, что никогда не полюблю Инглсайд так сильно, как любила тот домик. Но полюбила. Я люблю здесь каждый клочок земли, каждое дерево, каждый камень.

— Мне и самой, пожалуй, нравится это место, — сказала Сюзан, которая умерла бы, если бы ей пришлось его покинуть, — но мы не должны слишком привязываться ни к чему земному, миссис докторша, дорогая. Случаются иногда и пожары, и землетрясения. Так что мы всегда должны быть готовы ко всему. Дом Тома Макаллистера на той стороне гавани сгорел ночью, трое суток назад. Некоторые утверждают, будто Том сам поджег дом, чтобы получить страховку. Может быть, так и было, а может быть, нет. Но я сразу же посоветовала доктору проверить наши дымоходы. Береженого Бог бережет. Но я вижу, что миссис Эллиот подходит к нашим воротам с таким видом, будто за ней посылали и она не могла не прийти.

— Аня, душенька, вы видели сегодняшнюю газету?

Голос мисс Корнелии дрожал, отчасти от волнения, отчасти оттого, что она слишком быстро шла от магазина и запыхалась.

Аня склонилась над нарциссами, чтобы скрыть улыбку. Вместе с Гилбертом она в тот день беззаботно и от души посмеялась над первой полосой газеты, но ей было хорошо известно, что дорогая мисс Корнелия воспринимает произошедшее почти как трагедию и не следует задевать ее чувства никаким проявлением легкомыслия.

— Ну не ужас ли? Что же нам делать? — спросила мисс Корнелия в отчаянии.

Хотя мисс Корнелия уверяла, что никогда больше не будет принимать близко к сердцу выходки детей священника, не волноваться она не могла.

Аня провела ее на крыльцо, где сидела с вязанием Сюзан, а с двух сторон от нее Ширли и Рилла водили пальцем по строкам в своих букварях. Сюзан вязала уже вторую пару чулок для Фейт. Сюзан, в отличие от мисс Корнелии, никогда не беспокоилась о несчастном человечестве. Она просто делала для его блага то, что могла, и безмятежно оставляла все другие заботы о нем Высшим Силам.

— Корнелия Эллиот считает, что рождена руководить этим миром, миссис докторша, дорогая, — сказала она однажды Ане, — и потому всегда из-за чего-нибудь волнуется. А я никогда ничего такого о себе не думала, и потому спокойно иду по жизни. Хотя иногда мне кажется, что можно было бы этот мир устроить немного лучше, чем он устроен сейчас. Но не нам, ничтожным червям, питать такие мысли. Они только рождают в душе тревогу, а проку нам от них никакого.

— Не думаю, что можно что-то сделать… теперь… — сказала Аня, выдвигая вперед удобное, мягкое кресло для мисс Корнелии. — Но как вообще мистер Викерс допустил, что такое письмо появилось в газете? Он не мог не понимать, что делает.

— Да он был в отъезде, Аня, душенька… он на неделю отправился в Нью-Брансуик. А в его отсутствие номер готовил этот молодой шалопай Джо Викерс. Разумеется, мистер Викерс никогда не напечатал бы такого письма, хоть он и методист, но Джо решил, что это будет отличная шутка. Я, как и вы, полагаю, что теперь уже ничего не исправишь; остается лишь надеяться, что со временем шум утихнет. Но, если мне где-нибудь попадется Джо Викерс, я задам ему такую взбучку, что он ее не скоро забудет. Я хотела, чтобы Маршалл немедленно прекратил нашу подписку на газету, но он только посмеялся и сказал, что за последний год это был единственный номер, в котором содержалось хоть что-то интересное. Маршалл никогда ничего не принимает всерьез — чего же еще ожидать от мужчины? К счастью, Эван Бойд точно такой же. Принял все как шутку, и, где его ни встретишь, все-то он над этим письмом хохочет. А он тоже методист! Что же до миссис Бэрр из Верхнего Глена, то она, конечно, разозлится, а ее семейство покинет нашу церковь. Впрочем, с любой точки зрения, невелика потеря. Методисты окажут им вполне радушный прием.

— Поделом этой миссис Бэрр, — сказала Сюзан, которая давно враждовала с упомянутой леди и которую очень порадовало упоминание о ней в письме Фейт. — Методистского пастора ей уже не удастся обмануть, подсовывая ему вместо денег никудышную пряжу.

— Хуже всего то, что мало надежд на улучшение положения, — мрачно продолжила мисс Корнелия. — Пока мистер Мередит захаживал в гости к Розмари Уэст, я надеялась, что в доме священника появится настоящая хозяйка. Но больше он к ней не ходит. Я полагаю, она отказала ему из-за детей… во всяком случае, почти все так думают.

— Я не верю, что он вообще сделал ей предложение, — сказала Сюзан, которая не могла постигнуть, как это можно отказать священнику.

— Ну, об этом никто ничего не знает. Но одно несомненно: он к ней больше не заходит. И Розмари всю эту весну выглядит не очень бодрой. Надеюсь, эта поездка в Кингспорт пойдет ей на пользу. Она собиралась пробыть там месяц, но, как я слышала, остается на второй. Не помню, чтобы Розмари когда-нибудь прежде уезжала из дома одна. Им с Эллен всегда было тяжело расстаться. Но на этот раз, насколько я понимаю, сама Эллен настояла на этой поездке. А тем временем Эллен и Норман Дуглас вспомнили, что старая любовь не ржавеет.

— Это правда? — спросила Аня со смехом. — Я слышала об этом, но не поверила.

— Не поверили? Вы вполне можете верить, Аня, душенька. Все об этом знают. Норман Дуглас никогда не оставлял никого в неведении относительно собственных намерений, чего бы они ни касались. Он всегда ухаживал на виду у всех. Он сказал Маршаллу, что не вспоминал об Эллен много лет, но, как только в первый раз вошел в церковь прошлой осенью, увидел ее и влюбился снова. А до этого успел начисто забыть, какая она красавица. Ведь он не видел ее двадцать лет, хотя трудно в это даже поверить. Но, конечно, он никогда не ходил в церковь, а Эллен нигде больше не бывала. О, мы все знаем, какие намерения у Нормана, но чего хочет Эллен — тут дело другое. Не берусь предсказать, поженятся они или нет.

— Он бросил ее однажды… но, похоже, для некоторых пар это не имеет значения, миссис докторша, дорогая, — заметила Сюзан довольно едко.

— Он бросил ее в порыве гнева и каялся потом всю жизнь, — сказала мисс Корнелия. — Это совсем не то, что хладнокровно отвергнуть. Что до меня, то я, в отличие от некоторых, никогда не испытывала отвращения к Норману. Взять верх надо мной ему никогда не удавалось. Но меня очень занимает вопрос о том, что заставило его вернуться в церковь. Я никак не могу поверить в эту историю миссис Уилсон, будто Фейт Мередит явилась к нему и угрозами добилась своего. Я давно собираюсь расспросить об этом саму Фейт, но как-то забываю всякий раз, когда встречаю ее. Какое влияние может она иметь на Нормана Дугласа? Он был в магазине мистера Флэгга, когда я оттуда уходила, — ревел от хохота, обсуждая с другими это возмутительное письмо. Я думаю, его было слышно даже на мысе Четырех Ветров. «Бесподобная девчонка! — кричал он. — Прыти у нее хоть отбавляй! А все эти старухи хотят ее укротить — тьфу!.. Но им никогда это не удастся — никогда! Это все равно что пытаться утопить рыбу. Ты, Бойд, смотри, лучше удобряй свою картошку в следующем году. Хо-хо-хо!» И тут уж он так расхохотался, что стены затряслись.

— Во всяком случае, мистер Дуглас щедро вносит деньги на жалованье священнику, — заметила Сюзан.

— О, Норман отнюдь не скуп. Он может выложить при случае на что-нибудь тысячу, глазом не моргнув, но взревел бы как труба иерихонская, если бы его заставили переплатить пять центов за какой-нибудь товар. Кроме того, ему нравятся проповеди мистера Мередита, а Норман Дуглас всегда не прочь раскошелиться, если ему подкинут несколько интересных мыслей. Христианского в нем не больше, чем в голом африканском язычнике, и ничто его не исправит. Но он умен и начитан и оценивает проповедь, как оценил бы лекцию. Во всяком случае, хорошо, что он на стороне мистера Мередита и его детей: после такого друзья им будут нужны как никогда. Я устала искать оправдания для них, поверьте мне.

— Знаете, дорогая мисс Корнелия, — сказала Аня серьезно, — я думаю, мы все слишком увлеклись поиском оправданий. Мы должны покончить с этой глупостью. Я скажу вам, что мне очень хотелось бы сделать. Разумеется, я этого не сделаю, — добавила она, заметив тревогу в глазах Сюзан, — поскольку такой поступок был бы слишком необычным, а мы, после того как достигли возраста, который считается почтенным, должны или соблюдать приличия, или умереть. Но я хотела бы сделать это. Я хотела бы созвать собрание дамского благотворительного общества, общества поддержки зарубежных миссий, и швейного кружка и пригласить на него всех до одного методистов, которые осуждают Мередитов… хотя я уверена, если мы, пресвитериане, перестанем осуждать и искать оправдания, мы увидим, что прихожане других церквей будут очень мало беспокоиться о семье нашего священника.

Я сказала бы всем им: «Дорогие друзья христиане — с ударением на "христиане", — я хочу кое-что сказать вам… сказать внятно и четко, чтобы вы запомнили и, вернувшись домой, повторили своим домочадцам. Вам, методистам, ни к чему жалеть нас, а нам, пресвитерианам, ни к чему жалеть самих себя. Мы не собираемся делать это впредь. И мы хотим сказать, смело и открыто, всем, кто осуждает и сочувствует: мы гордимся нашим священником и его детьми. Мистер Мередит — лучший из всех проповедников, какие только были в церкви Глена св. Марии. Более того, он искренний, честный учитель правды и христианского милосердия. Он верный друг, благоразумный пастырь, а вместе с тем и утонченный, образованный, воспитанный человек.

И дети достойны своего отца. Джеральд Мередит — самый способный ученик в нашей школе, и мистер Хазард считает, что мальчика ждет блестящая карьера. Он мужественный, благородный, честный паренек. Фейт Мередит — красавица, и она настолько же независима и оригинальна, насколько красива. В ней нет ничего посредственного, заурядного. У всех остальных девочек Глена, вместе взятых, не найдется столько силы духа, остроумия, веселья и энергии, сколько у нее. Каждый, кто знаком с ней, не может ее не любить. Много ли найдется на свете детей или взрослых, о которых можно сказать то же самое? Уна Мередит — воплощение кротости. Из нее вырастет прелестнейшая женщина. Карл Мередит, с его любовью к муравьям, лягушкам и паукам, когда-нибудь станет натуралистом, восхищаться которым будет вся Канада… да что там, весь мир. Вы знаете еще какую-нибудь семью в Глене или за его пределами, о которой можно сказать все, что было сказано здесь? Так что долой стыдливые оправдания и извинения. Мы рады, что у нас такой прекрасный священник с такими замечательными сыновьями и дочерьми!»

Аня умолкла, отчасти потому, что ей надо было перевести дух после такой зажигательной речи, отчасти потому, что боялась рассмеяться, видя выражение лица мисс Корнелии. Добрая леди смотрела на Аню широко раскрытыми глазами; ее явно захлестнули волны новых для нее идей. Но она, ахнув, вынырнула и смело направилась к берегу.

— Анна Блайт, как я хотела бы, чтобы вы созвали такое собрание и сказали все это! Меня, к примеру, вы пристыдили, и я отнюдь не собираюсь скрывать это. Конечно, именно так нам и следовало говорить… особенно с методистами. И каждое сказанное вами слово — правда… каждое слово. Мы просто закрываем глаза на существенное и таращимся на пустяки, которые не стоят выеденного яйца. Ах, Аня, душенька, я могу понять, что к чему, когда мне все разжуют и растолкуют. Никто больше не услышит никаких извинений от Корнелии Маршалл! Теперь я буду ходить с гордо поднятой головой, поверьте мне… хотя я, возможно, приду, чтобы обсудить все с вами, как обычно, просто для того, чтобы отвести душу, если Мередиты выкинут еще что-нибудь потрясающее. Даже это письмо, из-за которого я так расстроилась… да это и впрямь просто хорошая шутка, как говорит Норман. Мало найдется таких сообразительных девочек, которым пришло бы в голову написать его… и запятые везде на месте, и никаких грамматических ошибок. Пусть только какой-нибудь методист скажет о нем хоть слово… хотя все равно я никогда не прощу этого Джо Викерсу… поверьте мне! А где сегодня остальные ваши детишки?

— Уолтер и близнецы в Долине Радуг. Джем сидит за учебниками на чердаке.

— Они все помешались на Долине Радуг. Мэри Ванс считает, что это лучшее место на свете. Она бегала бы туда каждый вечер, если бы я ей разрешила. Но я против того, чтобы она слонялась без дела. А кроме того, Аня, душенька, я скучаю по ней, когда ее нет поблизости. Никогда не думала, что так полюблю ее. Не то чтобы я не замечала ее недостатков и не пыталась их исправить. Но за все время, что она живет в моем доме, я не слышала от нее ни одного дерзкого слова, и она мне очень помогает… так как, Аня, душенька, я все же не так молода, как прежде, и нет смысла это отрицать. Мне исполнилось пятьдесят девять. Я не чувствую этого, но невозможно отрицать то, что записано в семейной Библии.

ГЛАВА 27 Концерт духовной музыки

Несмотря на то что теперь мисс Корнелия смотрела на вещи по-новому, спустя несколько недель ее душевное равновесие было несколько нарушено новой выходкой детей священника. Правда, на публике она ничем не выдала своего волнения, повторяя всем сплетницам суть сказанного ей Аней еще тогда, когда цвели нарциссы, вкладывая в свои слова столько убежденности и силы, что ее собеседницы чувствовали себя довольно глупо и начинали сомневаться, стоило ли им так серьезно относиться к детской шалости. Но в узком кругу мисс Корнелия позволяла себе облегчить душу в стенаниях.

— Аня, душенька, они устроили концерт на кладбище в прошлый четверг вечером, когда шло молитвенное собрание методистов. Сидели на могильной плите Хезекаи Поллока и целый час распевали во всю глотку. Правда, насколько я поняла, они пели в основном церковные гимны, и это было бы не так плохо… но только если бы они этим и ограничились. Однако мне сказали, что под конец они пропели целиком «Полли Уолли Дудль»[30]… и это в то самое время, когда дьякон Бакстер читал молитву.

— Я присутствовала там в тот вечер, — сказала Сюзан, — и хотя не сказала ни слова об этом вам, миссис докторша, дорогая, не могла не пожалеть, что они выбрали именно этот вечер для подобных развлечений. Поистине было жутко слушать, как они, сидя в обители мертвых, распевают во всю глотку эту легкомысленную песню.

— Не понимаю, зачем вам понадобилось присутствовать на молитвенном собрании методистов, — сказала мисс Корнелия с кислой миной.

— Я никогда не находила, что методизм заразен, — сухо возразила Сюзан. — И… как я собиралась сказать, когда меня перебили… хоть мне и было очень неприятно, я дала отпор методистам. Когда мы выходили из церкви и жена дьякона Бакстера сказала: «Возмутительное поведение!», я ответила, глядя ей прямо в глаза: «Они все прекрасно поют, миссис Бакстер, а из вашего хора никто, как кажется, не посещает ваши молитвенные собрания. Похоже, ваши хористы в голосе только по воскресеньям!» Она приняла это довольно кротко, и я почувствовала, что сумела ее осадить. Но я сумела бы осадить ее еще лучше, миссис докторша, дорогая, если бы только они не пели «Полли Уолли Дудль». Поистине страшно даже подумать, что такое распевают на кладбище.

— Некоторые из похороненных там тоже пели «Полли Уолли Дудль» при жизни. Возможно, им до сих пор приятно послушать эту песенку, — предположил Гилберт.

Мисс Корнелия взглянула на него с упреком и решила при случае обязательно намекнуть Ане, что следует сделать доктору замечание, чтобы он не выражал вслух таких мыслей. Они могли нанести ущерб его профессиональной практике. Пациенты могли подумать, что он не придерживается общепринятых религиозных воззрений. Конечно, Маршалл постоянно говорил вещи и похуже, но ведь он не был человеком публичным.

— Судя по всему, их отец все это время сидел в кабинете, и окно было открыто, но он даже не обратил на них внимания. Разумеется, был погружен в чтение, как обычно. Но я поговорила с ним об этом вчера, когда он зашел к нам.

— Как вы решились на такое, миссис Эллиот? — спросила Сюзан с упреком.

— Решилась! Пора кому-нибудь на что-нибудь решиться. Говорят, будто он даже не знает о письме Фейт в газету, потому что никто не захотел ему об этом рассказать. А сам он, разумеется, никогда в газету не заглядывает. Но я подумала, что ему следует об этом знать, чтобы не допускать таких концертов в будущем. Он ответил, что «обсудит с ними этот вопрос». Но, конечно же, начисто забыл обо всем, едва лишь вышел за наши ворота. У этого человека совершенно отсутствует чувство юмора, Аня, поверьте мне. В прошлое воскресенье он прочел проповедь на тему «Как правильно воспитывать детей»… и к тому же очень хорошую проповедь… и все в церкви сидели и думали: «Какая жалость, что ты сам не делаешь того, к чему призываешь».

Мисс Корнелия была несправедлива к мистеру Мередиту, предполагая, что он сразу же забудет сказанное ею. Он ушел домой очень обеспокоенный и, когда дети в тот вечер вернулись из Долины Радуг — гораздо позднее, чем следовало бы, — позвал их к себе в кабинет.

Они вошли с некоторым трепетом в душе. Это было так необычно: отец редко звал их к себе. Что он собирался сказать им? Они пытались припомнить какой-нибудь особенно серьезный из своих проступков за последние недели, но безуспешно. Два дня назад Карл опрокинул блюдечко варенья на шелковое платье миссис Флэгг, когда она по приглашению тетушки Марты осталась ужинать. Но мистер Мередит не заметил этого происшествия, а миссис Флэгг, добрая душа, не стала поднимать шум. К тому же Карл понес наказание: до конца дня ему пришлось ходить в платье Уны.

Уне вдруг пришло в голову, что, возможно, отец собирается сообщить им о своей предстоящей женитьбе на мисс Уэст. Сердце ее отчаянно заколотилось, а ноги задрожали. Но затем она заметила, что мистер Мередит выглядит очень суровым и печальным. Нет, это не могло быть связано с женитьбой.

— Дети, — сказал мистер Мередит, — меня очень огорчило то, что я сегодня услышал. Это правда, что вы сидели на кладбище в прошлый четверг вечером и пели непристойные песни в то самое время, когда в методистской церкви проходило молитвенное собрание?

— Ох, надо же! Папа, мы совсем забыли, что у них в этот вечер было молитвенное собрание, — воскликнул Джерри в ужасе.

— Значит, это правда… и вы действительно пели?

— Ну, папа, я не знаю, что ты называешь непристойными песнями. Мы пели церковные гимны… понимаешь, это был концерт духовной музыки. Что в этом плохого? Я же говорю тебе, мы начисто забыли, что у методистов в этот вечер молитвенное собрание. Они раньше все время проводили собрания по вторникам, а тут вдруг перешли на четверги — трудно все упомнить.

— Вы не пели ничего, кроме гимнов?

— Ну, — сказал Джерри, краснея, — под конец мы спели «Полли Уолли Дудль». Фейт сказала: «Давайте завершим чем-нибудь веселеньким». Но мы ничего плохого не хотели, отец… честное слово, не хотели.

— Папа, это я придумала устроить концерт, — сказала Фейт, опасаясь, что мистер Мередит возложит всю вину на Джерри. — Ты ведь знаешь, три недели назад методисты сами проводили концерт духовной музыки у себя в церкви. Я подумала, что было бы очень интересно устроить такой же. Только они при этом еще читали молитвы, а мы молиться не стали, так как слышали, будто люди считают ужасно неприличным то, что мы молимся на кладбище. И ты сидел все время здесь, у окна, — добавила она, — и нам ни слова не сказал.

— Я не заметил, чем вы были заняты. Хотя, разумеется, это не может служить мне оправданием. Я виноват больше, чем вы… и я это сознаю. Но зачем вы спели под конец эту глупую песню?

— Мы не подумали… — пробормотал Джерри. Он чувствовал, что это плохая отговорка, особенно учитывая то, как сурово он сам отчитывал Фейт в клубе «Хорошее поведение» за беспечность. — Нам жаль, отец… очень жаль. Задай нам хорошенько… мы заслуживаем, чтобы нас как следует пропесочили.

Но мистер Мередит не стал ни «пропесочивать», ни «задавать». Он сел, подозвал к себе поближе своих маленьких грешников и поговорил с ними — ласково и проникновенно. Охваченные стыдом и раскаянием, они чувствовали, что никогда больше не поступят так глупо и легкомысленно.

— Нам придется сурово наказать себя за этот концерт, — шепнул Джерри, когда они тихонько пошли наверх, чтобы лечь в постели. — Завтра первым делом проведем заседание клуба и решим, как это сделать. Я никогда не видел, чтобы папа был так огорчен. Но лучше бы методисты выбрали раз и навсегда какой-нибудь один день для своих молитвенных собраний, вместо того чтобы перебирать все дни недели.

«Во всяком случае, я рада, что это оказалось не то, чего я боялась», — пробормотала Уна про себя.

А в кабинете мистер Мередит, оставшись один, сел за свой письменный стол и уронил голову на руки.

— Боже, помоги мне! — сказал он. — Плохой из меня отец. О Розмари! Если бы ты любила меня!

ГЛАВА 28 День поста

На следующее утро, перед тем как отправиться в школу, члены клуба «Хорошее поведение» провели специальное заседание. Обсудив разные предложения, остановились на том, что самым подходящим наказанием будет день строгого поста.

— Не будем ничего есть целый день, — сказал Джерри. — Мне давно хотелось узнать, что такое пост. А тут представляется удобный случай это выяснить.

— Какой день мы выберем для этого? — спросила Уна.

Ей показалось, что наказание довольно мягкое, и ее, пожалуй, даже удивило то, что Джерри и Фейт не придумали ничего более тяжелого.

— Давайте понедельник, — сказала Фейт. — По воскресеньям обед у нас обычно сытный, а в понедельник ни завтрак, ни обед все равно никуда не годятся.

— Но тогда пропадает весь смысл наказания! — воскликнул Джерри. — Мы должны выбрать не самый легкий день для поста, а самый тяжелый… и такой день — воскресенье, поскольку, как ты справедливо заметила, по воскресеньям у нас обычно ростбиф вместо холодного «того же самого». Тут и наказания особого не было бы, если бы мы всего лишь отказались есть «то же самое». Давайте в следующее воскресенье. Самый подходящий день: папа собирается поменяться со священником из Верхнего Лоубриджа для проведения утренней службы. Так что его не будет дома до самого вечера. Если тетушка Марта удивится, что это с нами, мы ей скажем, что постимся для блага наших душ, и что это есть в Библии, и чтобы она нам не мешала… и я думаю, она от нас отстанет.

И действительно, тетушка Марта мешать им не стала. Она просто сказала, как всегда раздраженно и ворчливо: «Что еще за глупости вы, безобразники, тут затеваете?» — и больше об этом не думала. Мистер Мередит ушел из дома рано утром, когда все еще спали. Ушел также без завтрака, но, в этом, конечно, не было ничего необычного. Он часто забывал позавтракать, и некому было ему об этом напомнить. Завтрак — такой завтрак, какой обычно готовила тетушка Марта, — было совсем нетрудно пропустить, не пожалев об этом. Даже голодные «безобразники» чувствовали, что теряют не так уж много, отказываясь от «комковатой овсянки и снятого молока», некогда вызвавших презрение Мэри Ванс. Но все было по-другому, когда пришло время обеда. Они успели ужасно проголодаться, и наполнивший дом запах ростбифа — совершенно восхитительный запах, несмотря на то что ростбиф был очень плохо прожарен, — показался им невыносимо аппетитным. В отчаянии все четверо бросились на кладбище, куда он не доносился. Но Уна не могла оторвать глаз от окна столовой, за которым можно было видеть безмятежно обедающего священника из Верхнего Лоубриджа.

— Вот бы мне хоть малюсенький кусочек, — вздохнула она.

— Прекрати, — приказал Джерри. — Конечно, это тяжело… но в этом и заключается наказание. Я такой голодный, что прямо сейчас мог бы каменного идола съесть, но разве я жалуюсь? Давайте подумаем о чем-нибудь другом. Мы должны подняться выше собственных желудков.

В час ужина они уже не испытывали мук голода, от которых страдали днем.

— Я думаю, мы привыкаем, — сказала Фейт. — Я чувствую ужасно странную слабость, но не могу сказать, что мне хочется есть.

— У меня что-то с головой, — пожаловалась Уна. — Она иногда ужасно кружится.

Но она мужественно пошла в церковь вместе с остальными к вечерней службе. Если бы мистер Мередит не был всецело поглощен темой своей проповеди, заставившей его забыть обо всем на свете, он, возможно, обратил бы внимание на бледное, с запавшими глазами, личико, обращенное к нему со скамьи, где сидели его дети. Но он ничего не замечал, а его проповедь оказалась немного длиннее, чем обычно. Наконец она завершилась, и он как раз должен был объявить заключительный гимн, когда Уна Мередит упала со скамьи и осталась лежать на полу в глубоком обмороке.

Жена старосты Клоу подбежала к ней первой. Она выхватила худенькое тело из рук испуганной, побелевшей от ужаса Фейт и унесла в ризницу. Мистер Мередит забыл о гимне и обо всем остальном и как безумный бросился следом за ней. Прихожане постарались поскорее разойтись.

— Ох, миссис Клоу, — задыхаясь, выговорила Фейт, — Уна умерла? Мы ее уморили?

— Что случилось с моей девочкой? — спросил бледный отец.

— Я думаю, она просто в обмороке, — сказала миссис Клоу. — О, вот и доктор, слава Богу!

Привести Уну в сознание оказалось непростой задачей для Гилберта. Он долго трудился, прежде чем ее глаза открылись. Затем он перенес ее в дом священника. Фейт бежала за ним, истерически всхлипывая от облегчения.

— Она, понимаете, просто голодная… она ничего сегодня не ела… никто из нас не ел… мы все постились.

— Постились! — с удивлением воскликнул мистер Мередит.

— Постились? — переспросил доктор.

— Да… чтобы наказать себя за то, что пели «Полли Уолли» на кладбище, — пояснила Фейт.

— Дитя мое, я не хочу, чтобы вы наказывали себя за это, — огорченно сказал мистер Мередит. — Я немного пожурил вас… и вы все раскаялись… и я все вам простил.

— Да, но нас надо было наказать, — объяснила Фейт. — У нас такое правило… в нашем клубе «Хорошее поведение»… Если мы совершаем какой-нибудь дурной поступок или что-нибудь, что может повредить папиной репутации, мы должны себя наказать. Мы сами себя воспитываем, понимаете, потому что больше некому.

Мистер Мередит застонал, но доктор, отошедший от постели Уны, явно вздохнул с облегчением:

— Значит, девочка просто упала в обморок от голода, и все, что ей нужно, — это хорошая еда. Миссис Клоу, будьте добры, проследите, чтобы ее покормили. И, судя по рассказу Фейт, им всем лучше поскорее поесть, а иначе нас ожидают новые голодные обмороки.

— Я думаю, мы не должны были заставлять Уну поститься, — сказала Фейт с раскаянием. — Я теперь понимаю, что наказать следовало только Джерри и меня. Это мы устроили концерт, и мы старшие.

— Я тоже пела «Полли Уолли», как вы все, — послышался слабый голосок Уны, — так что меня тоже надо было наказать.

Появилась миссис Клоу со стаканом молока, Фейт, Джерри и Карл убежали в буфетную, а Джон Мередит ушел в кабинет, где долго сидел в темноте наедине со своими горькими мыслями. Итак, его дети воспитывали себя сами, так как «больше было некому»… воспитывали, самостоятельно решая запутанные вопросы, в отсутствие руки, которая вела бы их, и голоса, который мог бы дать совет. Фраза, произнесенная Фейт без всякой задней мысли, терзала душу ее отца, как язвительный выпад. Не было никого, кто присмотрел бы за ними, позаботился об их душах и телах. Какой хрупкой выглядела Уна, когда лежала в продолжительном обмороке в ризнице! Какими худенькими казались ее руки, каким мертвенно-бледным было ее личико! Она выглядела так, словно могла в любую минуту навсегда уйти от него… милая маленькая Уна. заботиться о которой так просила его Сесилия. Он давно, со времени смерти жены, не испытывал такого мучительного страха, какой охватил его, когда он склонился над своей лежавшей в обмороке маленькой дочкой. Он должен что-то сделать… но что? Должен ли он предложить Элизабет Керк выйти за него замуж? Она хорошая женщина… она будет добра к его детям. Он мог бы заставить себя сделать это, если бы не его любовь к Розмари Уэст. Но, не подавив эту любовь, он не мог посвататься ни к кому другому. А подавить ее он не мог… он пытался, но безуспешно.

Розмари тоже была в церкви в тот вечер — в первый раз после возвращения из Кингспорта. Он мельком увидел ее лицо в задних рядах переполненной людьми церкви, в тот момент, когда закончил свою проповедь. Его сердце неистово забилось. Он склонил голову и сидел, чувствуя, как стучит в висках кровь, пока хор исполнял очередной гимн. Они не виделись с того вечера, когда он предложил ей стать его женой. Когда он поднялся, чтобы объявить заключительный гимн, его руки дрожали, а обычно бледное лицо пылало ярким румянцем. Затем обморок Уны заставил его на время забыть обо всем остальном. Но теперь в темноте и уединении кабинета прежние чувства нахлынули с новой силой. Розмари была для него той единственной во всем мире, которую он мог любить. Было бесполезно даже думать о браке с любой другой женщиной. Он не мог совершить такого святотатства даже ради собственных детей. Он должен нести свой крест один… он должен постараться стать более внимательным, более заботливым отцом… он должен сказать своим детям, чтобы они не боялись приходить к нему со всеми своими маленькими проблемами. Наконец он зажег лампу и взял в руки толстую, недавно вышедшую в свет книгу, вызвавшую немало споров в богословских кругах. Он собирался прочитать всего лишь одну главу — только для того, чтобы немного отвлечься и успокоиться, — но пять минут спустя совершенно забыл об этом мире со всеми его горестями.

ГЛАВА 29 Жуткая история

Тихим вечером в начале июня Долина Радуг была очаровательнейшим местом на свете, и это чувствовали дети, расположившиеся на полянке, где над их головами звенели волшебным звоном бубенчики, висевшие на Влюбленных Деревьях, и встряхивала своими зелеными кудрями Белая Леди. Ветер смеялся и насвистывал, бродя вокруг них, как верный, веселый приятель, принося с собой из лощины пряный запах молоденьких папоротничков. Дикие вишни, растущие тут и там среди темных елей, стояли в белой дымке распускающихся цветов. В кленах за Инглсайдом свистели малиновки. Вдали, на склонах Глена, цвели сады, прелестные, удивительные и таинственные в сгущающихся сумерках. Это была весна, а молодые просто должны радоваться весной. И каждый был счастлив в Долине Радуг в тот вечер… пока Мэри Ванс не нагнала на всех страху рассказом о призраке Генри Уоррена.

Джема в тот вечер с ними не было. Он теперь проводил все вечера на чердаке Инглсайда, готовясь к вступительным экзаменам в учительскую семинарию. Джерри тоже не было поблизости: он сидел у пруда и удил рыбу. Уолтер читал вслух морские стихи Лонгфелло[31], и его слушатели были погружены в атмосферу красоты и тайны кораблей. Потом они поговорили о том, чем будут заниматься, когда вырастут… куда поедут… какие прекрасные дальние берега увидят. Нэн и Ди собирались отправиться в Европу. Уолтер мечтал о Ниле, со стоном пролагающем путь к морю в египетских песках, и о том, чтобы хоть мельком увидеть Сфинкса. Фейт предположила, довольно уныло, что ей, скорее всего, придется стать миссионеркой — такую участь предрекла ей старая миссис Тейлор, — но зато тогда она сможет увидеть таинственные земли Востока — Индию или Китай. Карл всем сердцем стремился в джунгли Африки. Уна ничего не сказала. Она подумала, что просто хотела бы остаться дома. Здесь было гораздо красивее, чем в любом другом месте. Будет ужасно, когда все они станут взрослыми и разъедутся по всему миру. Сама мысль об этом вызывала в душе Уны чувство одиночества и тоски по дому. Но другие продолжали с восторгом предаваться мечтам, пока не пришла Мэри Ванс и не разрушила в один миг грезы и поэзию вечера.

— Ух, до чего я запыхалась! — воскликнула она. — Летела с того холма, как сумасшедшая. Я жутко перепугалась там, возле старого дома Бейли.

— Что же там было страшного? — удивилась Ди.

— Не знаю. Я шарила там под сиренями в старом саду — хотела поглядеть, есть ли уже ландыши. Там темно, хоть глаз коли… и вдруг я увидела, как что-то шевелится и шелестит в другом углу сада, в зарослях молоденьких вишен. Оно было белое. Говорю вам, я драпала без оглядки! Перемахнула через изгородь на бешеной скорости. Я решила, что это наверняка призрак Генри Уоррена.

— Кто такой Генри Уоррен? — спросила Ди.

— И с какой стати это был его призрак? — спросила Нэн.

— Ну и ну, неужели вы ни разу не слыхали эту историю? А ведь выросли в Глене! Ну, погодите минутку, вот отдышусь и расскажу.

По спине Уолтера пробежала приятная дрожь. Он любил истории о привидениях. Их таинственность, драматическое напряжение повествования, жуткие подробности доставляли ему острое, глубокое наслаждение. Лонгфелло мгновенно показался банальным и пресным. Уолтер отбросил книгу в сторону, чтобы ничто не мешало слушать, растянулся на траве, оперевшись на локти, и остановил внимательный взгляд больших сияющих глаз на лице Мэри. Мэри пожалела о том, что он смотрит на нее так. Она чувствовала, что сумела бы рассказать свою историю о призраке Генри Уоррена гораздо лучше, если бы не этот взгляд Уолтера. Не будь его, она могла бы кое-что приукрасить, добавить кое-какие художественные подробности, чтобы внушить слушателям еще больший ужас. А так ей пришлось держаться голых фактов… или того, что было выдано ей другими за факты.

— Ну… — начала она. — Вы же знаете, что в этом доме тридцать лет назад жил старый Том Бейли с женой. Был он, говорят, ужасно беспутный, да и жена его ненамного лучше. Своих детей у них не было, но сестра Тома умерла, а у нее остался сыночек — этот самый Генри Уоррен… и Бейли взяли его к себе. Ему было около двенадцати, когда он у них поселился, и был он маленького роста и очень хрупкий. Говорят, что Том и его жена с самого начала обращались с ним ужасно — пороли и морили голодом. Говорят, что они хотели поскорее его уморить, чтобы завладеть небольшими деньгами, которые ему оставила мать. Генри умер не сразу, но у него начались припадки… епилепсы, так их называют… и рос он вроде как дурачком лет до восемнадцати. Дядя обычно лупил его именно в саду, потому что там, за домом, никому их не было видно. Но слышно-то все равно было, и люди говорят, что иногда дрожь пробирала, когда из сада доносились крики бедного Генри, который умолял дядю не убивать его. Но никто не смел вмешаться, ведь старый Том был сущим разбойником и наверняка каким-нибудь способом рассчитался бы с любым, кто посмел бы лезть в его дела. Все знали, что он спалил амбары и конюшни соседа, который его обидел. Когда Генри умер, его дядя и тетя всем рассказывали, будто он умер во время одного из своих припадков, а больше никто ничего не знал, но все говорили, что Том просто взял да и убил его окончательно. А вскоре по округе разошлась весть, что появился призрак Генри. Он бродил в этом старом саду. По ночам слышали, как он стонет и плачет. Старый Том и его жена сбежали отсюда… уехали на Запад и не вернулись. Про этот дом пошла такая дурная слава, что никто не захотел купить или арендовать его. Это произошло лет тридцать назад, но призрак Генри Уоррена до сих пор появляется в саду.

— Ты в это веришь? — презрительно бросила Нэн. — Я — нет.

— Ну, порядочные люди видели его… и слышали, — возразила Мэри. — Говорят, что он появляется, и ползает по земле, и хватает людей за ноги, и бормочет, и стонет — точно так, как делал это, когда был жив. Я вспомнила об этом, как только увидела что-то белое в кустах, и подумала, что, если оно только схватит меня так и застонет, я упаду на месте замертво. Так что я сразу дала деру. Может быть, это и не был его призрак, но я не хотела рисковать в таком месте, где бывают призраки.

— Это был, скорее всего, белый теленок миссис Стимсон, — засмеялась Ди. — Он пасется в том саду… я его видела.

— Может быть. Но я ходить домой через сад Бейли больше не стану… А вот и Джерри! Сколько рыбы наловил! Сегодня опять мой черед ее жарить. Джем и Джерри говорят, что я лучшая кухарка в Глене. А мисс Корнелия разрешила мне сегодня принести вам вот этого печенья. Я чуть все его не разроняла, когда увидела призрак Генри.

Джерри только посмеялся, когда выслушал историю о привидении в саду — Мэри повторила ее, пока жарила рыбу, и даже сумела слегка приукрасить, так как Уолтер пошел помочь Фейт накрыть на стол. Но в отличие от Джерри, на которого история не произвела никакого впечатления, Фейт, Уна и Карл были напуганы, хоть и не хотели в этом признаться. Они чувствовали себя довольно уверенно, пока в долине вместе с ними были все остальные, но, когда банкет на лужайке кончился и начало смеркаться, воспоминание о призраке заставило их содрогнуться. Джерри отправился в Инглсайд вместе с Блайтами — ему надо было повидать Джема по какому-то делу, — и Мэри Ванс ушла с ними, чтобы вернуться домой кружным путем. Так что Фейт, Уне и Карлу пришлось возвращаться домой втроем. Всю дорогу они старались держаться поближе друг к другу и обошли старый сад Бейли стороной. Они, конечно, не верили, будто там обитают привидения, но все равно им не хотелось к нему приближаться.

ГЛАВА 30 Призрак на каменной изгороди

Фейт, Карл и Уна никак не могли забыть страшную историю о Генри Уоррене. Она завладела их воображением, хотя в привидения они никогда не верили. Историй о призраках они слышали великое множество — Мэри Ванс рассказывала немало таких, что леденили кровь гораздо более жуткими подробностями, однако то были истории, в которых фигурировали далекие, неизвестные места, люди и привидения. Так что, испытав первый — отчасти мучительный, отчасти приятный — страх перед сверхъестественным, они потом уже не вспоминали о нем. Но история Генри Уоррена нашла особенный отклик в их душах. Старый сад Бейли был совсем рядом с их домом… почти в любимой Долине Радуг. Они постоянно ходили мимо него, они искали в нем цветы, они пересекали его, когда хотели добраться из деревни в долину кратчайшим путем. Но теперь — ни за что! С тех пор как Мэри Ванс рассказала им страшную историю этого сада, они не согласились бы пройти по нему или поблизости от него даже под страхом смерти. Смерть! Что такое сама смерть по сравнению с жуткой возможностью попасться в когти ползающему призраку Генри Уоррена?

В один из теплых июльских вечеров они втроем сидели под Влюбленными Деревьями. Им было немного одиноко: никто больше не появился в долине в тот вечер. Джем Блайт уехал в Шарлоттаун — сдавать вступительные экзамены в учительскую семинарию. Джерри и Уолтер Блайт поехали вместе со старым капитаном Крофордом покататься по гавани на его парусной лодке. Нэн, Ди, Рилла и Ширли ушли навестить Кеннета и Персис Форд, которые приехали ненадолго со своими родителями в маленький старый Дом Мечты. Нэн пригласила Фейт пойти вместе с ними, но Фейт отказалась. Она слышала немало разговоров о чудесной красоте и изысканных городских манерах Персис, а потому втайне испытывала к ней небольшую зависть, хотя никогда не призналась бы в этом. Нет, она не собиралась идти туда, где ей пришлось бы играть партию второй скрипки. Так что Фейт и Уна взяли с собой в Долину Радуг книжки и погрузились в чтение, в то время как Карл отыскивал жуков на берегах ручья, и всем троим было очень хорошо и приятно, пока они вдруг не осознали, что уже смеркается, а старый сад Бейли так пугающе близко. Карл подошел и сел рядом с девочками. Все они пожалели, что не ушли домой чуть раньше, но ни один не сказал этого вслух.

Огромные, бархатные, пурпурные облака надвигались с запада, медленно накрывая долину. Ветер стих, и все вокруг вдруг стало казаться странно и страшно неподвижным. На заболоченном лугу возле пруда зажгли свои огоньки тысячи светляков. Там в этот вечер явно собирался на заседание какой-то сказочный парламент. Да и в целом, в этот час Долина Радуг не казалась особенно уютным местом.

Фейт бросила испуганный взгляд в сторону старого сада Бейли. И тогда, если кровь действительно может застыть в жилах, именно это произошло с Фейт Мередит. Глаза Карла и Уны невольно последовали за ее зачарованным взглядом, дрожь пробежала и по их спинам. Потому что там, под большой лиственницей на полуразрушенной, поросшей травой каменной изгороди сада Бейли, виднелось что-то белое… бесформенно-белое… Трое Мередитов сидели, словно обратившись в камень, и смотрели на это.

— Это… это… теленок, — наконец прошептала Уна.

— Теленок… не может быть… таким… большим, — прошептала Фейт. Во рту у нее так пересохло, что она едва смогла выговорить эти слова.

Неожиданно Карл ахнул.

— Сюда идет!

Девочки снова бросили испуганный взгляд в сторону сада. Да, что-то ползло по изгороди! Так не ползал никогда ни один теленок, и не мог ползти! Внезапный непреодолимый панический страх подавил всякую способность думать и рассуждать. В эту минуту все трое были совершенно уверены, что видят перед собой призрак Генри Уоррена. Карл вскочил на ноги и бросился прочь, не разбирая дороги. Взвизгнув в один голос, девочки последовали за ним. Как безумные пронеслись они вверх по холму, пересекли дорогу и влетели в свой дом. Когда они уходили, тетушка Марта сидела в кухне и шила. Но теперь ее там не оказалось. Они бросились в кабинет. Там было темно и ни души. Не сговариваясь, они круто развернулись и бросились в Инглсайд… но не через Долину Радуг. На крыльях безумного страха летели они вниз с холма и по главной улице Глена: Карл — первый, Уна — замыкающая. Никто из прохожих не попытался остановить их, хотя все, кто видел эту гонку, удивились, что за новую проказу выдумали эти детки священника. У ворот Инглсайда они наткнулись на Розмари Уэст, которая только что заходила к Блайтам, чтобы вернуть какие-то книги.

Увидев их бледные лица и вытаращенные глаза, она тут же поняла, что бедные маленькие души терзает какой-то вполне реальный страх, какова бы ни была его причина. Одной рукой она схватила Карла, другой — Фейт. Уна сама наткнулась нее и судорожно уцепилась за ее платье.

— Дети, дорогие, что случилось? — воскликнула Розмари. — Что вас напугало?

— Призрак Генри Уоррена, — отвечал Карл, стуча зубами от страха.

— Призрак… Генри… Уоррена! — сказала изумленная Розмари, которая никогда о нем не слышала.

— Да, — пробормотала Фейт с истерическим всхлипом. — Он там… на изгороди… в саду Бейли… мы его видели… и он за нами… погнался.

Розмари ввела троих обезумевших от ужаса детей на крыльцо Инглсайда. Ани и Гилберта дома не было, они тоже ушли в Дом Мечты, но в дверях появилась Сюзан, сухопарая, деловая, совсем не похожая на привидение.

— Из-за чего такой переполох? — спросила она.

И снова дети, задыхаясь, выпалили свою ужасную историю, в то время как Розмари нежно и молча обнимала всех троих.

— Это, скорее всего, была сова, — сказала Сюзан, ничуть не взволновавшись.

Сова! Кто же будет после такого считать Сюзан умной женщиной?

— Оно было гораздо больше, чем миллион сов, — сказал Карл, рыдая… о, как стыдился он потом этих рыданий… — и оно… оно ползло, точно так, как Мэри рассказывала… и сползло с изгороди, чтобы нас схватить. Разве совы ползают?

Розмари взглянула на Сюзан.

— Они, должно быть, в самом деле видели что-то, что их напугало, — сказала она.

— Я пойду и посмотрю, — хладнокровно заявила Сюзан. — Ну, дети, успокойтесь. Если там и ползало что-то белое, это было не привидение. Что же до бедного Генри Уоррена, то я уверена, он бы только радовался возможности упокоиться в тихой могиле, раз уж ему довелось туда попасть. Уж он-то не осмелился бы вернуться. В этом можете не сомневаться. Если вы останетесь здесь, мисс Уэст, и попытаетесь их успокоить, я схожу и выясню, что там произошло на самом деле.

Сюзан отправилась в Долину Радуг, отважно прихватив с собой вилы, которые попались ей на глаза возле заднего забора, где доктор с утра косил траву на небольшом лугу. Пользы от вил при встрече с призраком, вероятно, не так уж много, но это оружие, дающее его обладателю уверенность в себе. В Долине Радуг, когда Сюзан добралась туда, не было видно ничего необычного. Никакие неведомые белые пришельцы не крались по тенистому, заросшему сорняками, старому саду Бейли. Сюзан смело пересекла его, проследовала дальше и постучала вилами в дверь маленького домика, где жила миссис Стимсон с двумя дочерьми.

Тем временем в Инглсайде Розмари удалось наконец немного успокоить детей. Они все еще немного всхлипывали после пережитого потрясения, но у каждого уже зарождалось тайное и благотворное подозрение, что они выставили себя ужасными болванами. И это подозрение превратилось в уверенность, когда наконец вернулась Сюзан.

— Выяснила я, что представлял собой ваш призрак, — сказала она с мрачной усмешкой, опускаясь в кресло-качалку и обмахиваясь платком. — Старая миссис Стимсон оставила пару новеньких хлопчатых простыней на неделю в саду Бейли, чтобы они отбелились на солнце. Она расстелила их на каменной изгороди под лиственницей, потому что там трава почище и пониже. А сегодня вечером пошла туда, чтобы их забрать. В руках она держала свое вязанье, а потому перекинула простыни через плечо и уже собиралась нести их домой, когда вдруг, как на грех, уронила одну из спиц. Надо сказать, что найти эту спицу ей так и не удалось. Но сначала она встала на колени и немного поползала возле изгороди, пытаясь обнаружить свою потерю. Этим она и занималась, когда из долины до нее донеслись ужасные крики и она увидела троих детей, которые пронеслись мимо нее вверх по склону холма. Она решила, что их кто-то ужалил, и ее бедное старое сердце так дрогнуло, что она не могла ни двинуться с места, ни заговорить, а просто сидела, съежившись, пока они не исчезли из вида. Потом она, шатаясь, пошла домой, и с тех пор они пичкают бедняжку разными средствами. Сердце у нее и так никуда не годится, и она боится не оправится от испуга до конца лета.

Юные Мередиты сидели неподвижно, багровые от стыда, преодолеть который им не помогло даже понимание и сочувствие Розмари. Они тихонько ушли домой и, встретив у ворот своего дома Джерри, с глубоким раскаянием признались в случившемся. Было решено провести на следующее утро заседание клуба «Хорошее поведение».

— Мисс Уэст такая милая и так была добра к нам сегодня, правда? — шепнула Фейт, когда они с Уной уже легли в постель.

— Да, — признала Уна. — Так жаль, что женщины ужасно меняются, когда становятся мачехами.

— Я в это не верю, — отвечала верная дружбе Фейт.

ГЛАВА 31 Карл наказывает себя

— Не понимаю, почему нас вообще надо наказывать, — довольно сердито сказала Фейт. — Мы не сделали ничего плохого. Мы просто не могли не испугаться. И папе от этого никакого вреда не будет. Это была всего лишь досадная случайность.

— Вы выставили себя трусами, — сурово и с презрением заявил Джерри, — и даже не пытались преодолеть страх. Вот почему вы должны быть наказаны. Все теперь будут смеяться над вами, а это позор для семьи.

— Если бы ты знал, как все это было ужасно, — сказала Фейт, содрогнувшись при воспоминании, — то не сомневался бы, что мы уже и так достаточно наказаны. Я ни за что на свете не согласилась бы пережить такое еще раз.

— Я думаю, ты сам бросился бы наутек, если бы был с нами, — пробормотал Карл.

— От старухи в простыне! — насмешливо отозвался Джерри. — Хо-хо-хо!

— Она совсем не походила на старуху, — возразила Фейт. — Это было что-то огромное, белое, и оно ползло в траве точно так, как Мэри Ванс описывала Генри Уоррена. Хорошо тебе смеяться, Джерри Мередит, но думаю, тебе было бы не до смеха, если бы ты это видел. Ну, так как же нас надо наказать? Я считаю, что наказывать нас несправедливо, но что ж… скажите, в чем будет заключаться наше наказание, судья Мередит!

— На мой взгляд, — сказал Джерри, слегка нахмурившись, — Карл виноват больше всех. Он, насколько я понимаю, первым бросился бежать. К тому же он мальчик, а потому должен был держаться мужественно, чтобы защитить вас, девочек, в случае любой опасности. Ты сам знаешь это, Карл, ведь правда?

— Думаю, что так, — пристыженно пробормотал Карл.

— Очень хорошо. Тогда вот наказание для тебя. Сегодня ты просидишь в одиночестве до полуночи на могиле мистера Хезекаи Поллока.

Карл чуть заметно вздрогнул. Кладбище располагалось не так уж далеко от старого сада Бейли. Испытание, несомненно, предстояло тяжелое, но Карлу очень хотелось загладить свой позор и доказать, что он все же не трус.

— Хорошо, — сказал он решительно. — Но как я узнаю, что уже полночь?

— Окна кабинета открыты, ты услышишь бой часов. И помни, ты не двинешься с кладбища, пока не пробьет последний удар. Что же до вас, девочки, то вы целую неделю не будете есть за ужином варенье.

Фейт и Уна взглянули на него с некоторым недоумением. Им казалось, что даже испытание, предстоящее Карлу, — сравнительно непродолжительное, хоть и суровое — было гораздо более легким наказанием, чем их мучения, растянутые на целую неделю. Целую неделю есть непропеченный хлеб тетушки Марты без спасительного варенья! Но никакого уклонения даже от самого неприятного наказания в клубе не допускалось. Девочки смирились со своим уделом, постаравшись, насколько могли, отнестись к нему философски.

В тот вечер все они отправились спать в девять — все, кроме Карла, который уже начал свое бдение на надгробном камне. Уна тихонько прокралась к брату, чтобы пожелать ему доброй ночи. Ее нежное сердце ныло от сострадания.

— Ах, Карл, тебе очень страшно? — прошептала она.

— Ни капельки, — беспечно отвечал Карл.

— Я и глаз не сомкну до полуночи, — сказала Уна. — Если ты только почувствуешь себя одиноко, просто посмотри вверх, на наше окно, и вспомни, что я там — не сплю и думаю о тебе. Как-никак, а все-таки компания, правда?

— Все у меня будет в порядке. Не беспокойся обо мне, — сказал Карл.

Но несмотря на это мужественное заявление, Карлу стало довольно одиноко, как только огни в доме священника погасли. Он надеялся, что отец, как это часто случалось, задержится в кабинете. Тогда Карл не чувствовал бы себя всеми покинутым. Но в тот вечер мистера Мередита вызвали в рыбацкую деревню к умирающему. Так что ему, по всей вероятности, предстояло вернуться лишь после полуночи. Карл должен был покориться судьбе и провести время в полном одиночестве.

Из Глена по дороге мимо кладбища прошел какой-то человек с фонарем, и таинственные тени неистово заметались по кладбищу, словно танцующие демоны или ведьмы. Затем они исчезли, и все снова погрузилось в темноту. Один за другим в домах Глена погасли все огни. Ночь была очень темной, с облачным небом и сильным восточным ветром, пронзительным и холодным, несмотря на то что на дворе стоял июль. Далеко на горизонте можно было видеть туманное свечение — там еще горели огни Шарлоттауна. В старых елях плакал и вздыхал ветер. Чуть поодаль белел во мраке высокий монумент на могиле Алека Дейвиса. А рядом с ним похожая на призрак плакучая ива взмахивала своими длинными ветвями, словно руками. Время от времени от этого колыхания ветвей начинало казаться, что монумент тоже движется.

Карл свернулся на могиле калачиком, поджав под себя ноги. Было не особенно приятно держать их свешенными с надгробия: что если… что если костлявые руки протянутся из могилы мистера Поллока и схватят за щиколотки?.. Такое «веселенькое» предположение сделала однажды Мэри Ванс, когда все они здесь сидели. Теперь оно пришло на память Карлу и не давало ему покоя. Он не верил ни во что такое; он на самом-то деле не верил и в призрак Генри Уоррена. Что же до мистера Поллока, то старик умер шестьдесят лет назад, так что для него вряд ли имело какое-то значение, кто сидит теперь на его надгробии. Но есть что-то очень странное и пугающее в том, что вы должны бодрствовать, когда весь остальной мир спит. Тогда вы остаетесь совсем один и не можете противопоставить могучим силам тьмы ничего, кроме своей собственной, такой маленькой, незначительной личности. Карлу было лишь десять, а вокруг одни мертвецы… и ему очень хотелось, о, как ему хотелось, чтобы часы поскорее пробили двенадцать! Неужели никогда не пробьют? Наверняка тетушка Марта забыла их завести.

И в эту минуту они пробили одиннадцать… только одиннадцать! Он должен провести еще целый час в этом мрачном месте. Если бы только на небе было хоть несколько дружелюбных звезд! Темнота была такой непроницаемой, что казалось, будто она прижимается к его лицу. Странные звуки, похожие на звуки осторожных шагов, раздавались тут и там, в разных уголках кладбища. Карл дрожал — и от леденящего душу страха, и от настоящего холода.

Потом пошел дождь — холодная, пронизывающая морось. Тонкая хлопчатая курточка и рубашка Карла скоро промокли насквозь. Он чувствовал, что продрог до костей. Физические страдания заставили его совсем забыть о страхе. Но он должен оставаться здесь до полуночи… он наказывает сам себя, и вынести наказание — дело чести. Правда, Джерри ничего не говорил о дожде… но это не имело значения. Когда часы в кабинете наконец пробили двенадцать, промокшая насквозь, окоченевшая маленькая фигурка соскользнула с надгробия мистера Поллока и направилась к дому, а затем наверх, в постель. От холода у Карла стучали зубы. Ему казалось, что он никогда не согреется.

Но на следующее утро ему было жарко, очень жарко. Джерри бросил лишь один испуганный взгляд на пылающее лицо брата и бросился за отцом. Мистер Мередит торопливо пришел в спальню мальчиков; его собственное лицо было бледным после долгого ночного бдения у постели умирающего. Домой он вернулся лишь под утро. Он с тревогой склонился над маленьким сыном.

— Карл, ты заболел? — спросил он.

— Эта… могильная плита…. там, — пробормотал Карл, — она… двигается… она идет… на меня… не подпускайте ее… пожалуйста.

Мистер Мередит бросился к телефону. Через десять минут доктор Блайт уже был в доме священника. А полчаса спустя в город была отправлена телеграмма — вызывали квалифицированную сиделку, и весь Глен говорил о том, что у Карла Мередита тяжелая пневмония и что видели, как доктор Блайт озабоченно качал головой.

В следующие две недели Гилберт еще не раз озабоченно качал головой. У Карла развилось двухстороннее воспаление легких. В ночь кризиса мистер Мередит расхаживал по кабинету, Фейт и Уна, прижавшись друг к другу, плакали в своей спальне, а в коридоре Джерри, обезумевший от угрызений совести, наотрез отказался уйти от двери, за которой лежал Карл. Доктор Блайт и сиделка не отходили от постели больного. Они мужественно боролись со смертью до самого рассвета, и они победили. Кризис миновал, Карлу стало лучше, больше ему ничто не угрожало. Новость передавали по телефону из дома в дом по замершему в ожидании Глену, и люди вдруг поняли, как глубоко они на самом деле любят своего священника и его детей.

— Я ни одной ночи не спала как следует, с тех пор как услышала, что мальчик болен, — сказала Ане мисс Корнелия, — а Мэри Ванс плакала так, что эти ее странные белесые глаза стали похожи на прожженные в одеяле дырки. А правда, что Карл схватил воспаление легких после того, как на спор провел на кладбище ту дождливую ночь?

— Нет. Он сидел там, чтобы наказать себя за трусость, которую проявил в той истории с призраком Генри Уоррена. Кажется, они основали какой-то клуб, чтобы самим себя воспитывать, и каждый придумывает себе наказание, когда поступает неправильно. Джерри рассказал все об этом мистеру Мередиту.

— Бедняжки, — пробормотала мисс Корнелия.

Карл быстро поправлялся, так как прихожане носили в дом священника столько питательных и полезных продуктов, что их хватило бы на целую больницу. Норман Дуглас приезжал каждый вечер на своей бричке с десятком свежих яиц и кувшином сливок от своей лучшей джерсейской коровы. Иногда он задерживался на час-другой, чтобы во всю глотку поспорить о божественном предопределении с мистером Мередитом в его кабинете, но чаще проезжал немного дальше — на холм, возвышающийся над Гленом.

Когда Карл смог снова прийти в Долину Радуг, там в его честь был устроен пир, на который пришел даже доктор, чтобы помочь детям устроить фейерверк. Мэри Ванс тоже присутствовала там, но уже не рассказывала никаких историй о привидениях. После внушения, сделанного ей мисс Корнелией, у Мэри надолго пропала охота беседовать на подобные темы.

ГЛАВА 32 Два упрямых человека

Возвращаясь домой из Инглсайда после очередного урока музыки, Розмари Уэст свернула к маленькому родничку в Долине Радуг. Она не была там все лето; этот красивый уютный уголок больше не манил ее к себе. Дух ее юного возлюбленного теперь уже никогда не приходил на свидание, а воспоминания, связанные с Джоном Мередитом, были слишком горькими и болезненными. Но на этот раз, случайно оглянувшись, она увидела Нормана Дугласа, который легко, как подросток, перескочил через старую каменную ограду сада Бейли, и решила, что он направляется на холм. Если бы он нагнал ее, пришлось бы идти домой вместе с ним, а ей этого не хотелось. Так что она сразу свернула за окружавшие родник клены, надеясь, что Норман не заметил ее и пройдет мимо.

Однако Норман заметил ее; более того, она-то и была ему нужна. Ему уже давно хотелось поговорить с Розмари, но она, казалось, избегала его. Ей никогда не нравился Норман Дуглас. Его хвастливость, вспыльчивость, шумная веселость раздражали ее. В юности она не раз удивлялась, как Эллен может находить его привлекательным. Норман Дуглас отлично знал о том, как относится к нему Розмари, но ее неприязнь вызывала у него лишь довольную усмешку. Нормана ничуть не тревожило то, что он кому-то не нравился. У него никогда даже не возникало в таких случаях ответной неприязни, поскольку он воспринимал подобное отношение к себе как вынужденный комплимент. Он считал Розмари прекрасной девушкой и хотел стать ей замечательным, щедрым зятем. Но, чтобы получить эту возможность, ему было совершенно необходимо поговорить с ней, а потому, увидев от дверей гленского магазина, как она выходит из ворот Инглсайда, он тут же решил перехватить ее на пути через долину.

Розмари в задумчивости сидела на кленовой скамье, где в один памятный для нее вечер почти год назад сидел Джон Мередит. Под бахромой папоротников поблескивали и покрывались рябью воды крошечного родничка. Сквозь свод зеленых ветвей падали на землю рубиново-красные отблески заката. Возле кленовой скамьи цвели великолепные высокие астры. Этот укромный уголок долины был таким же призрачным, волшебным и эфемерным, как какое-нибудь убежище фей и дриад в лесах древности. В следующую минуту в него, мгновенно разрушив и уничтожив все его очарование, ворвался Норман Дуглас, личность которого, казалось, поглотила само это место, так что там не было уже ничего, кроме Нормана Дугласа, большого, рыжебородого, самодовольного.

— Добрый вечер, — холодно сказала Розмари, вставая с кленовой скамьи.

— Добрый, девочка. Сиди… сиди. Я хочу с тобой поговорить… Помилуй, девочка, что ты на меня так смотришь? Я не собираюсь тебя съесть — я поужинал. Садись и будь полюбезнее.

— Я и отсюда вас отлично услышу, — сказала Розмари.

— Разумеется, услышишь, девочка, уши-то у тебя есть. Я просто хотел, чтобы тебе было поудобнее. Когда ты так стоишь, кажется, что тебе ужасно неудобно. Ну, сам я, во всяком случае, присяду.

И Норман сел на то самое место, где однажды сидел Джон Мередит. Контраст между этими двумя мужчинами был таким забавным, что Розмари боялась, как бы не разразиться нервным смехом. Норман отбросил в сторону шляпу, положил громадные красные ручищи на колени и поднял на нее лукаво поблескивающие глаза.

— Ну же, девочка, не будь такой высокомерной, — сказал он заискивающе. Норман мог быть очень вкрадчивым, когда этого хотел. — Давай поговорим разумно и по-дружески. Я тебя хочу кое о чем попросить. Эллен говорит, что она не хочет просить тебя об этом, так что придется мне.

Розмари потупила глаза и смотрела на родник, который, казалось, уменьшился до размеров капли росы. Норман уставился на нее в отчаянии.

— Черт побери все на свете! Могла бы хоть немного помочь человеку! — воскликнул он.

— Что я должна помочь вам сказать? — презрительно спросила Розмари.

— Ты это знаешь не хуже меня, девочка. Не принимай ты такой трагический вид. Неудивительно, что Эллен боялась обратиться к тебе с просьбой. Слушай, девочка, мы с Эллен хотим пожениться. Ясно сказано, правда? Поняла? А Эллен говорит, что не может выйти за меня, пока ты не освободишь ее от какого-то дурацкого обещания. Ну давай, освободи ее, пожалуйста. Согласна?

— Да, — сказала Розмари.

Норман вскочил и схватил ее за руку, которую она неохотно позволила пожать.

— Отлично! Я знал, что ты так поступишь… я и Эллен это говорил. Я знал, что все займет лишь минуту. Ну, девочка, иди домой и скажи об этом Эллен. Через две недели мы сыграем свадьбу, и ты переедешь и поселишься с нами. Мы не оставим тебя куковать на этом холме в одиночестве… не бойся. Я знаю, ты меня терпеть не можешь, но, Бог ты мой, до чего будет забавно жить бок о бок с кем-то, кто меня не переносит. Жизнь станет веселей. Эллен будет меня поджаривать, а ты — замораживать. Мне ни единой минуты скучать не придется.

Розмари не снизошла до того, чтобы начать объяснять ему, что ничто не заставит ее поселиться в его доме. Так что он стремительно зашагал назад в Глен, сияя радостью и самодовольством, а она медленно направилась вверх по холму к своему дому. Она предвидела такое развитие событий еще тогда, когда, вернувшись из Кингспорта, обнаружила, что Норман Дуглас стал частым вечерним гостем в их доме. Ни она, ни Эллен никогда не упоминали его имя в разговорах между собой, но само это нежелание говорить о нем казалось особенно значительным. Не в характере Розмари было томиться чувством обиды, иначе ей было бы очень горько. С Норманом она держалась сухо, с холодной вежливостью, и ни в чем не изменила своего отношения к Эллен. Но Эллен второе ухаживание Нормана не приносило особого удовольствия.

Она ходила по саду в сопровождении Сент-Джорджа, когда Розмари вернулась в тот день домой. Сестры встретились на дорожке, обсаженной далиями. Сент-Джордж сел прямо на гравий между ними и грациозно обвернул белые лапы блестящим черным хвостом с равнодушием откормленного, воспитанного, ухоженного кота.

— Ты когда-нибудь видела такие далии? — спросила Эллен с гордостью. — Лучше всех, какие у нас были в прошлые годы.

Розмари никогда не нравились далии. Их присутствие в саду было ее уступкой вкусу Эллен. Она обратила внимание на одну из них, огромную, в красных и желтых пятнышках, гордо возвышавшуюся над всеми остальными.

— Этот цветок, — сказала Розмари, указывая на далию, — точь-в-точь как Норман Дуглас. Они вполне могли бы быть близнецами.

Чернобровое лицо Эллен вспыхнуло ярким румянцем. Она восхищалась этим цветком, но знала, что у Розмари он не вызывает восторга, так что никакого скрытого комплимента в ее словах не было. Но она не посмела рассердиться… бедная Эллен не смела сердиться ни на что в ту минуту. К тому же это был первый случай, когда Розмари упомянула имя Нормана в разговоре с ней. Эллен чувствовала, что это предвещает нечто большее.

— Я встретила Нормана Дугласа в долине, — продолжила Розмари, прямо глядя на сестру, — и он сказал мне, что вы с ним хотите пожениться… если я дам тебе разрешение.

— Ну? Что же ты ответила? — спросила Эллен.

Она очень старалась, чтобы слова звучали естественно и небрежно, но ничего не вышло. У нее не хватило духа взглянуть в глаза Розмари. Она не отрывала взгляда от гладкой спины Сент-Джорджа, и ей было страшно. Сейчас Розмари скажет, что дала согласие… или не дала. Если дала, то ей, Эллен, будет так стыдно и так совестно, что она пойдет под венец с чувством ужасной неловкости. Если же нет… что ж, она однажды уже научилась жить без Нормана Дугласа… но урок уже забылся, и теперь она чувствовала, что ей никогда не выучить его заново.

— Я сказала, что, насколько это касается меня, вы вольны пожениться, как только захотите, — сказала Розмари.

— Спасибо. — Эллен все еще не отводила глаз от спины Сент-Джорджа.

Выражение лица Розмари смягчилось.

— Надеюсь, ты будешь счастлива, Эллен, — добавила она негромко.

— О, Розмари, — Эллен подняла глаза и огорченно взглянула на сестру, — мне так стыдно… я этого не заслужила… после всего, что я наговорила тебе…

— Не будем вспоминать об этом, — торопливо и решительно сказала Розмари.

— Но… но, — упорствовала Эллен, — ты теперь тоже свободна… и еще не поздно… Джон Мередит…

— Эллен! — При всей своей кротости Розмари была способна вспылить, и в этот миг искра гнева вспыхнула в ее голубых глазах. — Ты окончательно потеряла рассудок? Неужели ты хоть на минуту можешь предположить, что я пойду к Джону Мередиту и смиренно скажу: «Сэр, простите, я передумала и очень надеюсь, что вы не передумали». Ты хочешь, чтобы я это сделала?

— Нет… нет… но немного… ободрить его… и он вернулся бы…

— Никогда. Он презирает меня… и справедливо. Больше не говори со мной об этом, Эллен. Я не обижаюсь на тебя… выходи замуж за кого хочешь. Но в мои дела не вмешивайся.

— Тогда ты должна переехать к Норману и жить со мной, — сказала Эллен. — Я не оставлю тебя здесь одну.

— Ты действительно считаешь, что я соглашусь переехать в дом Нормана Дугласа?

— Почему нет? — воскликнула Эллен, не без гнева, несмотря на пережитое унижение.

Розмари рассмеялась.

— Эллен, мне казалось, у тебя есть чувство юмора. Ты можешь представить меня в его доме?

— Не понимаю, почему нет. Его дом достаточно велик — у тебя была бы своя половина… он не стал бы вмешиваться в твою жизнь.

— Эллен, тут и думать не о чем. Не поднимай больше эту тему.

— Тогда, — сказала Эллен холодно и решительно, — я не выйду за него. Я не оставлю тебя здесь в одиночестве. Вот и все, что тут можно сказать.

— Что за глупости, Эллен!

— Не глупости. Таково мое твердое решение. Неужели ты думаешь, что сможешь жить здесь одна? За милю от ближайших соседей! Это нелепо! Если ты не хочешь переехать со мной к Норману, я останусь с тобой. Тут и спорить не о чем, так что даже не пытайся.

— Право спорить с тобой я предоставлю Норману, — сказала Розмари.

— С Норманом я разберусь. С ним я сумею справиться. Я никогда не стала бы просить тебя освободить меня от обещания… никогда… но мне пришлось объяснить Норману, почему я не могу выйти за него, а он сказал, что поговорит с тобой. Запретить ему я не могла. Не думай, что ты единственная в мире обладаешь чувством собственного достоинства. Я не собиралась оставить тебя здесь одну, после того как вышла бы замуж. И ты увидишь, что я могу так же твердо придерживаться принятого решения, как и ты.

Розмари, пожав плечами, отвернулась и вошла в дом. Эллен снова опустила взгляд на Сент-Джорджа, который ни разу не моргнул и не двинул ни одним усом за время всей беседы.

— Сент-Джордж, я готова признать, что без мужчин этот мир был бы скучен, но сейчас мне, право же, хочется, чтобы все они до одного вдруг исчезли. Только посмотри, сколько бед и хлопот принесли они нам, Джордж… совершенно разбили нашу прежнюю счастливую жизнь, Сент. Начал Джон Мередит, а завершил Норман Дуглас. И теперь им обоим предстоит оказаться навсегда преданными забвению. Норман — единственный мужчина, который согласен со мной, что германский кайзер — самый опасный человек на земле… но я не могу выйти замуж за этого разумного человека, так как моя сестра упряма, а я еще упрямее. Поверь мне, Сент-Джордж, священник вернулся бы, если бы она только пальцем пошевелила. Но она не хочет, Джордж… она никогда этого не сделает… она никогда даже не пошевелит пальцем… а я не смею вмешаться, Сент. Но я не буду дуться, Джордж. Розмари не дулась, так что я твердо намерена тоже не дуться, Сент. Норман будет рвать и метать, но так или иначе, Сент-Джордж, а все мы, старые дураки, должны перестать думать о браке. Ну что ж, как гласит старинное изречение, «отчаявшийся — свободен, надеющийся — раб», Сент. Так что пойдем домой, Джордж, и я утешу тебя блюдечком сливок. Тогда на этом холме будет хотя бы одно счастливое и довольное существо.

ГЛАВА 33 Карла НЕ высекли

— Я считаю, что должна кое-что вам сказать, — заявила Мэри Ванс с таинственным видом.

Мэри, Фейт и Уна случайно встретились в магазине мистера Флэгга и теперь шли, взявшись под руки, по деревне. Уна и Фейт обменялись взглядами, говорившими: «Услышим что-нибудь неприятное». Когда Мэри Ванс заявляла, что должна им что-то сказать, ее редко бывало приятно слушать. Они часто спрашивали себя, почему им нравится Мэри Ванс… так как, несмотря ни на что, она им по-прежнему нравилась. Как правило, она была очень интересной и приятной собеседницей. Если бы только она не считала своим долгом передавать им, о чем говорят в деревне!

— Вы знаете, что Розмари Уэст не хочет выходить за вашего папашу, так как думает, что с вами сладу не будет? Она боится, что не сможет вас воспитать, и потому ему отказала.

Сердце Уны затрепетало от тайного восторга. Ей было очень приятно слышать, что мисс Уэст не выйдет замуж за ее отца. Но Фейт испытала некоторое разочарование.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Все об этом говорят. Я слышала, как миссис Эллиот обсуждала это с женой доктора. Они думали, что я далеко и не слышу, но у меня слух как у кошки. Миссис Эллиот не сомневается, что Розмари побоялась стать вашей мачехой, потому что о вас рассказывают такие ужасные вещи. Так что теперь ваш папаша никогда на холм не ходит… И Норман Дуглас тоже. Говорят, будто Эллен бросила его, просто чтобы поквитаться с ним — ведь когда-то он сам ее бросил. Но Норман ходит по всей деревне и всем заявляет, что он ее еще добьется… А вы, я думаю, должны знать, что расстроили женитьбу вашего папаши, и еще я думаю, что это очень печально, потому что он наверняка скоро женится на ком-нибудь другом. А из всех, кого я знаю, Розмари Уэст больше всего подошла бы ему.

— Ты говорила мне, что все мачехи жестокие и злые, — сказала Уна.

— О… ну… — отвечала Мэри довольно сконфуженно, — они обычно ужасно раздражительные, насколько я знаю. Но Розмари Уэст не стала бы ни к кому особенно придираться — она не такая. Говорю вам, если ваш папаша передумает и женится на Эммелине Дрю, вы еще пожалеете, что вовремя не исправились и отпугнули Розмари. Ужас! Из-за того, что о вас ходят такие слухи, ни одна порядочная женщина не пойдет за вашего папашу. Конечно, я-то знаю, что в большинстве этих слухов нет ни слова правды. Но дурная слава впереди человека бежит. Некоторые даже утверждают, будто это Джерри и Карл бросали камни в окно миссис Стимсон прошлой ночью, хотя на самом деле это были мальчишки Эвана Бойда. Но боюсь, все же именно Карл забросил угря в бричку миссис Карр, хотя сначала я заявила, что не поверю, пока не получу доказательств понадежнее, чем утверждения вдовы Алека Дейвиса. Я сказала это миссис Эллиот прямо в лицо.

— Что такое натворил Карл? — воскликнула Фейт.

— Ну, говорят… обратите внимание, я только передаю вам, что другие говорят… так что меня тут винить не в чем… говорят, будто на прошлой неделе Карл и целая ватага других мальчишек ловили вечером угрей с моста. Миссис Карр проезжала мимо в своей старой дребезжащей бричке с открытым задком. А Карл… он взял да и зашвырнул в задок брички большущего угря. И потом, когда бедная старая миссис Карр въезжала на холм возле Инглсайда, этот угорь выполз, извиваясь, прямо у нее между ступней. Она решила, что это змея, один раз ужасно взвизгнула, вскочила на ноги и выпрыгнула на дорогу прямо через колеса. Лошадь рванула, но потом вернулась домой, так что никакого ущерба никто не понес. Но миссис Карр ужасно расшибла ноги, и с тех пор у нее нервные судороги всякий раз, как она вспомнит того угря. Ей-ей, это была подлая шутка! Так поступить с бедной старушкой! Она неплохая тетка, хоть и чудаковатая.

Фейт и Уна снова переглянулись. Это дело предстояло разобрать на заседании клуба «Хорошее поведение». Обсуждать его с Мэри они не собирались.

— Вот идет ваш папаша, — сказала Мэри, когда мимо них прошел мистер Мередит, — идет и нас в упор не видит. Что ж, я, похоже, уже перестала на это обижаться. Но некоторые обижаются.

Мистер Мередит не видел девочек, но, против обыкновения, он не был задумчив и рассеян. Он поднимался на холм в глубоком волнении и тревоге. Вдова Алека Дейвиса только что рассказала ему историю о закинутом в бричку угре. Миссис Дейвис была ужасно возмущена. Старая миссис Карр приходилась ей дальней родственницей. Сам мистер Мередит был более чем возмущен. Он был огорчен и потрясен. Ему никогда не приходило в голову, что Карл способен на такой поступок. Мистер Мередит был склонен снисходительно относиться к проступкам, причиной которых становились беспечность или забывчивость, но здесь было нечто совсем другое. Эта история имела дурной привкус. Вернувшись домой, он нашел Карла на лужайке, где тот терпеливо изучал нравы и обычаи колонии ос. Мистер Мередит позвал сына к себе в кабинет и, остановившись перед ним с таким суровым выражением лица, какого не видел прежде ни один из его детей, спросил, правдива ли услышанная им история.

— Да, — сказал Карл, краснея, но смело глядя в глаза отцу.

Мистер Мередит застонал. Он надеялся, что миссис Дейвис по меньшей мере преувеличила.

— Расскажи мне, как все произошло, — сказал он.

— Мальчишки ловили угрей с моста, — начал Карл. — Линк Дрю поймал здоровенного… ужасно большого, я хотел сказать… я такого большого прежде никогда не видел. Он поймал его в самом начале, и тот лежал у него в корзинке долго-предолго и даже не шевелился. Я думал, он уже дохлый. Честное слово, я так думал. А потом старая миссис Карр проехала по мосту, и обозвала нас маленькими мерзавцами, и велела нам убираться домой. Мы сами ей ни словечка, не сказали, папа, честное слово. А когда она ехала назад из магазина, мальчишки подбили меня на то, чтобы я закинул того большущего угря Линка в ее бричку. Я думал, что он совсем дохлый и ничем ей не повредит, и закинул его. А потом, когда она уже въехала на холм, угорь ожил, и мы услышали ее визг и увидели, как она выпрыгнула. Мне было ужасно жаль, что я так поступил. Вот и все, папа.

Дело обстояло не настолько скверно, как того опасался мистер Мередит, но все же довольно скверно.

— Я должен наказать тебя, Карл, — сказал он печально.

— Да, папа, я знаю.

— Я… я должен тебя высечь.

Карл вздрогнул. Его еще никогда не секли. Затем, заметив, как тяжело отцу, он бодро добавил:

— Хорошо, папа.

Мистер Мередит неверно истолковал его бодрый тон и решил, что мальчик просто бесчувственный. Он велел Карлу явиться в кабинет после ужина, а когда за сыном закрылась дверь, бросился в кресло и снова застонал. Он боялся наступления вечера гораздо больше, чем Карл. Бедный священник даже не знал, чем ему высечь сына. Чем секут мальчиков? Розгой? Тростью? Нет, это было бы слишком жестоко. Тогда березовым прутом? И он, Джон Мередит, должен пойти в лес и срезать такой прут. Сама эта мысль вызывала отвращение. И тут воображение нарисовало ему забавную картину. Ему казалось, он видит морщинистое лицо миссис Карр в ту минуту, когда она заметила оживающего угря… видит, как она прыгает, точно ведьма, через колеса брички. Он невольно рассмеялся. Но сразу же рассердился на себя, а еще больше на Карла. Он принесет этот прут немедленно… и прут все же должен быть не слишком тонким.

Тем временем Карл на кладбище обсуждал предстоящие события с Фейт и Уной, только что вернувшимися домой. Всех их привела в ужас мысль о том, что он будет высечен… и к тому же папой, который никогда никого из них не сек! Но по размышлении они сошлись во мнении, что наказание будет справедливым.

— Ты сам знаешь, что это был ужасный поступок, — вздохнула Фейт. — И ты даже не рассказал о нем ни на одном заседании клуба.

— Я забыл, — сказал Карл. — К тому же я считал, что никому никакого вреда от этого не было. Я не знал, что она ушибла ноги. Но меня высекут, и мы с ней будем в расчете.

— Это будет больно… очень? — спросила Уна, тихонько вложив руку в ладонь Карла.

— Думаю, не очень, — сказал Карл храбро. — Во всяком случае, плакать я не собираюсь, как бы больно ни было. Папе стало бы так тяжело, если бы я заревел. Он и сейчас ужасно страдает. Я бы охотно сам себя высек посильнее, только бы избавить его от необходимости этим заниматься.

После ужина, за которым Карл ел мало, а мистер Мередит — вообще ничего, оба молча направились в кабинет. Прут лежал на столе. Мистеру Мередиту пришлось нелегко, пока удалось найти прут, который его устроил. Он срезал один, но затем решил, что тот слишком тонок. Карл совершил поистине непростительный поступок. Тогда он срезал другой… тот был слишком тяжел. Все же Карл считал угря мертвым. Третий больше подошел мистеру Мередиту, но теперь, когда он поднял его со стола, прут показался ему очень тяжелым и толстым… это была скорее палка, чем прут.

— Протяни руку, — сказал он Карлу.

Карл откинул голову и решительно вытянул вперед руку. Но он был слишком юн и не сумел до конца скрыть свой страх. Мистер Мередит взглянул в его глаза… да это же были глаза Сесилии… и в них то самое выражение, какое он однажды видел в ее глазах, когда она пришла, чтобы рассказать ему о чем-то таком, в чем немного боялась признаться. И вот они, ее глаза, на маленьком бледном лице Карла… а всего шесть недель назад, в одну ужасную, бесконечную ночь, он ходил по кабинету, думая, что его маленький сын умирает. Джон Мередит отбросил прут.

— Уходи, — сказал он, — я не могу тебя высечь.

Карл бросился на кладбище, чувствуя, что выражение лица папы хуже любой порки.

— Все позади? Так быстро? — спросила Фейт.

Она и Уна все это время сидели на надгробии мистера Поллока, держась за руки и стиснув зубы.

— Он… он совсем не стал меня сечь, — сказал Карл, всхлипнув, — и… уж лучше бы высек… и он остался там… и чувствует себя ужасно.

Уна тихонько вернулась в дом. Ее сердце горело желанием утешить отца. Бесшумно, точно серая мышка, она открыла дверь кабинета и проскользнула в нее. Уже смеркалось, в комнате было темно. Отец сидел за письменным столом. Она видела его спину… голову он обхватил руками. Он говорил сам с собой… но Уна услышала его прерывающиеся страдальческие слова… услышала и поняла. Это было то неожиданное прозрение, которое приходит к впечатлительным детям, растущим без матери. Так же молча, как вошла, она выскользнула за дверь и закрыла ее за собой. А Джон Мередит продолжал изливать вслух свое страдание, не подозревая о том, что его уединение было кем-то нарушено.

ГЛАВА 34 Уна приходит в дом на холме

Уна поднялась на второй этаж. Карл и Фейт уже шагали под первыми лучами взошедшей луны в Долину Радуг — оттуда до них доносились волшебные звуки варгана Джерри, и можно было легко догадаться, что Блайты тоже там и веселье в полном разгаре. Уне совсем не хотелось идти вместе с ними. Сначала она бросилась в свою комнату, где села на кровать и немного поплакала. Ей не хотелось, чтобы кто-то чужой занял место ее любимой матери… не хотелось, чтобы в доме появилась мачеха, которая будет враждебно относиться к ней и заставит отца ненавидеть собственную дочь. Но отец был так невыносимо несчастен… и, если она может сделать что-нибудь, чтобы он стал счастливее, она должна это сделать. Сделать она могла только одно и, покидая кабинет отца, она уже знала, что должна это сделать. Но сделать это было очень трудно.

Выплакавшись, Уна вытерла глаза и пошла в комнату для гостей. Там было темно и стоял довольно затхлый запах, так как окна всегда оставались закрытыми. Тетушка Марта не была любительницей свежего воздуха. Впрочем, так как никто никогда даже не думал закрывать входную дверь дома, от духоты в нем не страдали — если не считать тех случаев, когда какого-нибудь несчастного приезжего священника укладывали спать в комнате для гостей и ему приходилось дышать ее спертым воздухом.

В этой комнате был шкаф, а в его глубине висело серое шелковое платье. Уна уткнулась лицом в мягкие серые складки. Это было подвенечное платье ее матери. От него все еще исходил, словно неумирающая любовь, слабый, приятный, родной запах. Уна всегда чувствовала себя в этом месте очень близко к матери… словно, присев у ее ног, клала голову ей на колени. Она заходила туда изредка, когда жизнь казалась слишком тяжелой.

— Мама, — прошептала она в серое шелковое платье, — я никогда не забуду тебя, мама, и всегда буду любить тебя больше всех. Но я должна сделать это, мама, потому что папа так ужасно несчастен. Я знаю, ты не хотела бы, чтобы он был несчастен. И я буду слушаться ее, мама, и постараюсь любить ее, даже если она окажется такой, какими, по словам Мэри Ванс, всегда бывают мачехи.

Из своего тайного храма дочерней любви Уна вышла, ощущая в себе некий подъем внутренней, духовной силы. В ту ночь она спала спокойно, со следами слез, все еще блестевшими на ее милом, серьезном личике.

На следующее утро она надела свое лучшее платье и шляпку. Они были изрядно поношенными. В то лето у всех девочек в Глене, кроме Фейт и Уны, были новые наряды. У Мэри Ванс появилось прелестное платье из белого вышитого батиста с алым шелковым поясом и бантами на плечах. Но в этот день Уну не волновал ее потрепанный внешний вид. Ей только хотелось выглядеть очень опрятной. Она тщательно умыла лицо. Она расчесывала свои черные волосы до тех пор, пока они не стали гладкими, как атлас. Она старательно завязала шнурки, предварительно зашив две «стрелки» на своей единственной паре хороших чулок. Ей очень хотелось начистить туфли, но не удалось отыскать ваксу. Она незаметно выбралась из дома, спустилась в Долину Радуг, затем поднялась по склону холма, где над ее головой перешептывались о чем-то деревья, и наконец выбралась на дорогу, проходившую мимо дома мисс Уэст. Путь был неблизкий, и Уна почувствовала себя усталой и разгоряченной, когда добралась до цели.

Она увидела сидящую в саду Розмари Уэст и прокралась к ней мимо клумб роскошных далий. На коленях Розмари лежала книга, но глаза ее смотрели вдаль, на другой берег гавани, а в голове бродили довольно печальные мысли. Жизнь в доме на холме в последние недели была не особенно приятной. Эллен не дулась; Эллен держалась молодцом. Но почувствовать можно и то, о чем не говорится вслух, так что порой молчание, в которое погружались обе женщины, становилось невыносимо красноречивым. Все привычные занятия, прежде делавшие жизнь приятной, имели теперь привкус горечи. Норман Дуглас также то и дело нарушал их уединение, приставая к Эллен то с шумными угрозами, то с вкрадчивыми уговорами. Однажды — Розмари была в этом уверена — все кончится тем, что он силой уведет Эллен с собой, и Розмари чувствовала, что будет почти рада, когда это произойдет. Существование станет тогда мучительно одиноким, но атмосфера в доме уже не будет взрывоопасной.

Чье-то робкое прикосновение к плечу пробудило ее от неприятных дум. Обернувшись, она увидела Уну Мередит.

— Уна, дорогая, ты поднялась сюда, на холм, в такую жару?

— Да, — сказала Уна, — я пришла… я пришла, чтобы…

Но оказалось слишком трудным сказать, зачем она пришла. Голос изменил ей… глаза наполнились слезами.

— Уна, детка, что стряслось? Не бойся, скажи мне.

Розмари обняла худенькую фигурку и привлекла ребенка к себе. Ее глаза были удивительно красивыми… ее прикосновение — таким нежным, что Уна набралась храбрости.

— Я пришла… попросить вас… выйти замуж за папу, — выдохнула она.

Несколько мгновений Розмари молчала — она просто онемела от изумления и ошеломленно смотрела на Уну.

— О, пожалуйста, дорогая мисс Уэст, не сердитесь, — продолжила Уна умоляюще. — Понимаете, все говорят, что вы не хотите выйти за папу, потому что мы такие плохие. Он очень несчастен из-за этого. Так что я решила прийти к вам и сказать, что мы никогда не делаем ничего плохого нарочно. И, если вы только выйдете за папу, мы все постараемся быть очень хорошими и послушными. Я уверена, у вас не будет с нами никаких хлопот. Пожалуйста, мисс Уэст!

Розмари торопливо обдумывала свой ответ. Для нее было очевидно, что догадки сплетниц привели девочку к ошибочному выводу. Она должна ответить ребенку совершенно честно и искренне.

— Уна, дорогая, — сказала она нежно. — Совсем не из-за вас, бедняжечки мои, я не могу стать женой вашего отца. Вы не плохие… я никогда не считала вас плохими. Причина… причина совсем в другом, Уна.

— Вам не нравится папа? — спросила Уна, с упреком взглянув на нее. — Ах, мисс Уэст, вы не знаете, какой он милый. Я уверена, он стал бы вам хорошим мужем.

Даже несмотря на свое глубокое огорчение и замешательство, Розмари не могла не усмехнуться.

— О, не смейтесь, мисс Уэст! — горячо воскликнула Уна. — Папа ужасно страдает из-за этого.

— Я думаю, ты ошибаешься, дорогая, — сказала Розмари.

— Нет. Я уверена, что не ошибаюсь. Ах, мисс Уэст, вчера папа хотел высечь Карла… Карл созорничал… но папа не смог это сделать, потому что, понимаете, у него нет никакого опыта. И когда Карл вышел и сказал нам, что папе ужасно тяжело, я тихонько прокралась в кабинет, чтобы посмотреть, не смогу ли я ему чем-нибудь помочь… он любит, мисс Уэст, когда я прихожу его утешить… а он не заметил, как я вошла… и я услышала, что он говорил сам себе. Я повторю вам, мисс Уэст, его слова, если вы позволите мне шепнуть их вам на ушко.

Уна убедительно зашептала. Лицо Розмари залилось ярким румянцем. Значит, Джон Мередит по-прежнему любил ее. Он не передумал. И он, должно быть, любил ее очень сильно, если произнес эти слова… любил сильнее, чем она предполагала. С минуту она сидела неподвижно, поглаживая волосы Уны, а затем сказала:

— Уна, ты согласна отнести небольшое письмо от меня твоему отцу?

— Ах, вы все-таки собираетесь выйти за него, мисс Уэст? — спросила Уна горячо.

— Может быть… если он действительно хочет этого, — сказала Розмари, опять заливаясь краской.

— Я рада… я очень рада, — произнесла Уна мужественно. Затем она подняла глаза, губы ее дрожали. — О, мисс Уэст, пожалуйста, не настраивайте папу против нас… вы ведь не заставите его нас ненавидеть? — сказала она умоляюще.

Розмари снова в изумлении посмотрела на нее.

— Уна! Неужели ты думаешь, что я стала бы настраивать его против вас? Да как тебе такое пришло в голову?

— Мэри Ванс сказала, что мачехи все такие… что они ненавидят детей мужа и заставляют его их ненавидеть… она сказала, что они просто не могут иначе… как только станут мачехами…

— Бедная моя девочка! И несмотря на это, ты пришла сюда и попросила меня выйти за твоего отца, потому что хотела сделать его счастливым? Ты прелесть… ты героиня… или, как сказала бы Эллен, ты молодчина. Теперь послушай меня, дорогая, очень внимательно. Мэри Ванс глупая девочка, которая мало знает о жизни и кое в чем ужасно заблуждается. Мне никогда не пришло бы в голову настраивать вашего отца против вас. Я искренне любила бы всех вас. Я не хочу занять место вашей матери… любовь к ней должна оставаться неизменной в ваших сердцах. Но у меня также нет никакого намерения становиться мачехой. Я хочу быть вам товарищем, помощником и другом. Тебе не кажется, Уна, что было бы очень приятно, если бы ты и Фейт, и Карл, и Джерри могли считать меня просто славной, доброй подругой… взрослой старшей сестрой?

— О, это было бы чудесно! — воскликнула Уна.

Лицо ее просияло. Она порывисто обняла Розмари. Она была так счастлива, что ей казалось, она может взлететь на вдруг появившихся за спиной крыльях.

— А остальные… Фейт и мальчики… у них такое же представление о мачехах, какое было у тебя?

— Нет. Фейт никогда не верила Мэри Ванс. И я была ужасно глупа, что поверила. Фейт очень любит вас… она любит вас с тех пор, как съели бедного Адама. И Джерри с Карлом очень обрадуются. Ах, мисс Уэст, когда вы переедете к нам, вы… вы не могли бы… научить меня готовить… немного… и шить… и… и… всему остальному? Я ничего не умею. Хлопот со мной будет не очень много… я постараюсь схватывать все на лету.

— Дорогая, я обязательно научу тебя всему, что умею, и помогу всем, чем смогу. Ну а пока не говори никому ни слова об этом — даже Фейт, — пока твой папа сам не разрешит тебе, хорошо? Ты ведь задержишься и выпьешь со мной чаю?

— О, спасибо… но… но я думаю, мне лучше сразу вернуться домой и передать ваше письмо папе, — запинаясь, выговорила Уна. — Чтобы он поскорее обрадовался, мисс Уэст. Понимаете?

— Понимаю, — ответила Розмари.

Она вошла в дом, написала записку и отдала ее Уне. Когда маленькая трепещущая от счастья посетительница убежала, Розмари пошла к Эллен, лущившей горох на заднем крыльце.

— Эллен, — сказала она, — только что здесь была Уна Мередит. Она попросила меня выйти замуж за ее отца.

Эллен подняла глаза, чтобы по выражению лица сестры догадаться, о чем та думает.

— И ты собираешься это сделать?

— Вполне вероятно.

Несколько минут Эллен продолжала молча лущить горох. Затем она неожиданно закрыла лицо руками. В карих глазах под густыми черными бровями блестели слезы.

— Я… я надеюсь, мы все будем счастливы, — сказала она, одновременно и плача, и смеясь.

А в эту минуту в доме священника Уна, разгоряченная, румяная, торжествующая, решительным шагом вошла в кабинет отца и положила перед ним на стол письмо Розмари. Его бледное лицо вспыхнуло, когда он увидел четкий, изящный, так хорошо знакомый ему, почерк. Он распечатал письмо. Оно было очень коротким… но он, казалось, помолодел лет на двадцать, когда прочел его. Розмари спрашивала его, не сможет ли он вечером, на закате, прийти к роднику в Долине Радуг, где они могли бы поговорить.

ГЛАВА 35 «Пусть приходит Крысолов»

— И теперь, подвела итог мисс Корнелия, — в середине этого месяца состоится двойная свадьба.

В воздухе раннего сентябрьского вечера ощущалась легкая прохлада, так что Аня зажгла плавник, который всегда лежал, заботливо приготовленный, в ее камине в большой гостиной, и вместе с мисс Корнелией грелась у волшебного пламени.

— Это совершенно восхитительно… особенно в том, что касается мистера Мередита и Розмари, — сказала Аня. — Мысль об их предстоящей свадьбе доставляет мне такое же удовольствие, какое я испытывала накануне своей собственной. Я снова почувствовала себя совсем как невеста вчера вечером, когда ходила на холм посмотреть на приданое Розмари.

— Говорят, у нее такие великолепные вещи, что и для принцессы годились бы, — отозвалась Сюзан из слабо освещенного угла гостиной, где она убаюкивала своего смуглого мальчика. — Я тоже приглашена к Уэстам взглянуть на приданое и собираюсь сходить как-нибудь вечерком. Судя по тому, что говорят, Розмари наденет белое шелковое платье и вуаль, но Эллен будет венчаться в темно-синем и без вуали. Не сомневаюсь, миссис докторша, дорогая, что это благоразумно с ее стороны, но что до меня, я всегда чувствовала, что если бы я когда-нибудь собралась замуж, то предпочла бы белое платье и вуаль, ведь это больше приличествует невесте.

Сюзан «в белом платье и вуали» явилась перед мысленным взором Ани, и она почувствовала, что сохранять серьезный вид ей почти не по силам.

— Что касается мистера Мередита, — продолжила мисс Корнелия, — он пока еще только помолвлен, но уже стал другим человеком. Он теперь далеко не такой мечтательный и рассеянный, поверьте мне. Я испытала огромное облегчение, когда услышала, что он собирается закрыть дом и позволить детям пожить у соседей, а сам с Розмари отправится в свадебное путешествие. Если бы он оставил их со старой тетушкой Мартой на целый месяц, я каждое утро, проснувшись, со страхом смотрела бы в окно, ожидая увидеть пепелище на месте дома священника.

— Тетушка Марта и Джерри переедут к нам, — сказала Аня. — Карл будет гостить у старосты Клоу. Но я еще не слышала, куда отправятся девочки.

— Их собираюсь взять я, — сообщила мисс Корнелия. — Конечно, я и сама им очень рада, но уверена, что моя Мэри просто не дала бы мне покоя, пока бы я их не пригласила. Дамское благотворительное общество собирается вычистить дом священника от подвала до чердака к возвращению молодоженов, а Норман Дуглас обещал заполнить погреб овощами. То, как ведет себя Норман Дуглас в эти дни, просто поразительно. Никто еще никогда не видывал и не слыхивал ничего подобного, поверьте мне. Он в безумном восторге от того, что наконец женится на Эллен Уэст, о которой мечтал всю жизнь. Будь я на месте Эллен… но, впрочем, я не на ее месте, так что если она довольна, то я тоже вполне могу быть удовлетворена. Я слышала, как она много лет назад, когда была школьницей, заявила, что не хочет получить в мужья ручного щенка. Нормана уж никак ручным не назовешь, поверьте мне.

За Долиной Радуг садилось солнце. Поверхность пруда покрылась чудесной парчой, сотканной из пурпура, золота, зелени и багрянца. Легкая голубая дымка неподвижно лежала на восточном холме, над которым, как серебряный пузырек воздуха, медленно всплывала большая, бледная, круглая луна.

Все они были там и сидели, как всегда, на своей любимой маленькой полянке — Фейт и Уна, Джерри и Карл, Джем и Уолтер, Нэн и Ди, и Мэри Ванс. В этот вечер они устроили особое торжество, так как Джем был с ними в Долине Радуг в последний раз. Наутро он уезжал в Шарлоттаун, где ему предстояло учиться в семинарии. Они лишались одного члена своего приятного дружеского кружка, и, несмотря на веселье, царившее на их маленьком празднике, в глубине каждого беспечного юного сердца ощущался намек на скорбь.

— Смотрите… вон там, в глубине заката, огромный золотой дворец, — сказал Уолтер, указывая на небо. — Взгляните на его сверкающие башни… и на развевающиеся над ними темно-красные знамена. Может быть, победитель возвращается домой с битвы… и они вывешены там в его честь.

— О, как я хотел бы, чтобы вернулись давние дни военных подвигов! — воскликнул Джем. — Я хотел бы быть солдатом… славным генералом, победителем. Я отдал бы все, лишь бы увидеть великое сражение!

Джему действительно предстояло стать солдатом и увидеть сражение, даже более великое, чем те, что происходили на земле прежде, но все это ожидало его в далеком будущем, а пока мать, чьим первенцем он был, смотрела на своих мальчиков и благодарила Бога за то, что «давние дни военных подвигов», о которых тосковал Джем, прошли навсегда и что сыновьям Канады никогда не придется выступать на битву «за могилы своих отцов и за храмы своих богов»[32].

Тень Великого Конфликта еще не надвинулась на мир, и ничто не предвещало ее леденящий душу холод.

Юноши, которым предстояло сражаться и, быть может, пасть на полях Франции и Фландрии, Галлиполийского полуострова и Палестины[33], были еще озорными школьниками со светлыми планами на будущее; девушки, чьим сердцам предстояло терзаться в разлуке с ними, были еще милыми крошками, полными радостных надежд и мечтающими о счастье.

Медленно угасали золото и пурпур знамен на сказочных башнях заката, медленно исчезала на горизонте пышная процессия победоносного завоевателя. Сумерки прокрались в долину, и маленькая компания притихла. В тот день Уолтер опять читал свой любимый сборник мифов и теперь вспомнил, как когда-то, в такой же тихий вечер, вообразил спускающегося в долину Крысолова.

И он заговорил, негромко и мечтательно, — отчасти потому, что ему хотелось вызвать легкий трепет в душах друзей, но вместе с тем казалось, будто его устами говорит что-то высшее, неожиданное для него самого.

— Крысолов идет сюда, — говорил Уолтер, — он еще ближе, чем в тот вечер, когда я увидел его впервые. Его длинный темный плащ развевается на ветру. Он играет на дудочке… он играет… и мы должны следовать за ним… Джем и Карл, Джерри и я… вперед и вперед, вокруг света. Слушайте… слушайте… разве вы не слышите его странную, неистовую музыку?

Девочки вздрогнули.

— Ты сам знаешь, что только выдумываешь все это, — запротестовала Мэри Ванс, — и лучше бы ты перестал. Когда ты так говоришь, этот твой противный Крысолов кажется почти настоящим. Я его ненавижу.

Но Джем с веселым смехом вскочил на ноги. Он стоял во весь рост на небольшом холмике, высокий и гордый, с высоким челом и бесстрашными глазами. Были тысячи таких, как он, в Стране кленового листа.

— Пусть приходит Крысолов! Добро пожаловать! — крикнул он, помахав рукой. — Я с радостью последую за ним вокруг света!

1

Петр — один из двенадцати апостолов, учеников Христа; Павел — апостол, проповедовавший христианское учение язычникам.

(обратно)

2

Библия, Книга Судей, гл. 5, стих 23.

(обратно)

3

Библия, Книга пророка Иеремии, гл. 4, стих 24.

(обратно)

4

Хилл (Hill) — холм (англ.).

(обратно)

5

«Свидетельствовать» — рассказывать о личных духовных переживаниях во время молитвенного собрания.

(обратно)

6

Магдаленские острова — архипелаг, расположенный в заливе св. Лаврентия.

(обратно)

7

Фамилия Блайт (Blythe) произносится так же, как английское слово «blithe», означающее «счастливый, беспечный».

(обратно)

8

«Мармион» (1808) — поэма английского писателя и поэта Вальтера Скотта (1771–1832).

(обратно)

9

Строка из популярного протестантского гимна. Мэри путает похоже звучащие английские слова «foulest» (самые грязные, порочные) и «violets» (фиалки).

(обратно)

10

В оригинале игра слов: «cat» означает как «кот», так и «бить плеткой».

(обратно)

11

В оригинале игра слов: «fishy» означает как «рыбный», так и «неправдоподобный», «невероятный», «подозрительный».

(обратно)

12

Речь идет об англо-бурской войне 1899–1902 гг., в которой Канада активно поддержала англичан. Это был первый случай, когда канадские войска были отправлены за границу.

(обратно)

13

Пресвитер Иоанн — христианский патриарх и король христианского государства, которое, согласно средневековой легенде, существовало и процветало на Востоке, во враждебном окружении мусульманских и языческих стран.

(обратно)

14

Волшебная лоза — согласно различным преданиям, веточка, обладающая способностью указывать место, где находятся вода, сокровище и т. п.

(обратно)

15

Острова Блаженства — в древнегреческой мифологии, место, куда прибывали после смерти герои и праведники.

(обратно)

16

Немецкая легенда рассказывает о епископе Хатто, который отказался дать хлеба голодающим людям и, сравнив их с голодными крысами, загнал в свой амбар и сжег там. Божественной карой за жестокость стало нашествие на его замок полчищ крыс, которые съели все, что там было, а также и самого епископа.

(обратно)

17

Крысолов — герой средневековой легенды, согласно которой жители немецкого городка, подвергшиеся нападению крыс, призвали на помощь Крысолова. Играя на дудочке, он заманил крыс в реку. Жители городка отказались вознаградить Крысолова, и тогда он, играя на дудочке, увел из городка всех детей в горную пещеру, где они погибли (в другом варианте этой легенды говорится, что дети вернулись после того, как Крысолов получил плату, и рассказывали об увиденных в пещере чудесах).

(обратно)

18

Библия, Книга пророка Даниила, гл. 6.

(обратно)

19

Колридж Сэмюэл Тейлор (1772–1834) — английский поэт и критик.

(обратно)

20

Златоок — растение семейства лилейных с крупными цветками белого, розового или желтого цвета. В классической мифологии луга асфоделей — место, где бродят печальные тени погибших героев.

(обратно)

21

Доктор теологии, ученый богослов.

(обратно)

22

Английская пословица, русский аналог которой — «У разборчивой невесты жених горбун».

(обратно)

23

Георг Генрих Август Эвальд (1803–1875) — немецкий востоковед и теолог.

(обратно)

24

Американская джазовая песня.

(обратно)

25

Просторечное название чесотки.

(обратно)

26

Фейт (Faith) — Вера (англ.).

(обратно)

27

Фейт, Хоуп (Норе), Чарити (Charity) — англ. имена Вера, Надежда, Любовь.

(обратно)

28

Речь идет о поэме «Рыцарь Галаад» английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892).

(обратно)

29

Цитата из романа «Аркадия» английского поэта Филипа Сидни (1554–1586). (Мистер Мередит ошибочно приписывает цитату Шекспиру.)

(обратно)

30

Популярная американская песня.

(обратно)

31

Речь идет о сборнике баллад Лонгфелло «У моря и у очага» (1850).

(обратно)

32

Цитата из поэмы «Гораций» английского поэта Томаса Маколи (1800–1859).

(обратно)

33

Территории, на которых происходили крупнейшие сражения в период Первой мировой войны (1914–1918).

(обратно)

Оглавление

  • ГЛАВА 1 Снова дома
  • ГЛАВА 2 Суды-пересуды
  • ГЛАВА 3 Дети доктора
  • ГЛАВА 4 Дети священника
  • ГЛАВА 5 Появление Мэри Ванс
  • ГЛАВА 6 Мэри остается в доме священника
  • ГЛАВА 7 Рыбная история
  • ГЛАВА 8 Вмешивается мисс Корнелия
  • ГЛАВА 9 Вмешивается Уна
  • ГЛАВА 10 Большая уборка в доме священника
  • ГЛАВА 11 Ужасное открытие
  • ГЛАВА 12 Выступление в церкви и скачки на свиньях
  • ГЛАВА 13 Дом на холме
  • ГЛАВА 14 Вдова Алека Дейвиса наносит визит в дом священника
  • ГЛАВА 15 И снова пересуды
  • ГЛАВА 16 Зуб за зуб
  • ГЛАВА 17 Двойная победа
  • ГЛАВА 18 Мэри приносит дурные вести
  • ГЛАВА 19 Бедный Адам!
  • ГЛАВА 20 Фейт находит друга
  • ГЛАВА 21 Невозможное «нет»
  • ГЛАВА 22 Сент-Джордж знает об этом все
  • ГЛАВА 23 Клуб «Хорошее поведение»
  • ГЛАВА 24 В порыве сострадания
  • ГЛАВА 25 Новый скандал и новое «объяснение»
  • ГЛАВА 26 Мисс Корнелия меняет точку зрения
  • ГЛАВА 27 Концерт духовной музыки
  • ГЛАВА 28 День поста
  • ГЛАВА 29 Жуткая история
  • ГЛАВА 30 Призрак на каменной изгороди
  • ГЛАВА 31 Карл наказывает себя
  • ГЛАВА 32 Два упрямых человека
  • ГЛАВА 33 Карла НЕ высекли
  • ГЛАВА 34 Уна приходит в дом на холме
  • ГЛАВА 35 «Пусть приходит Крысолов»