От любви с ума не сходят (fb2)

- От любви с ума не сходят (и.с. Русский детектив) 1.48 Мб, 432с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Ольга Романовна Арнольд

Настройки текста:



Ольга Арнольд От любви с ума не сходят

Моим коллегам,

психиатрам и психологам,

которые честно исполняли

и исполняют свой долг



Все персонажи данной книги целиком рождены фантазией автора и не имеют ничего общего с реальными людьми


1

Когда умерла моя сестра Александра, мне было восемнадцать лет, и хоть я и горевала, но моя тогдашняя бурная жизнь не дала мне целиком погрузиться в переживания. Я в том — 1986-м — году училась на втором курсе мединститута, наслаждалась обретенной после нудной школы свободой и первым настоящим романом, и смерть сестры казалась мне какой-то нереальной. Не очень заинтриговали меня в то время и некоторые таинственные обстоятельства ее гибели. Как ни странно, сейчас, когда прошло десять лет, как ее похоронили, я чувствую себя ближе к ней, чем при ее жизни. Наверное, это оттого, что мне недавно стукнуло двадцать восемь, и мы теперь с ней ровесницы. А может, просто я повзрослела, и меня мучает смутное чувство вины перед ней.

Дело в том, что хоть мы и сестры, но природа одарила нас совершенно по-разному. Александру все всегда считали неудачницей, и я не помню ее улыбающейся — мне кажется теперь, что на лице ее была написана ее судьба. Кстати, хоть мы и были с ней похожи, нас никто не принимал за сестер. Аля, несмотря на правильные черты лица, унаследованные от мамы, казалась некрасивой, чуть ли не дурнушкой — настолько ее портило мрачное выражение физиономии и постоянные морщинки меж бровей; она вечно выглядела чем-то озабоченной, и мои веселые подружки всегда затихали, встретившись с ней взглядом.

К тому же она хромала — это была легкая хромота, почти незаметная, она с ней родилась; другая бы на ее месте, например я, научилась бы находить в этом незначительном дефекте свои плюсы или, во всяком случае, не обращала бы на это внимания — ведь Аля прекрасно ходила на лыжах и даже танцевала, когда никто этого не видел — но Александра никогда не забывала о своей «ущербности», и я думаю, что именно это мешало ей больше всего в отношениях с мальчиками, а потом с молодыми людьми. Вернее, никаких отношений и не было, и невозможно помешать тому, чего нет.

Я же — совсем другое дело. Если я родилась не в рубашке и не с серебряной ложкой во рту, то, во всяком случае, любимой и долгожданной доченькой — и оправдала все ожидания родителей. При моем появлении на свет у колыбели наверняка стояла какая-то добрая фея; я в это долго верила и все время читала и перечитывала сказку о спящей царевне. В детстве я была очень хороша собой, и мои родители не раз вынуждены были отбивать атаки фотографов, мечтавших снять такого красивого ребенка для обложки какого-нибудь журнала. С пеленок я отличалась добродушным и жизнерадостным характером, и даже шалости мои, насколько я помню, доставляли окружающим удовольствие. Я прекрасно сходилась с другими детьми — точно так же, как и сейчас мне ничего не стоит познакомиться с кем угодно и тут же стать необходимой этому человеку. Мой веселый нрав особенно подчеркивал угрюмый характер старшей сестры; одна из двух ее подруг студенческих лет перекочевала ко мне и стала моей близкой приятельницей, несмотря на разницу в возрасте.

Мы обе учились очень хорошо, но если Аля была трудолюбива, как пчелка, и ночами сидела за учебниками, то я все схватывала на лету; Аля, насколько я помню, часами упражняла свою память, чему я страшно удивлялась — в наивности своей я не представляла, как можно что-то забыть, если хочешь это запомнить.

Усидчивостью особой я не отличалась и наверняка бы приносила домой не только хорошие отметки, если бы большинство учителей не любили меня и не закрывали глаза на некоторые мои огрехи. Как ни странно, любили меня и одноклассники: я не была ни задавакой, ни зубрилкой, всегда давала списывать и никогда не ябедничала, а наоборот, готова была взять чужую вину на себя. Это, кстати, и послужило причиной самого крупного конфликта в школе — я отказалась в свое дежурство отмечать нарушителей дисциплины и поссорилась с нашей классной дамой, но завуч тут же все замяла, и меня оставили в покое. За это приходится благодарить моих родителей. «Никогда не стучи» — это было их кредо; мама говорила мне, что только так можно сохранить себя, живя среди кагэбэшников и доносчиков. Словом, я была идеальным ребенком, а потом стала идеальной девушкой — тем более, что я слегка подурнела, а потому не вызывала особой зависти и ревности у своих сверстниц, хотя могла бы: я всегда пользовалась исключительным вниманием противоположного пола.

Сейчас, когда я изложила все это на бумаге, меня снова охватывает удивление: каким образом, несмотря на все эти мои достоинства, Александра меня не возненавидела? Но тем не менее, хотя с моим появлением на свет она и вовсе отошла на второй план (сомневаюсь, чтобы она когда-нибудь была в семье на первом), она относилась ко мне вполне по-сестрински. Конечно, сказывалась разница в возрасте и в темпераменте, и потому между нами не было особенной близости — но никогда она не показывала, что завидует мне. Не знаю, какие чувства она испытывала, когда я, не прилагая никаких усилий, одерживала очередную победу и наши родители, забывая о правилах педагогики, восхищались мною вслух. Но я никогда не ощущала, чтобы от нее исходило недоброжелательство или какие-либо злые помыслы — а мои инстинкты редко меня обманывают.

Почти все члены нашей семьи во многих поколениях занимались медициной, и не просто медициной, а психиатрией.

Поэтому жизненный путь и Александры, и мой был предопределен: никто из наших близких не сомневался, что мы пойдем по стопам своих далеких и недалеких предков. Мы и пошли, но не потому, что такова была воля родителей, а потому, что более интересного поприща для себя не видели. Вернее, это я не видела ничего более завлекательного, за Алю ручаться я не могу.

Когда она поступала в институт, я только училась выводить буквы. Вглядываясь в корявые палочки, вкривь и вкось гулявшие по тетрадному листу — чистописание всегда было для меня самым жутким предметом — папа с гордостью констатировал:

— У Лидочки уже медицинский почерк!

В нашем доме — а мы жили в двух комнатах огромной коммунальной квартиры совсем рядом с Мариинкой — часто собирались гости, все так или иначе связанные с наукой о душе — или с искусством, в котором без души не обойтись. В Питере во времена моего детства еще не вымерли седовласые и седобородые профессора, и не все врачи-евреи еще отправились на историческую родину. Моя мама в прошлой жизни наверняка была какой-нибудь Аннет Шерер или мадам де Сталь — но в жизни реальной ей только изредка удавалось блистать в роли хозяйки салона, и одним из первых моих впечатлений детства был образ мамы в черном платье с большим декольте, занимающей наших рафинированных посетителей светской беседой. Милая мама — она и сейчас, почти в шестьдесят, вполне может носить платья с глубоким вырезом. Она до сих пор красива; ее царственная наружность доставила ей в свое время немало неприятностей — в частности, ее до сих пор не выносит одна очень академическая дама со звучной фамилией, которая прибрала к рукам в моем родном городе чуть ли не всю психиатрию. Поэтому маму очень обрадовало то, что любимая дочка не унаследовала от нее ни вызывающей всеобщую женскую ненависть стати, ни соответствующего характера.

Так вот, с детства я слышала разговоры о сложных случаях, об историях болезни и медицинских ошибках, и, главное, — о тайнах человеческой души.

Приходил пожилой интеллигентный доцент с козлиной бородкой, Сергей Александрович Ручевский, который учился еще вместе с моим отцом, и заводил разговоры о раздвоении души Ивана Карамазова. Вообще Достоевский был любимым писателем нашего маленького кружка — а любимым занятием было ставить диагнозы его героям. Именно поэтому я прочла «Преступление и наказание» чуть ли не раньше «Приключений Тома Сойера». Меня страшно занимала именно загадочность человеческой психики во всех ее проявлениях — и, по-моему, уже в десять лет я могла сказать, чем, например, галлюцинации отличаются от иллюзий. Я знала, что стану психиатром, чтобы разгадывать тайны мозга.

Естественно, о клятве Гиппократа речь на этих интеллектуальных посиделках напрямую не велась, но этические проблемы советской психиатрии, которая в то время была всеобщим жупелом и которую каждый день ругательски ругали по Би-би-си и «Голосу Америки», не могли остаться на них в стороне. Я хорошо помню — я уже была в достаточно сознательном возрасте, чтобы вникнуть в суть дискуссии, — как однажды Аля, тогда еще студентка, вмешалась в разговор старших:

— Как вы можете серьезно говорить о диагнозе «вялотекущая шизофрения», вы же знаете, что Снежневский специально придумал этот термин, чтобы клеймить им диссидентов! — возмущалась она.

— Аля, но вы не можете отрицать, что есть заболевание с таким комплексом признаков, — спокойно попытался урезонить ее Ручевский, но Аля уже закусила удила и, окинув всех горящим взглядом, воскликнула:

— Я не хочу разговаривать с пособниками убийц из КГБ! — и, зарыдав, убежала, хлопнув дверью.

Хорошо помню неловкость, которая воцарилась в комнате; потом самый старший из присутствовавших, профессор Нейман, сказал:

— Да, Аннушка (мою маму зовут Анной), трудно вам будет с такой правдолюбкой. Зато пациентам будет с ней легко.

Не знаю, утешили ли эти слова моих родителей — вряд ли — но они точно выразили суть дела. Александра была очень трудным в общежитии человеком, но ее пациенты действительно ее боготворили (в этом мне предстояло скоро убедиться самой). Свою миссию в жизни она видела в том, чтобы облегчать человеческие страдания — этакая Флоренс Найтингейл и мать Тереза в одном лице. Так что даже психиатрию, свою профессию, мы с ней воспринимали по-разному.

Мне всегда казалось, что мои родители сами страдали от того, что не так, как должно, относятся к старшей дочери, но ничего поделать с собой они не могли. Так она и росла — падчерицей в своей собственной семье. Как выяснилось, это соответствовало истине — но об этом я узнала только после ее смерти. Как-то в поисках своей метрики я залезла в ящик папиного письменного стола, где хранились документы, и наткнулась на свидетельство о смерти Беловой Александры Владимировны. Не Неглинкиной, как мы все, а Беловой! Я тут же побежала к маме за объяснением — и его получила:

— Видишь ли, Лида, я была беременна, когда выходила замуж за твоего отца. Но Володя всегда считал Алю родной дочерью — и все вокруг так считали.

— Так как же она узнала…

— Это все твоя московская тетка Саша! Мы с тех пор с ней не разговариваем… Черт потянул ее за язык — она проговорилась. Думаю, что она это сделала намеренно. Ты же знаешь, какой характер был у твоей сестры — она тут же взяла мою девичью фамилию и уехала от нас в Москву.

— Мама, а кто был ее настоящим отцом?

Мама смотрела на стенку перед собой невидящим взором; мне показалось, что она унеслась мыслями куда-то далеко, в свои молодые годы — представляю, сколько мужчин лежало тогда у ее ног — и не только у ног; оказалось, кое-кто забирался и повыше. Я молчала; наконец, она вспомнила обо мне и, обняв меня за плечи, тихо сказала:

— Извини, вот об этом я никому не скажу.

Я могла бы настаивать и канючить, но я слишком хорошо знала свою маму — это было бесполезно. После этого эпизода я все чаще стала задумываться о судьбе своей несчастной сестры.

После смерти Али о ней старались у нас не вспоминать. Во всяком случае, вслух — это было табу. Мне кажется, что моих родителей постоянно мучили угрызения совести — они винили себя в ее гибели. Александра каким-то образом выпала из окна ординаторской на пятом этаже во время ночного дежурства и разбилась насмерть. Хотя официально причиной смерти считался несчастный случай, они были убеждены, что она сама лишила себя жизни.

Когда дочь или сын кончают с собой, это трагедия для любой семьи — но для профессиональных знатоков человеческих душ особенно. Как же они, с их опытом и знаниями, недосмотрели, не вникли, допустили? И поэтому мои родители попытались внушить себе, что ничего подобного не было, а просто Аля, пытаясь закрыть окно — та осенняя ночь выдалась особенно холодной — по своей собственной неосторожности потеряла равновесие и упала. Вот так.

Я тоже долго в это верила — мне так было удобно. Как ни странно, заставила меня усомниться в этой версии тетя Саша-та самая, что раскрыла Але секрет ее рождения. Тетя Саша была маминой двоюродной сестрой и белой вороной в нашем обширном семействе. Во-первых, она не была не только психиатром, но даже медиком. Во-вторых, она отличалась чертой характера, совершенно нетипичной для нашей фамилии — она любила посплетничать, и притом злобно. После того как она «проговорилась», мои родители старались держаться от нее подальше. Но так как почти все наши родственники жили в Москве и периодически мы к ним туда наезжали — чаще всего по печальным поводам, например по случаю похорон очередной престарелой тетушки — то это им не всегда удавалось. И вот однажды на поминках по дальней родственнице (кажется, мачехе второго мужа племянницы покойного супруга тети Лены) тетя Саша ухватила меня за руку и чуть ли не силком отвела в сторону.

— Ах, как ты расцвела, деточка, — шептала она, чересчур близко ко мне прижимаясь (за что я не люблю этих незамужних тетушек, так за их скрытые лесбийские наклонности). — Как я рада тебя видеть! Когда замуж тебя будем выдавать?

Я сухо ответила, что фактически замужем.

— Чудненько! Не то, что твоя сестрица-покойница — пусть земля ей будет пухом! Перед смертью она совсем исхудала — видно, сохла по кому-то. Просто так ведь в окно не бросаются!

Меня ее слова заинтриговали и, отбросив брезгливость, я хотела уже расспросить ее о последних днях моей сестры, как тут мне на выручку примчалась мама — она набросилась на оторопевшую тетю Сашу, как львица, защищающая единственного оставшегося в живых детеныша, и утащила меня с собой за общий стол. Но семя уже упало на благодатную почву, и я продолжала размышлять о словах тетки. Никто из нас не знал, что у моей старшей сестры были мужчины или вообще поклонники — мы все считали, что Аля — старая дева. Женщина, избравшая своим идеалом достопочтенную Флоренс, не может не быть таковой.

Я не помню, чтобы Аля когда-нибудь влюблялась по-настоящему — все ее привязанности были чисто платоническими. Например, она обожала молодого учителя, преподававшего у нас в школе физику (через десять лет, на моем выпускном вечере, он признавался мне в любви). Она была влюблена в пожилого преподавателя с кафедры нервных болезней — у него был печальный и благородный вид (он был бы похож на рыцаря Печального Образа, если бы не был таким коротеньким), и он очень красиво говорил о врачебном долге. Но о моих многочисленных ухажерах она отзывалась свысока — земное и пошлое ее не интересовало. Бедная моя закомплексованная сестричка…

Последние два года, проведенные ею в Москве, мы виделись не часто, но мамины соглядатаи — в лице ее любимой сестры Елены и ее сына, моего двоюродного брата Вахтанга — держали нас в курсе Алиных дел.

Но они не сообщали нам ничего о её личной жизни — то есть они были убеждены, что личной жизни у нее нет, благо Аля горела на работе и на всякие глупости у нее не оставалось времени. Вахтанг на пять лет старше меня, и, соответственно, он был на пять лет младше Али — так что по всем параметрам он был самым подходящим конфидентом, тем более что он еще более усовершенствовал нашу фамильную черту — способность к легкому общению — свойство, которого моя старшая сестра была лишена начисто. Его рано умерший отец, грузин по национальности, передал ему по наследству приятную внешность и умение ладить с женщинами — впрочем, не просто с женщинами, а с любыми особами женского пола вообще, в каком бы возрасте они ни находились. Не стала исключением и Аля: она мне сказала в одну из последних наших встреч, что Вахтанг для нее — луч света в темном царстве. После загадочных слов тети Саши я постаралась вытрясти из Вахтанга все, что он об этом знал, и чуть не вытрясла из него душу. Но ничего нового он припомнить не смог — разве что подтвердил, что Аля в последние месяцы жизни побледнела, похудела и еще больше замкнулась в себе.

С этого момента я все чаще и чаще стала думать об Александре. Я постепенно пришла к убеждению, что она покончила с собой — она никогда не была чересчур жизнерадостным человеком, а после того, как обнаружила, что отец ей — не отец, и вовсе почувствовала себя лишней в этой жизни… И эта ее ужасная работа, которая выматывала ее всю целиком… И, наконец, несчастная любовь (зная мою сестричку, я была уверена, что она не создана была для любви счастливой).

Мысль о том, что ее могли убить, не приходила тогда мне в голову. Об этом я задумалась много позже, когда мне в руки попали некоторые документы.

А где была я, когда сестра сводила счеты с жизнью? Как всегда, была весела, всем довольна и порхала, не задумываясь о бренности всего земного. И даже на летние каникулы не поехала ее навестить — вместо этого отправилась с друзьями в Карелию.

Как знать, если бы я оказалась рядом, может, она доверилась бы мне?

И чем дальше, тем больше мне хотелось узнать о том пласте ее жизни, который был скрыт от нас. Что толкнуло ее к окну в ту роковую ночь? Это стало для меня просто наваждением. Вполне естественное желание узнать всю правду превратилось в идефикс только на двадцать восьмом году жизни, и меня к этому подтолкнули мои собственные обстоятельства.

Дело в том, что я была баловнем судьбы не только в детстве и ранней юности. Мое везение продолжалось и дальше. Я всегда была окружена благородными рыцарями и волшебными принцами и, выбирая, выбрала если не самого волшебного, то самого богатого из них. Правда, к чести моей, я тогда этого еще не знала. Витя Костенко, влюбленный в меня еще с девятого класса, оставался моим верным паладином все то время, пока я наслаждалась свободой студенческих дней. В конце концов, после нескольких бурных романов и разочарований я пришла к выводу, что многолетняя преданность требует вознаграждения — и вообще Витина любовь была мне очень удобна. Когда я училась на пятом курсе, он был допущен в святое святых — в мою постель. К сердцу, правда, он был допущен далеко не сразу, но и это со временем пришло.

Как удобно иметь такого любовника, как Витя, я поняла только во времена гайдаровских реформ. Они меня практически не коснулись — и только отчасти коснулись моих родителей, потому что Витя считал себя моим мужем и потому обязанным им помогать. Еще в конце восьмидесятых Витя стал свободным кооператором — а потом, в годы реформ, и очень богатым человеком. Я — одна из тех женщин, что могут себе позволить разъезжать на «мерседесах», кутаться в норковые шубки и блистать драгоценностями в ночных клубах. Только мне это совсем не нужно. Конечно, кое-кто из моих читательниц может на этом месте отложить роман в сторону, обвинив меня в неискренности, но это истинная правда.

Каким образом из веснушчатого и лопоухого Вити Костенко, который ходил за мной с раскрытым ртом и считал для себя высшей честью носить мой портфель, получился деловой человек в строгом костюме, можно только диву даваться. Веснушки с его простецкой физиономии каким-то образом исчезли, да и вид у него теперь такой серьезный, что на Иванушку-дурачка он больше не тянет. Волосы его тоже приобрели другой оттенок, теперь они светло-русого цвета, и не скажешь, что в детстве он был рыжим. Только уши все по-прежнему оттопыриваются, но он их прикрывает удлиненными на висках прядями. В начале нашего романа я восхищалась его энергией, способностью разумно рисковать, деловой хваткой. Я вообще люблю энергичных людей, да и сама не отношусь к категории амеб. Несколько лет я была довольна тем, что выбрала его в качестве спутника жизни, но почему-то отказывалась официально оформить наши отношения. Потом я поняла, что уже тогда заметила в нем то, что впоследствии убило мои чувства к нему — постепенно круг его интересов сужался, и со временем вся его энергия и способности пошли на добывание денег, денег и еще раз денег; мне стало с ним скучно. Кроме зелени в жизни существуют и другие цвета.

Постепенно из любимого одушевленного существа я превратилась для него в предмет роскоши, такой же, как его обожаемый «мерседес», хотя еще более ценный, потому что на меня можно было навешивать золото и бриллианты и все вместе демонстрировать своим приятелям: «Познакомьтесь, это моя жена. Между прочим, врач-психиатр». Это звучало почти так же престижно, как «дочь академика».

Я не так красива, как моя мать, но если меня соответствующим образом оформить, то есть на что посмотреть. Но мне опротивело быть дорогой безделушкой, дополнением к его капиталам. Мне стало до безумия скучно в обществе его друзей, таких же новых русских, как и он, говорящих только о выгодных сделках. Но еще более отвратительными казались мне беседы с их дамами, пустоголовыми красотками с хищными ртами; мне было страшно, что я с ними оказалась в одной категории.

У меня было все, о чем мечтают многие девицы, вступающие в жизнь, и даже в дополнение ко всему этому не старый отвратительный покровитель, а молодой и любящий муж, но я постепенно впадала в депрессию — состояние, абсолютно мне не свойственное. Такое существование меня угнетало и подавляло. Но жизнь богатых плоха тем, что от нее трудно отказаться; после старого «Запорожца», который мой отец получил, простояв много лет в очереди, легко пересесть на метро, но попробуйте, обретя привычку раскатывать по городу на комфортабельной иномарке, передвигаться на общественном транспорте! Но постепенно я подходила к решению, которое круто изменило мою судьбу.

В этом мне помог и сам Витя. В последнее время, почувствовав, что со мной что-то не так, он стал настаивать на походе в загс. Я думаю, что он был бы не прочь и обвенчаться со мною в церкви, но об этом он боялся и заикаться. Ему хотелось иметь нормальную семью и детей; он не настаивал на том, чтобы я стала домашней хозяйкой, но рассматривал мои медицинские занятия как хобби, как нечто абсолютно несерьезное — то, что не приносит денег.

В какой-то момент я решила, что мне необходимо поговорить с мамой. Мои родители сначала считали мой союз с Виктором мезальянсом, но постепенно к нему привыкли и смирились с тем, что мой муж не имеет никакого отношения к нашей общей профессии. Витя им скорее нравился — во всяком случае, им нравилось его отношение ко мне. К тому же, несмотря на все их интеллигентское бессребреничество, их отнюдь не угнетало то, что дочка ни в чем не нуждается. Поэтому я ожидала, что разговор будет трудным, но я недооценила свою мать. Она выслушала меня молча и потом, после недолгого размышления, сказала:

— Я давно замечаю, что с тобой что-то неладно. Если ты больше не любишь Витю — что ж, ты вольна поступать как хочешь.

Я в своей жизни наделала много ошибок, но не буду тебя предостерегать — каждый учится только на своем собственном опыте. Что бы я ни сказала, ты все равно поступишь по-своему. В любом случае, знай, что мы с отцом всегда примем тебя с радостью.

Я это знала, но после вольной жизни в качестве хозяйки своего собственного дома мне не хотелось снова возвращаться к родителям, в их тесную, хотя и трехкомнатную квартирку на дальней окраине — они получили ее, когда расселяли старую коммуналку. Хотя, конечно, у нее были свои плюсы — от улицы Александры Коллонтай было недалеко добираться до клиники кафедры психотерапии, где я числилась ординатором и куда собиралась поступать в аспирантуру. Но мне не хотелось снова возвращаться на круги своя.

Все чаще задумываясь над жизнью своей и старшей сестры, я все больше и больше ощущала несправедливость судьбы, которая дала мне все, а ей — ничего. Как бы я вела себя, если бы родители меня не любили, если бы никто мною не восхищался, если бы природа не одарила меня изумительным здоровьем и приличной внешностью, не говоря уже о легком характере? Может быть, я пошла бы по ее стопам? Брр! При одной мысли об этом у меня мурашки пробегали по коже.

Интересно, как бы сложилась моя жизнь, если бы не это природное везение? Правда, моя удача не распространялась на все случаи жизни — например, я очень часто оказывалась последней в очереди, и за мной больше никто не становился, но я всегда считала, что пусть лучше везет в любви, чем в карты. И все же, смогла бы я сама выстроить свою жизнь, отказавшись от преимуществ, подаренных мне при рождении? Мне хотелось доказать себе и всем, что смогла бы.

И так уж случилось, что я получила шанс начать все заново, при этом не бросая вызов родным и всему окружению, как моя старшая сестра, а, напротив, с их благословения. Мне и тут повезло — как всегда.

И заодно я получила возможность побольше узнать о жизни и смерти Александры.


2

Пугалом в нашей семье служила бабушка Варя, которую мы боялись гораздо больше, чем все диссиденты, вместе взятые, диагноза вялотекущей шизофрении. Вернее, мне она приходилась не бабкой, а прабабкой. Неродной при этом — потому что она была младшей сестрой маминой бабушки, вышедшей замуж за дедушку после смерти его первой жены. Она должна была, по идее, взять на себя хлопоты о её осиротевших детях — наверное, прадедушка для того на ней и женился, — но вышло так, что все родные и близкие должны были заботиться о ней всю ее жизнь. Она это умела организовать просто блестяще. Когда моя сестра Александра решила уехать из отчего дома, то она была готова отправиться куда глаза глядят, хоть на БАМ, хоть на Таймыр. Не знаю, удалось бы родителям отговорить ее от этого отчаянного шага, если бы не семейные обстоятельства.

К этому времени умерла последняя из приемных дочерей бабушки Вари, незамужняя тетя Вера, посвятившая всю свою жизнь уходу за ней, и наша прабабушка, тогда бодрая Восьмидесятилетняя старушка, осталась одна в двухкомнатной квартире. Так как московские родственники готовы были на что угодно, только бы не брать на себя ответственность за нее, то на семейном совете было решено, что самым лучшим выходом для всех будет, если с ней будет жить наша Аля. После долгих уговоров Аля сдалась: наверное, в ней заговорило чувство долга. В конце концов, даже бабушку Варю можно было представить как несчастненькую — хотя, на самом деле, несчастными становились все, кто имел с ней дело больше часа.

Я была совсем еще малявкой, когда поехала с родителями в Москву на похороны тети Веры. Меня тогда поразили два обстоятельства: во-первых, то, как выла в голос бабушка Варя (в моей психиатрической практике случалось всякое, но никогда я не слышала ничего, что хоть отдаленно приближалось к этому вою), и во-вторых, один эпизод, произошедший на поминках.

Поминая тетю Веру, о прабабке немного подзабыли, и она решила напомнить о себе и для этого упала в обморок: закрыла глаза и картинно стала сползать с кресла. К ней тут же кинулись родственники, кто-то стал махать перед ее носом сложенной газетой, а тетя Лена попыталась засунуть ей в рот таблетку, но безуспешно: не открывая глаз, бабушка Варя ее выплюнула. Когда вслед за первой таблеткой она выплюнула и вторую, тетя Лена совсем озверела.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она, сдерживаясь из последних сил.

— Ты же знаешь, что эти таблетки вредны для моей глаукомы, — отвечала старушка голосом умирающего лебедя.

Но тут вмешалась моя мама: она просто топнула ногой, и бабушка Варя вдруг мгновенно пришла в себя. Папа склонился к моему уху и менторским тоном сообщил мне:

— Классический случай истерической психопатии. Учись, дочка.

И вот с этой-то бабушкой Варей Аля поселилась в квартире на Соколе — в качестве няньки, компаньонки и еще бог знает кого. Работать она стала психотерапевтом в одной престижной клинике. Не знаю, как отцу удалось выхлопотать для нее московскую прописку — наверное, это было дико сложно, но им двигало сильнейшее чувство вины: на мой взгляд, газовики на Таймыре вряд ли были бы опаснее для Алиного душевного равновесия, чем наша прабабушка. Как ни странно, Аля смогла ужиться с ней вполне мирно. Мне она в наши редкие разговоры по душам как-то призналась, что это ей удается потому, что почти все свое время она проводит на работе, а занимаясь домашними делами, совершенно отключается от бабкиных причитаний, изредка кивая головой и произнося только «да-да» или «нет-нет».

После смерти Али выяснилось, что бабушка Варя вполне может жить самостоятельно — московские родичи, конечно, помогали ей, но ограничивались при этом редкими визитами.

Но время шло, и даже железное здоровье прабабушки, всю свою жизнь игравшей роль крайне деликатной и болезненной особы, дало трещину. Она не могла уже больше выходить на улицу, с трудом передвигалась по квартире… Тут тетя Лена, на которую легла основная тяжесть хлопот по уходу за ней, взвыла. К тому же выяснилось, что бабка Варя категорически отказывается и съезжаться с кем-либо из внучек, и просто временно переехать. Из вредности она заявила, что оставит свою приватизированную квартиру только ленинградским родственникам, «потому что они не такие бессердечные, как вы!»

Мы с мамой узнали об этом на юбилее тети Лены — ей стукнуло пятьдесят пять в конце апреля. Меня слегка удивило то, как меня вдруг полюбил мой кузен Вахтанг: он и его молоденькая жена Юля так и вились за мной хвостиком. Я попросила его не ходить вокруг да около, а сказать прямо, что ему от меня нужно. Оказалось, он выиграл конкурс на грант, и его ждала поездка в Стэнфорд, причем на два года — о таком можно только мечтать. Но Вахтанг — парень совестливый, и он не представлял себе, как он оставит маму один на один с бабкой Варей. Вот если бы я согласилась пожить с ней, как когда-то Александра… Не все ли равно, где учиться в аспирантуре, в Питере или в Москве?

Я прервала его:

— Вахтанг, ты ведь знаешь, что я замужем.

— Ах, да… — У Вахтанга не было четкого представления о моей семейной жизни, как, впрочем, и у меня самой. Наверное, он чувствовал, что все не так гладко, как это пытались представить мои родители. Впрочем, как хороший психолог (а он слегка видоизменил семейную традицию, став не врачом, а психологом), он не пытался лезть ко мне в душу.

Я понимала его озабоченность: бабка Варя могла вывести из себя кого угодно, и жертвовать для нее куском своей жизни, зная, что ее квартира потом достанется чужому дяде, мог только святой.

Переубедить же бабку было невозможно. Хотя, вполне вероятно, если бы за ней ухаживали я или моя мама, она переписала бы завещание на другую ветвь семьи.

Вместо того чтобы поставить точку, я поддержала разговор:

— Но, предположим, обстоятельства изменятся — чем ты мне тогда подсластишь мой благородный поступок? Я имею в виду — как сейчас в Москве в плане интересной работы? Я говорю только гипотетически, — добавила я, опасаясь возбудить в нем ложные надежды. Но его глаза все равно загорелись:

— А чего бы ты хотела?

— Я хотела бы работать там же, где и Аля. Это возможно?

У Вахтанга, хоть он и не врач, тем не менее обширные связи в медицинском мире. Но в данном случае связи были не нужны — то, что двенадцать лет назад, когда Александра переехала в Москву, было уникальным лечебным заведением, и устроиться на работу туда можно было только чудом или по блату, теперь превратилось в ординарное отделение, где работали самые ординарные врачи — те, кто еще мог себе позволить служить за госбюджетную зарплату или не нашел ничего лучшего, энтузиасты уже практически вымерли. Так что с этим проблем не будет, ответил мой двоюродный брат и добавил:

— Ты уверена, что тебе это действительно надо?

— Что именно?

— Повторить в малейших деталях то, что делала до тебя старшая сестра?

Мне знаком был взгляд, которым он меня окинул — именно так, клинически, я смотрю на своих пациентов. Я спокойно ответила:

— Уверяю тебя, дело вовсе не во Фрейде. И потом, я ведь только спросила. Я ищу запасной вариант — на всякий случай. У нас с Виктором пока все в порядке.

Вахтанг глубокомысленно хмыкнул, но не стал меня ни о чем спрашивать. Если я не хочу говорить, значит, не хочу.

И ежу понятно, что когда все в порядке, о запасных вариантах не заботятся. Витя редко бывал со мной в Москве, и я не знала, что Вахтанг думает по его поводу — да и не хотела знать, по крайней мере, в тот момент.

Как-то так вышло, что мы с мамой на этот раз задержались в Первопрестольной на майские праздники. Мне некуда было торопиться — Виктор уехал в командировку на Кубу, — а отец поспешил к нам присоединиться — он не любил оставаться без мамы больше чем на день. Глядя на то, как они оба радуются встрече, я поняла, что тянуть с разрывом дальше не стоит — я-то была счастлива, что Витя далеко.

Первого мая мне пришлось поехать в центр, чтобы передать какую-то рукопись московскому аспиранту Ручевского. Мы с этим незнакомым мне молодым человеком договорились встретиться на Пушкинской в центре зала. Аспирант опаздывал; я, как идиотка, стояла, подпирая колонну, и смотрела на проходящих мимо улыбающихся людей; почти у всех женщин были в руках цветы. Я ожидала увидеть юношу, но ко мне подошел мужчина примерно моих лет или чуть старше, темноволосый и кареглазый; он щурился, так что я сразу определила, что он близорук, но почему-то не носит очки. Глядя на него, я забыла про накопившееся во мне за эти пятнадцать минут раздражение. Он так чудесно улыбнулся, извиняясь!

— Я, как вы уже поняли, тот самый Володя, который совершенно непростительно опоздал… Я не буду перед вами оправдываться. Но, может быть, вот это искупит мою вину, — и он протянул мне розу, чудесную свежую розу, ярко-карминного цвета; она очень подошла по тону к моей блузке. Мне стало сразу как-то легко и свободно.

Виктор все время дарил мне цветы, огромные букеты — ему это ничего не стоило — и я удивилась, что одна какая-то несчастная роза произвела на меня такое действие.

— Я прощаю вас, — милостиво бросила я, улыбнувшись в ответ.

Молодой человек хотел еще что-то сказать: может быть, ему захотелось задержать меня, может, пригласить меня куда-нибудь с ним пойти — но я повернулась и, послав ему воздушный поцелуй на прощание, пошла к выходу. С розой в руках я ощущала себя такой же веселой и довольной жизнью, как и окружавшие меня люди.

Я вышла на Пушкинскую площадь; меня поразило то, как нарядно выглядела толпа, над которой реяли блестящие расписные воздушные шарики. «I love you» — прочла я надпись на шарике в виде сердечка, который тащила за собой одна совсем юная особа в чистеньких джинсах. Казалось, все москвичи в этот день любили друг друга; хотя Тверской бульвар и был заполнен людьми, никто не толкался, и я не заметила ни одного недоброго лица. Мужчины не пытались познакомиться, не навязывались, а просто мне улыбались. Какие-то юноши, похожие на панков, которые шли мне навстречу, посторонились, чтобы меня пропустить, и поздравили меня с праздником; я даже запнулась от удивления, прежде чем ответить им тем же.

Да, Москва уже больше не походила на большую деревню, знакомую мне по прежним наездам. И к тому же она была чистой — целые отряды уборщиц в желтых жилетках рассекали толпу, заметая материальные следы, оставленные веселящимися гражданами. Я ушла с чересчур оживленного бульвара и свернула в ближайший переулок; мне хотелось побыть одной и подумать. Да, такая Москва мне нравилась — как ни кощунственно это звучит в устах коренной петербуржанки, она мне нравилась чуть ли не больше, чем северная столица.

Я шла по какому-то прилегающему к Арбату переулку, любуясь свежепокрашенными, как будто только что вымытыми фасадами старых зданий, когда услышала негромкие слова:

— Какая прелесть!

Я обернулась: на противоположном тротуаре стояли двое пожилых мужчин, слегка подшофе, и смотрели на меня. Я, как и всякая нормальная женщина, люблю комплименты и потому улыбнулась в ответ.

Тогда тот, что постарше, сказал:

— Вот это походка! Девушка, а девушка, вы умеете делать книксен?

Меня почему-то не удивила абсурдность вопроса.

— Да, конечно, — ответила я и опустилась долу не в книксене — нет, в самом настоящем придворном реверансе, к их вящему удовлетворению.

Так началась для меня Москва — с книксена. В этот момент я окончательно решила, что столица — это тот город, где я буду жить.


* * *

Но решить — это одно, а заставить другого человека смириться с твоим решением — совсем иное. Витя никак не хотел меня отпускать. Он просил, умолял, даже подкупал; он действительно не понимал, чего мне не хватает, но на всякий случай обещал измениться. Мое решение он посчитал обычным женским капризом — ведь нам так хорошо вместе! (И в определенном плане нам действительно было хорошо: Виктор отнюдь не страдал распространившейся среди наших бизнесменов болезнью, и в сексе мы друг друга более чем устраивали.) Я дала слабину; я согласилась пожить с ним еще немного. Я даже съездила с ним на две недели на курорт в Испанию; конечно, в этом был с моей стороны и расчет: я прекрасно понимала, что в моей новой жизни мне будет не до отдыха за границей.

Витя не исправился — он при всем желании не смог бы это сделать. Через два дня ему осточертело валяться на пляже, и он нашел выход из положения: стал чуть ли не ежечасно звонить в свой офис и давать ценные указания, так что наш отпуск обошелся ему в копеечку. Я окончательно убедилась, что мне с ним скучно — и ему со мной тоже, только он этого не сознавал.

Я бы ушла от него еще раньше, если бы не выборы. Мне было бы очень страшно пускаться в самостоятельное плавание, если бы к власти опять пришли коммунисты.

Россия выбирала Президента, и все стояли на ушах. Телевидение нагнетало предгрозовую атмосферу; в моем отделении пациентам настоятельно было рекомендовано телевизор не смотреть — но сами психиатры не выдерживали напряжения. Моего папу невозможно было оторвать от экрана, а потом он пил валерьянку — транквилизаторов он не признавал, так как считал, «что у него профессионально железные нервы».

Я для себя загадала: выберут Бориса Николаевича — и я тут же начинаю новую жизнь. Так со мной уже было: в августе 1991 года я сидела под дверью реанимации, где лежала моя мама с острым перитонитом, и загадала про себя: свернут шею ГКЧП — и мама тоже выздоровеет. Так и случилось: Ельцин постоял на танке, потом через двое тревожных суток наступило всеобщее ликование, он стал всенародным героем, а мама в это время пошла на поправку.

Третьего июля в одиннадцать вечера, когда объявили первые результаты и стало ясно, кто победил, я сказала счастливо-возбужденному Вите, что завтра уезжаю в Москву дневным поездом. Но если мне и удалось уехать, то в одном я все-таки уступила — о поезде не было и речи, Виктор сам отвез меня в столицу на своем «мерседесе».


* * *

Увы, как я ни старалась избавиться от роли баловня судьбы и ни пыталась доказать всему миру, что стою кое-чего и сама по себе и могу добиться успеха своими силами, мне это никак не удавалось. Мне продолжало чертовски везти. В Москву я уезжала не блудной дщерью, как Александра, а как спасительница семьи, провожаемая благословением родителей. Бремя хлопот, связанных с переездом в столицу, взял на себя Витя. Он решил сделать хорошую мину при плохой игре и внушал окружающим и самому себе, что мой отъезд — это вовсе не разрыв отношений, а всего лишь благородный жест с моей стороны — и к тому же желание закрепить за собой московскую квартиру.

Он сражался за мои интересы, как лев. Я его напоследок даже зауважала: перед его бульдожьей хваткой не смогла устоять и бабушка Варя. Как она ни крутила, ни вертела и ни хлопалась в обмороки, ей пришлось-таки подписать дарственную на мое имя. Дело дошло до того, что в какой-то момент Виктор схватил в охапку меня и мой чемодан и потащил нас обоих к входной двери; и хоть бабушка Варя и устроила себе по этому поводу сердечный приступ, но дух ее был сломлен, и она сдалась. Вообще она была уже не та, что раньше, и я в этом очень скоро убедилась.

Не могу сказать, что я совершенно равнодушно следила за тем, как Витя воевал за квартиру и московскую прописку. Я отнюдь не настолько бескорыстна. И подаренные им драгоценности у себя оставила, и деньги на первое время, на обустройство, от него взяла. Витя прекрасно знал, что я не из тех, кого можно купить. В конце концов, на цивилизованном Западе, если женщина проведет с мужем хотя бы год, он обязан после развода содержать ее до конца жизни — или до тех пор, пока она снова не выйдет замуж. Почему бы нам у них не позаимствовать именно этот прекрасный обычай — чтобы женщина получала пенсию за ублаготворение неблагодарного мужика и бесконечные домашние хлопоты? Кстати, интересно, как к этому относятся феминистки — не считают ли они, что женщина должна платить алименты брошенному супругу? Если это так, то мне с ними лучше не встречаться.

А если серьезно, то я прекрасно представляла себе, в какой жестокий мир я вхожу, пускаясь в самостоятельное плавание, и деньги в нем — если не спасательный плотик, то, по крайней мере, спасательный жилет. Я, может, и авантюристка, но не настолько, чтобы плавать среди акул голышом. Удача — удачей, но, чтобы повезло, надо хоть что-нибудь делать! Невозможно выиграть в лотерею, если не купишь заранее ни единого билетика.

Я не стала ждать конца лета, чтобы устроиться на работу, и как только последний чиновник из муниципалитета не устоял перед Витиным напором (а скорее, перед конвертиком с портретами американских президентов — я не спрашивала) и в моем паспорте появилась отметка с новым адресом, я тут же подключила к делу Вахтанга и папу — и уже через неделю с трепетом душевным предстала пред светлыми очами знаменитой московской профессорши, которая двенадцать лет назад взяла к себе в ординаторы мою старшую сестру.

Клиника профессора Богоявленской находилась в Серебряном бору, в районе если и отдаленном, то достаточно престижном — чуть дальше начинались роскошные дачи прежней партноменклатуры, ставшие теперь резиденциями новых русских и крупных чиновников-взяточников, которых к новым русским причислить трудно — они скорее старые и ведут свой род еще от героев Салтыкова-Щедрина. Городским властям каким-то образом удалось сохранить за собой небольшой квартал, где среди вишневых деревьев располагались здания обычной больницы «Скорой помощи». В одном из терапевтических корпусов, на двух этажах, и находилось отделение Центра неврозов и стрессовых состояний.

Аля рассказывала мне, что лучшее в ее работе время — это весна, когда цветут вишни и больные забывают о своих печалях; они влюбляются и чинно прохаживаются парами по психодрому (так ее пациенты прозвали небольшой овальный дворик прямо под окнами отделения), а потом эти же парочки скрываются где-то в пышных зарослях, и если на них случайно наткнуться, они уже отнюдь не выглядят чинными. Пусть они нарушают режим, говорила Аля, зато им всем хочется жить. Но сейчас мне было не до вишневого сада — меня ждала аудиенция у заведующей Центром Галины Николаевны Богоявленской. Честно говоря, я здорово волновалась, пока поднималась вверх по выщербленной лестнице — не на пятый этаж, роковой для Али, а на третий, где в когда-то роскошном кабинете принимала больных Богоявленская.

Я постучалась; меня пригласили войти, но никто не обратил на меня внимания — шла консультация.

На стуле лицом к жадно взиравшим на него медикам сидел, придерживая правой рукой костыли, средних лет мужчина кавказского вида — но как выяснилось позже, это был араб: он не понимал ни слова ни по-русски, ни по-английски, а лопотал что-то на французском. Галина Николаевна обвела грозным взором своих подчиненных и спросила (видно, не в первый раз):

— Так кто же тут говорит по-французски?

Все скромно потупились. Тогда она перевела взгляд на меня:

— Может быть, вы?

Я почувствовала, что предательски краснею, и отрицательно покачала головой. Кто-то из приближенных Галины Николаевны, светловолосый мужчина с кудрявой бородкой, пытался объясниться с арабом при помощи мимики и жестов, и это было так смешно, что, несмотря на серьезность ситуации, я еле сдерживала смех. Наконец, дверь отворилась, и очень статная дама с седыми локонами и молодым лицом ввела, почти втолкнула в кабинет плешивого мужчину в тренировочном костюме. Это оказался профессиональный переводчик из числа пациентов, и с его помощью дела пошли лучше. Все присутствующие, в том числе и повеселевший араб, с облегчением вздохнули. Через пять минут мне стало ясно, что восточный человек на костылях, представитель какой-то фирмы, сломал себе ногу и был доставлен в травматологию; здесь он замучил врачей жалобами на то, что у него болят зубы. Это было странно, потому что своих зубов у него не осталось — он давно их выдрал все до единого, надеясь, что полегчает — но не полегчало. Травматологи спихнули его психиатрам. Галина Николаевна тут же поставила диагноз («шизофрения, как и было сказано») и назначила лечение, после чего араба отвели, переводчика отпустили, и внимание всех присутствующих переключилось на меня. Богоявленская смотрела на меня вопрошающе, явно не понимая, кто я такая, и светловолосый бородач что-то прошептал ей на ухо.

— Так это ты Лида Неглинкина? — обратилась она ко мне (очевидно, по праву давнего знакомства с моими родителями она решила обращаться ко мне на «ты», как к неоперившемуся птенчику).

Я молча кивнула; в присутствии этой гранд-дамы мне было как-то не по себе. Она была совсем такая, как я представляла ее по рассказам старшей сестры: пожилая женщина, почти старуха, со следами былой красоты на лице, чересчур вычурно для своего возраста и июльской жары разодетая и раскрашенная. На ее пальцах тускло блестело золото, а голос — резкий, громкий — выдавал безапелляционность суждений и привычку командовать.

— Твой отец звонил мне. Что ж, у нас освободилось место — ушла Лида Аванесова, и я тебя на него возьму. Тем более что ты тоже Лида.

— Лида Аванесова ушла в декрет, — вмешалась статная женщина с седыми волосами. Мне показалось, что я ее узнала — судя по рассказам Али, это была Алина Сергеевна Сенина, старший научный сотрудник.

При этих словах когда-то прекрасное лицо профессорши некрасиво сморщилось, и она сказала:

— Не думаю, что она к нам вернется. А ты, Лида, часом, не беременна?

Я заверила ее, что нет — и не собираюсь заводить детей в ближайшее время; Галина Николаевна заметно успокоилась. Меня предупреждали об этой ее странности: она не выносила, когда у ее сотрудников появлялись на свет дети, и считала, что это делается назло ей. Был даже случай, когда она, придумав какой-то пустячный предлог, влепила строгий выговор врачу, у которого родился третий ребенок — она восприняла это как личное оскорбление. Впрочем, это было в давно прошедшие времена, а сейчас кому страшен выговор, пусть даже строгий?

— И еще один вопрос надо уладить. Твой папа мне сказал, что ты учишься в аспирантуре у Руневского. Но у нас тут свои порядки. Если ты будешь работать у меня, то и руководителем твоей темы должна быть тоже я. Ты согласна?

— Да, конечно, Галина Николаевна, я согласна.

В душе, однако, у меня по этому поводу оставались сомнения, только частично развеянные стараниями моего папы и добрейшего Сергея Александровича. Репутация Богоявленской как дамы очень ревнивой — и к чужим успехам, и к успехам своих собственных учеников — давно распространилась в наших тесных психиатрических кругах, и она никогда бы не позволила собирать в своей вотчине материал для конкурирующей фирмы. А конкурентами она считала всех, кто работал в данной области. Родители и Ручевский долго убеждали меня, что я никого не предаю, что это жизнь; однако решающим аргументом послужило то, что в любой момент я смогу вернуться на свою родную кафедру психотерапии, и меня с радостью примут обратно.

На этом, собственно, наш разговор с Богоявленской и закончился; затянутая в черное кружево Галина Николаевна куда-то торопилась — впрочем, это был последний ее визит в отделение перед отпуском. Так меня приняли на работу. Можно сказать, мне опять повезло — но стоит ли называть это везением — зарплата около пятисот тысяч в месяц за такую сумасшедшую работу и ответственность?

Впрочем, через месяц мне повезло по-настоящему — хотя это может прозвучать и кощунственно: бабушка Варя, не просыпаясь, ночью тихо отошла в мир иной. Я уже чувствовала, что к этому идет дело — она была слишком тихой в последние дни и не устраивала мне душедробительных сцен, которыми так славилась. По паспорту на момент смерти ей было девяносто два года, сколько же ей было на самом деле, никто не знал; известно было только, что в годы революции, получая новые документы, и наша родная прабабушка, и бабушка Варя убавили себе возраст на пару-тройку годков — на сколько именно, они тут же сами забыли. Так что она могла быть и ровесницей века, и старше. Если я и испытывала угрызения совести по поводу того, как недолго мне пришлось отрабатывать квартиру, то Вахтанг меня быстро успокоил:

— Я думаю, она умерла оттого, что мы лишили ее возможности всех нас шантажировать, и ей стало скучно — она потеряла смысл жизни. Раньше ведь она переписывала завещание если не по два раза на дню, то раз в два месяца — точно. Ты бы видела, как светилось от счастья ее лицо, когда к ней домой приходил нотариус! И еще при этом непременно должен был присутствовать кто-нибудь из членов семьи — желательно тот, кого она в данный момент лишала наследства. Представь себе кислую физиономию тети Саши в ту минуту, когда бабушка Варя диктовала: «Все мое движимое и недвижимое имущество…» Словом, когда она в последний раз переделала завещание в пользу твоей мамы! Я иногда удивляюсь, почему наши родственники не передрались из-за этой чертовой квартиры — наверное, только потому, что она стала казаться всем просто призрачной. Так что живи себе спокойно — просто бабушка отколола свою последнюю шутку, чтобы тебя помучить.

Разбирая вещи после ее похорон, я и наткнулась на дневник Александры — дневник, который перевернул всю мою жизнь и в какой-то момент поставил ее под угрозу. Но обо всем по порядку.


3

Квартира бабушки Вари вся была завалена какими-то допотопными предметами, заставлена дряхлой шатающейся мебелью — родом явно если не из дореволюционных, то из довоенных времен — и, естественно, вся пропиталась терпким старушечьим запахом. При ее жизни у меня руки не дошли до генеральной уборки, хотя я и намеревалась это сделать; похоронив же ее, я поняла, что откладывать больше нельзя — если, конечно, я не хочу потонуть во всем этом древнем хламе.

Дом, в котором я теперь была официально прописана, построен был в сталинскую эпоху пленными немцами и, выгодно отличаясь от зданий массовой застройки — квартиры в нем были относительно просторные, с высокими потолками — тем не менее требовал капитального ремонта, и давно.

Текли трубы, то и дело прорывало канализацию, истерлись до предела каменные ступеньки… Так что я не собиралась заниматься облезшими обоями и потолками в потеках — это все могло подождать до тех пор, пока решится судьба самого дома, мне вовсе не хотелось чересчур облегчать жизнь какой-нибудь риэлтерской фирме, которая выкупит его под офисы. Главным для меня было разобраться, что можно выкинуть в первую очередь, чтобы освободить для себя хоть какое-то жизненное пространство. И начала я с большей комнаты, которая когда-то служила моей прабабке гостиной — до появления в ней Али, а потом через некоторое время и меня.

Раскладывающийся диван, на котором я спала, был самым современным предметом в квартире — его купили родители специально для Али.

Напротив него у стены стояла софа с потраченной молью обивкой; именно на нее я стала складывать одежду, извлеченную из трехстворчатого старинного гардероба с сильно поцарапанной полировкой. Большинство вещей годилось только в тряпки; тем не менее среди посыпавшегося от времени настоящего шелка прабабкиных нарядов и шерстяных юбок, от которых осталось больше дырок, чем материи, я обнаружила два Алиных платья. Они были в хорошем состоянии, хоть и провисели в шкафу без движения десять лет. Одно из них, из шерстяного крепа кремового цвета, я хорошо помнила — Аля всегда надевала его по праздникам. Я прикинула его к себе и стала перед зеркальной дверцей шкафа; в замутненном от времени стекле я видела только неясный силуэт — можно было подумать, что это сама Аля смотрит на меня из Зазеркалья. Я отступила чуть назад — так я казалась тоньше и выше, почти как сестра. Я всегда тайно завидовала ее худобе, хотя поклонники и уверяли меня, что у меня фигура лучше. И прическа у этого туманного изображения выглядела почти как Алина: она обычно носила каре до плеч, у меня же волосы в свободном состоянии падают до середины спины — сейчас они как раз были распущены и закинутых назад концов не было видно; когда же я иду на работу, то подбираю их в какое-то подобие свободного пучка, совсем не модного, в духе тридцатых годов — но мне так нравится, и к тому же это выглядит достаточно солидно.

Да, женщина, глядевшая на меня из глубины старого зеркала, вполне могла быть Александрой, жившей когда-то в этой же квартире и спавшей в той же постели. Я почувствовала, как по коже у меня пробежали мурашки; у меня было какое-то сверхъестественное ощущение, что Аля, ее дух, витает в комнате и как будто хочет мне что-то сказать. В обычное время я в общем-то скептик и не верю в аномальные явления, но тут мне стало не по себе. Пытаясь переключиться, я заставила себя вслух рассмеяться над своими глупыми предчувствиями, бросила платье на пол, схватила в охапку очередную партию ветхих нарядов из шкафа и поволокла их на софу. И ровно через минуту я нашла Алин дневник — как будто она действительно хотела со мной связаться.

В другое время я сказала бы, что толстая общая тетрадка в коричневом переплете попалась мне в руки случайно, но есть все-таки что-то высшее, что определяет нашу судьбу… Она находилась под обивкой софы у стены. Когда я бросила на нее ворох тряпья, то от ворота пожелтевшей кружевной блузки отстегнулась брошка — скорее даже булавка для галстука — и закатилась в дыру в обивке. Я полезла за ней и, засунув в отверстие руку, обнаружила, что сзади пружины разошлись, и между ними оказалось вместительное пустое пространство. «Тайник», — подумала я, извлекая оттуда булавку и кипу каких-то цветных бумажек, которые при ближайшем рассмотрении оказались советскими червонцами, и немилосердно при этом чихая. Интересно, кто это складывал туда десятирублевки? Наверняка сама бабушка Варя, которая, как белка, тут же забыла о кладовых, в которых хранила свои запасы на черный день, и не вспомнила о них ни при одном обмене денег… Но мысль о старых банкнотах тут же выскочила у меня из головы, когда вслед за ними я вытащила из-под обивки тетрадку, исписанную Алиным почерком — его я не могла спутать ни с чьим другим.

Я пишу почти так же отвратительно, как Аля, и чуть лучше папы, хотя у всех нас почерки очень схожи. Почти все врачи, занятые бесконечным заполнением историй болезни, отличаются ужасным почерком, который трудно разобрать постороннему. Но я всегда прекрасно понимала руку и свою, и Алину, и папину — а вот мама до сих пор пишет красиво и быстро, но для меня совершенно нечитаемо.

Раскрыв тетрадку, я мгновенно позабыла и об уборке, и о разбросанных по всем углам вещах и погрузилась в чтение. В тот день я так и не ужинала; и даже улегшись в три часа ночи в постель, я не погасила свет и читала до утра. Дневник моей сестры показался мне гораздо увлекательнее, чем любой роман!

Судя по всему, Аля начала его вскоре после переезда в Москву. У нас с ней была одна общая отличительная черточка: когда мы писали письма, то всегда забывали поставить дату. То же относилось и к Алиному дневнику: часть записей была помечена либо просто числом, либо днем недели, про месяц или такую мелочь, как год, Аля иногда и не вспоминала…


Из Алиного дневника:


«8, понед.(8 октября 1984. -Л.Н.) Кажется, я уже привыкаю к Москве. Московская погода, вернее, непогода меня удивляет — почему-то здесь осенью еще более сыро и противно, чем в Питере. Я этого не ожидала; тем не менее моя жизнь постепенно налаживается. Не знаю, хватит ли у меня сил и терпения вести дневник, но так хочется, чтобы хватило… Когда я была маленькой, то представляла себе, как я вырасту, стану великой писательницей и все-все, кто меня ни в грош не ставил, будут мной восхищаться! Старик Нейман, когда я была в интернатуре в его отделении, как-то мне сказал: «Аля, пишите!

По-моему, это ваше дело — писать». Может быть, он прав, и мое призвание — не просто быть «Флоренс Найтингейл», как меня презрительно называют родные, но оставить после себя что-то, что люди будут читать и перечитывать, как «Письма из Ламборене» Альберта Швейцера?[1]

А пока — температура близка к нулю, хоть на дворе и октябрь, почти родное питерское ненастье, которое совершенно соответствует моему настроению… Все — на сегодня выдохлась».


Господи, а я-то никогда не подозревала, что Аля мечтала стать писательницей! Она всегда закрывала на ключ свой ящик нашего общего письменного стола — впрочем, это было в ее стиле. Зря старалась: я никогда не интересовалась ее писаниной, будучи в полной уверенности, что это она конспектирует классиков психиатрии. Когда после ее смерти ящик открыли, в нем действительно ничего не оказалось, кроме тетрадей с конспектами. Очевидно, свои первые опыты Аля хранила где-то в другом месте — если вообще хранила. Первые записи в дневнике вероятнее всего относились к осени 1984 года, когда Аля нас покинула. Тогда она была в черной меланхолии…


«15 окт. Я здесь так недолго, а уже успела возненавидеть И.М. Наверное, что-то во мне не так, если я гораздо сильнее умею ненавидеть, чем любить! Вчера ко мне во время дежурства пришла медсестра Ирина М. и в слезах рассказала, как И.М. ее «гноит» — якобы потому, что она единственная из женского персонала отделения отказывается пойти навстречу его желаниям. Сейчас, например, он распорядился не начислять ей ее пол-оклада санитарки за последний месяц, так как у него получился финансовый перерасход. А ведь ставка медсестры совершенно нищенская, несмотря на все психиатрические и ночные надбавки, к тому же Ира действительно убирала в туалетах! Я бы ей не поверила, если бы до меня еще раньше не доходили слухи о гаремных замашках Сучкова.

К тому же от него исходит такая отвратительная аура! Вчера, когда мы встретились в коридоре и он задел меня за руку, у меня это случайное прикосновение вызвало чувство омерзения».

И.М. — это, скорее всего, заведующий отделением Игорь Михайлович Сучков — очень подходящая фамилия… В наших нечастых беседах со старшей сестрой Аля несколько раз упоминала о нем, сморщив нос. Но особую ненависть он вызвал в нашем семействе позже, когда мы столкнулись с ним после трагической гибели Александры. Послушать его, так не только сама Аля, но еще и мама с папой виноваты в том, что милиция осаждает его отделение… И ни одного доброго слова о трагически погибшей. Общее мнение о нем было единым — скользкий и мерзкий тип.

Как и во всякой клинике, в отделениях Центра работали больничные врачи-ординаторы — «синие воротнички» медицинского мира, труженики, дежурившие сутками напролет — и потому, что на мизерную зарплату после мединститута невозможно было содержать семью, а дополнительные дежурства оплачивались, и потому, что больше работать было некому. Александра, запретив отцу лично переговорить с Богоявленской, могла рассчитывать только на такое место, не больше — хотя и ординаторов не брали без одобрения профессора. Естественно, она подчинялась больничному начальству — в частности, этому И.М. с выразительной фамилией. Сотрудники же всевозможных кафедр, институтов и центров были в положении «белой кости»: они вели гораздо меньшее число больных, обычно не дежурили, у них был свободный режим работы и даже библиотечные дни. И, конечно же, более высокая зарплата. Сейчас положение изменилось: наука вообще, и медицинская в частности, совершенно обнищала и потеряла престиж, кандидаты и доктора наук мечутся в поисках частной практики, проигрывая в острой конкурентной борьбе безграмотным шарлатанам, а городское здравоохранение, напротив, под щедрым покровительством московского мэра воспряло духом.

Так что мне было гораздо выгоднее получать деньги в больнице, а не у Богоявленской — к тому же в этом случае я от нее не слишком зависела.

Несколько следующих страниц дневника Аля посвятила в основном хозяйственным заботам и расчетам: сколько денег у нее уходит на еду, как варить овсяную кашу, чтобы бабушка Варя соизволила поесть, и т. д. Чувствовалось, что Аля, абсолютно сама равнодушная к еде и не занимавшаяся в нашем семействе домоводством (она вечно витала в облаках, и я часто заставала ее на кухне в застывшей позе с полуочищенной картошкой в одной руке и ножом в другой, так что быстрее все было сделать самой), с трудом привыкала к свалившимся на нее новым обязанностям. Наверное, ее поддерживала мысль о великих подвижниках от медицинского мира, справлявшихся с бытовыми трудностями где-нибудь на краю света, среди диких аборигенов. Иногда близость к природе имеет свои преимущества — спасает от капризов цивилизации.


«27 ноя. Сегодня я готова была убить б. В. своими руками! Позавчера она отказалась есть утром манную кашу, потому что она жидкая. Вчера — потому что в ней комочки (откуда она их взяла?). Сегодня швырнула мне в лицо тарелку с геркулесом и заявила, что она — не лошадь и овсом не питается, тем более овсом без соли, сахара и молока. А откуда взяться молоку, если я пришла вчера в восемь, а бабка может оторвать свою з… от любимого кресла только для того, чтобы спуститься вниз и пожаловаться соседкам, таким же вредным старушенциям, как и она сама, на свою внучку-недотепу (когда я три дня сидела дома с простудой, то убедилась, что даже в самую плохую погоду старые перечницы собираются около подъезда в 11.30 — хоть на пять минут, чтобы обменяться последними новостями). На самом деле бабкины капризы объясняются просто: она ненавидит каши, зато обожает яичницу, которую мне пришлось готовить три дня подряд. А так как участковый терапевт запретил ей съедать больше одного яйца в неделю из-за печени (дай Бог мне такую здоровую печень, как у нее!), то она может рассказывать всем встречным и поперечным, что я ее травлю».


Бедная Аля! Работать в сумасшедшем доме — и приходить домой в такой паноптикум! Но дальнейшие записи меня заинтересовали больше — они почти целиком были посвящены работе, а бабушка Варя в них почти не упоминалась.


«30 ноя. Холодно! Сегодня я поняла, что сделала глупость, выбрав себе шубку на рыбьем меху, когда за ту же цену можно было купить солидное теплое пальто. В отделении тоже холодно, дует изо всех щелей. По счастью, Миша П. через неделю после выписки принес мне самодельный электрообогреватель, и я теперь сижу с пациентами в маленькой ординаторской чуть ли не в обнимку с ним. Это опасно — одна из ножек у него раскалена, и можно здорово обжечься.

Вчера, когда я разговаривала с Машенькой Ильинской, проливавшей горькие слезы, ко мне зашел старичок в белом халате с раскрытым журналом в руках и сказал: «Распишитесь!» Я расписалась. Он спросил: «А вы знаете, за что вы расписались?» — «Кажется, против вмешательства западных держав во внутренние дела Анголы». (С таким же успехом я могла сказать: «За освобождение Анжелы Дэвис, но раз о ней пел Высоцкий, а Высоцкого уже четыре года как нет в живых, значит, это уже неактуально.) — «Нет, это вы ознакомились с правилами противопожарной безопасности». — «Да? Очень хорошо!» Улыбаясь ему, левой ногой я старалась незаметно задвинуть пожароопасный прибор под стол.

Б.В. лежит «с мигренью», я, злодейка, не обращаю внимания. Вчера была у тети Лены и Вахтанга, отдохнула от нее душой».


Подумать только! У моей сестры, оказывается, было чувство юмора, а я и не знала! Я много чего о ней не знала.


«3 дек. Неожиданное потепление; у меня промокли сапоги.

Б.В. сожгла кастрюльку, разогревая себе обед. По-моему, этим она намекает на то, что я могла бы приходить с работы пораньше и кормить ее. Фиг ей!

Мне повезло: такие интересные больные, и притом все разные. К тому же сейчас у нас консультирует Косолапов: очень милый дядька, и мы с ним, кажется, нашли общий язык. Из Еревана привезли Римму В. - она там пыталась покончить с собой неизвестным ядом и пролежала десять суток в реанимации. Сама москвичка, а сводить счеты с жизнью поехала куда глаза глядят, «чтобы не повредить мужу»: он у нее партийный работник. Римма трое суток лежала в коме, а в это время бедолага муж метался повсюду в ее поисках. Физически она пришла в себя, но морально — полная депрессуха.

4 дек. Я думала, что наводнения — это исключительная примета моего родного города, но я ошибалась. Стало тепло, как в сентябре, только что выпавший снег растаял, и мало этого — вода повсюду, льет, кажется, не только с неба, но и вообще со всех сторон. Как назло, когда я возвращалась с работы, троллейбус сломался в двух остановках от дома, и мне пришлось последний отрезок пути идти своими ногами. Мне показалось, что я превратилась в какое-то земноводное; я то ли шла, то ли плыла, не разбирая дороги, топала прямо по лужам — все равно сапоги промокли насквозь. В какой-то момент, вступив в особо глубокую лужу, я вдруг почувствовала, что лечу куда-то — и действительно, через секунду я повисла между небом и землей. Оказывается, я провалилась в канализационный люк, с которого была снята крышка; не упала вниз я только потому, что, инстинктивно размахивая руками, я зацепилась за края колодца и в таком положении и осталась: руки, раскинутые крестом, на асфальте, а все тело ниже подмышек — в колодце. Я долго бы так не продержалась, но меня спасли мальчишки, ошивавшиеся неподалеку: вытащили, поставили на ноги, вручили чуть не уплывшие сумку и зонтик. Я горячо их благодарила, на что они мне ответили:

— Ну что вы, тетя! Не стоит благодарности — вы сегодня уже третья!

Паршивцы! Я сижу на кухне, закутанная в мамин теплый халат, сушу над газом свои вещи и заодно волосы и даже сварила себе горячий глинтвейн — от простуды. И не знаю, плакать мне или смеяться. Ну почему я такая невезучая? А я-то рассчитывала, что фразы типа «вода поднялась на тридцать сантиметров выше ординара» для меня больше никогда не будут актуальны!

5 дек, среда. Сегодня приходил муж Риммы, первый секретарь какого-то обкома (или райкома? Я в них путаюсь). Мы с Косолаповым долго с ним говорили; он весь какой-то пришибленный, чувствуется, что любит жену, но ничего-ничегошеньки не понимает. Я решила, что он, скорее всего, дефектный шизофреник — если это не слабоумие на органической почве. Косолапов долго смотрел на меня жалеючи, потом сказал: «Саша, дорогая, ты забыла, что на свете существуют просто дураки!» Я долго хохотала. Подумать только, что такие люди нами управляют!

Суббота (очевидно, 8 дек. — Л.Н.). Сегодня у меня была рабочая суббота. Впрочем, у меня почти все субботы рабочие. Позавчера привезли очаровательного парня, он пытался повеситься из-за того, что от него уходила жена. Сегодня нас посетила сия достойная особа; как ни странно, действительно достойная. Она сообщила, что ее Сергей и вправду задыхался в петле, даже высунул язык и закатил глаза; одного только он не предусмотрел: он так слабо затянул узел на вбитом в потолок у окна крюке, что тот развязался, и другой конец шнура, перекинутый через карниз, свободно свисал вниз — так что даже сымитировать самоубийство ему как следует не удалось. У Сергея нет московской прописки — и этим все сказано. «Квартирный вопрос их испортил».

Проговорила с Риммой три часа. Она мне доказывала, что смысла в жизни нет, а я — что есть.

Воскресенье. Я проснулась в холодном поту. Мне приснился, в мельчайших подробностях, мой вчерашний разговор с Риммой — и разбудило меня то, что до меня вдруг дошло, что жить — бесцельно и бессмысленно!

Трудно описать тот ужас, который я пережила, пытаясь разлепить глаза — наяву или во сне я потеряла смысл жизни? Какое счастье, что это было во сне!»

Отношение к жизни и смерти… Я прекрасно сознавала, что отец и мать до сих пор терзаются оттого, что позволили Але работать в Центре, где большая часть пациентов — самоубийцы, только что вытянутые с того света или потенциальные… И притом не явно сумасшедшие, нет — среди них есть и абсолютно нормальные, и просто с неустойчивой психикой, и психопаты — но такие, которые вполне могут жить среди здоровых, а не за стенами больниц для душевнобольных. Нет для человека ничего более заразительного, чем настроение окружающих, и для Александры с ее меланхоличностью и чувствительностью общение с такими людьми было, конечно, чревато тем, что она слишком часто для ее хрупкой психики думала о смерти, притом о добровольной смерти, а от мысли до деяния — один шаг… Меня родители совершенно не боялись отпускать к Богоявленской — у меня слишком много здорового эгоизма и интереса к жизни во всех ее проявлениях; более того, я подозреваю, что для хорошего психиатра у меня чересчур стабильная, чуть ли не дубовая психика — я слишком люблю себя, чтобы вживаться всей душой в проблемы и горести других.

Посмотрим, что еще там пишет Александра о смысле жизни…


«11 дек. Римма подружилась с «афганской матерью» Киреевой; им обеим очень плохо, но они друг друга морально поддерживают. Когда я разговариваю с Киреевой, у меня у самой сердце разрывается… Ее единственный сын, по образованию фельдшер, вполне мог бы отсидеться где-нибудь в тыловом госпитале, но добровольно вызвался на передовую. Через две недели он подорвался на мине, и уцелевшие кусочки прислали Киреевой в цинковом гробу. Она пытается утешить себя тем, что сын ее был героем, и в военкомате ей вручили орден. Я ей поддакиваю, а про себя думаю: какая глупая, нелепая, бездарная смерть!

Погиб за нашу афганскую родину! Я уговариваю ее, что жить — надо, и чувствую себя при этом преступницей: зачем ей жить?

Никак не могу разобраться в психологических причинах депрессивного состояния Риммы. Очевидно, это что-то внутреннее.

13 дек. Сегодня нас осчастливила своим посещением Г.Н. Как всегда по четвергам, все сотрудники присутствуют в обязательном порядке на ее консультациях, что понятно, и на разборках, что крайне неприятно. Больные все неприсмотренные… Косолапов докладывал историю болезни Риммы и в качестве предварительного диагноза назвал шизофрению; мадам, естественно, с этим согласилась. Меня это возмутило до глубины души! Все они, психиатры старой школы, такие — если что-то не укладывается в их закостенелые представления о норме, то они тут же лепят свой любимый диагноз. «Шизофрения» — такой диагноз поставила Г.Н. восемнадцатилетнему мальчику, который хочет стать рок-музыкантом, а родители заставляют его учиться в строительном институте; даже не с первого слова, а с первого взгляда поставила! У мальчика длинные, до плеч, волосы, а на лбу узкий кожаный ремешок. Зачем ему ремешок, если он не шизофреник? А действительно, зачем? Я взяла и спросила его об этом; он очень удивился и сказал, что просто удобно: волосы на лоб не падают.

Сергея-лжеповесившегося тихонечко выписали; завтра у него суд по поводу развода, и ему не удалось у нас отсидеться».


Узнаю свою сестру: как она любит кидаться в бой против признанных авторитетов! Но на самом деле она по большей части сражалась с ветряными мельницами.

«16 дек. Я проходила по коридору, когда услышала разговор двух больных:

— У меня врач Александра Владимировна.

— Это какая же? Светловолосая, в очках?

— Нет, это психологиня местная. Александра — это та, которая хроменькая.

Тут этот парень (Саша Быков, неприятности на работе, импульсивно-взрывчатый психопат) увидел меня и смутился; я прошла мимо, кивнув ему и сделав вид, что ничего не слышала. Боюсь только, что походка у меня не стала ровнее.

Я не стала задерживаться в отделении, против обыкновения; я боялась, что расплачусь прямо на глазах у больных. Я все знаю: и о том, что Байрон хромал, и о том, что моя хромота чуть заметна — и, как говорит маленькая Лида, придает мне «пикантность». Дуреха, это ей все придает пикантность, а я — хроменькая, убогая…

Мне удалось дома справиться со слезами; я накричала на 6.В., после чего та обиженно удалилась к себе в комнату, а я взяла своего любимого «Короля Генриха IV» Генриха Манна и стала перечитывать те места, где говорится о хромой принцессе Катрин: как она переживала-переживала, а потом в лучшие минуты даже учила своих придворных модным танцам… Даже нашла себе возлюбленного. Мне это не грозит — но, все равно, книга помогает. Единственное, что помогает.

Раньше в такие моменты, как сегодня, мне хотелось умереть. Сейчас — нет. Я не представляю, какая грандиозная беда должна теперь со мной случиться, чтобы я захотела поставить крест на своей жизни. Сталкиваясь все время с людьми, чудом вернувшимися с того света, и втолковывая им, как прекрасна жизнь, постепенно начинаешь верить в это сама. Когда я ушла от мамы и отчима, я готова была распроститься с жизнью — если бы можно было уснуть и не проснуться. Теперь — другое дело. Может быть, я вовсе не такая несчастная, как сама себе кажусь».

Это было что-то новенькое; кажется, Александра, убежав из-под родительского крыла, нашла в себе новые силы. Читая ее дневник, я постепенно убеждалась, что ей было интересно жить — и, возможно, она начинала справляться со своими комплексами. В последние наши встречи я не видела уже в ней следов той глубокой подавленности, с которой она удрала от нас в Москву — или мне так задним числом казалось?

С таким настроением, с каким написаны были эти строчки, не кончают собой — она прямо говорит об этом. Впрочем, до той осенней ночи, когда она каким-то образом выпала из окна ординаторской, было еще долгих два года. И тем не менее по ее записям чувствовалось, что этот выход она для себя не приемлет. Я перескочила через несколько страниц:


«7янв. понед. Будто и не было Нового года (1985!), веселой компании у Вахтанга и тети Лены… Все опять тоскливо. В такие дни, как эти послепраздничные, можно разочароваться во всем, даже в своей работе. Случилось все, что только может случиться. Г.Н. (Богоявленская. — Л.Н.) устроила мне головомойку за то, что я без ее ведома снизила дозу лекарств Алеше Кирпичникову; она упорно считает парня шизофреником, а я вижу, что он не сумасшедший, а просто влюбленный и потому делает глупости. И.М. придрался к тому, что я на четверть часа опоздала на утреннюю пятиминутку, и обещал в следующий раз перевести на пятый этаж, к своим алкоголикам. Обаятельная и несчастная Настя Б., из-за которой я собиралась приходить на работу первого января (но Вахтанг меня не пустил), в новогоднюю ночь напилась и голая заявилась в мужскую палату. Наши доблестные мужчины разбежались кто куда; тогда она вцепилась в пятнистый комбинезон десантника, который служит Саше Быкову пижамой, и разорвала его поперек ткани — а она ведь прочнее брезента! В конце концов Саша набрался мужества, и они вместе с медсестрой Ирочкой вытащили ее из палаты, закутав предварительно в покрывало, как в кокон. Хрупкая деликатная девица так отбивалась, что у Саши до сих пор синяк под глазом и расцарапанное предплечье. На Ире нет видимых следов телесных повреждений — сноровка, столько лет в психиатрии… Косолапов сегодня мягко распекал меня за то, что я приняла поблядушку-алкоголичку всерьез и поверила россказням о великой трагедии ее жизни (ее якобы оставил возлюбленный).

Это было неприятнее всего, потому что он кругом прав.

И, наконец, последний удар мне сегодня нанесла б. В.

По шестым числам ей приносят пенсию, значит, должны были принести сегодня, и когда я потребовала у нее деньги, она заявила с лукавой улыбкой, что их у нее нет. Соседка слева подтвердила, что почтальон приходил. Я два часа обыскивала всю квартиру, перевернула вверх дном бабкину комнату — и ничего! Конечно, девяносто рублей — небольшая сумма, но как я без них обойдусь этот месяц, не представляю. Б.В. отчаялась достать меня своими обычными методами, но нашла-таки способ вывести меня из себя. И очень чувствительный!

В конце концов, я заперлась в ванной и расплакалась. Но что-то во мне явно изменилось: мне не захотелось не только покончить счеты с жизнью, но даже и бросить все и уехать на край света. Будем барахтаться».

Так вот откуда смятые десятки за обшивкой софы — я случайно наткнулась на тайник бабушки Вари, который тщетно искала Аля. Но как, интересно, туда попала Алина тетрадь? Кто ее туда положил? Скорее всего, сама прабабка. Но дневник кончался осенью 1985 года, причем тетрадь исписана была целиком, вплоть до последней страницы обложки. Совершенно очевидно было, что Аля собиралась вести его и дальше — так где же, в таком случае, его продолжение? После смерти Али родители привезли в Питер чемодан и коробку с ее вещами и тут же забросили их на полати — подальше от глаз. Собираясь повторить Алин путь, я в один из наездов в родительскую квартиру наведалась туда и раскрыла заветную коробку — и ничего, совершенно ничего интересного там не обнаружила, даже писем там никаких не было.

Прочитав первую часть Алиного дневника, я не сомневалась теперь, что существует и вторая — и, может, именно в этой второй части и лежит ключ к разгадке тайны ее гибели. Но в одном я уже не сомневалась: Аля была принципиальной противницей самоубийства — а она была не из тех, кто может поступиться принципами, почище Нины Андреевой, и толкнуть ее на этот отчаянный поступок могло только что-то очень-очень серьезное, скорее даже чрезвычайное.

Конечно, душевнобольные кончают с собой гораздо чаще, чем психически здоровые люди, несмотря на все принципы — их душевную организацию, и без того хрупкую, очень легко сломать. Боюсь, мои родители в глубине души были убеждены, что Аля не выдержала напряжения — и свихнулась, а в состоянии даже временного умопомешательства до раскрытого окна только один шаг… Но, пока мне не докажут обратное, я не поверю, что моя сестра могла сойти с ума. Это было чисто инстинктивное убеждение — но я привыкла доверять своим инстинктам. Значит, до самоубийства ее должны были ДОВЕСТИ. И я собиралась найти того, кто это сделал.


4

На следующий день я пришла на работу с весьма странным ощущением. Мне казалось, что я смотрю на все не только своими глазами, но еще и Алиными. Вот я захожу в сад, на территорию больницы — не через калитку, а через дырку в заборе, это сокращает путь на целых три минуты. Интересно, это та самая дырка, которой пользовалась Аля, или уже новая? Я вхожу в корпус и прохожу мимо санитарок-привратниц, не обращающих на меня никакого внимания: обе они погружены в чтение, причем одна уткнулась в газету «Завтра», а другая — в «Московский комсомолец». Это, впрочем, абсолютно не мешает им по-дружески общаться между собой. Может, эти самые старушки, тогда на десяток лет моложе, работали и при Але — но уж тогда они точно читали что-нибудь другое. Прилавок Союзпечати — сейчас это книжный киоск — был и при моей сестре, а вот ларька с соками, печеньем и шоколадками тогда еще не существовало в природе.

Пассажирский лифт не работает, как и двенадцать, и десять лет назад, и я поднимаюсь вверх по лестнице.

Третий этаж весь блистает свежими красками — здесь недавно был ремонт. А вот обитатели третьего этажа в принципе остались такими же, как и прежде, — несчастные люди, но не в пижамах и застиранных халатах, а в своей собственной одежде. Они не больные — они просто не знают, как жить дальше, и эти чистые веселенькие стены защищают их не от жары или непогоды — нет, они укрывают их от всего враждебного им мира. Алю больше всего интересовал вопрос — как дать им силы жить дальше вне этих стен, как их этому научить? Но я — не Аля, меня больше волнует другое: почему они попали сюда, что в их в основном здоровых мозгах, умах, рассудках — называйте как хотите — не в порядке, раз они не справляются с жизнью за окном? Это же, кстати, будет темой моей диссертации («Нарушение механизмов адаптации у практически здоровых личностей в стрессовых условиях» — брр! Какое наукообразное название! Наконец запомнила!). В отличие от старшей сестры, я не верю, что могу чем-то существенно помочь своим пациентам. Такая уж у них планида, что им на роду написано пассовать перед жизнью: чуть что — и они уже поднимают лапки кверху. Я не могу ни передать им часть своей энергии, ни прожить за них жизнь. Только Аля, отъявленная идеалистка, могла верить в то, что может сама вдохнуть в них желание и умение жить.

Если третий этаж в принципе сохранился таким же, каким был при сестре, то пятый этаж перестроили полностью. В Алины времена туг находилось психосоматическое отделение — сюда поступали душевнобольные, у которых страдала не только душа, но и тело, и лечили здесь в основном последнее. В психосоматику переводили тяжело заболевших пациентов из психиатрических клиник, но в основном здесь лежали порезанные и поломанные алкоголики с белой горячкой, которых привозили на «скорых» со всей Москвы. Условия на пятом этаже были значительно более суровыми, нежели на привилегированном третьем: хорошо просматриваемые палаты без излишеств, мебель только в виде металлических коек, двери без ручек — они открывались при помощи специального психиатрического ключа, «гранки», который у каждого сотрудника дурдома всегда при себе, — словом, все как в обычной психушке.

Психосоматическое и стрессовое отделения составляли тогда единое целое, и заведовал этим целым тот самый пресловутый Сучков. По договоренности с Богоявленской ординаторов-психотерапевтов с третьего этажа на пятый забирали только «по служебной необходимости», но при желании такую необходимость всегда можно было выдумать.

Но новые веяния победили, и после капитального ремонта психосоматическое отделение ликвидировали, вместе с ним исчез и Сучков. На пятом этаже теперь тоже расположился Центр неврозов и стрессовых состояний, только по привычке кладут туда самых тяжелых пациентов. А заведует теперь всем этим тот самый Алексей Константинович Косолапов, что когда-то был наставником Али.

Первое мое впечатление от него было — очень усталый и пожилой человек. Я с удивлением узнала, что ему всего-навсего сорок шесть лет, и решила, что его состарили постоянные напряжение и ответственность. Впоследствии я узнала, что ошибалась: несколько лет назад он остался вдовцом с тремя детьми. Его обожаемая жена, сама терапевт-кардиолог, умерла от болезни сердца, которую современная медицина не лечит. Полгода Косолапов пил, а потом протрезвел и принялся зарабатывать деньги, чтобы тянуть детей — но таким, как прежде, он так и не стал. Вот и мой с ним первый разговор состоялся на бегу — он мчался куда-то к частному пациенту.

— Ленинградская школа — это хорошо, — сказал он. — До вас у нас была одна врач из Ленинграда, Саша Белова; больные на нее просто молились. Правда, в диагностике она была не столь сильна, да и характер у нее был не то чтоб очень… Ну, да что о ней говорить, — тяжело вздохнул он, видимо, не желая пускаться в неинтересные молоденькой ординаторше воспоминания. Знал бы он, кем приходится эта Белова его новой сотруднице!

Алексей Константинович за десять минут ввел меня в курс моих новых обязанностей, а затем спросил:

— Сейчас у нас время отпускное, а пациенты все поступают; если я вам дам двадцать больных, справитесь?

— Не знаю… — я действительно растерялась; я чувствовала себя как щенок, которого схватили за шиворот и бросили на середину реки: плыви, Лида! Ты, кажется, хотела самостоятельности — и ты это получила. Из рассказов сестры я знала, что пятнадцать пациентов — это тот предел, при котором еще как-то можно реально уделять внимание каждому больному.

И я справилась. Косолапов все-таки пожалел меня, и я входила в курс дела постепенно, а так как по природе своей я человек собранный и неленивый, то мне удалось не ударить лицом в грязь. Но, принимая пациентов, разговаривая с ними по душам, назначая лечение, я испытывала двойственное чувство: как будто компьютер в моей голове во время беседы щелкает, отыскивая нужные варианты, и ставит диагноз, а мой голос звучит ласково и сочувственно, почти как голос старшей сестры, и я стараюсь действительно вникнуть в проблемы моего визави, чего я никогда не делала на родной кафедре.

Но, конечно, я при этом не забывала про Алю. Однако расспрашивать о ней в лоб я не хотела — тем более, что никто из персонала не знал, что мы с ней сестры. Как-то раз мне удалось отловить Косолапова между заседанием комиссии и лекцией для слушателей платных психологических курсов и разговорить на интересующую меня тему. К моему разочарованию, выяснилось, что он работал вместе с Алей (коллеги звали ее Сашей) только один год — а потом ушел в Институт Склифосовского и только недавно вернулся сюда, уже в ранге заведующего. Увы, очень мало осталось сотрудников, которые помнили бы Александру, и еще меньше тех, кто находился рядом с ней в ее последние дни. Многие в перестроечные времена уехали в Израиль. Светловолосая психологиня основала свою фирму в Америке. Оставалась Алина Сергеевна Сенина, седоволосая красавица, старший научный сотрудник Центра, которой Аля восхищалась — в ней было все, чего не хватало Але: стать, внешность, уверенность в себе, умение поставить на место кого угодно.

В дневнике о Сениной не упоминалось — значит, Аля познакомилась с ней позже. Но, увы, Алина Сергеевна тоже ушла в отпуск, и я рассчитывала познакомиться с ней поближе уже осенью.

Все врачи с пятого этажа во время ремонта разбежались кто куда, и теперь там, как и на третьем, работали новые сотрудники — молодые честолюбивые психиатры, со многими несомненными достоинствами; но в моих глазах у них у всех был один существенный недостаток: они не знали Алю.

Из сестер на третьем этаже работала Ира Милославская — та самая Ирина М. из Алиного дневника. Лет тридцати шести, с круглым улыбчивым лицом, она была очень привлекательна, и, несмотря на хрупкую фигуру и маленький рост, больные ее слушались с полуслова; чувствовалось, что она справится не только с бьющейся в припадке истеричкой, но и с настоящим возбужденным сумасшедшим — такая в ней ощущалась внутренняя сила. Мне трудно было себе представить, что она могла плакать, нарвавшись на домогательства шефа, но ведь это было двенадцать лет назад…

Ирина могла бы считаться лучшей сестрой отделения, если бы не было Клавы — высокой большой женщины с гривой темных, не поддающихся седине и возрасту волос и внимательным взглядом из-за стекол очков. Я легко могла бы представить себе Клавдию Петровну в военном госпитале — но она была бы там не ангелом милосердия, скрашивающим своим присутствием последние часы обреченных и приносящим утешение, нет — она бы до последнего тормошила умирающих, стараясь удержать их на этом свете. Я никогда, ни у кого не видела такого сочетания доброты и энергии. Поэтому я совершенно не удивилась, когда как-то во время ночного дежурства она рассказала мне, что была мобилизована в свое время на борьбу с чумой и год провела в Средней Азии на казарменном положении — просто не могла ее миновать война, а чума — это враг под стать моджахедам…

Остальные сестры были почти все совсем молодые и никак не могли застать Алю, за исключением пожилой Нюси, полной женщины с вечно поджатыми губами и родинкой на подбородке. Ее не любили ни врачи, ни больные, хотя никаких претензий ей предъявить было нельзя — ну как можно придраться к брошенному на тебя оценивающе-осуждающему взгляду и ехидному замечанию, невзначай оброненному за твоей спиной? Она была мне неприятна, но я понимала, что именно от нее я могла бы получить самые ценные сведения — такие женщины обычно являются просто кладезем разных сплетен и слухов (взять хотя бы тетю Сашу). Но как мне ее расспросить, не вызвав у нее подозрений — иначе сплетни пойдут уже обо мне? И вообще, что именно я хочу узнать и какие мне задавать вопросы, чтобы получить те крупицы информации, которые могут помочь мне в моих поисках?

Чтобы понять это и уложить как следует в голове, мне просто необходимо было с кем-то посоветоваться. Само собой разумеется, этим кем-то мог быть только мой двоюродный брат — ближе него у меня в Москве никого не было — и разумнее тоже.


* * *

В ближайшую субботу прямо с утра я отправилась к тете Лене. Я была уверена, что Вахтанг окажется дома: сборы к отъезду в Америку шли полным ходом. Уже в прихожей их старой квартиры в самом центре, на Тверской, я споткнулась о какой-то тюк и чуть не полетела. Впрочем, я так и не поняла, споткнулась ли я сама или под ноги мне бросился Гришка, их доберман, в приветственном раже. Во всяком случае, к тому моменту, как я выпрямилась, я была уже облизана с головы до ног.

Вахтанг смеялся, оттаскивая от меня пса за ошейник. Почему-то Гриша, которого я помнила еще щеночком в огромном веерном воротнике и с заклеенными пластырем ушками, считал меня членом семьи, хоть я и жила в другом городе.

С трудом отделавшись от нахального Григория (на самом деле он был граф Грей фон Молино-и-Медина — и еще много-много разных других имен, свидетельствовавших о знатности и древности его рода), я наконец смогла утащить Вахтанга в дальнюю комнату и серьезно с ним поговорить. Я поделилась с ним своими предположениями, но он предпочел превратить мои подозрения в шутку — или мне так сначала показалось:

— Значит, маленькая сестричка решила сыграть роль Великого Детектива?

— Вато, я не шучу. Если бы ты сам прочитал ее дневник, ты понял бы, что на самоубийство ее могли толкнуть только чрезвычайные обстоятельства.

— Какие такие чрезвычайные обстоятельства?

— Не знаю… Например, если бы она смертельно влюбилась и ее не просто бы бросили, но предали… Или если бы на нее возложили вину за гибель больного, а она не смогла бы оправдаться. Этот Сучков, заведующий отделением, кажется мне очень подозрительным типом — судя и по Алиным записям, и по впечатлениям моих родителей. Он ее терпеть не мог и вполне был способен ее подставить.

— Ты меня удивляешь — какой начальник мог ее любить… Так, значит, ты не веришь, что это был несчастный случай?

— Понимаешь, Вахтанг, Аля никогда не мыла у нас в доме окна, сколько я себя помню… Сначала этим занималась мама, потом, когда я подросла, — я. А Аля боялась высоты, и, когда она взбиралась на подоконник, у нее кружилась голова. Ординаторская на пятом этаже осталась почти точно такой, как и до ремонта, мне об этом сообщила санитарка, мывшая полы. Можешь мне поверить, я очень внимательно осмотрела окно в этой комнате. Это единственное окно на этаже, в котором стекла обычные, а не бронированные. Чтобы его закрыть, вовсе не нужно становиться на подоконник. А вот если заест фрамугу, тогда до нее действительно трудно добраться… Насколько я знала свою сестру, она никогда бы не полезла закрывать фрамугу при открытых рамах.

По-моему, несчастный случай исключается целиком и полностью.

— Что ж, может, ты и права, — ответил Вахтанг и молча протянул руку ладонью вверх. Я вытащила из своей дамской сумочки через плечо заветную Алину тетрадку и ушла на кухню помогать тете Лене, оставив его изучать дневник в одиночестве.

Ему хватило на это двух часов. Перед обедом он позвал меня и бесцеремонно выставил из комнаты Юльку, как малого ребенка («Шла бы ты помогать маме!»). Юля не обиделась (на Вахтанга никто никогда не обижался) и ушла, а тон его, когда он снова завел со мной разговор, стал намного серьезнее:

— Все это очень интересно, но где продолжение?

— Это я и сама хотела бы знать, — и я рассказала ему, как обнаружила тетрадку. — А у вас случайно не осталось Алиных бумаг?

Конечно же, у них ничего не сохранилось. Но мой двоюродный брат согласился со мной, что все это выглядит загадочно.

— Что ты теперь намерена делать?

— Искать дальше… и не только дневник. Есть ведь люди, с которыми Аля встречалась перед самой смертью. Есть коллеги, вместе с которыми она работала. Есть пациенты, с которыми она общалась по многу часов каждый день. Кто-то из них может что-то знать — просто должен что-то знать. Конечно, Александра была очень замкнута, но даже тетя Саша, которая видела ее совсем редко, заметила, что с ней что-то не в порядке. Ты, правда, ничего не можешь вспомнить…

— Знаешь, Лида, кое-что я все же вспомнил. На самом деле я не хотел тебе об этом рассказывать, но ведь от тебя так просто не отделаешься… Аля очень любила приходить ко мне и обсуждать со мной своих пациентов — она говорила со мной, как с коллегой, хотя я тогда специалист был еще совсем сопливый. Мы часто с ней ругались — по делу, разумеется. У нее был чисто западный взгляд на многие вещи — по-моему, она вообще не признавала понятие душевной болезни, как таковой, и считала, что все можно разрешить при помощи психотерапии — и любви.

Она любила своих больных; на мой взгляд, эта ее привязанность к «несчастненьким» была просто болезненной, достоевщина какая-то. Пациенты висели на ней гроздьями, тянули из нее все соки, заставляли решать за себя свои проблемы. У нее всегда были любимчики, которых она не оставляла заботой и после выписки из стационара; они все время приходили к ней — поговорить, взвалить на нее очередной груз своих неурядиц, и она их слушала, вмешивалась, помогала… Я знаю, что ваши родители были против такого стиля работы, но, взбунтовавшись против них, она отвергала и все, во что они верили. Единственным человеком, которого она хоть как-то слушала, был я — я не хвастаюсь, это было действительно так. Меня очень раздражало это ее полнейшее растворение в работе. Я считал, что это неестественно, что невозможно любить только убогих, что они не могут заменить дом, семью… В конце концов, у Александры был такой возраст, когда девушке необходим возлюбленный — и для души, и для тела. Аля сердилась на меня, но мы всегда расставались друзьями.

А потом, примерно за год до смерти, она чересчур подробно стала мне рассказывать об одном своем пациенте. Он был молод, красив и интеллигентен — физик, кажется. Я долго пытался вспомнить, как же его звали — то ли Кириллом, то ли Денисом… В общем, у него было модное имя. Кажется, все-таки Кириллом. Он был психопатом и уже не в первый раз пытался покончить с собой, перерезав себе вены. В стрессовое отделение он попал, потому что в очередной раз «смертельно» поругался со своей девушкой и полоснул бритвой по руке.

Мне почудилось, что Аля говорит о нем с восторгом, и тут я насторожился. Она взахлеб рассуждала о его необыкновенно чувствительной и сложной натуре, о чересчур земной и практичной невесте, которая его не понимает… Я хотел было ее осторожно предупредить, но не решился. И тут как-то раз я был по делу в ваших краях и зашел к ней в отделение. Она сидела в ординаторской и пила кофе с каким-то молодым человеком; их с трудом можно было разглядеть сквозь табачный дым — Аля смолила, как паровоз, одну сигарету за одной.

Посетителем оказался этот самый Кирилл — она нас познакомила; светловолосый, высокий, тонкий в кости, но с развитыми плечами, при этом одухотворенное лицо с высоким лбом и интеллект светится в глазах — словом, мечта любой девушки, и тем более такой, как Аля. Волшебный принц во плоти… Ты взрослая женщина, Лида, к тому же медик, и я с тобой могу говорить о том, о чем бы я не стал говорить со своей женой: я не просто чуял — я всеми своими чувствами ощутил, как Аля тянулась к нему. То было чисто физическое, плотское желание. Причем оно было исключительно односторонним. Этот паршивец просто не мог этого не ощущать — атмосфера была буквально насыщена сексом, казалось, еще немножко — и заискрится. Ты знаешь меня, Лида, я не новичок в любви — но никогда ни одна женщина не желала меня так, как Александра этого негодяя… Можешь мне не поверить — но даже я смутился; мне вся эта ситуация показалась просто неприличной.

— Почему негодяя? — машинально переспросила я.

— Потому что он прекрасно все видел, понимал — и использовал ее. Она мне проговорилась, что собиралась идти мирить его с родителями, улаживать конфликт на работе… Она готова была для него на все. В тот же вечер я, даже отложив свиданье — чего ты смеешься, девица была очень стоящая — поехал к Але домой и серьезно с ней поговорил. В этот раз я довел ее до слез. Наверное, я по молодости высказал ей всю правду, как она есть, надо было помягче. И про нереализованное либидо говорил, и про неприличное поведение на глазах у больных и коллег, и про нарушение врачебной этики… Мне сейчас самому стыдно — надо было быть большим дипломатом. Но мне очень хотелось, чтобы она поняла, как это выглядит со стороны — она так ценила свою работу, что отказалась бы от всего, что могло повредить ее репутации. И потом, я очень испугался за нее саму.

Вахтанг замолчал; такое серьезное, с оттенком сожаления, выражение лица я видела у него только раз в жизни — на крыльце загса, когда церемония его бракосочетания с Юлей задерживалась, и он в последний раз свободным человеком вглядывался в морозные просторы с тайной мыслью — не удрать ли, пока не поздно?

— А что потом?

— Потом? Два месяца она не приходила и почти не звонила — так что даже мать забеспокоилась. Потом был мамин день рожденья, и Аля пришла как ни в чем не бывало и во время танцев — она в тот вечер была в ударе и даже танцевала с моими друзьями — отвела меня в сторону и сказала: «Спасибо. Ты был абсолютно прав». У меня от души отлегло. Еще через месяц я как-то спросил у нее, что стало с Кириллом? Она спокойно ответила мне, что давно с ним не виделась и это ее не интересует. Так что, думаю, это не тот вариант, который ты ищешь. Но если ты хочешь копать глубоко — а ты все равно будешь это делать, что бы я ни говорил — ты должна об этом знать.

— Почему ты считаешь, что я буду рыть землю до упора?

— Ну… Такое уж у тебя выражение лица. Ты всегда добивалась того, что хотела — даже в детстве. А хотела ты, как ни странно, всегда одного — знать. Ты, наверное, не помнишь, а я вот запомнил хорошо — однажды на даче я собирал примитивный радиоприемник, а ты, тогда десятилетняя пигалица, потребовала от меня, чтобы я объяснил тебе, как он работает. Я задрал нос и сказал, что девчонки в таких вещах не разбираются; тем не менее ты заставила меня разложить все по полочкам и объяснить значение каждой детали — так что даже я сам в конце концов понял принцип его действия.

— Я это помню: ты так снисходительно со мной разговаривал, а я указала тебе, что ты держишь схему кверху ногами! — и мы оба расхохотались.

— Ты знаешь, — продолжал Вахтанг, — в последнее время у тебя в лице снова появилось что-то такое… охотничье, что ли. Как у охотничьей собаки, которую после долгой городской жизни наконец вывезли в лес, и она взяла след.

Как будто ты проснулась от долгой спячки, снова почувствовала вкус к жизни и отправилась на охоту… или, если тебе угодно, на поиски истины — так звучит лучше. Глаза горят, ноздри раздуваются…

— Ты описываешь меня так, как будто я действительно собака-ищейка.

— А разве это оскорбление? Ты всегда должна быть в таком состоянии — иначе тебе становится скучно жить. Поэтому я и был уверен, что долго с Виктором ты не протянешь — с ним тебе не к чему было стремиться, а ему, наоборот, необходима стабильность — нашим бизнесменам, которые все время балансируют на краю, обязательно в жизни нужно что-то надежное.

Знаешь, между тобой и твоей старшей сестрой — огромная разница. Аля довольно часто предпочитала не знать, а закрывать глаза и верить. Она слишком полагалась на свою интуицию.

— Я тоже полагаюсь на свою интуицию — поэтому и хочу заняться Алиной смертью. Моя интуиция мне подсказывает, что здесь дело нечисто, и ее до этого довели.

— Лида, когда мы проходили практику по патопсихологии, мне довелось в одной клинике тестировать женщин с подозрением на рак. Меня поразили тогда две соседки по палате. Одна была готова молиться любому Богу, хоть мусульманскому, хоть еврейскому, чтобы миновала ее чаша сия; она не пила никаких лекарств и день и ночь занималась медитацией, внушая себе, что это избавит ее от любых болячек, даже самых тяжелых. Она обращалась ко всем возможным бабкам и вся была увешана амулетами. Само слово «рак» было для нее табу, она боялась его, как огня. А ее коллега по несчастью, наоборот, обложилась медицинскими справочниками и энциклопедиями; она определила для себя все возможные варианты своего диагноза — и как лечиться в каждом конкретном случае; она, не дожидаясь вердикта врачей, уже разослала своих ближних на поиски дорогих заграничных препаратов. Она тоже собиралась выздороветь — но только строго по науке. Вот такая же разница, как между этими двумя несчастными, и между Алей и тобой.

— Я думаю, что если диагноз подтвердился, их обеих уже нет в живых.

— Тем не менее Али нет в живых, а ты цветешь и пахнешь… Но ты, Лида, можешь показаться чересчур любознательной; ты не боишься, что твои поиски кому-то могут не понравиться?

— Что ты имеешь в виду?

— То, что это может быть опасно.

— Господь с тобой! — до этого момента я и не задумывалась над тем, что своими действиями могу навлечь на себя какие-нибудь реальные неприятности; мне следовало бы помнить, что от самоубийства до убийства один шаг — Вахтанг это сознавал очень хорошо и напомнил мне об этом. Но в 1986 году убивали значительно реже, чем в нашем 1996-м, когда и дня не проходит без громкого убийства. — Хорошо, я буду осторожна, — произнесла я, чтобы только его успокоить.

— В таком случае давай тогда поговорим о том, чем конкретно ты хочешь заняться.

— Я не знаю, с чего начать. То ли с того, что поднять истории болезни ее пациентов — может, они мне что-нибудь подскажут? То ли сперва расспросить тех коллег, которые знали ее по работе — но о чем конкретно? То ли составить список тех, с кем она вообще могла общаться в Москве, и попробовать найти этих людей… В любом случае, надо найти продолжение ее дневника — но где его искать? Может, у бабки Вари были и другие тайники…

— Все понятно, Лида, ты намерена взяться за Алину историю со всех сторон и сейчас вырабатываешь стратегию. Иного от тебя я и не ждал. Как жаль, что меня в ближайшие два года не будет в стране! Но тебя я не брошу — мама учила меня заботиться о маленьких. Я оставлю вместо себя заместителя — по детективной части, я имею в виду. Я сознаю, что я — единственный и неповторимый, и меня тебе никто не заменит!

И мой неподражаемый двоюродный брат сдержал свое слово. Через неделю состоялась его отвальная по случаю отъезда в Штаты; я, по своей привычке, слегка опоздала — гостьи, которые приходят слишком рано, обычно вербуются помогать на кухне, а я не люблю там вертеться в нарядном платье.

Громко играла музыка; Вахтанг, не дожидаясь, пока я приведу себя в порядок, потащил меня в гостиную:

— Познакомьтесь, кто не знает: это моя двоюродная сестричка Лидия, — и тут же он подвел ко мне высокого молодого человека:

— А это Эрик, брат моего одноклассника и лучшего друга Артура, которого ты много раз здесь встречала. Эрик, между прочим, частный детектив.

Я остолбенела, замерла от удивления, просто обалдела. Наверное, я в жизни не встречала мужчину красивее Эрика. К его высокому росту и стройной фигуре надо добавить поразительно четко вылепленные и идеально соразмерные черты лица — но в нем не было ничего женственного, как у Антиноя[2].

Не было в нем и каменной неподвижности статуи — нет, он улыбался мне привычной улыбкой покорителя сердец, причем в этой улыбке участвовали и необыкновенно изящно очерченные губы, и огромные черные глаза — и волосы у него тоже были черные, выдавая его кавказское происхождение (армянское; я вспомнила фамилию Артура — Хачатрян); впрочем, кроме цвета волос и глаз, ничего восточного в нем не чувствовалось. Ему было года двадцать три — двадцать четыре, и короткая стрижка «ежиком» его не портила, а, наоборот, подчеркивала правильную форму головы. На его фоне мой любимый двоюродный брат с его отпущенными почти до плеч в духе ранних битлов волосами, черными тонкими усиками под прямым гордым носом и манерами всеобщего любимца как-то сразу потускнел — а ведь и я, и почти все знаковые мне женщины считали его красивым.

Но не красота поразила меня в Эрике, нет. Не могу сказать, чтобы с эстетической точки зрения я им не восхищалась — как восхищалась бы прекрасным творением великого художника.

Меня поразило то, каким образом необыкновенная и такая броская внешность может сочетаться с его пока еще довольно экзотической у нас профессией. Увидев один раз, забыть его уже было невозможно! И не заметить его тоже было нельзя — при его росте он никак не мог затеряться в толпе.

Об этом я его и спросила, когда он, галантно пододвинув мне стул, уселся рядом.

— У вас превратное мнение о частном сыщике, Лида, — ответил мне он. — В духе Дэшила Хэммета[3].

— А разве он не должен быть лысоватым, сероватым, незаметным и во всем средним — среднего роста, средних лет и так далее?

Эрик от души расхохотался; смех его был приятен для глаз и слуха:

— Лида, вы прелесть! Наверное, я бы действительно не смог незаметно следовать за подозреваемым — но я как-то об этом не задумывался, это не по моей части. Моя специализация — добывание информации, а нужными нашей фирме сведениями чаще всего владеют женщины, — и он победительно улыбнулся. Я поняла, что перед этой улыбкой не может устоять ни канцелярская крыса из какого-нибудь пыльного архива, ни зеленая девчонка из паспортного стола, ни разъевшаяся до безобразия по причине отсутствия мужского внимания дама из домоуправления и уж, конечно, ни одна пожилая дворничиха… Возможно, что и я, психиатр со стажем, через чьи руки прошли десятки несчастных жертв красавцев-соблазнителей, тоже не смогла бы перед ним устоять.

О деле мы с ним в тот раз не говорили. Когда после весело-печального застолья — пили не за отъезд Вахтанга и Юли, а за их скорое возвращение — и бардовских песен под гитару я вышла на балкон подышать свежим, не отравленным табачными парами воздухом, Эрик последовал за мной.

Он не был ни наглым, ни чересчур настойчивым — он просто попросил разрешения не только помогать мне в расследовании, но иногда и встречаться со мной просто так. Кто бы мог ему в этом отказать? Только не я, у которой в Москве практически не было знакомых и, соответственно, поклонников. Я, правда, побаивалась, что он будет слишком напорист, и мне трудно будет удержать его в рамках невинно-дружеских отношений с поцелуем в щечку при расставании, а я не собиралась пока заводить никаких других — слишком дорого мне досталось освобождение от Вити, и я жаждала независимости. Но мои опасения не подтвердились: проводив меня в тот вечер до дома, Эрик, прощаясь, удовольствовался тем, что галантно поднес к губам мою ладонь. Одно из трех, думала я, заперев за собой дверь и с трудом вылезая из своего лучшего шелкового платья, как змея из старой кожи: либо я ему совсем не понравилась (маловероятно), либо очень понравилась, и он боится меня спугнуть, либо просто страшится Вахтанга.

Так двоюродный брат обеспечил меня частным детективом. Но он не удовлетворился этим и дал мне еще в придачу и личного охранника.

На следующий день после отвальной они с Юлькой завалились ко мне в гости. Я сразу поняла, что Вахтанг от меня чего-то хочет — причем, судя по некоторым признакам, это было очень крупное желание, не укладывавшееся в обычные рамки. Он пожирал меня глазами, как ненаглядную возлюбленную, он готов был уже грохнуться на колени… Я не дала ему признаться мне в любви по всем правилам, заметив, что это неприлично на глазах у родной жены, и попросила приступить сразу к делу.

— Но я совсем не возражаю, — пискнула Юлька, а Вахтанг подхватил:

— Я открою тебе семейную тайну, Лида, — проговорил он драматическим шепотом. — Мама наконец собралась замуж.

Я долго не могла понять, какая связь между тем, что тетя Лена выходит замуж и тем, что я живу одна в двухкомнатной квартире, пока до меня не дошло, что Вахтанг бессовестно подбрасывает мне своего добермана.

Гриша — очаровательный пес, но невоспитанный до крайности. Он прекрасно все понимает, все знает, все умеет — но не делает. Подчиняется он только сильной мужской руке — Вахтангу, да и то не всегда. Года два назад Вахтанг пытался продемонстрировать мне его выучку. Со словами: «Попробуй дать ему что-нибудь вкусненькое, и ты увидишь, что он у тебя ничего не возьмет — у чужих брать не приучен», — он протянул мне колечко какого-то сухого корма; я предложила лакомство Грише, и он тут же, ничтоже сумняшеся, его взял. Общий смех и громкое «Фу, как тебе не стыдно!» хозяина так смутили несчастного пса, что он даже не стал смотреть на еду, лег и закрыл морду обеими лапами. Но это был единственный случай на моей памяти, когда Грей пришел в замешательство. Тетя Лена была у него на побегушках, а двадцатилетнюю Юльку он вообще не считал за человека. Тем не менее этот наглец был так обаятелен, что обе женщины, и пожилая, и молодая, его обожали. Мне он тоже нравился — на расстоянии, но брать его к себе в дом?

— Лида, ты представь себе отставного генерала, маминого жениха, который приходит к молодой жене — и с него тут же срывают папаху! — Вахтанг в ужасе закатил глаза, а Юля тут же добавила:

— Или вообще сбивают его с ног!

Срывать шапку с головы — это излюбленный Гришин трюк. Впрочем, и опрокинуть человека ему тоже ничего не стоит: он переросток, рост его в холке — 78 сантиметров, могучая широкая грудь… Худым его назвать нельзя — талии почти не наблюдается, а зад по габаритам напоминает могучую корму ротвейлера. Поэтому чисто физически справиться с ним может только очень сильный мужчина, а завоевать у такого пса моральный авторитет — дело очень непростое.

— Ребята, вы с ума сошли: я никогда с Гришей не справлюсь!

Тут они заговорили в два голоса, могучий грузинский баритон оттенялся нежным Юлькиным щебетаньем. У меня такой характер, говорили они, что любая собака мне будет подчиняться, а не только такой послушный пес, как Гриша. Тем более что он меня обожает…

Эго правда. У меня длинные ногти, и ему нравится, как я его чешу.

— Хотя бы на время сжалься над мамой, отпусти ее с генералом съездить в сентябре в Карловы Вары, — умолял меня Вахтанг.

— И твои родители будут спокойно спать, если тебя будет охранять такой превосходный сторож, — добавила Юлька.

Не знаю, когда эти паршивцы сговорились с моими предками, но именно в этот момент раздался звонок из Петербурга. Я не сомневаюсь, что все это было подстроено и рассчитано вплоть до минуты. Мама просила меня — очень настоятельно просила — взять к себе Григория.

— Мы с папой будем меньше переживать, если с тобой будет такой замечательный пес, как Гриша, — при одном взгляде на него любому хулигану захочется отойти от вас подальше. Ведь в Москве такая преступность, террористы по улицам ходят, бомбы взрываются…

— Мама, ну при чем здесь террористы? А бомбы — это тоже никак не по Гришкиной части, взрывчатку вынюхивают в основном спаниели… И потом, меня никто пока взрывать не собирается.

Иногда я не понимаю маму — умнейшая женщина, а никакой логики. Или она тоже поддалась чарам Вахтанга? Конечно, она любит свою сестру и желает ей счастья, но не до такой же степени, чтобы взвалить на хрупкие плечи единственной оставшейся в живых дочери эту черную громадную псину!

В общем, дело кончилось тем, что я согласилась приютить у себя добермана на то время, пока тетя Лена со своим генералом будет в Чехии.

Обрадованные родственники тут же притащили ко мне Гришу, его собственные мисочки на подставочке (с его ростом ему было затруднительно нагибаться до пола), его личные резиновые игрушки и купленные по такому случаю два новеньких теннисных мяча, а также ошейники, намордники, поводки, подстилку на меху и сухих кормов минимум на полгода. Я была в ужасе, когда они загружали пакетами «Чаппи» с трудом освобожденный мной сервант, но Юля меня успокоила:

— Не беспокойся, это ему на один зубок.

И они разъехались кто куда: молодые в американский университет, пожилые на курорт — а граф Грей остался со мной. Он поскучал три дня — у него было скверное настроение, он с мрачным видом ходил по квартире и рычал на мух, а потом привык к моему эксклюзивному обществу. Как я и подозревала, подстилка оказалась предметом чисто декоративным и была привезена в мой дом в основном для отвода глаз. Первые несколько вечеров мы с Гришей крупно ссорились — он упорно желал спать в моей постели, а я ему не менее настойчиво объясняла, что мне под боком не нужен никакой кавалер: ни Витя, ни даже он, Гриша. Потом мы с ним договорились, и он выбрал себе в качестве спального места ту самую софу, которая оказалась пещерой Аладдина. Не прошло и недели, как мне показалось, что я не смогу жить без этого взбалмошного, хитрющего и при этом обворожительного пса.


5

Я долго — никак не меньше четверти часа — размышляла над словами Вахтанга, которые он произнес при нашем последнем разговоре: я всегда добиваюсь, чего хочу, а хочу я обычно знать как можно больше. Не думаю, что он был во всем прав, но в чем-то попал в точку. В Москве мне было интересно; я училась жить одна и притом на гроши. Я знакомилась с доселе незнакомыми мне людьми, с жизнью стрессового стационара, с новыми пациентами — и была чуть ли не постоянно так счастлива, как ни разу за последние несколько лет.

Главное — я ощущала себя свободной. Я снова была сама собой. Я просто летала над землей. Мне никто не был нужен — я имею в виду, что мне не нужен был мужчина, я хотела отдохнуть от Вити. Хотя поклонники мне для хорошего самочувствия, естественно, были необходимы — и лучше Эрика кавалера придумать было трудно. Когда мы с ним куда-нибудь заходили — а ходили мы с ним в основном по театрам, я по ним соскучилась: ни Виктора, ни его друзей вытащить в подобные заведения было невозможно — все женщины дружно ахали от восхищения. Я помню, как в Олимпийской деревне на концерте моих любимых бардов Гоши и Леши (Васильева и Иващенко) молоденькая девушка в шортиках, по виду студентка, отвернулась от своего спутника и целое отделение сидела с открытым ртом, уставясь на Эрика. Детектив, очевидно, привык к такой реакции со стороны женского пола и не обращал на нее внимания. Меня же это страшно забавляло; как-то на спектакле по Достоевскому в самый трагический момент я чуть не задохнулась от смеха, заметив, с каким восторгом пожилая дама в старомодном вечернем платье с хвостом-шлейфом смотрит не на сцену, а на моего несравненного приятеля. Мы с ним действительно оставались просто приятелями — когда однажды, провожая меня домой под дождем, Эрик вымок до нитки и я вынуждена была пригласить его подсушиться и обогреться, он попробовал было пустить в ход свои чары, я быстро его осадила. Возможно, помогли мои объяснения, что я еще не отошла от неудачного брака и не хочу торопиться. А может быть, он не отступился бы от меня так легко и просто, если бы не Гришка: мой пес явно не оценил Эриковой красоты и галантности. Скорее всего, он просто почуял в нем соперника; он рычал на него, обнажая в зловещей ухмылке все свои белоснежные акульи зубы. По-моему, детектив его боялся; он говорил с Греем заискивающим тоном, а пес всем своим мощным телом оттеснял его от меня. Мы так и пили чай: на одном конце стола мы с Гришей, на противоположном — Эрик с оскорбленным видом.

Мне оставалось только вздыхать: я так надеялась, что спихну вечернюю прогулку под дождем на гостя, но они с псом явно не годились в одну упряжку, и выводить Гришку в конце концов пришлось мне.

Тем не менее несмотря на присутствие грозного зверя, мы с Эриком умудрились составить план действий. Мы договорились, что я буду рыться в архивах больницы и под предлогом сбора материалов для диссертации постараюсь поднять если не все, то хотя бы самые интересные истории болезни, написанные рукой моей сестры — ну, например, того Кирилла с птичьей фамилией (к сожалению, к числу достоинств моего двоюродного брата не относится такая память, как у меня. Но птичья фамилия — то ли Воробьев, то ли Чайкин — это уже что-то). Эрик же будет искать адреса и телефоны нужных мне людей — тех, кто мог бы что-то рассказать об Але. Собственно говоря, это для меня мог бы сделать любой владелец современного компьютера и украденного с Петровки компакт диска с данными о москвичах, но Эрик постарался втолковать мне, что не все так просто. Кто-то умер, кто-то уехал, кто-то поменял фамилию, а половина столичных жителей, даже имеющих московскую прописку, живет совсем не там, где прописаны. Может быть, он был прав, а может, просто набивал себе цену — мне это было неважно, меня интересовал лишь результат.

Лето близилось к концу; надо было торопиться, чтобы успеть воспользоваться для поисков отпускным периодом, когда в стрессовом стационаре было мало начальства и так же немного больных. Летом люди почему-то не впадают в кризисы — то ли погода этому не благоприятствует, то ли дел у них полно на своих фазендах, то ли в жару кипит кровь, бурлят страсти и просто не до депрессий. Так что работы у меня было пока немного; вот когда закончится летний сезон и вместе с ним — курортные романы, когда наступит осенняя хмурость и серое тусклое небо будет давить на горожан всей своей тяжестью — вот тогда-то стрессовое отделение будет заполнено до отказа, до последней койки.

Так что я не должна была терять ни минуты, пока еще время крушения надежд и разводов не наступило.

У меня не было тяжелых больных, таких, из-за которых приходится задерживаться на работе, а потом весь вечер звонить дежурной медсестре: пойди еще раз проверь, как он там? В стационаре, как и всегда в последнее время, лежало много беженок. Эти в основном еще довольно молодые, но уже полуседые женщины с застывшим на лице трагическим выражением выводили меня из себя. Нельзя сказать, что их, потерявших в лучшем случае все свое достояние, в худшем — еще и родных, было не жалко. Я их жалела. Но я никак не могла понять, почему их всех, выходцев из провинции, так тянуло в Москву, где они, по-настоящему бедные и неприспособленные, никак не могли рассчитывать на устройство нового дома. В Москве легко заработать себе на хлеб — если, конечно, ты умеешь крутиться и не боишься работы. Но они крутиться как раз не умели, а нынешнее прозябание казалось им крайне унизительным; они почему-то считали, что государство обязано им помочь. Они часами могли говорить о своих бедах, но эти рассказы не давали им избавления, а, напротив, растравляли незаживающие раны. В общем, законченные продукты совковой системы — и потому несчастные. Именно для таких я повесила бы на стене бессмертный лозунг — «Дело спасения утопающих — дело рук самих утопающих».

Мне передали по наследству Раю, женщину смешанных кровей, беженку из Сухуми. Уехав из родного города, она некоторое время жила у родственников в Тбилиси, но ей там тоже пришлось несладко — как, впрочем, тысячам и тысячам коренных тбилисцев. В поисках лучшей доли она приехала в Москву, остановилась у друзей покойного мужа, впала в глубочайшую депрессию и попала к нам в стационар.

Я была у нее уже третьим лечащим врачом — она лежала в постели, почти не вставая, третий месяц. Она не желала приходить в себя и думать о будущем.

Нет, она хотела, чтобы ей вернули прошлое: ее домик на окраине Сухуми (как раз там, где недавно проходила линия фронта), ее мандариновый сад, где проводили каникулы племянники чуть ли не со всех концов СССР, ее школу, где она преподавала в младших классах. Я увеличила ей дозу антидепрессантов и громко, так, чтобы она слышала, поговорила с сестрой Ирочкой у двери ее палаты: жаль Раю — если до конца недели не встанет, то придется переводить ее в настоящую психушку, ей тут не место. И чудо свершилось: Рая наконец начала вставать!

Мои диалоги с ней строились по одному и тому же принципу.

Я: Вам, Рая, пятьдесят — можно сказать, еще пятьдесят. Давайте думать, как будем жить дальше.

Рая: Государство бросило меня помирать, и я помру, как паршивая собака, в канаве.

Я: Какое государство?

Рая (после раздумья): Грузия.

Я: Вы же знаете, как сейчас в Грузии трудно…

Рая: Значит, Россия.

Я: Почему Россия?

Рая: Потому что из-за Ельцина развалился Союз.

Я: Хорошо. А на какие средства Россия должна вас содержать?

Рая: Вы ведь вполне прилично живете…

Я (чуть повышая голос): У меня зарплата 350 тысяч. Отдавать из нее половину вам я, извините, не согласна… И пенсию моей прабабушки, и так мизерную, я тоже с вами делить не намерена.

И так до бесконечности: сказка про белого бычка. Я бы не стала об этом писать, но эта проблема встала перед врачами стрессового стационара во всей своей красе, вернее, в неприглядности: как заставить людей, потерявших многое, но не руки и не головы, не ждать милости от природы, государства или благотворительных фондов, а собраться с силами и начать жизнь заново? А Рая меня в глубине души особенно раздражала — я ее сравнивала с другой женщиной из тех же краев.

Я несколько раз покупала колготки в метро у Ирмы, молодой красивой грузинки родом из Сухуми, чей муж погиб именно там — а она оставила двух маленьких детей у родственников в Кутаиси и зарабатывала всей семье на жизнь, продавая чулки в подземном переходе и не зная при этом ни выходных, ни праздников. К тому же мне было жаль совершенно посторонних людей, которым Рая свалилась как снег на голову и которые, хотя и не чаяли, как от нее избавиться, тем не менее преданно за ней ухаживали.

Да, у моей старшей сестры подобных пациентов быть не могло… Распад огромной империи прошелся по отдельным семьям, принося смерть и горе. Не возилась моя сестра с такими, как Рая, как Нина, молодая армянка из Баку, в пятнадцать лет изнасилованная погромщиками и с тех пор безуспешно пытающаяся забыть обо всем и родить… Или как юная Эльвира из Грозного, у которой убили во время бомбежки деда и младшего брата. Но привела ее в Центр не семейная трагедия, а то, что в суматохе эвакуации она потеряла следы своего сокурсника, за которого надеялась когда-нибудь выйти замуж — именно это оказалось последней каплей. Впрочем, Эля пробыла у нас недолго — начался учебный год, и ей нельзя было терять времени, пора было снова садиться на студенческую скамью. Такие, как она, вызывали у меня уважение и профессиональную гордость: им я действительно могла помочь и на самом деле помогала.

Нагрузка в стрессовом стационаре у меня была значительно больше, чем на благословенной родной моей кафедре, и я понимала, что если не поставить заслон между собой и окружавшим меня в отделении неизбывным человеческим горем, то можно запросто свихнуться. Об этом предупреждали меня родители. Об этом говорила судьба моей старшей сестры. Я не хотела становиться чудачкой, как она, моим единственным желанием было — остаться самой собой. И мне помогали в этом две вещи: во-первых, умение отстраниться и трезво проанализировать те причины, которые довели моего пациента до его нынешнего состояния. Когда я этим занималась, я все более и более отчетливо понимала, что неудачниками не рождаются, а становятся, и что не бывает несчастной судьбы — бывает соответствующий характер.

И, конечно, меня спасало чувство юмора — куда бы я без него делась? Вчитываясь в записи Алиного дневника, я все больше и больше убеждалась, что и сестра моя не чужда была иронии по отношению к своим обожаемым пациентам.


«10 янв. Неделю назад поступил больной Калинкин. Забавный паренек лет двадцати трех — долго рассказывал мне про экстрасенсорику (очень этим увлекается и считает себя экстрасенсом). По его словам, если экстрасенсы собираются вместе и начинают работать на кого-то «в плюс», то этому человеку добавляется сил и здоровья, если же «в минус» — то он болеет и умирает. Так, небольшая группа его единомышленников (он тогда еще не был «посвященным») работала на Брежнева «в минус» — и, как известно, он умер. Я про себя подумала: долго же им пришлось трудиться! Андропова они любили, а с Черненко попытаются расправиться — и он, Коля Калинкин, приложит к этому свои пусть еще не совсем развитые, но все же силы. Он не псих, просто наивный инфантил, и к нам поступил, так как был на грани суицида — жена бросила. Я посоветовала ему держать язык за зубами, дабы не нажить себе более крупных неприятностей, чем уход жены.

Увы, вчера он нарушил режим: не ночевал в отделении, а где был — не говорит, молчит, как партизан. Кажется, на беду свою я его этому научила — молчать! Наш И.М. взбеленился: выписать — и все тут. Единственное, чего я смогла добиться — это чистого больничного листа. («Он шизофреник, кричала я, и если он дома покончит с собой, то вы будете виноваты!») Сучков проверил историю болезни, увидел несколько диагнозов со знаком вопроса — и не стал со мной связываться.

Я вернулась к несчастному Коле Калинкину, который буквально лил слезы и повторял, что он так запутался, что не может и не будет больше жить.

И тогда меня осенило. Я поднесла свою ладонь к его руке, раскрыла ее и сказала:

— Чувствуешь мое биополе?

— Чувствую, — ответил он.

— Чувствуешь, насколько оно сильнее твоего?

Коля поежился и произнес испуганным шепотом:

— Да. Чувствую…

Остальное было делом техники. Пристально глядя ему в глаза, я произнесла сакраментальную одесскую фразу: «Слушай сюда» — и накрутила ему башку, чтобы он не вздумал заниматься глупостями. Он смотрел на меня с уважением, к которому примешивался страх; я уверена теперь, что ничего он с собой не сделает.

17 янв. В шесть вечера, когда я собиралась домой, ко мне пришел Коля Калинкин — и не один, а с сильно беременной девушкой лет семнадцати. По счастью, ей оказалось восемнадцать; по счастью — потому что ребенка она ждет от Калинкина и, значит, может идти в загс без особого разрешения. Наконец-то я поняла, что он имел в виду, когда говорил, что запутался! То ли травиться, потому что уходит жена, то ли плюнуть и жениться на другой! Правда, он все сомневался, стоит ли? Я взяла грех на душу: я его уверила, что жениться — его священный долг. Не знаю, каким подарком он окажется для юной Катюши, но, по крайней мере, у ее дитятка будет официальный отец и алименты. А потом, чем черт не шутит, может, у них все и образуется? Коля — из тех мальчиков (не могу сказать мужчин), которым нужна направляющая женская рука, и если Катя это поймет, то он за ней будет как за каменной стеной. Когда они уходили, у обоих сияли лица — у Кати, как у всякой девушки в ее положении, увидевшей свет в конце туннеля, у Калинкина — потому что теперь он знал, что ему делать. Он клятвенно пообещал мне, что завтра же подаст на развод с Настей (эта Настя давно уже живет с другим), а потом тут же обвенчается с Катей. Я долго хохотала, расставшись с ними…»

И я — я тоже хохотала! Впрочем, это был еще не конец — перелистав несколько страниц, я снова наткнулась на знакомую фамилию.


«29янв. Снова приходил Коля Калинкин. Боже мой, как он задурил мне голову! Я спросила его:

— Вы подали заявление в загс?

Нет, оказалось, что он успел только развестись. Зарегистрироваться с Катей он не может по той уважительной причине, что он вообще-то не Калинкин — это его девичья фамилия — а Косиновский. Женившись на Насте, он зачем-то решил взять ее фамилию. В данный момент его паспорт лежит в отделении милиции — он снова хочет официально стать Калинкиным. К сожалению, Коля задурил башку не только мне и себе, но и дежурной медсестре, выписывавшей ему больничный; на его работе (какие-то художественно-промышленные мастерские), где он числится Косиновским, бюллетень на имя некоего Калинкина принимать не желают. У нас же, в больнице, согласны внести нужное исправление — но только по предъявлении паспорта! Дурдом, да и только! Я, конечно, знаю, что художники — люди особенные и витают в облаках, но не настолько же! Мало Коле баб, он еще и в именах запутался!»

Я ничего не слышала о художнике Калинкине-Косиновском, но захотела услышать — и одним из первых моих поручений Эрику было узнать о его дальнейшей судьбе. Конечно, он ничего не смог бы рассказать мне о сестре — даже если бы он что-то знал, то все равно бы все перепугал — но мне стало просто интересно. В один из наших походов в театр красавец детектив прямо в фойе вручил мне конверт с вложенным в него листочком, и я прочла:

«Калинкин Николай Борисович, 1960 г.р., последнее место прописки: Москва, Скатертный пер., 3–4. В 1991 г. сменил фамилию на Фридланд (по жене) и уехал на постоянное место жительства в Аргентину».

— Как зовут его жену? — немедленно потребовала я ответа у Эрика, останавливаясь прямо посреди прохода и застопорив движение; размахивающие программками зрители пихали меня локтями, а какая-то дама злобно зашипела, так что я посторонилась.

— Меня кто-нибудь об этом спрашивал? — обиженно вопрошал меня детектив, полуобняв за талию и втаскивая в зал. — И эта информация обошлась бы тебе недешево, если бы ты обратилась к нам официально — минимум в сто пятьдесят баксов.

Сто пятьдесят долларов… С моей стороны было бы совсем уж наглостью добиваться, с кем рядом в конце концов оказался Калинкин-Косиновский-Фридланд и какими ветрами его занесло в Южную Америку — притом из чистого любопытства. На всякий случай я все-таки спросила:

— Значит, он женился в 1991-м?

— Это значит, что он поменял фамилию в 1991-м — а когда он вступил в брак с этой самой Фридланд, это уже совсем другой вопрос.

Так мне и не довелось узнать, с какой по счету женой художник, когда-то сбивший с толку и себя, и всех вокруг, уехал за границу — и не стал ли он там каким-нибудь Гарсией.

Да, ничего подобного в моей практике не встречалось. Зато в Алином дневнике я прочла и об историях, мне хорошо знакомых:


«1 февр. Сегодня утром, осторожно войдя в холл, я обнаружила там Милицу Ивановну с чистым носовым платочком в руках. Она была в полной боевой готовности: как только кто-нибудь из врачей появится после утренней пятиминутки, она тут же заплачет горючими слезами. На мое счастье, бабулька подслеповата и глуховата, и мне удалось проскользнуть незаметно. Фонтан вылился на Косолапова, который неосторожно с ней заговорил. Второй раз он этой ошибки — час бездарно потраченного времени — уже не совершит! Безутешная вдова уже изнасиловала по очереди всех сотрудников. Я, кажется, после печального опыта жизни с б. В. научилась отличать истеричек с первого взгляда.

Всем без исключения Милица рассказывает, какой замечательный был у нее муж, как он ее любил, и как он умирал у нее на руках — последняя часть особенно трогательна. Вчера приходила племянница и рассказала всю историю с точностью до наоборот: любящий супруг неоднократно пытался сбежать от Милицы, но это ему не удалось, а перед смертью, уже потеряв речь, он отказывался принимать пищу из ее рук и жестами пытался выгнать ее из комнаты. Я, собственно говоря, так и предполагала. Увы, потеряв мужа, бедняга потеряла и сцену, и зрителей — и пытается теперь отыграться на нас».


Меня поразили эти строчки — Аля, моя правильная чуть ли не до святости старшая сестра, оказывается, могла быть почти циничной! Правда, все психотерапевты знают, что картинное горе — это горе неглубокое, и наиболее громко, демонстративно и требовательно переживают утрату близкого те, кто не любил дорогого покойника при жизни. Они на самом деле страдают — им жутко жалко себя. Иногда они не могут успокоиться годами, играя на нервах родственников — особенно тогда, когда ощущают свою вину перед ушедшими из жизни. Матери, у которых покончили с собой сыновья, жены, допилившие мужей до ранней смерти — сколько их прошло через руки Али, сколько еще пройдет через мои… Увы, сотворить алтарь и молиться перед ним умершему кумиру — совсем не то же самое, что сделать его счастливым при жизни.

Собственно говоря, человеческая психика так устроена, что должна сама справляться с потрясениями и бедами. Когда есть с кем разделить свои переживания, когда страдающего человека окружают сочувствующие ему близкие — тогда он рано или поздно, а вернее, в точном соответствии с психологическими законами, выходит из депрессии. В стрессовом стационаре пациенты делились на несколько категорий, и самую главную и при этом малочисленную составляли те несчастные, на которых обрушилось больше того, что может вынести человек.

Родители, на глазах у которых ребенок попал под машину; одинокие матери, потерявшие единственных сыновей — когда-то в Афгане, а теперь в Чечне; начинающая танцовщица, победительница конкурса артистов балета, получившая незначительную травму и из-за халатности врачей лишившаяся ноги — помочь им пережить утрату и построить какую-то новую жизнь я считала самой тяжелой, неблагодарной, но необходимой частью своей работы, а Аля — своим святым долгом.

Постоянно в отделении обитали женщины на грани развода, вцепившиеся в мужей клещами и не желавшие отпускать их на свободу. Когда я принимала одну такую пациентку, то на вопрос: «Чем, как вы считаете, мы можем вам помочь?» она дала безапелляционный ответ: «Верните мне мужа». В дневнике Али я нашла такую запись на эту тему:


«27ма. (Очевидно, 27 марта 1985. -Л.Н.) Сегодня, пока мы все пили чай, шло обсуждение животрепещущего вопроса: кто лучше — та жена, которая во время семейной сцены вылила на мужа чайник кипятка, или та, которая написала на него бумажку в партком. Точку в дискуссии поставила психолог Света; решено было, что первый вариант предпочтительнее, потому что свидетельствует о горячих — даже чересчур горячих — чувствах. На самом деле у обеих женщин шансов на возвращение супруга — ноль целых ноль десятых. Но если простая русская баба Нюра, в приступе ревности ошпарившая мужа кипятком, после чего он провалялся три недели в больнице и, выписавшись, ушел жить к сопернице, еще может вызывать какое-то сочувствие, то Елена Борисовна, жена дипломата, возбуждает к себе исключительно неприязнь — и своим высокомерием, и лицемерием, и глупостью наконец. Одетая в модные заграничные тряпки, она и у нас выглядит так, как будто собралась на официальный прием — конечно, когда не рыдает в голос. Она жила себе припеваючи, не зная забот и теша свое тело и душу любовными усладами — не с мужем, разумеется, а с молодым любовником-до тех пор, пока супруг не попросил у нее развода.

Тут она взбеленилась, озверела — и написала в партком докладную о его моральном облике. Большего идиотизма она совершить не могла: оступившийся супруг тут же стал невыездным — и, значит, ничто его в семье больше не удерживало. Сейчас она горюет, оплакивая свою прежнюю красивую жизнь. Я должна работать с ней — а я не могу найти в себе ни капельки сочувствия! Может, я просто устала?

К тому же она умудрилась сразу же поставить меня на место. При первом же знакомстве она меня спросила:

— Вы замужем, Александра Владимировна?

— Нет.

— А были когда-нибудь?

— Нет. (О, эта дурацкая привычка всегда говорить правду! Я давно уже решила, что в ответ на такие, мягко сказать, нескромные вопросы, буду отвечать «Разведена». Но как доходит до дела — не могу лгать, и все тут!)

— Ну, тогда я не вижу, как вы сможете мне помочь. Вряд ли женщина, никогда не бывшая женой и матерью… — тут она сделала выразительную паузу и окинула меня оценивающим взглядом снизу вверх: от туфелек со стоптанными каблуками до растрепавшейся к концу рабочего дня прически, — потом, поджав презрительно губы, продолжила свою мысль:

— Такая женщина вряд ли поймет мои проблемы!

Я в этот день ушла пораньше — не дело показывать пациентам свои чувства. На следующий день я узнала, что Е.Б. просила дать ей другого лечащего врача, «более опытного», но ей отказали».


Оказывается, моя Аля была не чужда классовой ненависти! Интересно, как бы она вела себя сейчас, когда чуть ли не каждая вторая пациентка психотерапевта оказывается истеричной женой или любовницей какого-нибудь богатенького Буратино? Она живет с мужчиной, которого не любит — но уйти от него не может, потому что боится бедности; такие решительные бабы, как я, — редчайшее исключение.

Эти дамочки попадают к нам за деньги, неважно, официально или неофициально; как ни странно, они действительно несчастные: «А что? И с жиру можно взбеситься?» — так сформулировала проблему одна такая страдалица, жена фирмача.

Но есть еще одна категория больных, с которыми работать было чрезвычайно трудно — это блатные, которые отдыхали в стрессовом стационаре, как в санатории. Проблемы их выеденного гроша не стоят, но претензий столько, что сам Господь Бог вышел бы из себя. Я к ним отношусь нормально: много хлопот, зато мало ответственности. К тому же сейчас их относительно мало. Судя же по Алиному дневнику, они доводили ее до бешенства.


«14.5.85. Вторн. Опять поздно пришла домой и все равно не успела поговорить со всеми своими пациентами. Львиную долю времени у меня отняла Маргарита Б. — Г.Н. велела с ней «усиленно заниматься». У Маргариты легкая вегето-сосудистая дистония, периодически повышается давление. Она очень красочно жалуется на многочисленные болезненные симптомы, которые не дают ей возможности работать. А еще у нее такое скучное существование: она, «дочь интеллигентных родителей», ныне — генеральская жена и живет с ним в дальнем провинциальном гарнизоне, среди солдафонов. Зачем ей, собственно говоря, работать? Муж требует, но от скуки жизни это ее не спасет, тем более что больную работать никто не заставит. Психологиня Светлана выразилась про нее очень цинично, но верно: «недотраханная баба». Муж, как выяснилось, импотент (или на стороне у него есть кто-то получше), заводить себе любовника она боится не из каких-то высших соображений, а из-за сплетен офицерских жен, а расстаться… Но кто же добровольно уходит от генералов?

Она замучила уже всех: медсестер («Почему в отделении нет биде? Вот я лежала в четвертом управлении…»), Свету («Когда же будет гипноз? Галина Николаевна приказала…»), даже соседок по палате: когда она ложится отдыхать, то требует, чтобы все держались тише травы — ниже воды.

Но, глядя на ее холеную круглую физиономию и расплывшуюся на генеральских харчах фигуру (ей тридцать восемь, а выглядит настоящей теткой лет на пятьдесят), я вспоминаю молодую измученную женщину с тяжело больной дочкой, которую удалось на месяц положить в санаторий; мама, у которой никого больше нет, могла бы за это время передохнуть и хоть чуточку прийти в себя — но в стрессовый стационар ее не взяли, так как «мест нет и в ближайшее время не будет».

Какое совпадение! Смешно, но факт: мне дали пациентку — полковничью жену; муж ее служил в Германии, а сейчас его посылают куда-то в дальний гарнизон, куда верная супруга ехать не желает, а потому она «заболела» и осталась в Москве у родственников. Здесь тот же случай — в Германии она легко мирилась с мужем, который отнюдь не был половым гигантом, а когда его карьера подошла к концу и с него больше нечего поиметь, она рассуждает о сексуальной гармонии и дисгармонии и активно ищет себе новый вариант даже в стенах стационара.

Ага, вот еще про генеральшу Маргариту.


«21 ма (мая). Маргарита Б. сегодня на удивление тихая и даже какая-то пришибленная. Я уж испугалась было, что она заболела или ей надо снижать дозу лекарств. Но оказалось, что Света начала работать с ней — гипнозом, как и было приказано, — и первым делом внушила ей, что отныне она будет говорить тихим голосом, «а то этот командирский тон с визгливыми нотками мне надоел, только одну ее и слышишь». Мы долго смеялись; как ни странно, Маргарита, хоть и слегка пошатывается, но явно пребывает в кайфе. Иногда девушка Светочка мне нравится — но она, по-моему, не любит больных и исключительно цинична для своих двадцати пяти лет».


Мне девушка Света определенно нравилась; вот только как до нее добраться в ее Америках? А вот в следующих дневниковых записях речь идет еще об одном их общем пациенте.

«26 мая, воскресенье. Сегодня во время моего дежурства привезли интересного больного — молодого актера, который онемел (буквально потерял речь), когда жена ему сказала, что уходит. Виталия отправили сразу в неврологию, но, к чести невропатологов, они разобрались во всем быстро и тут же вызвали меня на консультацию. Я его перевела в стрессовое. Наши больные вертятся вокруг него с видом гостей на поминках; я сказала своему пациенту Мише, что нечего вести себя так, как будто Виталий смертельно болен, и что скоро он заговорит. Миша, по-моему, мне не поверил. Поручу его (Виталия) Светлане.

30 мая. Жена Виталия — актера с истерическим мутизмом — сидит возле него, как привязанная, кормит с ложечки. Я думаю, теперь она уже от него никуда не уйдет. Мы очень мило объясняемся с ним знаками.

4 вт. (июнь 1985). Виталий уже начинает говорить, но пока очень тихо. Жена его Ольга не сводит с него глаз — читает по губам. Она рассказала мне, что у Виталия постоянные интрижки с женщинами, а последняя по времени связь — с ее лучшей подругой — просто оказалась последней каплей. Но теперь она поняла, что муж действительно ее любит, и останется с ним на веки вечные. Боюсь, что ей в таком случае придется мириться с его бесконечными изменами…

Приходила юрист из роддома, умоляла посмотреть одну роженицу — комиссионно. Комиссию назначили на пятницу — а это значит, что я не смогу после дежурства уйти домой.

9 понед. (июнь 1985). Сегодня Косолапов, Сенина, психологиня Светочка, молодая врач-ординатор из психосоматики Аруся и я — это и была комиссия — смотрели Лейлу Б. из роддома. Предыстория такова. Лейла Б. из Самарканда приехала в Москву, где ее никто не знает, чтобы родить и тут же отдать ребенка на усыновление. В роддоме уже подыскали приемных родителей — татар, таких же смуглых, черненьких и узкоглазых, как и она сама. Но на усыновление отдают только детей психически здоровых матерей, а Лейлу «проконсультировал» наш Сучк. — и поставил ей диагноз «шизофрения»!

Только психически больная, заявил он акушерам, способна бросить своего ребенка. Но сотрудники роддома не сдались — как только И.М. ушел в отпуск, сразу же прибежали к нам.

Я никогда не видела более здоровой в психическом отношении личности, чем Лейла. Ее история: учеба далеко от дома, страстная обоюдная любовь, беременность, решение сохранить ребенка, потому что возлюбленный и слышать не желал об аборте («зачем это, мы ведь вот-вот поженимся!») — и, наконец, в последний момент — предательство («извини, но я подумал и решил, что мы не будем счастливы вместе») — грустна и банальна. Если бы она родилась и жила в России, никакой трагедии, наверное, и не было бы, но она узбечка — и нам бывает трудно понять их нравы. Родить без мужа означало для Лейлы не только покрыть позором себя и свою семью, но и навсегда лишить младших сестер — а их у нее пятеро — возможности выйти замуж: согласно их традициям, они уже заранее считались бы безнравственными и нечистыми. Менее здравомыслящая женщина на ее месте попыталась бы покончить с собой или, в крайнем случае, затеряться где-нибудь в Сибири, но Лейла, кстати, математик по образованию, нашла единственный выход, благодаря которому никто, кроме нее самой, не страдал — да и то ей должно было служить утешением то, что сын ее попал в очень достойную семью. И вот Сучк. одним взмахом пера в истории болезни перечеркнул все ее надежды! Более того, он разрушил все возведенные ею защитные бастионы: отказной ребенок, если его не усыновили, отправляется в детский дом по месту жительства матери и под ее фамилией!

Меня давно не посещало такое состояние бессильной ярости, как сегодня. Как легко нам, психиатрам, заклеймить человека на всю жизнь! И как трудно, почти невозможно снять это клеймо. Только что Сучков, ничтоже сумняшеся, чуть не загубил жизнь самой Лейлы, ее почтенных родителей, пятерых ее сестер и только что появившегося на свет младенца — и все только потому, что ему не нравится, когда женщина не следует слепо велению материнского инстинкта.

Он вообще не любит женщин — тех женщин, которые не подчиняются мужской воле и не согласны с домостроевским укладом жизни — «Kirche, Kinder, Kuche»[4].

11 (июня 1985). Сегодня ко мне приходила узбечка Лейла с цветами. Впрочем, она принесла цветы всем членам комиссии. Меня тронула ее благодарность: на самом деле, нельзя ожидать, что твой пациент будет тебе благодарен, это, увы, не в человеческой природе, и когда ты ничего не ждешь, то не испытаешь и разочарования. Я все еще не могу прийти в себя: как несправедливо устроена наша система: один недалекий, некомпетентный или предвзятый психиатр — и у человека разрушена жизнь! Вспоминаю, как зимой я участвовала в комиссии, созданной по поводу семнадцатилетнего мальчишки направленного в больницу военкоматом. Он, как ни странно, хотел служить в армии, а врачи не давали ему добро. Оказывается, когда ему было семь лет, мама привела его к невропатологу с жалобой, что он мочится в постель, и доктор так и написал в его карте: «Ночной энурез. Эписиндром?» Потом в течение десяти лет этот диагноз так и переходил с одной карты в другую, но при переписывании «эписиндром» превратился в «эпилепсию» и потерял знак вопроса. А парнишку все это время так никто и не осмотрел!

Актер Виталий говорит теперь прекрасно — хоть завтра в театр. Впрочем, он прекрасно играет и так, безо всякой сцены, была бы публика. Самая верная его зрительница — это, конечно, жена Ольга; мне ее искренне жаль. Сегодня Виталий рассказывал мне историю своей жизни — и я с трудом сохраняла на лице маску простой заинтересованности. Мне хотелось вслух выразить свое изумление: двадцать шесть попыток самоубийства, начиная чуть ли не с пеленок, — это тебе не хухры-мухры! И каждый раз он чего-то этим добивался: в десять лет, когда он угрожал повеситься на ветвях яблони, дед купил ему велосипед, а в двадцать пять и тридцать он таким образом удерживал возле себя единственную женщину, которая может его долго терпеть.

Просто удивительно, как он ни разу не заигрался и в самом деле не попал на тот свет — тем более, что способы, которыми он пытался неокончательно покончить с собой, поистине уникальны».


Я, кстати, нашла истории болезни почти всех пациентов, о которых Аля упоминала в своем дневнике. В медицинской карте генеральши Маргариты было все честь по чести: основной диагноз: неврастения, сопутствующие заболевания, консультации профессора, даже суицидальные мысли ей приписали, хотя никогда не поверю, чтобы такая дама всерьез подумывала о самоубийстве. На самом деле она была мне не нужна: больная Б. никак не могла дать мне ключик к разгадке Алиной тайны. Зато некоторые другие больные наверняка могли бы порассказать мне о сестре много интересного — а по форме на первой странице истории болезни записывается не только адрес пациента, но и телефон его ближайших родственников. Поэтому, не проработав на новом месте и недели, я постаралась проникнуть в архив — и успешно.

В архиве сидела медсестра средних лет с пережженными химией волосами; когда бы я ни спускалась на низкий первый этаж, в ее комнату, где было холодно даже в самые жаркие августовские дни, то заставала ее перед зеркалом: с мученическим видом она рассматривала свои лохмы и шевелила при этом губами — видно, рассчитывала, когда можно будет их срезать. Так что я не ограничилась одной коробкой конфет, как собиралась — во второй мой визит в полуподвал я принесла ей хороший немецкий бальзам для волос, и она прониклась ко мне самыми добрыми чувствами. Так как ее рабочий день кончался в половине третьего, а я к этому времени не успевала еще разобраться со своими больными, то она разрешила мне килами выносить старые истории болезни из хранилища — с условием, что я буду возвращать их в полдевятого утра па следующий день.

И вот однажды, часов в пять вечера, когда все врачи уже ушли домой, а я одна осталась в ординаторской и погрузилась в чтение (целиком ушла в описание способов покончить с собой и при этом наверняка остаться в живых, которые изобрела богатая фантазия актера Виталия), за моей спиной вдруг раздался мужской голос:

— А зачем вам, Лида, нужны истории болезни пациентов вашей сестры Али?


6

От неожиданности я резко повернулась, и папки с бумагами веером посыпались на пол. В дверном проеме стоял мужчина в белом халате и улыбался; это был тот самый Володя с розой, с которым я встречалась весной в метро.

— Что вы здесь делаете? — более дурацкого вопроса я и придумать не могла.

— Я, вообще-то, заведую этим отделением в отсутствие Косолапова — я только что вышел из отпуска, а он отправился отдыхать. А вот что вы, Лида, делаете с историями болезни пациентов вашей сестры?

— Набираю материал для кандидатской, — я пыталась сохранить чувство собственного достоинства, но до него ли, когда ползаешь по полу, собирая разлетевшиеся листы? К тому же Володя тоже нагнулся, чтобы мне помочь, и мы с ним чуть не стукнулись лбами. Только когда мы оба выпрямились, я готова была наконец перейти в атаку:

— А откуда вы знаете, чьи это истории? И почему вы решили, что я — Алина сестра?

— Я заглядывал в ординаторскую, когда вас не было, и, каюсь, посмотрел, что лежит у вас на столе… А что касается ваших родственных связей с Алей, то…

Ну конечно же, вы об этом узнали от Ручевского… Нет, мы с ним давно не общались. Просто вы очень на нее похожи: нос… овал лица… Даже в жестах есть что-то общее — например, вы сейчас непроизвольно передернули плечами — точно так же делала и Аля.


И тут до меня дошла одна маленькая, но важная деталь:

— Вы называете мою сестру Алей — так, как ее звали дома. Но все сотрудники здесь знали ее как Сашу. Значит, вы были очень хорошо с ней знакомы?

По лицу Володи пробежала какая-то тень, и он отвел от меня взгляд, прежде чем ответить:

— Можно сказать, мы дружили, хотя я был тогда желторотым интерном, а она тащила на себе чуть ли не все отделение.

— Вот почему мне никто не рассказывал про вас раньше…

— А вы спрашивали? — он смотрел на меня так, как будто хотел прочитать мои мысли.

Меня очень трудно смутить, но ему это удалось. Истории болезни на столе, мой неприкрытый интерес к отношениям его с моей старшей сестрой, наконец, само мое замешательство — в общем, я чувствовала себя, как подозреваемый на допросе у следователя или, скорее, как душевнобольной, пытающийся скрыть свой бред в беседе с опытным психиатром. Володя продолжал смотреть на меня в упор, и было в его взгляде что-то такое, что заставило меня решиться. Не могу сказать про себя, что я легко доверяю людям — а если бы даже и страдала излишней доверчивостью, то годы, проведенные рядом с Витей среди его «друзей» — коммерсантов, меня бы от этого отучили, но каким-то шестым (седьмым, восьмым?) чувством я поняла, что Володя — тот человек, на которого можно положиться. Аля не разрешила бы чужому называть ее домашним именем, а Ручевский никогда бы не попросил меня встретиться с человеком непорядочным. Питер — не Москва, в моем родном городе кое-какие человеческие качества еще в цене, и он попросту бы отказался от соискателя или аспиранта, если бы тот ему не понравился.

Чтобы продолжать расследование, мне необходим был именно такой человек, как Владимир Синицын, который знал сестру и работал здесь в то же самое время, что и она.

Более подходящей кандидатуры мне было не найти! И я, предварительно улыбнувшись, — я никогда не забываю улыбнуться мужчине, особенно если мне от него чего-то надо, — начала:

— Володя, на ловца и зверь бежит. Вы — именно тот, кто мне нужен… — В общем, я выложила ему все, как на духу. Мы проговорили с ним три часа подряд с небольшими перерывами: четыре раза к нам влетала медсестра по поводу беспокойных пациентов, и два раза я ставила чай — кофе, к сожалению, закончился. К концу разговора мой новый начальник уже перестал улыбаться, посерьезнел, морщинки вокруг глаз стали заметнее — теперь я бы ни за что не узнала в нем галантного кавалера с розой.

— Как я понял, Лида, вы вознамерились сыграть роль частного детектива, а меня соблазняете принять участие в этой авантюре?

— Правильно поняли. Конечно, я не могу настаивать, чтобы вы помогли мне в моих поисках, но я рассчитываю, по крайней мере, на то, что вы расскажете мне об Александре, — и я улыбнулась ему своей улыбкой номер пять — самой обворожительной.

Я пускаю ее в ход очень редко, только когда мне что-то очень нужно — или когда мужчина мне очень нравится. Эта хорошо отрепетированная улыбка чуточку приоткрывает зубы, в глазах появляется сексуально-искусительный блеск, и, главное, на правой щеке образуется нечто вроде ямочки. Это чистая иллюзия; ямочек у меня отродясь не было, все дело в технике — внутренняя поверхность щеки втягивается и слегка прикусывается. Сколько тренировок перед зеркалом потребовалось, чтобы вот так, совершенно свободно и естественно, нужное выражение, одновременно лукавое и соблазнительное, появилось у меня на лице — это вам не стихи наизусть учить! Уж и не помню, когда я ее в последний раз пускала в ход… Еще в институте, по-моему. Витя вынужден был довольствоваться улыбкой номер три — я считала, что для наших отношений, где он давал, а я брала, это более чем достаточно.

Эрику же досталась улыбка номер четыре — быть с ним более очаровательной не имело смысла и к тому же несло в себе определенную опасность. Улыбка номер один — оскал, обнажающий все зубы — предназначалась Грише, когда он в очередной раз забывал, кто из нас главный. Когда он убедился, что за этой зловещей ухмылкой может последовать и укус, и даже трепка, он неохотно, но все-таки выполнял то, что я от него требовала.

Но сейчас шла речь именно о победительной улыбке номер пять, редкой и дорогой, как Шанель № 5; как я и ожидала, Володя замолк на полуслове, стушевался, покраснел и отвел глаза. Куда делся решительный, уверенный в себе собеседник, прижавший меня к стенке своими чересчур прямыми вопросами? Он ведь умудрился выбить у меня из рук мое любимое оружие: это я обычно задаю вопросы прямо в лоб и не даю своей жертве увильнуть от ответа. Но теперь я была отомщена: когда к Володе вернулся дар речи, он пробормотал что-то вроде:

— Конечно… Я с удовольствием вам помогу… Из уважения к памяти Али…

Когда он окончательно перешел на шепот и запутался в предложении, я сжалилась над ним и перевела разговор на другое. То есть не совсем на другое, а на более конкретные вещи: я спрашивала его, когда он пришел в интернатуру, сколько времени общался с Алей, видел ли он ее незадолго до смерти? Но Володя показал мне, что и он не лыком шит: ему потребовалось совсем немного времени, чтобы прийти в себя.

— Это долгий разговор, я много могу рассказать об Але. Давай отложим его на другое время. Уже поздно, ты наверняка устала (он как бы не заметил, что обратился ко мне на «ты», а я тоже глазом не моргнула). Пойдем-ка сейчас домой, а наговориться еще успеем. Слишком печальные воспоминания… А теперь давай переключимся и побеседуем лучше о бабочках и птичках.

Он проводил меня до дома; с утра чуть покапало, но к вечеру погода устоялась, и мы прошли пешком несколько остановок по маршруту моего троллейбуса — я согласна была идти и до самого Сокола, но дома меня поджидал невыгулянный Гришка. По дороге мы вели легкую светскую беседу; как всегда, когда сталкиваются друг с другом жители Первопрестольной и северной столицы, речь зашла о том, чей город лучше. Володя знал и любил Питер, но полагал, что есть вещи несравнимые, и у Москвы свой шарм, который не стоит сравнивать с холодным очарованием моего родного гнезда. Мне пришлось с ним согласиться: Москва так похорошела и расцвела за последнее время, чего не скажешь о Питере, а при мысли об отдаленном районе, в который переселили моих родителей, у меня до сих пор мурашки пробегают по коже — такие безликие и невыразительные дома есть, наверное, во всех городах бывшего Союза. Так что мы друг с другом почти во всем согласились, и обошлось без яростных споров, которые нередко возникали у меня с моими московскими родичами. Впрочем, за мирным течением разговора угадывался подтекст: Володя старался «прощупать почву» и в ненавязчивой форме пригласил меня пойти с ним посмотреть возрожденный храм Христа Спасителя — так, чтобы в случае, если я откажусь, мой отказ не прозвучал бы обидно для него. Но я согласилась — опять-таки ему в тон, неопределенно, «когда выберем время». После этого он осмелел и, когда на пути у нас встретилась лужа, взял меня под руку — и не отпускал до самой двери моей квартиры.

Как ни странно, пес воспринял его хорошо. То ли Володя вообще любил животных, а Гриша это почувствовал, то ли пахло от него на собачий вкус приятно — но только он не стал вредничать, дал ему спокойно пройти в дверь, а потом даже подставил голову, чтобы Володя почесал ему за ухом. Я обрадовалась — вот с кем можно будет отправлять пса на прогулку! Впрочем, на первый раз мы гуляли вместе; когда пора было возвращаться, а Гришка не захотел, то Володя просто с ним сурово поговорил, и тот послушно побрел домой — вот что значит мужская рука!

Впрочем, Грей не доставлял мне излишних хлопот — мне, как всегда, повезло. Постепенно я знакомилась со своими соседями по дому; самым важным из них для меня оказался долговязый паренек в очках, лет пятнадцати, который однажды сам позвонил мне в дверь. Гриша (тоже Гриша!) жил в соседней квартире и был страстным собаколюбом. Эта его любовь-страсть усугублялась тем, что он жил с родителями и двумя сестрами в двухкомнатной квартире, в которой помещался вместе с ними только небольшой русский спаниель Гоша. Гриша-мальчик, как выяснилось, давно выбрал себе профессию: он собирался стать кинологом. Он, собственно говоря, пришел познакомиться не со мной, а с Греем; они обнюхались — и остались довольны друг другом. Гриша сам предложил мне гулять с собакой, когда мне будет некогда, и я с радостью схватилась за его предложение. Со стареньким Гошей мой Грей нашел общий язык — вернее, он воспринимал его как пустое пространство (мой пес считал себя не собакой, а человеком, он был оторван от материнской груди в чересчур юном возрасте и воспитан в людском окружении, а потому был равнодушен к своим сородичам), и они вполне мирно вели себя на улице — насколько Гриша мог вести себя мирно и тихо. Я не злоупотребляла добрым расположением Гриши (человека); более того, Витины уроки не прошли даром — я платила юному кинологу за каждую прогулку. Гриша сначала отказывался, но недолго — кому сейчас не нужны деньги? Таким образом, я могла спокойно дежурить в больнице и навещать родителей в Питере по уик-эндам — и главное, мне вовсе необязательно было сломя голову вечером мчаться домой.

Но Грей был такой пес, что вокруг него всегда должно было плясать множество людей. Любая связанная с ним проблема возрастала до грандиозных масштабов. Например, обычно мы гуляли с ним в парке, он бегал по мягкой земле, и поэтому когти его отросли так, что причиняли ему боль при ходьбе, и пальцы даже кровили.

Но как сделаешь маникюр этому черному чудовищу, которое рычит и огрызается! И мы поехали с ним в ветеринарную лечебницу. Бедный Эрик! Никогда еще его «шестерка» не знала столь беспокойного пассажира. Мы с Гришей забрались на заднее сидение, но лежать спокойно он не желал — он бродил по мне, то и дело высовывал голову в окно и беспрерывно лаял. Это было еще ничего до тех пор, пока он брехал в окно; но, к сожалению, ему больше нравилось ставить лапы на плечи Эрика и гавкать прямо ему в ухо. Так как голос у него был вполне под стать массе, то мы несколько раз чуть не попали в аварию — детектив от неожиданности бросал руль и затыкал себе уши. Вообще мне показалось, что руки у него дрожали, и неудивительно — ему все время чудилось, что я пса не удержу и его съедят прямо на ходу. Как мы вернулись обратно целые и невредимые, только слегка оглохшие — ума не приложу. Я боялась, что после этой поездки я потеряю поклонника и одновременно личного сыщика, но этого не произошло: Эрик оказался более стойким, чем я считала.

Самое обидное, что съездили мы напрасно: кто-то из опытных ветеринаров еще не вышел из отпуска, кто-то заболел, а единственная оставшаяся на рабочем месте девчонка-практикантка смотрела на Гришу с неприкрытым ужасом — да я бы и сама ей его не доверила. В другой звериной поликлинике был перерыв — то ли на обед, то ли на ужин. Я решила, что не судьба, и мы поехали домой (к тому же нельзя было до бесконечности испытывать нервы Эрика).

По счастью, второй поездки не понадобилось. Я рассказала про наш неудачный поход Володе; он долго хохотал, а потом сходил к нашим соседям-хирургам и принес от них какой-то блестящий никелированный инструмент — нечто среднее между клещами и маникюрными щипчиками. В тот же вечер он постриг Грише когти. Как ни странно, при этой операции пса не понадобилось ни привязывать, ни даже держать: он покорно подавал Володе лапу и лишь иногда глухо ворчал.

Нет, я не пожалела о подаренной Володе улыбке номер пять; более того, после окончания сей сложной процедуры я точно так же улыбнулась ему еще раз — надеюсь, это было достаточной платой.

Я и не заметила, как за два месяца привязалась к Грише так, как будто воспитывала его с щенячьего возраста, и потому звонок тети Лены, вернувшейся из Карловых Вар, оказался для меня полной неожиданностью. После первых приветственных слов она твердо произнесла:

— Я готова забрать Григория хоть завтра, — потом в ее голос закрались умоляющие нотки:

— Конечно, если бы ты смогла подержать его еще недельку…

Я хотела уже выпалить, что никогда его не отдам, но вовремя вспомнила о дипломатии и о том, что запасы сухого корма подходят к концу, а генерал тети Лены -

человек не бедный и вполне может немного заплатить за свой покой, поэтому я ответила:

— Конечно, тетя Лена, я могу продержать его у себя хоть месяц, хоть больше. Мы с ним сошлись характерами и прекрасно вдвоем уживаемся. Кстати, ты не знаешь, где подешевле купить «Педигри»?

Как я и рассчитывала, на следующий же день тетя Лена примчалась ко мне со своим женихом, плюгавеньким мужчиной лет шестидесяти (на мой взгляд, он не тянул и на полковника) с мощным басом и завалили всю кухню собачьей едой.

Гришка вполне меня удовлетворял как компаньон, я понимала, что ни за что с ним не расстанусь, а это означало, что нам предстоит прожить вместе бок о бок лет десять. Соответственно, его взгляды на моих друзей имели для меня большой вес — ясно было, что если бы ему пришлось часто общаться с Эриком, эта ситуация была бы чревата постоянными конфликтами. Если бы среди моих поклонников выбор делал Гриша, то можно было не сомневаться, кого он выберет, — Володю он признал с первого взгляда. А вот к Вите, появившемуся у меня в квартире в первые осенние дни, он отнесся совершенно равнодушно — как к соседскому спаниелю Гоше.

Витя, конечно, не предупредил меня о приезде. Как-то утром в воскресенье раздался звонок, я открыла дверь, придерживая Гришу за ошейник — и на пороге стоял он, загорелый и сияющий, с огромным букетом гладиолусов.

Сперва я разозлилась, потом поняла, что сердиться на него бесполезно. Витя из тех зануд, с которым, по известному анекдоту, легче переспать, чем объяснить, почему нельзя. Чем больше его отвергаешь, тем больше он к тебе липнет, и ничего тут не поделаешь! В течение двух часов я пыталась объяснить ему, что я его люблю исключительно как друга… Тут может помочь одно — сказать мужику, что сам запах его тебе отвратителен, что тебе легче прикоснуться к дохлой лягушке, чем к нему, и у тебя в данное время есть любовник, который может дать ему сто очков вперед. В общем, смертельно оскорбишь его — и он, может быть, и уйдет. Но не могла я такое сделать с Витей — приходилось терпеть. К тому же мне не хотелось ему врать — я не такая правдолюбка, как Аля, но что-то от сестры во мне все-таки есть.

Когда мы прошли все еще раз по пятому кругу, оба были выжаты, как лимон; по лицу Вити стекали капельки пота — не от жары, хотя сентябрь выдался на удивление теплый. Вытирая лоб носовым платком, он вдруг сказал своим обычным тоном:

— Ну ладно, хоть сполоснуться в душе ты мне разрешишь? Я только что с «Красной стрелы» — хоть и не самый худший поезд, но все же…

Уж в этом я ему отказать никак не могла. Когда он отправился в ванную, я сделала себе кофе и уселась, чтобы слегка отдышаться. Увы, передохнуть мне так и не удалось — снова зазвучал дверной звонок. По тому, как злобно зарычал Гриша и шерсть встала дыбом у него на загривке, я поняла, что этот новый посетитель — Эрик. Тут мне самой в пору было ощетиниться: ну и ситуация!

Я совсем позабыла, что мы с Эриком договорились сегодня пойти на выставку в одной из модных московских галерей.

Прежде чем отворить ему дверь, я закрыла Гришу в маленькой комнате. Эрик, элегантный до невероятия, склонился надо мной и нежно поцеловал в щечку; с каждой нашей встречей его поцелуи становились все нежнее и ласковее, он как бы поддразнивал меня — и это меня пугало. Вернее, пугала меня моя собственная реакция: все последние годы мы с Витей чуть ли не каждый день занимались сексом, и несмотря на всю мою отчаянную решимость жить одной и ни с кем не связываться, ночами я изнывала от желания и вспоминала Алину пациентку Настю, готовую изнасиловать всю мужскую палату. Что бы там ни творилось на высших уровнях нашей психики, физиология есть физиология.

Так вот, Эрик, выпрямляясь и слегка кося глазом на дверь, за которой заперт был Гришка, вдруг застыл. К таким знакомым лаю, рычанию и скулежу примешивался еще один звук, который не должен раздаваться в квартире одинокой женщины в субботнее утро, даже позднее — лилась вода в душе.

— Что это? — спросил он меня, вопросительно изогнув одну иссиня-черную бровь; за такие брови многие знакомые мне девушки отдали бы очень многое, в том числе и честь.

— Ты понимаешь, это ко мне заехал в гости мой бывший муж… Он с дороги, только что из Питера, и попросил разрешения помыться…

Я и сама понимала, как беспомощно это звучит. Вторая бровь Эрика тоже поплыла вверх, но он промолчал; пауза затянулась, и, как на сцене, в самый подходящий момент наступила кульминация — из ванны появился Витя.

Я готова была его убить! Вальяжный, в самом шикарном своем халате, который он умудрился протащить ко мне контрабандой в маленькой дорожной сумке, с мокрыми волосами, он ослепительно улыбался и весь сиял — другого слова не подберешь.

С протянутой рукой он подошел к Эрику, и мне ничего другого не оставалось, как их познакомить:

— Это мой бывший муж, Виктор Костенко, а это — Эрик Хачатрян, частный детектив: он занимается расследованием обстоятельств смерти моей старшей сестры.

— Очень приятно, — проговорил Витя, энергично тряся руку Эрика.

— Очень приятно, — ответ Эрика, вроде бы вежливый, прозвучал так, как будто он посылал моего бывшего на все буквы алфавита сразу.

Мне казалось, что это происходит не наяву, просто я наблюдаю за инсценировкой анекдота про мужа и любовника в телевизионном «Городке»… Наконец, опомнившись, я заявила:

— Извини, Витя, мы с Эриком уже давно договорились пойти на вернисаж… Боюсь, что мне придется тебя выгнать. Или сделаем так: мы пойдем, а ключ ты потом отдашь моему соседу Грише, в четырнадцатую квартиру.

Эрик слегка приободрился, но Витю нелегко выбить из колеи — так же, как и вытолкать из квартиры.

— Дорогая, я не знал, что ты торопишься… Но ничего страшного, я тебя долго не задержу. Вот только обсохну — и мне надо ехать по делам. Если бы ты угостила меня чашечкой кофе, я был бы тебе очень благодарен…

— Нам некогда ждать, — отрезала я, но неожиданно меня подвел Эрик: он решительно уселся на софу и объявил:

— Ничего страшного, если мы задержимся — хоть хепенинг ожидается с утра, но эта богема встает только к обеду…

— Что такое «хепенинг»? — живо заинтересовался Витя.

Эрик открыл рот, чтобы ответить, но тут уж я сорвалась с цепи:

— Это когда голые мужики, совсем как ты, но без купальных халатов, бегают на четвереньках и лают, как Гриша, — и с этими словами я удалилась на кухню.

Я была уверена, что в мое отсутствие бывший супруг и новый поклонник будут настороженно изучать друг друга. На стороне Эрика — потрясающая внешность, Виктор силен своим опытом, наглостью и деньгами… Может быть, они подерутся? Два самца в схватке за женщину… Не выпустить ли мне к ним Гришу — он создаст, конечно, жуткую суматоху, но это сможет разрядить обстановку.

Минут через двадцать я вплыла в гостиную, толкая перед собой сервировочный столик с кофе и яичницей. Я была так зла, что даже успела привести себя в порядок за то время, пока готовился завтрак — я вообще-то быстрая, но злость, нечасто меня посещающая, как будто придает дополнительное ускорение всем моим действиям.

Они сидели рядом на софе и ворковали, как голубочки.

Эрик, у которого друг детства, неудачливый художник, служил уборщиком в галерее Вельмана, со знанием дела рассуждал о современном авангарде; Виктор, который разбирается в искусстве, как свинья в апельсинах, с важным видом ему поддакивал. Я буквально швырнула чашки и тарелки на обеденный стол и снова удалилась; когда я вошла в комнату снова, беседа уже перекинулась на Шемякина. Эту фамилию Костенко уж точно знал — мы с ним оба возмущались памятником Петру-анацефалу в Петропавловской крепости. И что же я услышала?

— Конечно, это гениально, но не самое лучшее из его произведений, — так говорил мой Витюша об этой самой ужасной скульптуре. Если раньше я готова была убить одного Витю, то теперь у меня возникло желание облить кипятком обоих этих «светских львов»!

В конце концов мы все вышли через час. Мой день был безнадежно испорчен. Эрик любезно подвез своего нового знакомца до метро и поехал по направлению к галерее; на полпути я вдруг скомандовала ему:

— Стой! Мы едем в зоопарк — или мы никуда не едем!

Меня внезапно осенило, что больше «околоискусственных» разговоров я сегодня не выдержу.

Необычно молчаливый Эрик повернул, и мы поехали на Пресню, где роскошные башенки у ворот, построенные только в этом году, зазывали пообщаться с животными. Мы смешались с толпой детей и их родителей, и звери быстро привели меня в порядок. Я как безумная хохотала над орангутангом, которого кормили кашей с ложечки, над изумительно артистичным мишкой-попрошайкой, над несчастным фотографом, которого на наших глазах с ног до головы облил морж — и все это время я прекрасно понимала, что смеюсь над собой. Давно в моей жизни не случалось ничего столь же комичного!

Эрик оказался еще более стойким, чем я ожидала: он выдержал не только Гришу, но и Витю. Правда, первое время он заходил ко мне реже. Впрочем, я была убеждена, что у него параллельно со мной есть кто-то еще — на таких мужчин, как он, женщины падают сами. Но об искусстве мы с ним больше не говорили и выставок не посещали.

Впрочем, тот день для меня так просто не кончился. После зоопарка мы с Эриком зашли в недорогой ресторанчик типа «Макдональдса», потом Эрик куда-то заторопился, что было в данных обстоятельствах совсем не странно — а я тоже спешила, мне надо было выгуливать Грея. Открыв дверь своим ключом, я увидела на вешалке Витину куртку — у него, оказывается, был запасной ключ от моей квартиры! Я рассвирепела, но выгнать его так и не смогла: он смиренно просил у меня разрешения остаться, потому что номера в гостинице он не заказывал, а вести он себя будет исключительно смирно, он согласен спать даже на коврике в ванной… Кончилось все тем, что я постелила ему в комнате бабки Вари — и он, конечно же, пришел ко мне ночью. Собственно говоря, к этому все и шло. У меня было двойственное чувство: тело пело, а душа молчала. Наутро, проснувшись, я почувствовала на себе чью-то тяжелую руку; рука была чужая, и рядом со мной лежал совершенно чужой мужчина. Мне захотелось, чтобы он поскорее ушел.

На следующий же день я вызвала слесаря из ЖЭК, который сменил мне замки.

Но Витя так от меня и не отстал. Когда он появился в следующий раз, уже посреди недели, я объявила ему, что больше в мою постель он не попадет, пусть не рассчитывает. Но выгнать просто так его из квартиры, которую он же для меня отвоевал, я не могла — совесть не позволяла, тем более что он жаловался мне на то, что дела пошли хуже и он не может себе позволить швырять деньги на гостиницу. Конечно, это был чистый блеф, но все же… Очевидно, он сделал для себя выводы, что я пренебрегаю им, потому что у меня в Москве развелось слишком много ухажеров, и решил всех их извести под корень. Правда, хоть какой-то толк от него был: он дал мне пятьсот баксов на «пинкертонов», чтобы не отстать от Эрика.

Как ни странно, наше расследование продвинулось вперед благодаря Володе Синицыну, профессиональный сыщик оказался тут ни при чем. Я совсем не раскаивалась в том, что я перевела отношения с Володей на несколько интимный лад. Надо сказать, что начальником он был снисходительным — впрочем, в отличие от Али, я никогда не ссорилась с начальством, да и что нам было с ним делить — не больных же? Он не придирался к моей работе, ему было наплевать, как я заполняю истории (лишь бы я это делала), единственное, из-за чего мы с ним спорили — это из-за лекарств. Положение обязывало его настаивать на том, чтобы я выписывала самые дешевые препараты, «потому что дорогие стоят дороже на десятки тысяч, а действуют лучше лишь на рубль». Я входила в его положение — и объясняла родственникам богатых пациентов, как достать импортные лекарства.

Вне больничных стен Володя был — само внимание. Он действительно много рассказал мне об Але; из всего, что он мне поведал, можно было сделать следующие выводы: во-первых, Аля, несмотря на подавленное настроение, последние месяцы перед смертью производила впечатление абсолютно психически здорового человека; во-вторых, она вдрызг переругалась не только с Сучковым, но и со всем больничным начальством, так что врагов у нее было предостаточно; и, в-третьих, если она и была в кого-то влюблена, то об этом можно было только догадываться, хотя у него было такое подозрение.

— Понимаешь, Лида, летом 1986 года я проходил в стрессовом стационаре практику, и мы встречались с ней каждый день. Она в тот год не пошла летом в отпуск, говорила, что с большим удовольствием зимой покатается в Кавголово на лыжах. Хотя у психиатров отпуск большой, и это был просто предлог — не хотела она покидать больных, вот и все. А вот с осени мое основное место работы было в Институте Сербского, в Серебряном бору я бывал только раз в неделю. Аля уже была не так откровенна со мной — честно говоря, мы общались гораздо реже, потому что ей все время было некогда. Мне казалось, что у нее что-то на уме, но она со мной этим не делилась. Помню одну ее фразу, которую она бросила, в очередной раз переругавшись с кем-то из начальства: «Ну, они еще у меня попляшут!» А вообще-то говоря, если бы я бывал в стационаре чаще, может, она была бы сейчас жива…

Мне Володя нравился, но я его не совсем понимала, и это меня интриговало. Возьмем Эрика: он весь как на ладони. Жизнь его баловала — из интеллигентной московско-армянской семьи, испорченный, но не слишком сильно, родителями и бабами; в школе не блистал, окончил бизнес-школу на мамины денежки, открыл свое дело, разорился, по блату отслужил действительную в милиции рядом с домом. Его шеф подался в детективное агентство «Ксант» и потянул его за собой. Сейчас Эрик учился заочно в каком-то юридическом колледже; как и когда он это делал — уму непостижимо, потому что если он проводил вечер не со мной и не на службе, то его скорее всего можно было отыскать на вечеринке. Впрочем, он как-то признался мне, что сдает зачеты исключительно женщинам, так что в конечном итоге диплом был ему гарантирован.

В Володе же чувствовалась какая-то загадочность. Я знаю психиатров-мужчин; это в основном люди мягкие, интеллигентные — и в чем-то ущербные. Свои комплексы они — бессознательно, конечно, — отыгрывают за счет пациентов: хороший врач для больного — царь и бог, особенно если речь идет о малой психиатрии, то есть о всяких неврозах и личностных отклонениях. Именно поэтому, наверное, у нас было так много в свое время психиатров-евреев — у них эта ущербность чуть ли не генетическая, настолько они привыкли всегда быть гонимыми. Собственно говоря, и мой собственный папочка несет на себе печать профессии — он сентиментален, чересчур мягок, чудаковат. Мама, хоть она и старается на людях отойти на второй план, дабы не повредить его авторитету, всегда была у нас в семье главной. В Володе же никакой ущербности или особой закомплексованности не ощущалось, хотя улыбка его иногда (например, когда он вспоминал об Але) становилась из обаятельной просто грустной. Да и морщинки у наружных уголков глаз в его тридцать с небольшим свидетельствовали скорее всего о сильных переживаниях, и это возбуждало во мне интерес. К тому же меня удивляло, что такой блестящий психиатр (я в этом вскоре убедилась) зачем-то сидит на государственной службе и к тому же вроде бы занимается диссертацией… Это было престижно во времена Али, но отнюдь не сейчас, когда мужчины стали добытчиками, а женщины могут позволить себе в виде хобби заняться наукой. Я хотела узнать о Синицыне побольше, но о себе-то он как раз и не говорил.

Именно Володя сообразил, где могут находиться оставшиеся после Али бумаги. Оказывается, моим родителям отдали вещи, найденные в ее рабочем столе в стрессовом отделении, но у моей старшей сестры был еще свой ящик в общем столе в ординаторской на пятом этаже. Когда там шел ремонт, то все бесхозные бумаги запихнули в тумбочку в кабинете старшей сестры. За эти десять лет сменилось несколько старших сестер, да и тумбочка несколько раз переезжала с места на место — а Алины конспекты и тетрадки так там внутри и лежали. Среди них мы и обнаружили продолжение Алиного дневника.

К сожалению, эта общая тетрадка, точно такая же, как и первая, сильно пострадала то ли от наводнения, то ли, скорее всего, от затопления. Аля писала обычной ручкой, и чернила кое-где расплылись так, что часть текста было разобрать невозможно; несколько страниц в середине было небрежно вырвано, а конец и вовсе пропал — страницы там слиплись в сплошной ком. Тем не менее это было именно то, что я искала!


7

Первая запись в тетрадке была датирована «3 о» — очевидно, это означало 3 октября 1985 года (дневник из софы кончался сентябрем этого же года). Так как Аля погибла 18 ноября 1986 года, то передо мной лежали свидетельства последнего года ее жизни, написанные ее собственной рукой. К сожалению, последние разборчивые записи кончались летом 1986-го. Делала она их уже не каждый день и не через день, как в первой тетради, а намного реже, зато о всяких бытовых мелочах она уже не писала, и стиль ее значительно усовершенствовался — передо мной было уже настоящее художественное произведение. Увы, не законченное… Но в нем сквозил юмор, в нем была интрига, даже две: одна линия повествовала о ее взаимоотношениях с больными, а другая, не столь благостная — с начальством.


Из дневника Александры


«3 о. Почему на меня так взъелся И.М.? Подумаешь, на пятиминутке ляпнула, что «больной Заремба» такой больной, что не академический ему надо давать, а мешки па нем возить.

Я, конечно, знала, что 3. - блатной, но реакция нашего заведующего явно была не адекватной.

Сегодня Богоявленская сказала мне, что Сучк.[5] требует, чтобы я работала в его в отделении — под предлогом, что врача Иванова пришлось уволить за пьянство на рабочем месте, и ему не хватает психиатров. Интересно, сдаст меня Г.Н. или не сдаст?

4 (окт. 1985) Ура! Сегодня за меня отомстили! Вчера из психосоматики выписывался больной, некто Черевкин. Он попал к нам с медикаментозным психозом — то ли случайно залетел в сумасшедший дом, то ли нет, теперь уже не скажешь. Когда Сучк. подписывал ему больничный, тот спросил:

— Правда, что вы, психиатры, получаете надбавку за вредность?

— Правда. Двадцать пять процентов.

— А какая вредность имеется в виду?

— Ну, бывают возбужденные больные, немало психиатров от них пострадало…

— Ну, тогда за меня вам уже заплатили, — заявил Черевкин и отвесил И.М. звонкую пощечину.

Надо было видеть после этого И.М.! Весь багровый, но одна щека значительно краснее другой… Все, давясь от смеха, старались не попадаться ему на глаза — он метал громы и молнии. А что он мог сделать? Больной в своем праве — может, он шизофреник? Можно, конечно, отправить выписку в районный диспансер, где он не состоит на учете… Но кто докажет, что дать пощечину мерзавцу заведующему — это признак неадекватного поведения? Аплодирую Черевкину.

11 го. У меня больные — почти сплошь старушки, которые страдают больше не от стресса, а от возрастных изменений психики. Психотерапевтировать их — одна морока! Они до бесконечности вязнут в своих переживаниях, а антисклеротических препаратов у старшей сестры Анастасии Виллимовны нет.

Но я же знаю, что их выписывали!

Меня сегодня вызывали к Аришиной, зам. главного по лечебной части. Сидит за столом такая истощенная мадам в перманенте, а глаза абсолютно пустые.

— Мне Игорь Михайлович пожаловался, — говорит, — что вы не желаете выполнять свои должностные обязанности — отказываетесь работать в его отделении.

— Я ни от чего не отказываюсь, но меня брали на работу не в психосоматику, а в стрессовое…

— Да вы не бойтесь, Александра Владимировна, — перебила меня она (у нее вообще манера такая: никогда не выслушивать до конца). — Конечно, у Сучкова больные не такие смирные, как в вашем стационаре, но ведь с вами будут санитары — если что, они вас защитят.

— Да не боюсь я душевнобольных! Поймите, Валентина Юрьевна, там может работать любой психиатр. Я же — не просто врач, но психотерапевт с многолетним стажем…

— Что это у вас за избирательный подход такой? Несоветский, прямо скажем, подход… Почему вы разделяете пациентов на чистых и нечистых? Значит, вашим «несчастненьким», которые дурью маются, психотерапевт нужон (она так и сказала: нужон), а по-настоящему больным бедолагам с пятого этажа этого не положено?

Ну что тут скажешь — дура дурой! Косолапов мне говорил, что ее посадили на это место, потому что так от нее вреда меньше, а то залечит кого-нибудь насмерть… Интересно, как она представляет себе сеанс психотерапии у постели алкаша, мечущегося в белой горячке? А насчет санитаров — это она здорово придумала. У нас санитары все как на подбор — недавние выпускники лечебно- трудового профилактория. Когда запьют, их откачивают тут же в отделении, а если пьют слишком долго — отправляют обратно, в ЛТП. Если кого-то и нужно опасаться, то именно их, а не «бедолаг» — например, про Викентия по прозвищу Витамин, здоровенного парня со стеклянным взглядом, говорят, что он насмерть забил двух больных… Да ведь ничего не докажешь.»

Итак, я узнала имя одной из врагинь моей покойной сестры — Валентина Юрьевна Аришина. Пусть ее дальнейшей судьбой займется Эрик…


«17 (окт. 1985) чете. Сегодня в стрессовом день Богоявленской. Я ей нажаловалась на старшую сестру, которая не выдает препараты. Учитывая характер профессорши, я сказала, что и ее блатная П. тоже их не получает. Галина просто взбеленилась! Тут же встала и направилась к старшей, вся свита — за ней, а я в самом хвосте. И надо ж было случиться такому совпадению — в тот самый момент, как мы вошли, бледная, как белый больничный табурет под ней, Виллимовна разговаривала с ревизорами из КРУ. На полу, на столе, на тумбочках валялись пузырьки и коробочки с самыми дефицитными лекарствами — большая часть из них с просроченными сроками годности!

Тут по театральным законам должна была последовать немая сцена. Но ее не было, благо все вопили, как сумасшедшие: Богоявленская — на Виллимовну, та отбрехивалась, а прибежавший на шум Сучк. вопил безадресно, на всех сразу. Я вспомнила, что работаю в сумасшедшем доме. Стойкие бабы-ревизорши из КРУ тоже пытались повысить голос, но куда им до наших! Я зажала уши руками и убежала к себе в ординаторскую.

Интересно, Виллимовна одна воровала или на пару с И.М.? Скорее, второе.

24 (октября). Я опять поссорилась с Г.Н. - я ей в глаза сказала, что ее блатная Антонина П. - не несчастная страдалица, которая приходит в себя после тяжелой болезни (у нее был выкидыш), а развратная баба, которая свила себе гнездышко в мужской палате и пьет с мужиками — их выбрасывают из стационара одного за другим за употребление спиртного, а ее трогать не смеют — как же ее выписать без разрешения профессорши? Г.Н. нахмурилась и заявила всем нам, что надо уметь отличать парадоксальную реакцию на душевную травму от банальной распущенности, а мое дело — не думать, а выполнять, «а то слишком много вас, умников, развелось»…

Мне бы смолчать — а я возьми и ляпни, что в Ленинграде на моей родной кафедре меня учили именно думать.

Дело с Виллимовной замяли — ей вынесли строгий выговор с занесением «за халатность».

25 го. (окт. 1985). Отлилось мне вчерашнее! Г.Н. отдала меня на растерзание И.М. Сучк. С понедельника я выхожу на работу на пятый этаж.

30, среда. Как я устала! Я не бросила своих пациентов из стрессового — мы договорились, что новых я брать не буду, а старых доведу до конца, до выписки. Сучк. сразу же мне дал 15 человек — резаные алкоголики, тяжело больные лежачие шизофреники из Кащенко и молодой человек из спецбольницы, вор, у которого во время отсидки появилось хобби — глотать алюминиевые ложки. Сидеть в спецбольнице (это ведь не заведение «для особо опасных» душевнобольных, куда сажают диссидентов и убийц) лучше, чем в тюрьме, но все равно не сахар. Как только пациент проглатывает инородный предмет и об этом заявляет, его тут же переводят туда, где его смогут извлечь — а это уже новые впечатления; к тому же в психосоматических отделениях режим не такой строгий. После операций он уже дважды сбегал; так как к нему не приставлен персональный страж из милиционеров, то не сомневаюсь, что и в нашей больнице он надолго не задержится. Я лично присматривать за ним не намерена. Резать его будут завтра.

4 ноя. Пришло приказание сверху — на праздники никого из психических не выписывать и не отпускать в домашний отпуск. Как всегда, как в прошлом году. Не дай Бог кто-то что-то устроит перед Мавзолеем.

На третьем, в стрессовом, как раз сейчас лежит молодой человек Гера, совершенно разрушенный изнутри шизофреник. Кажется, он сын давней подруги Г.Н.; впрочем, он совсем безобидный. Он убежден, что симулирует психическую болезнь, чтобы не идти в армию и вслух высказывать свои убеждения — они у него антикоммунистические и антисоветские.

Он диссидент, и об этом рассказывает всем направо и налево. Я как-то раз подслушала один разговор в курилке.

— Ах, как мне хочется умереть! — восклицала Наташа, хорошенькая истеричка, запутавшаяся в своих мужьях и любовниках.

— Тогда ты иди на Красную площадь, облей себя бензином и поджигайся, — посоветовал Гера. — Если ты все равно жить не хочешь, то пусть твоя смерть послужит благой цели.

— Какой такой благой цели? — спрашивает оторопевшая Наташа, которая на самом деле хочет жить, но не одна, а с супругом и двумя возлюбленными.

— Ну, ты самосожжешься в знак протеста.

— Протеста против чего?

Но на этот вопрос Гера ответа уже не нашел. Что за сумасшедшая страна, где здравомыслящих диссидентов сажают в психушки, а настоящие сумасшедшие под них мимикрируют… Мне вспомнилась одна больная, которую нам показывал профессор Нейман, еще когда я была студенткой, — тихая ушедшая в себя женщина лет сорока.

— Где вы сейчас находитесь? — спросил ее профессор.

— В психиатрической лечебнице, доктор, — ответила она тихим монотонным голосом.

— А что раньше вы думали по этому поводу?

— Раньше мне казалось, что я в тюрьме.

— А еще раньше?

— А еще раньше — что при коммунизме.

— А почему вы так считали?

— Просыпаюсь, открываю глаза — на окнах решетки, и мы все вместе, на одинаковых сетках, под серыми одеялами…

Что за страна, где только душевнобольной порою может позволить себе сказать то, что думает…»

Бедная моя сестричка! Что бы она сказала про нашу страну сейчас, когда коммунизма уже нет, зато она еще больше стала похожа на дурдом — не привилегированный, где я сейчас работаю, а просто на обычную психушку…

Кажется, ни Антонину П. (блатную), ни «диссидента» Геру, ни красивую истеричку Наташу разыскивать нет смысла.

«12 ноя. Как мне подсуропил И.М. - устроил два суточных дежурства подряд на праздники — 8 и 10! Я думала, что у меня не хватит сил и я свалюсь где-нибудь прямо в палате. Хорошо, что у меня с собой был сиднокарб[6], иначе не выдержать…

Конечно, «мальчик-с-ложкой» сбежал, и мне по этому поводу будет выговор в приказе. Как всегда на следующий день после всенародного праздника, в больницу свозили отовсюду много травмированных — по пьянке, конечно. Меня все время вызывали вниз, в приемный покой, чтобы я отсортировывала зерна от плевел, и половину этой ночи провела там, оставив отделение на медсестру Нину, увядающую женщину с крупной родинкой на подбородке, которая не оправдала доверия.

Но обо всем по порядку. Когда я в шесть часов утра, шатаясь от усталости, поднялась к себе в верхнюю ординаторскую, зазвонил телефон. Молодой мужской голос спросил:

— У вас есть такой больной — Кисточкин?

— Кажется, есть… Сейчас посмотрю, — я нашла список больных по палатам и просмотрела его, — точно, есть. Кисточкин Евгений. А в чем дело?

— Тогда забирайте его у нас!

— Простите, я что-то не понимаю…

— С вами говорит младший лейтенант Овчинников, 9-е отделение. Вашего больного мы нашли на улице, в пижаме, он шагал по лужам и пел; сказал, что помнит, что лежит в больнице, но вот где и в какой — не знает, к тому же он заблудился…

Господи, каким образом поднадзорный больной очутился ночью, да еще холодной ноябрьской ночью, на улице, когда дверь отделения была закрыта не только на гранку, но еще и на английский замок?

Сделать гранку ничего не стоит — многие алкаши этим промышляют, впрочем, ее можно сделать даже из черенка ложки. Но как пациенту удалось добыть ключ от замка? Договорившись с любезным милиционером, что его подчиненные сами приведут блудного Кисточкина, я отправилась за медсестрой. Нину я нашла в сестринской; она сладко спала, а когда, после основательной встряски, приоткрыла глаза, то я почувствовала отчетливый запах сивухи.

— Где Кисточкин? — спросила я.

— Сейчас, — ответила она, прикрывая рот рукой, и отправилась на поиски.

Кисточкина она, конечно, не нашла, зато обнаружилось, что в отделении нет дежурного санитара Витамина и «ложечника». Вести о Витамине пришли совсем скоро: мне позвонили из реанимации и сообщили, что вчера его в бессознательном состоянии подобрали на лестничной площадке у двери в их отделение и тут же кинулись спасать. Сейчас он уже пришел в себя, хотя еще на капельнице, но через час я могу его забирать.

Час от часу не легче! Каким образом Витамин там очутился — понятно: реанимация на втором этаже в нашем корпусе, и если спускаться по лестнице, мимо нее пройти невозможно. Но почему санитар разгуливает ночью по корпусу с поднадзорными больными, один из которых к тому же еще и криминальный элемент?

От Кисточкина нельзя было добиться чего-то связного, он так и заснул, хлюпая носом, но с блаженной улыбкой на лице. Нина призналась, что видела, как Витамин с двумя больными выпивает в процедурной, но ничего делать не стала: не тот он человек, чтобы с ним связываться, тем более в пьяном виде, а доложить мне она не могла, так как я моталась по вызовам.

— Ты пила с ними! — безапелляционным тоном заявила я,

— Ничего подобного, только пригубила, — возразила Нина, еще сильнее побледнев. — Если бы я даже очень хотела напиться, то не смогла бы: они пили такую дрянь, что от одного глотка мне стало плохо.

Тогда понятно, почему Витамин свалился у дверей реанимации. Вообще после этого идиотского указа о борьбе с алкоголизмом к нам в большом количестве привозят не просто пострадавших по пьянке, но отравленных недоброкачественным или вообще ядовитым зельем людей. Но где же третий — «ложечник»?

Упорхнула птичка — его так и не нашли. Остаток рабочего дня мы с Сучк. пытались выяснить у санитара, как все-таки было дело, но тот только нечленораздельно мычал, а потом я писала докладную на Викентия, а И.М. - на меня.

По сравнению с первым праздничным дежурством второе прошло совсем в ином ключе. Работы было больше, но морально мне было легче: со мной дежурила Ирочка М. и два санитара, притом трезвых как стеклышко. После самых интенсивных возлияний прошло несколько дней, и, естественно, к нам начали поступать больные с delirium tremen[7].

Я убедилась, как классно может работать наш персонал, когда захочет. Например, взять пьянчугу Мисюту, который с перепугу, спасаясь от «гнавшихся за ним огромных тараканов, как у Кафки» (интеллектуал!), выпрыгнул с третьего этажа и сломал себе ногу — как быстро они с ним справились! Уложили на кровать, на чистое белье, зафиксировали, ногу подвесили в нужном положении, поставили капельницу — и еще одно приспособление, которым, как выяснилось, славится это отделение.

Когда алкаши в белой горячке мочатся под себя, это хоть и неприятно, но их личное дело. Если же у них на теле открытые раны или просто им предстоит провести в постели долгое время, то мокрые простыни создают проблемы. Поэтому любому вновь поступившему в алкогольном психозе пациенту надевают на член презерватив, от которого в банку под кроватью ведет резиновая трубочка, и привязывают его, чтобы не соскочил.

Это действует ничуть не хуже, чем катетер, но совсем безвредно. Надо сказать, что Сучк., несмотря на все свои отрицательные качества, очень трепетно относится к этой важной части мужского организма и всегда утром самолично проверяет, не слишком ли туго закреплено изделие номер два Ваковского завода резиновых изделий на столь ценном органе.

Было любо-дорого посмотреть, как Ирочка справляется с этой сложной задачей. Вообще у нее удивительно быстрые и изящные движения… и к тому же она не хромает! Ну ладно. Пока она проводила эту и другие процедуры, то не уставала развлекать меня байками. Например, такой:

«Когда-то, когда я только закончила медучилище, у нас психосоматическое отделение было разделено на две половины — мужское и женское. Однажды к нам привезли пожилую женщину в белой горячке; пришли ее дочь с мужем, и замученный врач стал давать им наказ:

— Так, вы должны принести бутылку водки и десять презервативов…

Смущенная дочка, покраснев, робко возразила:

— Доктор, а вы не считаете, что маме это немного поздно?

Тут только врач спохватился, что речь идет о бабе…» Когда алкоголика выводят из острого приступа горячки, ему необходимо дать внутрь немного алкоголя — иначе он умрет. Вся лишняя водка достается персоналу. Как оказалось, наша психосоматика достигла великолепных результатов в излечении алкогольных психозов, почти нет смертных случаев — вот что значит набить руку!

Уже под утро, когда все более или менее успокоилось и мы только изредка проверяли, как себя чувствуют наши алкаши, Ирина рассказала мне потрясающую историю про медсестру Нину. Оказывается, она была замужем за алкоголиком; у них было две девочки — и одна крохотная квартирка на четверых. Постепенно муж Нины стал совершенно невыносим — мало того, что он буянил и пугал до смерти дочек, он еще и выносил из дома последнее.

Нина надрывалась на бесконечных дежурствах и, начищая сортиры, размышляла над тем, что же ей делать? Разводиться и разменивать квартиру? Но это было практически невозможно… Ждать, пока супруг упьется до смерти? Но до этого он может убить ее — и в любом случае оставит их в нищете… И тогда она решилась. Она всего-навсего подменила бутылки — вместо бутыли с какой-то политурой, служившей ему для опохмелки, поставила флакон с метиловым спиртом. Когда она пришла днем с работы, муж уже лежал мертвый. Никакого расследования фактически не было — участковому были хорошо известны привычки покойного.

— Мы с Ниной как-то раз вместе дежурили; дежурство было спокойное, мы немного выпили по случаю моего дня рожденья — и под утро она рассказала мне эту историю. «Я это сделала ради девочек», — все время повторяла она. Я думаю, что она мне это все рассказала, устав держать в себе. Все равно ее преступление недоказуемо, а от своих слов она всегда успеет отречься.

Но, убив даже из самых благих побуждений, убийца остается убийцей. Я вспомнила, как побледнела Нина, когда я укоряла ее во время ночного ЧП, как она боится Витамина — и пожалела ее. Как, должно быть, ее терзают муки совести!

Вот, всего лишь два суточных дежурства — а сколько всего случилось, сколько я узнала!»

И я, Лидия, тоже многое узнала… Нина с родинкой на подбородке — это ведь Нюся! Косолапов называет ее Ниной, Ниной Ивановной. Нюся, ехидная и озлобившаяся, Нюся, всегда готовая буркнуть какую-нибудь гадость за моей спиной — эта самая Нюся когда-то убила мужа ради спасения детей. Значит, Аля все это время работала рядом с убийцей — впрочем, и мне тоже предстоит эта участь. Если женщина может убить своего мужа, то чего ей стоит вытолкнуть из окна врачиху, которая то и дело к ней придирается!

Впрочем, мое воображение заводит меня слишком далеко…

Санитар Витамин — еще одна интересная фигура. Я стала расспрашивать о нем Володю, и, к моему удивлению, он сказал мне, что хорошо его помнит — и, более того, Витамин и сейчас работает в нашей больнице. Когда психосоматика закрылась, он перешел на другое хлебное место, где к тому же спиртное всегда льется рекой, — в морг.

Я, естественно, не выдержала и побежала на него смотреть. Морг, серое одноэтажное здание, утопающее в зелени, находился в самом дальнем конце сада, и по дороге я успела придумать подходящий предлог для визита. Влетев в низкую дверцу с надписью «Служебное помещение», я тут же с порога завопила, размахивая первой попавшейся историей болезни:

— Тело больной Никифоровой уже привезли из второй терапии?

В темной мрачной комнате двое в грязно-белых халатах сидели на лавке и, как водится, выпивали. При моем появлении они медленно поднялись; маленький, с испитым лицом и трехдневной щетиной, даже судя по внешнему виду — слабак — никак не мог работать в психиатрии. Того, кого я искала, я узнала с первого взгляда, хотя Аля и не оставила его описания. Как раз напротив двери вытянулся высокий белобрысый детина, косая сажень в плечах, с лицом, которое показалось мне даже красивым. Я удивилась тому, как молодо он выглядит — во всяком случае, ни годы, ни алкоголь не испортили контуров его поджарого тела, под халатом угадывались атлетические мускулы. Луч солнца ворвался в мрачное помещение и осветил его лицо, отражаясь в стеклянных голубых глазах навыкате; мне показалось, что они смотрят сквозь меня.

— Нет, нам никакого трупа не привозили, — медленно процедил он.

Мне стало не по себе от его взгляда; повернувшись на каблуках и бросив на ходу:

— Значит, я успею их перехватить, ее должны отправить не сюда, а в морг двадцатой больницы, — я быстрым шагом пошла обратно, пока им не пришло в голову меня расспросить.

Кстати, придумав эту историю, я вдруг поняла, что никогда не видела медицинского заключения о смерти Али, и дала себе слово, что в ближайшее время исправлю это упущение. Где мне его искать? То ли в закрытом уголовном деле где-то в архивах милиции — тогда об этом надо будет просить Эрика, а я и так много о чем прошу Эрика. То ли поискать копию в том патоанатомическом отделении, где производили вскрытие… Раз Аля разбилась на этой территории, то, скорее всего, ее отвезли к нашим патологоанатомам.

За время существования стационара несколько пациентов покончили с собой — гораздо меньше, чем можно было ожидать, учитывая контингент больных, но это было неизбежно. Естественно, они меня особенно интересовали — если бы Аля была каким-то образом связана с этими самоубийцами, на нее могли свалить вину за происшедшее, и это могло стать непосредственной причиной ее гибели. Мне довольно легко удалось установить фамилии этих несчастных, и тут меня осенило — а почему бы мне не попытаться проникнуть в архивы патологоанатомов, используя тот предлог, что мне нужны материалы вскрытия для диссертации, и приписать к списку и Алино имя?

Задумано — сделано. На следующее же утро я с умным видом, нацепив для важности на нос очки, отправилась по знакомому маршруту, только вошла в морг не со стороны траурного зала и служебного помещения, а с другой стороны, через дверь с табличкой «патологоанатомическое отделение». Обстановка там была самая спартанская, если не сказать — бедная. Штукатурка осыпается, потолки в паутинах трещин, от неопрятного кафельного пола веет холодом, который забирается прямо под юбку… И покрытые жестью столы, на которых в ряд лежали прикрытые неопрятным тряпьем предметы, которые еще несколько часов назад были не просто телами, а одушевленными существами.

В носу у меня щемило от неистребимого запаха формалина — непременной принадлежности подобных заведений.

Я не решилась искать заведующего, а обратилась с вопросом к первому человеку, которого там встретила — немолодому врачу с посеревшим лицом, который тщательно мыл руки над покрытой пятнами ржавчины раковиной. Поздоровавшись, я постаралась как можно короче изложить свою просьбу, и в ответ услышала:

— Э, милая, это не по нашей части. Всех самоубийц везут в судебно-медицинский морг, это общее правило.

— А куда именно?

— От нас чаще всего трупы отправляют в тридцать шестую больницу.

Я поблагодарила его и поспешила уйти; мне было зябко, и не только потому, что эти стены были пронизаны холодом и сыростью. Я, как и все студенты-медики, немало времени провела в анатомичке и привыкла к виду человеческих останков, но здесь обстановка была особенно неуютной. И совсем не по себе мне стало, когда я встретила в коридоре Витамина, толкавшего каталку с трупом, накрытым белой простыней. На мгновение наши взгляды встретились — и меня пронизала дрожь, которую я сумела унять, только когда уже шла по залитой солнцем дорожке в свой корпус. Этим теплым, почти летним днем не верилось, что существуют такие мрачные места, как то, где я только что побывала, и такие мрачные тайны, как загадочная гибель моей сестры.


8

Продолжение дневника Александры


«29ноя, среда. Сволочь все-таки И.М.! Вчера, когда я пришла на работу — в полдевятого, как всегда, он мне объявил, что я сегодня должна остаться дежурить, потому что Вася, психиатр из местного диспансера, который у нас подрабатывает ночами, лежит с температурой под сорок.

Как я ни отбояривалась, все было бесполезно!

Меня только отпустили на час, чтобы я накормила бабку Варю и переоделась.

Дежурство выдалось тяжким как никогда. Почему-то вызовов было полно из всех отделений, а не только из приемного. Может, магнитная буря так на всех подействовала? По-моему, возбудились не только больные, но и врачи. В гнойной хирургии пациент с панарицием на пальце, парень лет двадцати пяти, плакал и не давался в руки хирургам; когда его попытались затащить в операционную, он изловчился и укусил одного из врачей за кисть — хорошо, что это был анестезиолог, а не кто-то из хирургов, которые относятся к своим рукам трепетно, как музыканты. Когда я добралась до пятого корпуса, то нервный пациент забаррикадировался в палате, и его невозможно было оттуда выманить, а врачи во главе с укушенным, все как на подбор молодые бородачи, пили водку в ординаторской и хохотали. Я вела переговоры через закрытую дверь, обещая несчастному, что всего один укольчик — и он заснет и ничего не почувствует. Пациент отвечал мне, что он сам — медик и его не обманешь. В конце концов я оставила хирургам две таблетки феназепама и убежала на следующий вызов. Утром мне рассказали, что «панариций» выписался под расписку — уговорить добром его так и не удалось, а подходить к нему близко никто больше не желал. Самое смешное, что он действительно оказался медиком — зубным врачом! Не завидую его пациентам — хотя, может быть, это от них он научился кусаться?

В пять часов я свалилась на кровать в ординаторской и уснула, даже не расстегнув лифчик. В пять пятнадцать меня разбудил телефонный звонок — меня хотели в неврологии, притом срочно.

— У меня пациент проявляет суицидальные тенденции! — вопила трубка мне в ухо голосом молодого невропатолога Валентина.

— Это как он проявляет? — я отвела трубку как можно дальше от себя, но это не помогло: звенело уже у меня в голове.

— Говорит, что жить не хочет.

Я поднялась, плеснула в лицо холодной воды и пошла. «Суицидальный» пациент был в палате один. Когда я подошла к нему, в нос ударил такой запах сивухи, что меня даже затошнило. Кроме сильного амбре от него исходили еще и мощные ритмичные звуки. Мне пришлось долго его трясти, прежде чем он перестал храпеть, и прошло еще немало времени до того момента, когда он приоткрыл один глаз и замычал. Валентин, который вошел в палату вместе со мной, теперь предусмотрительно отступил к двери.

— Это ты, что ли, не хочешь жить?

Я поняла, почему приоткрылся только один глаз: второй заплыл. Застонав, подбитое чудо-юдо почти членораздельно вымолвило:

— Жить я хочу, но больше — спать.

— А чего ж говорил, что не хочешь?

— А ты захочешь, если проснешься в луже на холодном каменном полу? — и, не дожидаясь моего ответа, он отвернулся к стенке и с блаженным стоном снова уткнулся в подушку; богатырский храп не заставил себя ждать.

Я оглянулась, но успела увидеть лишь хвост Валиного халата — невропатолог поспешно ретировался. Мне стало так смешно, что даже расхотелось его убивать: в конце концов, он просто выполнял свой долг.

После того как несколько человек, подобранных на улице и по ошибке отправленных в вытрезвитель, погибло там от перелома основания черепа, вышел приказ: всех пьяных в бессознательном состоянии или с травмами везти в лечебные учреждения — на всякий случай. Как всегда, благие намерения обернулись чертовщиной: приемные отделения больниц «Скорой помощи» превратились в филиалы вытрезвителей. Так как милиция только сдает нам алкашей и уезжает, то работать в приемном покое стало просто опасно: нередко «больные» возбуждаются — позавчера ночью, например, у одного из «пациентов» оказался при себе нож, и двух молоденьких медсестер спасло только появление травматолога-каратиста.

У нас приспособили для складирования таких, с позволения сказать, «пациентов», помещение второй ванной комнаты. Собственно говоря, алкашам обычно абсолютно все равно, где отсыпаться, — этот тип, которого Валентин подобрал, опасаясь сотрясения мозга, редкое исключение, — да и кафель после них легче мыть, чем линолеум.

Ну и дежурство мне выдалось на этот раз! Да, чуть не забыла про самое главное: накануне вечером, когда я заполняла истории болезни, приплелся пьяненький доктор Иванов, уволенный за пристрастие к «зеленому змию». Он надеялся выманить у меня десятку, но я держалась стойко — до поры до времени. Доктор Иванов похож на поджарый чайник: на его костлявом лице выделяется одна только деталь — нос, и он весь кипел и плевался — кипел злобой и плевался слюной. Он ненавидит Сучк. «Я его посажу» — эти слова проходили рефреном через весь его монолог. Оказывается, наш бывший пациент Заремба, несмотря на не слишком подходящую фамилию, — сын очень большого человека из Алма-Аты. Он отъявленный бездельник, который держался в московском вузе только благодаря связям и деньгам папаши. К тому же у Зарембы-младшего оказался отвратительный характер, он как будто нарочно вел себя так, чтобы его возненавидели сокурсники. Например, он мог в общаге на глазах у оголодавших студентов поджечь сигарету от сторублевки. Поэтому, когда он завалил не только весеннюю сессию, но и осеннюю пересдачу и терпение деканата лопнуло, над ним нависла реальная угроза солдатчины — студсовет отказался за него ходатайствовать. Тогда папаша решил через доктора Иванова, который работал на полставки в институтской медсанчасти, купить для своего отпрыска академический отпуск. Иванов своими руками передавал И.М. деньги — сколько, я так и не поняла, но, очевидно, сам он получил меньше, чем рассчитывал.

— А как вы думаете, Саша, — вопрошал он, брызгая слюной, — на какие шиши он купил румынский мебельный гарнитур? Одиннадцать тыщ, между прочим, выложил. На прошлой неделе ему завезли.

Да, действительно, на какие шиши? Что такое несколько тысяч для Зарембы-старшего, ба-альшого железнодорожного начальника? А ведь это будет покруче, чем афера с препаратами, на которой попалась Виллимовна — по сравнению она кажется просто детской… И это в тот момент, когда опять усиливается борьба с «нетрудовыми доходами» и несчастным врачам вообще запретили что-нибудь брать от пациентов — даже цветы мы теперь выносим с работы, завернув в газету, как селедку? А что если удастся вывести Сучк. на чистую воду? Я в смятении чувств даже простилась с десяткой, которую Иванов тут же понес пропивать — за такую историю не жалко.

6 дек. Слава Богу! На пятый этаж на место Иванова взяли молодую врачиху, и я вернулась в свою уютную ординаторскую. Пусть она меньше моей кухни и из окна дует — все равно в ней гораздо уютнее, чем в холодной, выложенной кафелем огромной ординаторской в психосоматике. К тому же там такое огромное окно, как будто это не помещение в психушке, а терраса в загородной резиденции, а подоконник кажется совсем низким, и мне к нему страшно подходить — того и гляди голова закружится, и случайно оттуда выпадешь…

Сучк. опять мне устроил подлянку: у меня в стрессовом лежала лезгинка, молодая девица Руся. Она, конечно, не подарок и нравы московских общежитий усвоила основательно. Девственность она там потеряла — а парень жениться и не думает. Чем возвращаться в таком неполноценном виде к себе, в родной дом, лучше сразу лечь на рельсы или повеситься. Ни то, ни другое ей не подошло, и она выбрала третий вариант — попыталась отравиться. Ее привезли к нам, и мы с ней, кажется, нашли выход из положения. Главное — чтобы родители и родственники ничего не узнали. Но Руся все-таки психопатка. Пока меня не было в отделении, приходил ее хахаль — и она потеряла голову.

Прогуляла с ним ночь, а когда на следующее утро вернулась в больницу, Сучк. собственноручно отдал ей больничный с отметкой «Выписана за нарушение режима: не ночевала в отделении». Он прекрасно понимает, что подписал ей смертный приговор, но ему — плевать! Когда я пошла к нему ругаться, он заявил мне: «Твоя больная — проститутка, пусть за это и расплачивается». Сволочь! Чтобы выдать Русе нормальный бюллетень, мне пришлось добраться до главного.

Не могу простить Сучк. ни Колю Калинкина, ни Лейлу, ни Русю! Если ты не любишь больных, то нечего работать в медицине… Хотя Сучк. скорее коммерсант, чем врач. Как бы я хотела вывести его на чистую воду! Мне все не дает покоя рассказ пьянчужки Иванова. Впрочем, это все слова… Чтобы что-нибудь доказать, нужны документы. Как бы мне их раздобыть?

11 дек. И на нашей улице бывает праздник! Сегодня Сучк. собрал на совещание больничных ординаторов, и когда все уже расходились, в кабинет ворвалась запыхавшаяся и встрепанная Ира М. (Милославская) и объявила, что они никак не могут справиться с возбужденным больным, только что переведенным из Кащенко. Сучк. с достоинством поднялся и менторским тоном произнес:

— Что ж, если вы не можете зафиксировать возбужденного больного, то придется мне показать вам, как это делается.

Мы все вышли в коридор и приготовились к захватывающему спектаклю, но зрелище превзошло все наши ожидания. Больной к тому времени уже вырвался из рук санитаров и через неосторожно распахнутую дверь отделения — санитарка Зина как раз везла котлы с обедом и еле успела отвести тележку в сторону, так что частично пострадал только суп — выбежал на площадку перед кабинетом Сучк.; вслед за ним, ухватившись за его пижамную куртку, по скользкому линолеуму ехала раскрасневшаяся Клава. Надо отдать должное Сучк.: он не растерялся, а тут же применил классический захват, и пациент был бы обездвижен, если бы только ему не удалось, извернувшись, вцепиться нашему заведующему в бок.

Это была сцена! Теперь все усилия медсестер и подбежавших санитаров были направлены на то, чтобы отцепить шизофреника от Сучк., но тот повис у него на боку, как бульдожка! Так его и завели в отделение и протащили по длинному коридору до самой палаты — на боку заведующего. Сучк. побагровел, но не издал ни звука. Челюсти у кусаки разжали уже в палате, воспользовавшись для этого линейкой.

Каждый раз, когда я вижу, какое чисто физическое мужество — и физическая сила — требуются от психиатрического персонала, я просто ими восхищаюсь. Сегодня все было просто смешно — но порою бывает очень опасно. После происшествия мы всласть нахохотались с сестрами на черной лестнице — они обе были в восторге, что И.М. получил по заслугам.

— У него остался здоровенный синяк, хорошо хоть, что не до крови — психу не удалось прокусить халат и рубашку, — рассказывала Клава.

— А жаль — тогда он мог бы заразить Сучкова бешенством! — мечтательно произнесла Ира.

— Все равно бешенство Сучкова бы не проняло, таких мерзавцев ничего не берет, — парировала Клава.

Смеясь, я про себя подумала: если обе наши лучшие медсестры так ненавидят заведующего, может, они мне помогут в моих поисках? Только вот решусь ли я к ним обратиться?»

Итак, оказывается, не только меня, но когда-то раньше и мою сестру укусила зловредная муха, заразившая нас страстью к детективным расследованиям. Если Аля действительно занялась вопросом, откуда у Сучкова деньги, то она могла стать для него серьезной помехой — не как занудливая врачиха, которая вечно что-то требует, а как человек, слишком много знающий — и потому опасный. Аля никогда не умела вовремя остановиться. В таком случае версии и о несчастном случае (какой тут несчастный случай, если она даже боялась подойти к этому проклятому окну!), и о самоубийстве отпадают.

Дело пахнет убийством. Само окружение, в котором Аля работала, говорит само за себя: сестра милосердия, отравившая мужа из самых благих побуждений; санитар, про которого ходят слухи, что он насмерть забивает пациентов; старшая сестра, которая ворует лекарства; наконец, заведующий отделением, не только участвующий в аферах с препаратами, но еще и берущий взятки по-крупному. Кому-то выгодно, чтобы Аля исчезла и не совала нос куда не надо, а кто-то может этот заказ исполнить — не впервой.

Хотя… Если бы это происходило в наши дни, я бы не сомневалась, что Алю убили. Но заказное убийство десять лет назад, на заре перестройки, — это звучит просто нелепо. Тем не менее и эта версия имеет право на существование…


Из дневника Александры


«13 дек. Мне объявлен выговор в приказе «за ненадлежащее выполнение должностных обязанностей, выразившееся в побеге больного». Прекрасная формулировка. Вчера меня вызвали в отдел кадров, чтобы я подписалась под выговором в личном деле. Толстая кадровичка, видимо, прониклась ко мне сочувствием — я хромала особенно заметно — и предупредила меня, чтобы я была осторожнее. Наверное, с Косолаповым она была более откровенной, потому что он, тяжело вздыхая, поманил меня вечером в свой кабинет (он сейчас у нас старший «от науки»).

— Саша, вы знаете, что на вас поступают сигналы? Начальство ими завалено, — начал он разговор.

— Я не знаю, но догадываюсь. Это, очевидно, Сучков?

— Нет, зачем же Игорю Михайловичу доносить на вас письменно? Он вполне это мог бы сделать и в личной беседе, к тому же вы его подчиненная и он, если захочет, найдет другой способ попортить вам кровь.

И кстати, хочу вам сказать: какого бы вы не были о нем мнения, доносы — это не его метод.

— Так кто же на меня стучит?

— Я сам, Сашенька, не в курсе — меня просто поставили в известность и попросили, чтобы я поговорил с вами по-дружески. Во-первых, прошу вас, никаких высказываний, которые можно истолковать как критику нашего строя…

— Алексей Константинович, я же не дура, ничего я подобного не говорила…

— Говорили, говорили, Сашенька. Помните, вы как-то сказали, что более дурацкого указа, чем указ о борьбе с алкоголизмом и пьянством, свет не видывал, и чувствуется, что писали его идиоты?

— Я это сказала при своих…

— Свои никогда не донесут, — Косолапов внимательно смотрел мне в глаза, будто гипнотизировал, и я вспомнила. Это было летом, все наши больные общению с врачами предпочли прогулки в саду, и мы их просто не нашли. Воспользовавшись моментом, мы решили расслабиться, тем более что это было накануне Дня медработника, и Вилен, которого прислали нам на подмогу из Центра на отпускной период, поставил на стол плоскую бутылочку коньяка — подарок пациента, не иначе. Нас было четверо: кроме меня и Вилена еще только Косолапов и медсестра Ирочка. Только мы приготовились разливать, как в коридоре послышались шаркающие шаги, и дверь без стука отворилась. Мы едва успели спрятать коньяк под стол. Но это был не больной, а Марк Наумыч, невропатолог, который часто к нам заходил по «профсоюзной линии» — и просто «пообщаться с коллегами». Он подозрительно повел носом — как суслик, проверяющий, откуда так вкусно пахнет, — но ничего не сказал. Так как он упорно не уходил, то его пришлось пригласить к столу. Вилен хотел было достать бутылку, но Косолапов сделал ему знак глазами — и я стала разливать по бокалам кофе! Марк Наумыч, видно, был разочарован, но виду не подал. Тогда-то я с досады и ляпнула насчет указа.

А вообще-то я держу язык за зубами — чувствуется, что я во вражеском окружении, Москва — это не мой родной город, где все мне сходило с рук.

Значит, Марк Наумыч? Запомню. Но я не сдавалась и возразила Косолапову:

— Указ этот ругают все, кому не лень, а больше я ничего себе не позволяла.

— А кто рассказывал больным про Фрейда и про то, что личность должна защищать себя от общества, которое на нее давит? Ведь не Света же, хоть она и психолог, и это ее епархия.

Я чувствовала, что бледнею и, хуже того, у меня на глаза наворачиваются слезы. Каким-то невероятным волевым усилием я их сдержала и сказала вслух:

— Значит, больные писали?

— И они тоже. Привыкнуть давно пора бы, Саша, что наша работа неблагодарная. Вы, конечно, идеалистка и верите во всепобеждающее Добро, но я уже долго работаю в этой системе — и, по моим подсчетам, из десяти человек на добро тебе отвечает добром только один и хорошо, если только один — злом. Мы все знаем, что вы ради своих пациентов готовы пойти на плаху, другой вопрос — стоят ли они того? Если бы вы знали, что они о вас говорят в курилке… Кстати, одно из предъявляемых вам обвинений — это то, что вы поощряете курение больных, сами с ними дымите, как паровоз, и тем самым нарушаете приказ Минздрава…

— Алексей Константинович, но вы ведь знаете, что сигарета прекрасно снимает стресс, особенно в том состоянии, в котором к нам поступают больные! Помните:


Он думал, что дальше чисто.
Он думал, что дальше просто.
Он спасся от самоубийства
Скверными папиросами.

— Ну вот, о чем мы и говорили! Не смейте при больных цитировать Бродского — это запрещенный поэт. Хватит с нас того, что мы не обязаны вести атеистическую пропаганду, и органы закрывают глаза даже на то, что мы негласно поощряем пациентов посещать церковь.

Не подставляйте себя, Саша — и не подставляйте нас всех!

Я даже не поняла, что это было — выговор или крик души. Я давно так не плакала, как вчера вечером, даже бабка Варя испугалась и сама приготовила и предложила мне чай. Что было в этом для меня неожиданного? О неблагодарности пациентов говорила мне мама, об этом же предупреждал меня отчим. Но это надо испытать на своей шкуре… И все равно — пусть на меня стучат, пишут доносы, пусть на меня спускают всех собак — я все равно буду поступать так, как диктует мне мой долг. Господи, какая высокопарная фраза! Хорошо, что эти строчки не прочтет никто, кроме меня!»

Вот и еще один кандидат в злодеи — Марк Наумович, немолодой невропатолог с ежиком седых усов над верхней губой. Я с ним познакомилась в приемном покое во время ночного дежурства, и он мне показался просто нудным старикашкой (он долго читал мне нотацию о том, как надо правильно заполнять историю болезни). До того, как я прочитала Алины записи, мне не приходило в голову, что он действительно похож на крысу — или на суслика; приглядевшись к нему повнимательнее, я заметила, что кончик носа у него подвижен, отчего и создается такое впечатление.

Как выяснилось, этот «нудный старикашка» был профессиональным стукачом и немало людей отправил на тот свет в те достопамятные годы…

— Этот тип из тех дятлов, кто не может не стучать, — говорил про него Володя. — Доходит до смешного: отправляют его на трехмесячные курсы иглоукалывания — и вдруг вся кафедра рефлексотерапии и деканат оказываются заваленными подметными письмами с компроматом и на преподавателей, и на курсантов! Анонимными, разумеется, но его сразу вычислили.

Володя сидел на диване, удобно откинувшись и машинально поглаживая моего пса, который расположился с ним рядом, но не спускал глаз с Эрика, устроившегося в кресле напротив.

Иногда, когда детектив чересчур резко протягивал руку к чашке с кофе, Гриша глухо ворчал, но этим и ограничивался. Так что обстановка была вполне мирная, и ничто нам не мешало спокойно обсуждать добытые факты и строить дальнейшие планы.

Несмотря на домашний уют, напряжение в комнате все же чувствовалось — между Володей и Эриком как будто был натянут невидимый канат, который они перетягивали. Если в обычное время Володя слегка тушевался при встречах с красавцем детективом, то, приобретя союзника в лице Гришки, он ощущал себя с ним на равных. К тому же за последнее время самую ценную информацию добыл и принес мне на блюдечке именно он, а не профессиональный сыщик. Эрик же, хотя и старался держаться с достоинством, все же не совсем отошел от встречи с мокрым Витей и первым делом, войдя в квартиру, заглянул в ванную — так, на всякий случай. Я же поощряла их негласное соревнование; улыбнувшись одному, тут же дарила улыбку и другому. Это должно было держать их в тонусе. К тому же это повышало мою собственную ценность в их глазах — самая красивая и обаятельная женщина, у которой нет ни одного поклонника, страдает от одиночества, а страхолюдина, умудрившаяся кого-то захомутать, пользуется неизменным успехом.

— А сейчас, интересно, кому он стучит? Наверное, новому начальству? Я слышала, что наши бывшие соотечественники на Брайтон-Бич в Нью-Йорке больше всех пишут доносов в ФБР — совок везде остается совком, — продолжала я разговор.

— Нет, Лида, тут вы ошибаетесь. Марк Наумыч как был истинным коммунистом, так и остался. В последнее время перед президентскими выборами он ходил торжествующий и рассматривал всех нас оценивающим взглядом, как будто решал, кого — на лесоповал, кого — выслать из Москвы, а кого достаточно выгнать с работы. Я уходил в отпуск сразу же после третьего июля, второго тура выборов, и видел его мельком в коридоре: он шипел, как змея, которой наступили на хвост!

— Я думаю, Володя, вы преувеличиваете, — вмешался в разговор Эрик. — Если бы даже Зюганов и пришел к власти, никаких гонений бы не было, это все пропаганда.

Он порядочный человек — и порядка при нем было бы больше, это точно.

Эрик был стойким социал-демократом; он говорил мне как-то, что пошел в сыщики с благой целью — восстанавливать справедливость. Правда, жизнь его быстро научила, что справедливость — понятие весьма относительное, но тем не менее он сохранил свои убеждения. Хотя мне иной раз казалось, что он быстро дрейфует влево именно потому, что его соперник держался правых взглядов. Но я не поощряла разговоры о политике — не хватало мне еще драки в своей собственной квартире! — и потому грозным голосом произнесла:

— Все, хватит. Эрик кладет тысячу рублей штрафа в копилку за нарушение табу, и мы переходим к разговору о бабочках и птичках — или, если угодно, возвращаемся к нашему расследованию.

Эрик послушно встал и со снисходительной усмешкой: мол, надо уважить каприз хозяйки — вынул десятку из поясной сумочки-кошелька и, стараясь держаться как можно дальше от ворчащего добермана, просунул свернутую трубочкой бумажку в отверстие копилки. Это была жутко страшная глиняная кошка, она стояла у меня на книжной полке. Когда мне было шестнадцать лет, я привезла из Сухуми две одинаковые копилки, купленные на базаре; они привлекли меня своей исключительной, потрясающей уродливостью. Свою я очень быстро грохнула, зато фигурку, подаренную Але, я нашла у бабки Вари в кладовке — в ней еще что-то звенело.

Но разговор на этом не прекратился. Володя, все также придерживая одной рукой Гришку, другой вытащил из кармана куртки «штуку», протянул мне и со спокойной совестью возразил детективу:

— Эрик, вы такой же идеалист, как и покойная Александра. Конечно, ваш Зюганов может быть приличным человеком, кто же спорит, но вот его окружение… У нас в больнице секретарем работает некая Финогенова; у нее муж служит в Думе, в коммунистической фракции. Последние полгода она вела себя так, как будто она уже не простая секретарша, а по крайней мере главврач.

В июне ко мне прибежала в слезах наша медсестра Елена — она пошла за справкой на материальную помощь, а эта стерва ей велела переписать больных в отделении — вроде бы для избирательной комиссии. Лена вообще девица ленивая, ее свою-то работу не заставишь сделать, а уж чужую — увольте! Она так и заявила Финогеновой: я этого делать не буду, не обязана! Тогда секретарша так спокойненько ей и заявляет: «Ну, пройдут выборы — тогда пеняй только на себя! Ты у нас теперь будешь в черном списке». Поймите, Лица, — умоляющим жестом он остановил меня, и я дала ему договорить, — речь идет не о политике, а о порядочности. Я точно знаю, что Марк Наумыч и еще несколько человек участвовали в составлении этих черных списков. Конечно, среди демократов сколько угодно воров и взяточников, но они хотя бы не могут загнать меня за Можай.

— Хорошо, давайте считать это вопросом порядочности, — скучным тоном отозвался Эрик. — Володя, вы хорошо знаете этого Марка Наумыча — как вы считаете, мог он подтолкнуть Александру к окну или нет?

— Мог, но только чужими руками, — ответил Володя. — Он все привык делать чужими руками. Лида, есть еще в дневнике что-нибудь про него?

— Я не нашла, но я сейчас пытаюсь расшифровать некоторые самые трудные места. Как жалко, что часть Алиных записей пропала безвозвратно!

— Я думаю, не безвозвратно, — тут Эрик оказался на коне и дал Володе это почувствовать. — Я договорился со знакомым экспертом — он попытается восстановить пропавший текст бесплатно, из доброго ко мне отношения. Я в свое время оказал ему незначительную услугу, — скромно добавил он, опустив глаза и явно набивая себе цену.

Мне стало смешно: двое взрослых мужчин хорохорятся и распускают передо мною хвосты точно так же, как это делали четырнадцатилетние подростки во дворе нашего старого дома, когда я была еще несмышленой девчонкой.

— Прекрасно, тогда давайте посмотрим, что у нас есть. Эрик, ты добрался до Сучкова?

— Игорь Михайлович Сучков, руководитель медицинского центра «Приап и сыновья», отдыхает в данный момент на Канарах. Из психиатра он переквалифицировался в сексопатолога, это более выгодная профессия, — доложил Эрик таким тоном, каким, наверное, делал доклады начальству.

— И больше ему по душе, — добавила я, вспомнив строчки из Алиного дневника, посвященные «устройству». — А что-нибудь еще о нем ты можешь сказать?

— Он живет все с той же женой; дети выросли и поразъехались — он купил им квартиры. От пациентов о нем отзывы хорошие — но только от мужчин, с женщинами у него вроде бы контакта не получается, — при этих словах Эрик потянулся было за третьим куском яблочного пирога — осень была яблочная, и родственники пациентов завалили нас яблоками — но Гриша зарычал, и он испуганно отдернул руку.

— Не вижу, как нам могут помочь эти сведения, — сказал Володя, легким шлепком по заду посылая Гришу вперед. Он постарался проделать это совсем незаметно, но я-то все видела! Гриша зашелся в заливистом лае и соскочил с дивана, но я успела его перехватить, прежде чем он добрался до сыщика; отшлепав, я заперла его на балконе — пусть погавкает на прохожих!

Отшлепать Володю я не могла, а потому посмотрела на него, хмуро сдвинув брови, и, повернувшись к Эрику, сказала:

— Эрик, ты проделал великолепную работу, спасибо тебе. Чем больше я думаю о смерти сестры, тем больше я уверена, что ее убили. Мне кажется, что тайна Алиной гибели хорошо известна кому-то из тех, о ком она упоминает в своем дневнике и кого она, наивная, захотела вывести на чистую воду…

— Не надо забывать и о других возможных вариантах, — прервал меня расцветший на глазах Эрик. — Например, любовный… Хоть и говорят, что большинство преступлений совершается из корыстных побуждений, но в человеческой природе убивать из ревности…

Или мести. Если бы на преступления шли только из алчности, то не было бы великих пьес Шекспира… Александра была молодой женщиной, а мы еще ничего не знаем о ее личной жизни.

— К тому же Аля была психиатром, а это дополнительный риск, — не выдержал Володя; вид Эрика, самодовольно разглагольствующего с видом великого детектива, раздражал его сверх меры. — Был какой-то злосчастный месяц, когда три врача в Москве были убиты душевнобольными — кажется, это случилось в восемьдесят восьмом году. Всегда сохраняется вероятность, что у кого-то из ее больных — скорее всего из тех, кому она уделяла много внимания — случилось обострение психоза, и «голоса» повелели ему убить Александру. Предположим, такой бредовый больной приходит к ней якобы посоветоваться — мы знаем, что к ней все время приходили на работу выписавшиеся пациенты — и, выбрав подходящий момент, выбрасывает ее из окна. Поэтому надо тщательно проработать истории болезни Алиных пациентов…

— Согласна, но разве именно этим я сейчас и не занимаюсь? Ты мог бы предложить что-нибудь пооригинальнее, — я все еще сердилась на Володю и воспользовалась моментом, чтобы выразить свое «фэ».

— И еще один вариант, — Эрик вовсе не собирался уступать инициативу. — Мы ничего не знаем о настоящем отце Али. Кто он? Может быть, она пыталась его найти и узнала что-то такое, что толкнуло ее на самоубийство? Или, наоборот, стала для кого-то опасным свидетелем?

Оба они: и Эрик, и Володя — вопросительно смотрели на меня. Что я могла им сказать? Разумеется, мысль о таинственном мужчине, который был биологическим отцом Александры, и о его возможной роли в произошедшей трагедии приходила мне в голову, и не раз… Но как узнать, кто он? Спросить еще раз у мамы — но я вспоминала ее слова: «Извини, вот об этом я никому не скажу» — и просто терялась.

Моя мама может быть такой же упрямой, как и покойная Александра — в этом отношении сестра пошла в нее, у меня характер гораздо более мягкий. Но мои мужчины ждали ответа — и я не чувствовала себя вправе их разочаровать.

— Хорошо, я поговорю с мамой еще раз, — произнесла я, облизнув губы и забыв на этот раз улыбнуться.


9

Чтобы поговорить с мамой, мне не пришлось ехать в Петербург. Я уже собиралась было на вокзал и готовила к поездке маленький чемоданчик, когда как-то по-особому загавкал Гриша, потом раздался звонок в дверь — и, открыв ее, я увидела улыбающуюся маму. Поздороваться сразу, однако, нам не удалось.

Гриша меня опередил и вылизывал ей лицо, встав передними лапами на плечи. Со мной этот негодник давно такого себе не позволял! Так как Грей весит около шестидесяти килограммов, то мама вряд ли удержалась бы на ногах, если бы сзади ее не поддерживал Витя. Как выяснилось, это была его инициатива — привезти мою маму в Москву. Боже, ну как мне избавиться от бывшего мужа!

Впрочем, в тот вечер он не стал нам надоедать и испарился, оставив нас вдвоем — вероятно, счел, что мама в приватном разговоре замолвит за него словечко. Но нам было не до Виктора — мы обе так соскучились, и нам столько надо было рассказать друг другу! Впрочем, я не стала посвящать маму в подробности моего расследования, но совсем умолчать о нем я не могла — иначе как бы я задала ей самый важный вопрос? Моя мама — человек деликатный, она никогда не вмешивалась в мою личную жизнь и не давала советов, когда я их не просила. Как же мне лезть ей в душу? Я решила изменить свою обычную тактику и спросила ее не прямо в лоб, а сформулировала свой вопрос по-другому:

— Мама, а Аля знала, кто ее отец?

Мама вздохнула и открыла маленькую плоскую сумочку, с которой не расставалась весь вечер; наверное, с ней она ходила по театрам лет сорок назад.

Оттуда она вытащила две старые пожелтевшие фотографии и протянула мне. С одной, небольшого формата, снятой скорее всего для паспорта, на меня смотрел очень симпатичный молодой человек с усиками; на другой он же в костюме Дон — Жуана стоял на коленях перед молодой смеющейся женщиной в длинном платье, в которой я без труда узнала маму. Несмотря на то что карточка сильно выцвела, видно было, что это великолепная пара. Моего папу нельзя назвать некрасивым, но его внешность — это внешность интеллигента, покоряющего окружающих не внешними данными, а скорее, внутренним содержанием. Когда они с мамой выходили куда-нибудь вместе, он всегда терялся в ее тени. Здесь же красавец Дон-Жуан был маме под стать!

— Это Сергей Балонов, Лида. Да, я рассказала Александре, кто ее настоящий отец, примерно за год до ее смерти. Не знаю, стала ли она его разыскивать. Сама я потеряла след этого человека много лет назад. У тебя есть сигареты?

Мои родители не курят, как, впрочем, и я — я только балуюсь. Курила всерьез в нашей семье одна Аля. Я ничем не выдала своего удивления, достала пачку «вога» с ментолом и протянула маме; она глубоко затянулась и продолжала:

— Я не люблю вспоминать об этой истории, потому что я вела себя тогда, как последняя дура. Это было замечательное время: мы были молоды и свободны, мы ничего не боялись — это был 57-й год, и нам казалось, что вместе со Сталиным и культом личности мы похоронили все плохое, что было в прошлом. Не забывай, что в том году в Москве был международный фестиваль молодежи, и мы впервые открылись миру… И диплом я получила в том же пятьдесят седьмом… Но это я так, чтобы ты поняла ту атмосферу, в которой я тогда существовала, — это может объяснить мою глупость. Этот снимок, на котором Сергей стоит передо мной на коленях, сделан белой ночью во время карнавала.

Мы всю ту ночь прогуляли — сначала вместе с моей студенческой группой, а потом, когда развели мосты, мы с Сережей оказались вдвоем на Васильевском острове… Именно там он мне объяснился в любви. Я тебе признаюсь, Лида, в том, в чем никогда никому не признавалась — я была в него влюблена, как кошка! Более того, никого, даже твоего отца, я так не любила — правда, только в течение месяца, а потом у меня открылись глаза…

— Мама, я не понимаю, о чем ты говоришь? Ты любила, ты была счастлива — разве это ошибка?

— Ошибка была в другом… Несусветную глупость я совершила не тогда, когда влюбилась, не тогда, когда легла с ним в постель, а тогда, когда не позаботилась о последствиях. Ты умнее меня — ты не согласилась рожать Виктору детей. Кстати, он меня дорогой почти изнасиловал — он так старался произвести на меня благоприятное впечатление, что я готова была от него сбежать, будучи даже не женой, а просто тещей…

— Мама, не отвлекайся… Кто он, этот Сергей?

— Гуляка и пьяница, Лидочка… А если серьезно — то он был летчиком. Потом, когда спился, стал шофером. А потом уже не знаю, я потеряла его след. Когда мы с ним познакомились, он только что демобилизовался из армии и искал себе место на гражданке. Я никогда не встречала более веселого и беспечного человека, чем он. Ты видишь на фотографии: он совсем молод, а у уголков глаз и губ у него морщинки — это от смеха. Как странно складывается судьба: Аля не унаследовала от него его жизнерадостность — ты, как ни странно, гораздо ближе ему по духу. Вот и верь после этого в генетику! Да, о чем это я… Месяц пролетел, как в угаре. Мы жили в его маленькой комнатушке у Московского вокзала, в квартире с еще десятью соседями. А потом я вдруг увидела, что любила не человека, а свое представление о нем. У него не было содержания — одна оболочка. Если бы я не была уже беременна, то порвала бы с ним сразу. Но я колебалась, надеялась, что он исправится — как самая последняя деревенская дура надеялась.

Он столько раз давал мне зарок, что больше не возьмет в рот ни капли — и как все между нами было прекрасно, когда он был трезв! На работу он так и не устроился, все гулял. У нас начались скандалы из-за денег — не на что было жить, а если ему перепадал случайный заработок, то он тратил его на букет цветов для меня — или на выпивку. По счастью — да, по счастью — один раз, когда он пришел домой пьяный, а у меня поднялось давление, он меня ударил — просто так, потому что я не встретила его как должно. И я ушла. Я была уже на пятом месяце… На следующий день после того, как я вернулась к родителям, к нам пришел мой однокурсник, который был в меня тайно влюблен все годы учебы. Это был твой отец. С ним я узнала совсем другую любовь. Иногда мне кажется, что мы с ним больше друзья, чем любовники, а иногда просто купаюсь в том, что можно назвать любовью… Мы с твоим отцом одно целое — даже сейчас, когда прожили вместе без малого сорок лет.

Мама нервно крутила в руках сигарету; я чуть ли не впервые заметила, что у корней её безупречно окрашенных и уложенных волос пробивается седина. Я попыталась что-то сказать, но она меня перебила:

— Сначала я не жалела, что произвела на свет Алю. Можешь мне поверить, Володя относился к ней, как к родной, но у нее был такой сложный характер, что нам обоим было с ней очень непросто. Я думаю, что это следствие тех потрясений, что я перенесла во время беременности. А хромота — ну кто знает, откуда она взялась? А после того как Аля выпала из окна… или, если хочешь, покончила с собой… После этого я не уверена, что поступила правильно, не сделав аборт.

— Мама, все было правильно… Поверь мне, Аля была по-своему счастлива, и не такую уж короткую жизнь она прожила.

Если бы я была романисткой и писала любовный роман, то в этом месте следовало бы сказать: слезы градом покатились у нее по лицу или что-то в этом роде. На самом же деле мама неизящно шмыгнула носом, взяла у меня платок, высморкалась и продолжала:

— После нашего разрыва Сергей несколько раз приходил ко мне, просил прощения и умолял вернуться, но мой отец, а потом и Володя отвадили его от дома. Я встретила его как-то на улице года через два после того, как мы расстались. Он уже тогда опустился, потерял военную выправку, какой-то лоск, который у него прежде был… Как я тогда на себя разозлилась — я, психиатр в третьем поколении, не разглядела за смазливой внешностью обыкновенного алкоголика! Может, Але передались какие-то его дефектные гены… Он говорил мне, что собирается в Москву, к отцу. Впоследствии одна моя подруга, знавшая его в лицо — мы были вместе так недолго, что о его существовании мало кто имел представление, — говорила, что встретила Сергея в Парке культуры и отдыха, но с трудом узнала. Но все-таки она была уверена, что это был именно он, потому что он встретился с ней взглядом — и слишком быстро отвел глаза, как будто не хотел продолжать знакомство. Сергей никогда не спрашивал о нашем ребенке, я думаю, он решил, что я каким-то образом избавилась от плода. Я не знаю, где он и что с ним, я постаралась вычеркнуть его из памяти, — и она снова всхлипнула; в последний раз она плакала на похоронах Али.

Мы долго сидели с ней, обнявшись. Я вытирала своим платочком слезы, катившиеся у нее по щекам, а Гришка подвывал у наших ног и все норовил заглянуть ей в лицо — он не переносил, когда кто-то из близких ему людей плакал! Ему же не объяснишь, что не все слезы — от горя. Я давно не чувствовала такую близость с мамой, как в тот момент; пожалуй, с самого детства.

В конце концов Гришкин скулеж заставил нас прийти в себя и выйти с ним на улицу. Больше мы с ней не говорили на эту тему, только на следующий день перед самым отъездом она мне сказала:

— Я оставляю тебе эти фотографии. По отчеству Сергей был Алексеевичем, но никого из его родных я никогда не видела. Он говорил мне, что матери у него нет, а отец второй раз женился и живет где-то под Москвой. Еще он упоминал про сестру, Алевтину или Аллу, по мужу Карачарову.

Больше я про него ничего не знаю.

Сажая маму в «Красную стрелу» (за обратный билет тоже заплатил Витя), я дала себе слово, что узнаю, что же произошло с Алей. Это было уже не просто неуемное любопытство — нет, у меня появилась возможность снять такое бремя вины с маминых плеч!


* * *

Я еще раз внимательно просмотрела Алин дневник. В одном из мест, где чернила совершенно расползлись, я смогла прочитать нечто вроде:


«Ездила в М… нашла… ды С.Б. Какое раз…ание!»


Возможно, это означало, что она куда-то ездила в поисках своего истинного отца, и ее постигло разочарование. Впрочем, в детстве я увлекалась Жюль Верном и с этого времени помню, как неправильно расшифрованная записка капитана Гранта заставила его детей проделать кругосветное путешествие. Разгадыванием ребусов должны заниматься профессионалы! Пора, ох пора отдать дневник Эриковым экспертам… И все же: если в этих полусмытых строчках (я даже не могла разобрать дату, очевидно, это была весна 1986 года) речь шла действительно о Сергее Балонове, то его надо искать не в Москве, а в Подмосковье — она ездила куда-то в «М». Тем более что мама говорила мне, что его отец жил не в самой Москве, а где-то рядом. Что это за населенный пункт на «М»? Мытищи? Малаховка? Михнево? Мелихово? Или какая-то маленькая деревенька, типа Малиновки, — рядом с ней была дача, которую снимала тетя Лена, и одно блаженное лето я, тогда еще малявка, провела там почти целиком под присмотром бабушки вместе с Вахтангом; эти каникулы мне запомнились как чуть ли не самые веселые в моей жизни.

И тут я себя еще раз остановила.

Это не мое дело — искать Сергея Балонова; в области могут быть сотни и тысячи поселков и десятки городов, чье название начинается с буквы «М». Хватит строить из себя помесь Пуаро с Шерлоком Холмсом, у меня есть свое занятие — перелопачивать Алины истории болезни. И я позвонила Эрику, передала ему все, что узнала от мамы, и высказала свои предположения.

Сначала, надо сказать, мне казалось, что основная работа Эрика в его агентстве не требует от него особых усилий — попросту говоря, это халява, за которую хорошо платят. У него был свободный график, никто не контролировал, как и где он добывает информацию — лишь бы она была, а практически все вечера он проводил по своему собственному усмотрению. Но в какой-то момент начальство за него взялось всерьез, и он пропал почти на неделю, а потом зашел ко мне в стрессовое отделение — бледный, невыспавшийся, с черными кругами под глазами, но от этого еще более интересный.

Его появление в стационаре произвело настоящий фурор. Мои соломенные вдовушки сначала попадали в обморок — все как одна, а потом самые смелые и готовые уже к жизни на воле разбежались по палатам, чтобы привести себя в порядок. В стационаре на пять женских палат обычно приходилась одна мужская. Как и в любом заведении, где женщин преобладающее большинство, наши пациентки живо интересовались теми немногими мужчинами, которые попадали в их поле зрения. В основном это были врачи; я уверена, что многие пожилые дамы были влюблены в Косолапова — впрочем, молодые тоже. Когда Володя Синицын проходил по коридору, то женщины провожали его взглядами, в которых сквозило откровенное восхищение. Впрочем, здесь я могла их понять — чем дольше я знала Володю, тем симпатичнее мне он казался. Я отдавала себе отчет, что он мне нравится: нравится его мягкая улыбка; нравится печаль в глазах, которая появлялась, когда он думал, что на него не смотрят, — не древняя застывшая еврейская печаль, а что-то личное, недавно пережитое; нравится спокойствие, с которым он обращается с нашими беспокойными больными — его терпение приводило в восторг даже меня, славящуюся своей уравновешенностью.

Но в основе моего спокойствия, как мне кажется, лежит хорошо скрытое равнодушие: на самом деле в глубине души я далека от проблем этих несчастных людей, меня больше всего на свете волнуют мои личные дела и переживания. Володя же умел реально сочувствовать и сопереживать своим пациентам, при этом не теряя себя. Я восхищалась больше всего его профессионализмом; он умел выдерживать в своих отношениях с больными ту тонкую грань, которую переступали в свое время и Фрейд, и Юнг. Если ты установишь чересчур тесные эмоциональные отношения с больным, ты потеряешь объективность и не сможешь ему помочь, потому что будешь принимать его проблемы слишком близко к сердцу, как свои, и потеряешь частичку своей личности. В этом была основная беда моей сестры. Если же ты слишком отстраняешься от пациента и держишься чересчур холодно, то какие бы правильные вещи ты ему не говорил и не внушал, он их не воспримет из-за отсутствия эмоционального контакта.

Володя блестяще удерживается в рамках золотого сечения, я же, каюсь, часто просто играю в сочувствие и из-за моей благодатной внешности и незаурядных актерских данных мне верят.

Но, как бы Володя ни стремился переводить отношения с пациентками на профессиональные рельсы, они в него влюбляются, чего избежать никак нельзя. До сих пор он, правда, умудрялся держать их всех на отдалении, позволяя любить себя на платоническом уровне. Впрочем, любое лицо мужеска пола привлекает внимание наших пациенток; когда к нам поступают на лечение мужчины, они обычно крутятся вокруг, но, как назло, эти представители когда-то считавшегося сильным пола либо в таком возрасте, что женщин они уже не волнуют, либо в таком состоянии, что их никто не волнует.

Эрик, провожаемый алчными женскими взглядами, ввалился ко мне в маленькую угловую ординаторскую (в ней же когда-то принимала больных и моя сестра) и изящно вбросил свое исхудавшее тело в потертое кожаное кресло.

— Три ночи не спал, — пожаловался он вместо приветствия. — Проклятая работа! Наконец-то начальство отпустило домой на заслуженный отдых. Я решил заскочить по дороге к тебе, чтобы рассказать о моих успехах — если я добреду до своей кровати, то упаду, как мертвый…

— Судя по твоему виду, ты трое суток не только не спал, но и не ел тоже. Так ведь? — впавшие щеки и горевшие нездоровым блеском глаза красавца детектива вызвали у меня безусловный рефлекс, присущий любой нормальной женщине: поскорее накормить голодного самца. Многие мои пациентки не переживали бы семейные драмы, если бы это инстинктивное движение души у них не атрофировалось — или не было бы задавлено проповедями современных феминисток.

— Ну, не трое суток, а так, только с ночи… А у тебя есть что есть? — Эрик в одно мгновение из изящного томного красавца превратился просто в изголодавшегося мужчину — и стал мне в таком качестве гораздо ближе.

Но чем его кормить? Пока я раздумывала, насытится ли он моими бутербродами или надо послать кого-нибудь из готовых к выписке больных к воротам, где недавно поставили ларек с горячей едой, в дверь постучали, и на пороге показалась рыжеволосая красавица в русском стиле, с длинной косой.

— Вы просили меня зайти, Лидия Владимировна? — задала она вопрос мне, но при этом не отрывала глаз от Эрика.

— Знаешь, Леля, я бы хотела поговорить с тобой позже. Как видишь, у меня посетитель…

— Простите, Лидия Владимировна, я как раз хотела предложить вам перекусить — ко мне приходила подруга и принесла столько разных вкусностей, что нашей палате одной с ними не справиться.

Вы ведь не откажетесь, правда? — и, не дожидаясь моего ответа, она снова исчезла за дверью, причем у меня создалось впечатление, что даже повернувшись к нам спиной, она продолжала сверлить Эрика взглядом.

— Это кто такая? Медсестра? — поинтересовался объект ее внимания.

— Нет, как ни странно, больная.

— Блатная?

— Ничуть не бывало! Она поступила сюда месяц назад, вся в слезах и соплях — муж ушел к другой. А сейчас она наконец начинает понимать, что кроме ее мужа — дерьмо, кстати, порядочное, я с ним говорила — на свете существуют и другие мужчины. И это открытие ей понравилось. Этой пациенткой я могу гордиться! Уверяю тебя, если бы ты встретил ее на две недели раньше, ты бы ее просто не заметил — так, серая мышка, существо неопределенного возраста…

— Ну что ты, Лида! Разве можно не заметить такую роскошную шевелюру?

Я прикусила губу. Если бы Леля Семенова не была моей пациенткой, то я непременно рассказала бы Эрику о чудесах, которые способна совершить с женщиной, если ее волосы от депрессии стали тусклыми и бесцветными, простая хна, но профессиональный долг призывал меня к молчанию. Но тут вплыла она сама, с уставленным яствами подносом в руках и стала за нами ухаживать — вернее, ухаживать за Эриком; меня, она судя по всему, просто не видела. Когда она вышла, благодарный детектив с набитым ртом заметил:

— Лида, если тут тебя так кормят каждый день, тебе можно позавидовать. Ты о чем-то задумалась?

— Да, о том, что поднос они стащили из столовой, и вот-вот к нам влетит санитарка Зина и будет ругаться последними словами. Впрочем, при тебе она не сможет произнести ни слова… А если бы меня так все время угощали, я не влезла бы в юбку — а ты заметил, наверное, как я люблю узкие юбки.

Но если ты уже утолил первый голод, то, может быть, перейдем к нашим баранам?

Но сделать это нам не удалось, потому что в ординаторскую без стука вошел Володя. Он был хмур, что очень ему не шло, и под глазами у него, как и у Эрика, были круги — он оставался в отделении после ночного дежурства.

— Что тут происходит? — спросил он, не здороваясь.

Я, взглянув на его мрачное лицо, проглотила готовый сорваться с губ едкий ответ, а вместо этого улыбнулась ему — средненько, улыбкой номер три, — и предложила:

— Хочешь перекусить, Володя? Эрик выяснил для нас кое-что ценное и зашел в стационар, чтобы рассказать нам об этом, прежде чем свалится — он не спал трое суток.

Володя внимательно вгляделся в спешно насыщающегося Эрика, оценил его небритость и несвежий воротничок рубашки, и тут же смягчился: наверное, ощутил прилив солидарности — не мужской, а просто солидарности с человеком, который, как и он, хочет ночью спать, но должен вместо этого работать.

— Нет, спасибо, Лида, я не хочу есть, — сказал он, усаживаясь на колченогий стул и покорно принимая от меня чашку кофе и бутерброд. — Я извиняюсь за вторжение, просто я хотел выяснить, из-за чего во вверенном мне учреждении такой переполох, — продолжал он, уже приступив к трапезе.

— Какой переполох?

— Ну как же, пациентки бегают с безумными глазами, больная Перепелкина чуть не сбила меня в коридоре и даже не извинилась, а Надежда Прокоповна — пожилая дама, у которой дочка сделала себе операцию и стала мальчиком — при мне назвала эту рыжеволосую… Семенову, кажется… — шлюхой! Еще немного, и они вцепятся друг другу в волосы!

И тут до меня дошло.

— Это все Эрик, — произнесла я сдавленным голосом и так расхохоталась, что мне пришлось схватиться за живот.

Володя посмотрел на сыщика, на расставленные на столе блюдечки с деликатесами, абсолютно недоступными врачам с их мизерной зарплатой, все понял — и присоединился ко мне. Только Эрик, все еще с набитым ртом, в обалдении переводил взгляд с меня на него и обратно, решив, очевидно, что мы чокнулись. Наконец Володя кое-как совладал с собой и громогласно заявил:

— Эрик, я тебе официально, как заведующий, запрещаю приходить в стрессовый стационар, так как твое появление здесь влечет за собой нежелательные последствия. Кстати, кто обеспечил стол?

— Семенова, — ответила я, все еще давясь от смеха.

— Тебе не кажется, Лида, что пора уже ее выписывать? Хороша, чертовка!

— Нет, не кажется, Владимир Евгеньевич, — я перешла на официальный тон. — Она, конечно, разрешила свою ситуацию, но пока еще не пришла в норму — ее поведение порою носит оттенок гротескности.

Конечно, Лелю давно пора было выписать, но сделать это сейчас — значит, признать, что я ревную! Как бы там ни было, мне действительно не понравилось, что двое моих верных поклонников обратили слишком пристальное внимание на мою же пациентку.

Эрик так до конца и не понял, почему мы смеялись, да я и не слишком старалась ему это объяснить, а вместо этого быстренько перевела разговор на другое:

— Хватит о пациентах! Я прямо вся извелась от любопытства — пусть Эрик наконец расскажет, что он такое выяснил!

— Я узнал адрес, по которому можно найти если не самого Сергея Балонова, то хотя бы его родственников. В Москве ни он, ни его близкие никогда не жили, но в Малаховке по улице Первомайской есть дом 17, где ответственным квартиросъемщиком квартиры номер 2 числится некая Алевтина Алексеевна Карачарова. До 1989 года там был прописан и Сергей Алексеевич Балонов, — тут Эрик сделал многозначительную паузу.

— А что случилось с ним в 1989-м? — не выдержала я.

— Он был арестован по обвинению в незаконном ношении оружия и покушении на убийство. Год он провел на экспертизе в психиатрической больнице, а потом признан вменяемым и приговорен к шести годам общего режима. Срок его должен был кончиться в прошлом году. Сведений о том, вернулся ли он в родное гнездо, в компьютере МВД нет. Во всяком случае, если и вернулся, то пока не прописался.

— Значит, этот Балонов — человек опасный? Может быть, он связан с мафией? Когда Аля пыталась найти его, она попутно что-то обнаружила и…

— Лида, ну что ты такое говоришь? — перебил меня Володя.

— По-моему, ты даешь волю фантазии в ущерб разуму. Даже самые отъявленные мафиози обожают своих детей. Мы ищем Балонова не потому, что его в чем-то подозреваем, а потому, что если Аля его в конце концов нашла, то он может знать о ней что-то такое, что прольет свет на ее гибель.

— К тому же, хоть Малаховка и славится своими криминальными структурами, не думаю, чтобы крутые парни взяли в свои стройные ряды пожилого алкаша. Даже если он когда-то был летчиком… — присоединился к нему Эрик.

Они оба смотрели на меня, как смотрят взрослые на несмышленого младенца, который в наивности своей сморозил какую-то несусветную глупость, — снисходительно и несколько нетерпеливо. Даже их взаимная антипатия в этот момент, казалось, исчезла — их объединяло чувство мужского превосходства: что может понимать в таких делах эта дурочка, то есть я? Это был редкий момент в моей жизни, когда я понимала феминисток. Но, дабы им не уподобляться, я подавила в себе нехорошие чувства и решила сделать вид, что ничего не заметила — я им еще за это отплачу, но позже!

— А как ты попал в компьютер МВД? — спросила я у Эрика, мило улыбаясь.

— У меня есть свои каналы… — засмущался тот.

— Кажется, я представляю себе, что это за каналы, — засмеялся Володя, — но нам с Лидой надо работать, а то здесь возникнет бабий бунт. Поэтому давайте быстрее решать, что будем делать дальше.

Мы еще поговорили немножко — и отправили Эрика отсыпаться. Прежде чем выпустить его в коридор, Володя вышел на рекогносцировку; убедившись, что там нет ни души, он позвал детектива и сам проводил его до лестничной клетки. Мне показалось, что из-за полуприкрытых дверей палат раздавались приглушенные вздохи и ахи.

На этом историю с появлением Эрика в стрессовом отделении можно было бы считать законченной, если бы не один разговор. Весь день пациентки слонялись по коридору, маясь от любопытства, но ни у кого из них, даже у Лели Семеновой, не хватило присутствия духа расспросить меня о необычном посетителе. Наконец, когда я уже собирала свои вещички, в ординаторскую без позволения вошла больная Перепелкина, молодая вдова, только что потерявшая мужа. Это была недурная собой женщина с тонкими губами, считавшая, что если ее подвел возлюбленный супруг, отправившись раньше времени на небеса, то и никто другой не должен быть счастлив в браке на этой земле. Может быть, конечно, горе иссушило ее душу, но думаю, что завистлива она была от природы, — и умение ядовито жалить в один момент, даже самый печальный, не возникает. Она свысока относилась к своим товаркам по несчастью, брошенным женам («Если бы мой Леша ушел бы от меня к другой, — как-то призналась она мне, — я бы убила его своими руками»). И особенно Перепелкина невзлюбила как раз Лелю Семенову — эта ненависть родилась в тот самый миг, когда та превратилась из невзрачного существа в замызганном халате в женщину в расцвете сил и красоты. Я ее понимала — это была защитная реакция; ненависть ко всему миру и особенно к тем, у кого все впереди, заслоняла на время осознание того, что дома ее ждет холодная постель.

— Извините меня, пожалуйста, Лидия Владимировна, — начала она, слегка покраснев. — Я хотела вам сказать, что у меня опять началось двоение в глазах. Может быть, вы снимете лишние таблетки?

Я вытащила ее историю болезни из стопки, уже приготовленной для передачи медсестре, и молча сделала запись, потом вслух произнесла:

— Хорошо, я уменьшила вам дозу антидепрессантов. Все равно уже пора готовиться к жизни вне этих стен. Но вы, кажется, хотели меня спросить еще о чем-то?

Перепелкина решилась:

— Лидия Владимировна, а кто этот молодой человек, который сегодня к вам приходил? У нас пари уже по этому поводу заключают: кое-кто считает, что это ваш жених, а кто-то, напротив, — что это бывший пациент.

Я ответила, не моргнув глазом:

— Разве он похож на больного? И, конечно, это вовсе не мой жених и не бойфренд, — с этими словами я встала и потянулась за зонтиком, лежавшим на подоконнике; я не могла яснее показать ей, что она меня задерживает. Кстати, был шестой час, мой рабочий день давным-давно закончился.

Если Перепелкина ничего не узнает, она проиграет своей основной сопернице по всем статьям. И тут она решилась идти напролом, совсем позабыв про разделявшее нас расстояние и такт:

— А кто он, Лидия Владимировна?

В этот момент я сделала ошибку. Тогда я еще этого не понимала — мне просто захотелось немножко похулиганить, дать пациентам, занимающимся сплетнями за моей спиной, новую пищу для перемывания косточек. Я взяла и сказала чистую правду, прямо в духе моей старшей сестры:

— Это мой личный друг, частный детектив. Он занимается кое-какими моими делами, — и тут же, перебросив через плечо сумочку, широко распахнула дверь и буквально заставила Перепелкину выйти вместе с собой в коридор, пресекая таким образом дальнейшие расспросы.

Уже у выхода из отделения я оглянулась: пораженная Перепелкина застыла у столика медсестры, широко раскрыв рот.

Естественно, уже к вечеру вся больница знала о том, что у Лидии Неглинкиной есть «личный друг», писаный красавец и к тому же частный детектив — и что он занимается для нее какими-то расследованиями.


* * *

Утро следующей субботы застало нас с Эриком в пути. Мы с ним ехали в Малаховку на электричке, потому что, как назло, его машина сломалась — сцепление отказало или что-то в этом роде. Эрик предложил мне не торопиться, не пороть горячку, а подождать, пока знакомый мастер починит его «жигуленка», но я была непреклонна и заявила, что мы поедем в Малаховку так, как это еще недавно делали все советские люди — на электричке. Надо сказать, я быстро поняла, что немного погорячилась, уже на Казанском вокзале. Как назло, после холодной, но хотя бы без осадков рабочей недели и солнечной пятницы в субботу с самого утра зарядил дождь — сильный, как объявил Гидрометцентр, и проливной, как сказала бы я. Как будто хляби небесные разверзлись и на москвичей обрушились все запасы воды, накопившиеся за время великой летней суши.

— Тебе, Лида, не привыкать, — сказал мне Эрик, зябко кутаясь в куцую курточку. — В Питере, должно быть, каждую осень такая сырость. Жаль, я не догадался надеть резиновые сапоги.

— Ты ошибаешься: и сплошные дожди, и такие наводнения, как в «Медном всаднике», в моем родном городе бывают крайне редко. А ехать нам долго?

— Сорок пять минут. А пока мы едем, я тебя кое-чем порадую. Мне удалось краем глаза взглянуть на уголовное дело Балонова.

Судя по всему, сел мужик по пьяни и глупости. Как-то раз, напившись, он схватил охотничье ружье своего племянника, Карачарова Александра Валентиновича, и принялся палить из него по двору. Как на грех, тут подвернулась соседка, Дарья Семенко, и чуть не попала под выстрел. Так никто и не знает, стрелял ли он в нее специально или просто был не в себе. Был бы у него нормальный адвокат, тот бы, конечно, сумел доказать, что Балонов был в это время в белой горячке…

— Да, порадовал, Эрик. Информация как раз под стать погоде. Между прочим, речь идет об отце моей сестры.

Брр! Сорок пять минут в электричке с запотевшими окнами, с попрошайками, то и дело снующими в проходе. А потом — голая платформа, куда-то спешащие темные фигурки, спасающиеся от дождя кто под зонтиками, кто под накидками… Мы с Эриком тоже бы поспешили — если бы знали, в какую сторону идти.

Наконец мы сориентировались и направились куда-то в глубь поселка по грязной улице. Малаховка мне показалась мрачной и неуютной. Мои фирменные итальянские туфли тут же промокли — итальянцам бы наши лужи! Ах, как рвался с нами в поход Володя, который вынужден был сегодня остаться в больнице в качестве дежурного администратора — знал бы он, как он выгадал! Под больничными сводами если не тепло, то хотя бы сухо… Критические взгляды Эрика, очевидно, ждавшего, когда я заскулю и запрошу пардону, не добавляли мне хорошего настроения — я скорее утонула бы в малаховской грязи, чем принялась ныть!

— Да, это тебе не Петергоф! — заметил Эрик, вытаскивая меня из очередной глубокой лужи. — А вот и Первомайская.

Наконец, мы добрались до одноэтажного домика за покосившимся забором; во дворе стояла собачья будка, но из нее высовывался лишь чей-то коричневый нос — какой уважающий себя пес будет гулять в такую погоду!

Звонок на калитке не работал; Эрик, открыв каким-то образом задвижку, повел меня к крыльцу. Тут наконец из конуры показалась рыжая морда, вслед за ней появилось рыжее мускулистое тело, и нас облаяли; дверь отворилась, и растрепанная пожилая женщина в накинутой на плечи шали крикнула собаке:

— Спокойно, Дик! — И, уже обращаясь к нам, весьма недружелюбным тоном спросила:

— Что вам нужно?

Мы с Эриком стояли посреди двора, под проливным дождем; зонтик, который держал надо мною мой спутник, мало меня спасал. Я рассматривала женщину, с ее одутловатым лицом и нездоровыми отеками под глазами (почки?), квадратной фигурой без талии и толстыми икрами, нависающими над голенищами резиновых сапог (почему она дома в сапогах?), и думала, признаюсь, не о том, имеет она какое-то отношение к Балонову или нет, а просто — пустит ли она нас в дом или хотя бы под навес?

— Мы ищем Алевтину Алексеевну Карачарову, — взял на себя инициативу Эрик.

— Это я, — взгляд женщины оставался столь же настороженным. — А что вам от меня нужно? Я вас не знаю.

Эрик постепенно подтаскивал меня поближе к входной двери; на ее вопрос он ответил, почти добравшись до навеса над входом:

— Здравствуйте, Алевтина Алексеевна, мы вас долго разыскивали. Могли бы вы с нами поговорить?

Женщина, казалось, поняла его намерения — и, оставшись на крыльце, захлопнула за собой дверь и подперла ее спиной. Ясно было, что подозрительных незнакомцев в дом она не впустит.

— Собственно говоря, нам нужны не вы, а ваш брат Сергей Балонов, — продолжал Эрик, делая вид, что не замечает ее маневров.

— Вы из милиции, что ли? Не похожи, вроде бы. Умер мой брат, умер. Как он приехал домой из тех краев — сразу увидела, что не жилец.

На радостях он с моим сыном напился — да так и не оклемался. А зачем вам он?

— Теперь уже все равно… Дальние родственники мы, — потом, решив, наверное, что он с его внешностью никак не может быть кровным родичем коренного русака, Эрик добавил:

— Вернее, жена моя с ним в родстве. Может, он после себя потомство оставил?

— Что вы мне башку крутите, сейчас милицию позову. Нет у нас родичей, нет никого, о ком бы я не знала… — и вдруг она замолкла, уставившись на меня. В ее взгляде появилось какое-то странное выражение — как будто она меня узнала.

— А вас, девушка, я как будто видела… Не вас, а похожую на вас. Несколько лет назад приходила ко мне, хроменькая такая, тоже родственницей назвалась. Но как только узнала, что Сергей, сердешный, в ЛТП находится — соседка Дарья удружила, — так и ушла, ничего не сказала. А какие тут могут быть родственники? Муж у меня давно умер, сын на местной, из Жуковского, женился. А Сергей — тот, как его из летчиков выгнали, все пил. Так и остался бобылем. Так что, извините, за родичей я вас не признаю.

Собственно говоря, мы узнали все, что хотели, и пора было уходить. Мне стало как-то по-особенному грустно — как будто это не я, Лида, стою посреди залитого водой неприютного двора, а Аля, и именно она слышит от родной тетушки, которая даже не подозревает о ее существовании, о смерти спившегося отца.

Настроение женщины изменилось: она вдруг подобрела и предложила нам зайти. Наверное, решила, что мы не похожи на злодеев, а может, в ней проснулось любопытство. Но Эрик любезно поблагодарил ее, извинился за отнятое время и, попрощавшись, потащил меня к калитке, инстинктивно почувствовав, что я не в состоянии говорить. Но женщина, вместо того чтобы вернуться в дом, все стояла и смотрела на меня, переминаясь с ноги на ногу. Наконец, она, повысив голос, чтобы мы услышали, спросила:

— Кто вы? И кто была та девчонка?

В Эрике взыграла страсть к драматическим эффектам. Уже закрывая за собой калитку, он ответил:

— То была дочь Сергея. Только ее тоже уже нет в живых.

Обратно мы добирались молча. Я смотрела в окно, опасаясь, что если я заговорю с Эриком, то вылью на него все, что у меня накопилось. Придраться к его заключительным словам в разговоре с Карачаровой было несложно: зачем он смутил напоследок бедную женщину, сказав ей, что у Сергея была дочь? Но я-то сама хороша, тоже не умею держать язык за зубами!

На вокзале Эрик поймал машину; к тому времени, как мы добрались до Сокола, меня била мелкая дрожь, и Эрик чувствовал себя немногим лучше. Поэтому у меня не возникло вопроса, впускать его в квартиру или нет: горячий душ, глоток чая и сухая одежда могли спасти нас если не от верной смерти, то по крайней мере от серьезной простуды.

Пока я отогревалась в ванной, Эрик занялся чаем. Выбравшись из горячей ванны, я совсем оттаяла — и душой, и телом. Эрик, выглядевший в моем махровом халате, который доходил ему до середины бедра, довольно смешно, но зато как-то по-домашнему, пригласил меня к столу — он успел соорудить бутерброды из того, что нашел в холодильнике. По-хорошему мне надо было бы заняться приготовлением обеда, но я этого не стала делать: во-первых, мне просто не хотелось, во-вторых, не стоило создавать прецедента. Зато я вытащила бутылочку коньяка из Витиных запасов — это было как раз кстати.

Перекусив и согревшись изнутри, мы совсем размякли. Видимо, наступила реакция. Гриша, почти совсем привыкший к виду и запаху Эрика, нас не беспокоил. Я, только что злившаяся на весь мир в лице Эрика, существенно подобрела к ним обоим. Когда, удобно расположившись на диване, мы за кофе с коньяком закурили мои легкие сигареты, я уже забыла про сегодняшнее разочарование, про странное чувство, посетившее меня во дворе карачаровского дома: как будто это не я, а Аля ведет разговор с неприветливой тетушкой…

Бедная Аля! Мне было сегодня тяжело, хотя я была не одна, и мне было на кого опереться. Мне всегда есть на кого опереться, в любой сложной ситуации рядом со мной оказывается мужчина. Каково же было Але — одной, совершенно одной посреди этого грязного двора! И, испытав мимолетное ощущение боли в груди, я заставила себя отключиться от мыслей о сестре и взглянула на Эрика, сидевшего от меня по правую руку.

Лучше бы я этого не делала! Эрик уже не кайфовал в тепле и неге, как минуту назад. Нет, во всех его мышцах снова ощущалось напряжение, а в глазах появился голодный блеск — но это был не тот голод, который можно насытить, наполнив желудок. Я тут же отвела глаза, но было уже поздно: всей правой половиной тела я ощущала на себе его взгляд, кожу с этой стороны просто жгло. У меня перехватило дыхание, а потом я задышала часто-часто. Мысли вихрем проносились в моей голове: «Нет, этого делать ни в коем случае нельзя! А почему? Что я теряю? Мое тело изголодалось по мужчине. А такого красивого любовника, как Эрик, я никогда больше не встречу. Почему бы не позволить себе завести такого возлюбленного? Он мне нравится… Какое, должно быть, наслаждение — ощущать всей кожей это изумительное мужское тело…» Дальше я уже не думала, потому что Эрик схватил меня в объятия, и это было хорошо, потому что мои мечты уже перешли грань пристойности. В перерывах между поцелуями, когда его губы и язык освобождались, а были заняты только руки, он шептал мне на ухо:

— Ты просто чудо, Лида! Я так давно хотел это сделать… Я с ума сходил, не смея до тебя дотронуться. Когда ты вышла из ванной, такая мягкая и душистая, я боялся, что не выдержу, и ты меня прогонишь… Никогда не думал, что мокрые женские волосы так возбуждают, их так приятно гладить… А твои губы — они созданы для поцелуев…

Я и без него прекрасно знала, для чего созданы мои губы, и они уже давно, не спросив меня, ему отвечали.

Вообще его действия нравились мне больше, чем слова, которые показались мне заимствованными из дешевого любовного романа. Впрочем, мне было все равно, что он говорил; его правая рука проникла мне под халат, который я неосторожно надела на голое тело, и ласкала грудь — так искусно, что последние остатки моего самоконтроля испарились без следа. Еще минута — и наши тела соединились бы во взаимном блаженстве, но этой минуты нам не дали.

Вдруг через окутывавшее нас сгущение воздуха к нам проник резкий звук дверного звонка; мы не обратили на него внимания, хоть он и повторился. Но игнорировать раскатистый голос Грея было невозможно. Каким-то образом он выскочил из маленькой комнаты — видно, дверь была притворена неплотно — и заливался лаем в прихожей, у входной двери. У Гришиного голоса много интонаций и обертонов, диапазон его простирается от баритона до низкого баса. На все случаи жизни у него есть свой лай, и я быстро научилась распознавать его язык. Сейчас он лаял так, как облаивал чужих, причем чужих мужчин, когда охранял — басовито и злобно. Так что мелькнувшую было у меня шальную мысль: быть может, это приехал из Питера Витя, как всегда без предупреждения, и мы с Эриком, в купальных халатах и с влажными волосами, отплатим ему за его милую шуточку с ванной абсолютно той же монетой — пришлось отбросить сразу же.

Посетитель за дверью не унимался, Гриша — тоже. Чувственное наваждение исчезло, я вернулась с обетованных небес грешников на безгрешную землю. Прояснилось не только в голове: я вдруг почувствовала, что Эрик лежит на мне всей тяжестью и придавил меня к дивану; до этого мне казалось, что оба мы невесомы. Эрик, очевидно, тоже почувствовал чисто физическую неловкость; он почти беззвучно выругался и встал, поправляя на себе куцый халатик. Кто-то упорный все так же трезвонил в дверь. Я тоже поднялась; подойдя к шкафу и открыв его, я посмотрелась в зеркало.

Да, вид у меня был еще тот: сколько ни запахивай халатик на груди и ни приглаживай волосы, томный взгляд и вспухшие губы выдавали меня с головой.

— Убери собаку, — прошептал Эрик одними губами.

Это было легче сказать, чем сделать. Гриша не желал ни молчать, ни убираться. Прошло несколько минут, прежде чем я, запыхавшись, оттащила его от двери и освободила для Эрика свободное пространство. Запирать я его не стала: кто знает, что нас ожидало на лестничной клетке?

Наконец, шлепками заставив Грея умолкнуть, я приготовилась открыть дверь. Сжимая в руках топорик для отбивания мяса, Эрик в лучших традициях детективного жанра встал сбоку, чтобы его не было видно тому, кто стоит по ту сторону порога. Я спросила неуверенным голосом:

— Кто?

— Тетя Лида, это я, Гриша!

Ошеломленная, я отворила дверь — и за ней действительно оказался мой юный сосед-кинолог. Грей немедленно бросился к нему еще раз поздороваться (они сегодня с утра вместе гуляли), а Эрик в это время незаметно отступил в тень и потом скрылся в маленькой комнате.

— Тетя Лида, вы так долго не открывали, а Грей лаял, что я испугался — может, что-нибудь случилось? Я ведь слышал, что вы вернулись домой.

— Это ты все время трезвонил?

— Нет, что вы. Я только сейчас вам позвонил.

Ну конечно же на Гришу-соседа Гриша-пес лает совсем не так. Гриша-сосед — это прогулка, и на него реакция всегда одинакова: поводок в зубы и звонкий, высокий лай, от которого дрожит посуда и закладывает в ушах.

— Ты знаешь, Гриша, я была в ванной, когда кто-то позвонил в дверь и Грей залаял. Пока я вылезла из душа и оделась, прошло довольно много времени. Ты случайно никого здесь не видел?

— Я поэтому вам и позвонил, на всякий случай. Я, услышав Гришкин лай, выглянул на лестничную площадку, смотрю, стоит какой-то тип и вам названивает.

Заметил меня и спрашивает: здесь Лидия Белова живет? Я говорю: нет, Беловых тут никаких нету. Тогда он переспросил: а может, она Неглинкина? Да, говорю, кажется, фамилия тети Лиды — Неглинкина. Он еще раз позвонил, видит, что ему не открывают, повернулся и пошел вниз по лестнице. Я не стал ему говорить, что вы дома, но спросил его вслед: может, что передать? Нет, говорит, ничего не надо, и ушел себе восвояси.

— Спасибо, Гриша, — хорошо, что на лестничной площадке было темно, иначе Гриша бы заметил, как я побледнела, когда он произнес фамилию «Белова». — А ты не заметил, как этот тип выглядел?

— Высокий, видно, немолодой, в темном плаще, голос у него хриплый. А больше я ничего не разглядел — опять лампочка перегорела.

Хоть дом у нас и хороший, тем не менее он здорово запущен. Наши с Гришей квартиры расположены на шестом этаже — в бельэтаже, как говорила бабушка Варя, потому что лифт доходит только до пятого. Пятым же этажом кончается обычно и освещенное пространство — лампочки у нас на лестнице живут не дольше, чем насекомые-однодневки, а последнее окно расположено на промежуточной площадке между четвертым и пятым этажами.

— Хоть блондин он или брюнет? — продолжала я расспрашивать соседа.

— Не черный, это точно, на кавказца не похож. А вот светлые у него волосы или темно-русые — не скажу.

— Спасибо большое тебе, Гриша…

— Вы, кажется, волнуетесь, тетя Лида? Да вы не бойтесь, мы с Гришей вас всегда защитим!

Распрощавшись с моим доблестным защитником, я прислонилась к стене: ноги меня держали с трудом.

— Ты все слышал? — спросила я Эрика, который уже успел напялить на себя свитер и еще не просохшие джинсы.

— Да, — Эрик был очень серьезен.

— У меня такое впечатление, что мы выпустили джинна из бутылки…

Кстати, когда ты занимался Сучковым, ты не наткнулся на описание его внешности?

— Нет, я рассчитывал свести с ним личное знакомство.

Я тут же набрала номер больницы и нашла Володю — всего лишь с третьей попытки — он оказался в приемном покое. Ему было страшно некогда, но на один вопрос он мне ответил: рост Сучкова — около метра восьмидесяти пяти, плотный, но не толстый, волосы десять лет назад были темно-русые, лицо обычное, ничем не примечательное.

— Как ты думаешь, это Сучков? Кто еще, кроме него, мог связать меня с Александрой?

— Не знаю, Лида. О том, что вы с Алей — сестры, может быть известно еще людям из окружения Богоявленской. Но одно я знаю твердо: если твою сестру убили, тебе грозит серьезная опасность. Мы, кажется, разворошили осиное гнездо.

Я непроизвольно вздрогнула. Эрик тут же прижал меня к себе и нежно произнес:

— Не бойся, Лида, тебя будут защищать не только собака и мальчик, — его рука скользнула под халат, но момент был безнадежно упущен. Я отстранилась, стараясь, чтобы этот жест не выглядел оскорбительно:

— Извини, Эрик, но сейчас я не могу.

Он посмотрел на меня внимательно и ответил:

— Да, я понимаю.

Что мне нравилось в Эрике, это то, что он понимал такие вещи!

Через четверть часа он, проверив замок и пообещав мне поставить еще один, отправился домой, как будто между нами ничего не произошло, и я была ему за это благодарна. Я же с головой погрузилась в контрабандой вынесенные из архива истории болезни Алиных пациентов. Когда я волнуюсь, лучшее лекарство для меня — работа. Грей устроился в соседнем со мной кресле, изредка он вставал, подходил ко мне и требовал внимания.

— Да, не допустил ты меня сегодня до грехопадения, Гриша, — ласково пожурила я его, почесывая ему за ушами. — Наверное, зря.

Гриша в ответ проворчал нечто, что должно было означать: зачем тебе кто-то еще, если у тебя есть я?

Ночью ко мне приходила Аля — или ее призрак? Она была в белых одеждах, которые никогда не носила при жизни, и почти не хромала. Мы с ней долго говорили — но о чем, я наутро не смогла вспомнить, ни слова от этого разговора не осталось в моей великолепной памяти. А потом она упорхнула от меня в окно. Я проснулась в слезах, что со мной не бывало с раннего детства. Было четыре часа утра; хотя я была совершенно разбита, я не решилась лечь в постель и до света смотрела любимые комедии. Какое счастье, что Виктор навязал мне свой старенький видеомагнитофон!


10

К понедельнику я уже не жалела, что настойчивый посетитель и чересчур разговорчивый пес не дали нам с Эриком зайти слишком далеко. Я к тому времени уже отошла и от поездки в Малаховку под дождем, и от визита таинственного незнакомца. Что же касается моих отношений с Эриком — честно говоря, на трезвую голову я была рада, что нам помешали. Если я была более чем готова, простите за грубость, лечь с мужиком в постель, то я была совсем не готова к тому, чтобы после этого пойти с ним на близость в другом плане. У меня всегда было много друзей-мужчин, и почти всем им я нравлюсь как женщина — не то чтобы они испытывали ко мне сильнейшее влечение, но мое общество им приятно во всех отношениях. Но друг и любовник в одном лице — это понятия трудно совместимые. Я не раз, посмеиваясь про себя, наблюдала за тем, как мои друзья отгоняли от меня потенциальных поклонников; если бы им объяснили, что они на самом деле делают, они бы очень удивились — просто этот человек им не нравится, и все.

Если ревнуют друзья, то что же тогда говорить о любовниках? Любой мужчина — потенциальный собственник, а мне очень надоело ощущать себя чьей-то собственностью. Как ни странно, я совсем не боялась того, чего на моем месте опасались бы другие женщины — например, что мы можем разочароваться друг в друге (во мне не разочаровываются, а Эрик, судя по всему, прекрасный любовник) или того, что добившись своего, кавалер меня бросит. Но сложностей во взаимоотношениях нам избежать бы не удалось, а мне не хотелось никаких осложнений — по крайней мере до тех пор, пока мы не закончим свое расследование.

В понедельник я опоздала на работу — опять с небес лило как из ведра, и в такую погоду ужасно хочется спать. Впрочем, мои больные тоже спали часов до десяти, так что никто из нас ничего не потерял. Володя так обрадовался, увидев меня, что даже забыл сделать мне замечание. Может быть, он просто забыл о том, что он мой начальник — столкнувшись с ним в коридоре, я улыбнулась ему самой ослепительной своей улыбкой — причем, надо отметить, это была чистая импровизация. В понедельник в стационаре всегда много дел — за выходные с нашими больными обычно что-нибудь случается: кто-то раньше времени без разрешения сбегает домой и возвращается в мрачнейшем настроении, у кого-то был скандал с мужем, а кто-то, наоборот, так весело провел время, что на него лежит рапорт дежурного — и надо срочно решать, что с ним делать. Большинство же пациентов, двое суток не пообщавшись со своим врачом, ощущают себя заброшенными — и им тоже необходимо мое внимание. Поэтому я свободно вздохнула только после трех часов — и только тогда нам с Володей, за чашкой кофе с бутербродами, удалось поговорить.

Почему-то то, что накануне казалось мне таким серьезным, сейчас предстало передо мною в совсем ином свете — комическом. Я заразительно хохотала, вспоминая наше с Эриком путешествие в Малаховку; я подробно расписала Володе поездку в электричке и поиски дома Карачаровой, не забыв и про рыжий нос Дика, не желавшего в такую собачью погоду выбираться из конуры.

Я не пожалела красок, рассказывая, как я стояла по колено в луже, не зная, как оттуда выбраться — и какой жалкий вид был у промокшего до последней нитки Эрика (эта часть моего рассказа произвела на Володю особенно сильное впечатление). Конечно, то, что случилось у меня дома, я не могла изложить столь подробно, но я вывернулась, сделав акцент на таинственном визитере, который чуть не до смерти напугал нас с детективом, так что в ход чуть не пошел даже топорик для мяса. Конечно, я бы умолчала о присутствии в моей квартире сыщика, если бы в субботу не проговорилась об этом в телефонном разговоре. Для Володи я придумала вполне правдоподобную версию происшедшего: в дверь трезвонили до умопомрачения, пока я отогревалась в ванне, а Эрик даже не смел выйти в прихожую, потому что боялся Гриши. О призраке Али, явившемся мне во сне, я не стала упоминать — и так было слишком много информации.

Так же как и Эрик, Володя очень серьезно отнесся к визиту незнакомца.

— Боюсь, Лида, тебе грозит настоящая опасность, а ты веселишься, как девчонка…

— А что же мне делать? Неужели ты думаешь, что я по этому поводу заплачу?

— Если ты будешь так легкомысленна, то боюсь, что плакать придется мне, как заведующему отделением — когда больных некому будет лечить.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Оставь расследование нам с Эриком. Запахло жареным, и тебе лучше всего отойти в сторону и не светиться.

— Аля — моя сестра, а не твоя — и не Эрикова, Так что на это можешь не надеяться. У меня, наоборот, контрпредложение: подойти к расследованию с другого конца: вместо того чтобы искать подозреваемых в архивах, заставим кого-то из них — виновного — приступить к активным действиям. Я теперь уже совершенно уверена, что Алю убили.

— То есть ты предлагаешь выманить убийцу на себя, как на приманку? Не понимаю, чего тут больше… — тут

Володя остановился, опасаясь сказать более того, что я согласна буду выслушать, и более мягким тоном продолжал:

— По-моему, ты чересчур много прочла детективов… В этих книжках сыщиков-любителей обычно не убивают, хотя преступник и пытается это сделать. Но иначе их никто не будет читать… Но в жизни все не так.

Мы с Володей по этому поводу крупно поспорили, но в конце концов пришли к соглашению… то бишь к консенсусу: мне пришлось пообещать ему, что я никуда не буду выходить из дома в одиночку, даже в магазин. Я не понимала, к чему обязывает меня это обещание, до тех пор, пока не пришло время уходить; увидев, что я собираю вещи, Синицын спокойно мне сказал:

— Подожди немного, я скоро освобожусь и провожу тебя до дома.

Это прозвучало не как приказ, а как констатация непреложного факта. Сила Володи как психотерапевта заключается в том, что он никогда не приказывает, но к нему всегда прислушиваются. Я не стала с ним снова спорить, тем более что его общество мне было приятно, просто спросила:

— Тебя что, дома никто не ждет?

— Не ждет.

— Я все хотела спросить тебя раньше: ты женат?

— Был.

— Давно развелся?

— Нет.

— А дети у тебя есть?

— Нет.

— Ты можешь отвечать мне не односложно, как партизан на допросе, а по-человечески?

— Могу, — ответил он и тут же расхохотался. Когда смешинка прошла, он добавил:

— Извини, просто я не привык говорить о своей личной жизни. Моя жена — прекрасная женщина, и мы с ней остались друзьями. В разводе мы два года, и она снова вышла замуж.

Я живу то у матери, то в своей комнате в коммуналке, поэтому я и дал тебе два номера телефона. Любовницы в данный момент, если тебя это волнует, у меня нет. Что еще тебя интересует?

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, и прикусила губу; мне редко давали такую отповедь: он говорил со мной резко-насмешливым тоном, как будто я лезла ему в душу — или в его личные бумаги. Вслух я сказала:

— Извини, если я показалась тебе чересчур любопытной — я больше ни о чем не буду тебя спрашивать. Провожать меня не надо — сейчас нет еще и шести, в это время все едут с работы, и даже маньяк не стал бы нападать на меня в толпе. К тому же троллейбус, как тебе известно, останавливается у самого моего дома. Но спасибо за предложение, — и я, подхватив сумочку и зонт, быстро пошла по коридору, не оглядываясь. Лучший способ показать мужчине свое недовольство — это отказаться от его помощи и лишить его на некоторое время своего общества; это великолепно действует — гораздо лучше, чем высказанные вслух обиды и громкие выяснения отношений.

Володя выскочил из ординаторской мне вослед; он не мог себе позволить бежать за мной по коридору на глазах у всех, поэтому придумал другой способ меня задержать.

— Лидия Владимировна, — громко, так, чтобы все слышали, произнес он. — Одну минуточку, если можно. Я хотел только выяснить, кто у вас идет в ближайшее время на выписку.

Несколько человек, собравшихся в холле, с любопытством на нас глазели. Сидевшая за пианино молодая пациентка Фаина, у которой был неплохой голос, прервала свое музицирование и тоже уставилась на меня. Синицын поставил меня в безвыходное положение: я не могла орать на весь коридор, и сделать вид, что я его не слышу, тоже было невозможно. Мне пришлось вернуться в ординаторскую — и я это сделала, уверяю вас, с весьма кислой физиономией.

Как только я появилась на пороге, Володя втащил меня внутрь, с силой захлопнул за мной дверь и, схватив обе мои руки в свои, начал извиняться:

— Лида, я вовсе не хотел тебя обидеть. Прости меня, пожалуйста. Я просто не умею и не люблю говорить о себе — такой уж я уродился. Это не имеет никакого отношения к тебе, наоборот…

— Я не понимаю, о чем ты, — перебила я, приняв холодно-удивленный вид: брови поползли вверх, но ни глаза, ни губы не улыбались. Такое выражение лица доводило моего Виктора до белого каления. — Мне не на что обижаться. Наоборот, ты деликатно, можно сказать, тактично, дал мне понять, чтобы я не совала свой нос, куда не следует. А теперь пусти меня, пожалуйста: если тебя никто не ждет, то меня ждет Гриша.

— Ну, уж если ты все равно обиделась, то пусть будет хотя бы за дело, — вдруг заявил Володя и, наклонившись, поцеловал меня в губы — это был великолепный, долгий поцелуй: в нем чувствовалась и нежность, которая явно имела отношение только ко мне, и страсть изголодавшегося мужчины, давно не касавшегося женщины вообще. Я этого совершенно не ожидала; воспользовавшись моим замешательством, он прижал меня к себе и тихо проговорил:

— Ты можешь спрашивать меня о чем угодно. Прости меня, но я ничего с собой не мог сделать — ни тогда, когда грубо тебе ответил, ни сейчас… твои губы просто созданы для поцелуев, — добавил он невпопад игривым тоном.

Последняя его фраза вывела меня из состояния блаженно-ошалелого оцепенения, в котором я пребывала; надо же было ему почти дословно повторить эту банальность, которую вчера мне говорил Эрик! Я резко — чересчур резко — отстранилась и выпрямилась.

— Прошу тебя, Володя, никогда больше этого не делай, — произнесла я как можно более убедительно и вдруг осеклась: встретившись с ним взглядом, я увидела в его глазах боль, как у раненого Бемби, и добавила:

— По крайней мере, в стенах стационара: иначе наши с тобой репутации пострадают, а как наших больных лечить без репутации? — и я слабо ему улыбнулась.

Володя ухватился за эту улыбку, как за спасательный круг. Он был готов как угодно загладить свою вину; в этот момент он был моим рабом — и почему-то, по какой-то моей душевной извращенности, мне это не понравилось! Проводив меня до двери в квартиру — он настоял на этом, чтобы мне не пришлось подниматься на один лестничный пролет в темноте, где меня мог поджидать гипотетический убийца, — он даже не клюнул меня в щечку, настолько боялся, что я его оттолкну.

Между тем дело было вовсе не в оскорбленном самолюбии, не в притворно-девичьей стыдливости и уж во всяком случае не в отвращении. Если кто-то мне и был противен, то я сама. При всем моем сексуальном опыте у меня никогда не было двух любовников одновременно, а тут все дело шло к тому. Мужчины как-то легко управляются с такой ситуацией; я, например, была уверена, что раздосадованный Эрик пошел от меня отнюдь не домой и легко нашел себе утешение. Но для женщины сразу двое мужчин в сердце и в постели — тяжкий груз. Если, конечно, у нее все нормально с эмоциями. И она не шлюха…

— Шлюха! — обозвала я свое отражение в зеркале, когда приводила себя в порядок перед сном.

Мой двойник в туманном стекле презрительно надул губки.

— И чего они находят в моих губах? — продолжала я свой диалог с зеркалом.

Губки были ничего, четко очерченные и полные, припухшие еще от Эриковых поцелуев — может, именно эта сочная пухлость и привлекла к ним внимание Володи. Что же мне делать с ними? — то есть не с губами, а с поклонниками?

А ничего, подсказало мне мое изображение. Вид у этой особы в зазеркалье был презрительно-равнодушный. Занимайся своими делами, и все образуется. Никого из них ты не любишь, никому ничего не должна — так что принимай их поклонение и восхищение, используй их в своих интересах и радуйся, что пользуешься успехом.

Ох, и циничная же ты дрянь, сказала я зеркалу и показала ему язык; но ответный жест презрения я увидеть не успела, потому что тут моего носа коснулся язык из плоти и крови, гладкий и влажный — это Гриша, которому наскучило неподвижно валяться у моих ног, лизнул меня в лицо и слегка заскулил в робкой надежде: может, я еще раз с ним погуляю?

— Нет, — твердо сказала я.

— Уа-ааа, — разочарованно отозвался пес.

Я обняла его за шею:

— Черномордый мой Гришка, ты лучше их всех, и политиков, и поклонников, я тебя очень люблю — а теперь давай спать.

И мы заснули: я на диване под одеялом, а Григорий у меня в ногах на одеяле — у меня не хватило духу его согнать. И к тому же, как бы я ни хорохорилась, мне все-таки было страшно — а шестьдесят килограммов мускулов, упакованных в черную лоснящуюся «выдристую» шкуру и вооруженных великолепными белыми зубами, придавали мне храбрости.


* * *

На своей территории — в моей квартире — я установила для себя правило: принимать моих верных поклонников, они же потенциальные возлюбленные, они же детективы-добровольцы, только обоих сразу, но ни в коем случае не по одиночке. Это избавляло меня от неловкости и доставляло массу развлечений. Особенно забавно было наблюдать, какие они проделывали маневры, чтобы, не дай Бог, сопернику не досталось поле боя после его ухода — поэтому покидали они меня всегда вместе, как двое закадычных друзей. В моем доме у Володи было существенное преимущество: привязанность моего черного добермана — и Эрик делал все, чтобы только свести его на нет. Он готов был даже, если надо, подлизываться к Гришке, кормить его из своих рук, таскать ему из дома кости — я как-то раз застала их на месте преступления: Эрик угощал Грея куриными косточками, а тот без зазрения совести их ел — даже трубчатые, которые для собак табу!

По этому поводу я устроила взбучку им обоим, и оба они на меня довольно долго дулись. Но кости — костями, а подружиться с Гришей Эрику так и не удалось: тот его только терпел. Наверное, особенно смешно было наблюдать со стороны, как по вечерам мы вчетвером выходили на прогулку: Володя с Греем на поводке, я рядом с ними и немного сзади и сбоку, на расстоянии чуть больше длины поводка — Эрик, на ходу стряхивающий со своего пижонского костюма следы, оставленные круглыми и большими, как блюдце, лапами.

Конечно, нам троим было о чем поговорить — расследование шло вперед полным ходом (или, по крайней мере, мне так казалось). Конечно, первым делом мы хотели вычислить, кто был тот таинственный незнакомец, разыскивавший то ли Белову, то ли Неглинкину, и у нас возникло несколько гипотез по этому поводу.

— Высокий, скорее всего немолодой, в темном плаще, голос хриплый, волосы скорее светлые, — вспоминала я слова моего юного соседа. — Увы, по такому описанию никого узнать невозможно…

— Мы знаем, например, что этот тип сохранил волосяной покров на голове — или, по крайней мере, носит парик. Это уже кое-что, — заметил Володя. — Высокий… Сучков, например, высокий — и немолодой. Правда, голос у него, насколько я помню, не хриплый — хотя за десять лет он мог и охрипнуть. Кстати, Эрик, вы не узнавали — вернулся этот господин с Багамских островов или нет?

— С Канарских, а не с Багамских…

— Какая разница?

— Большая. Если на Канарах может позволить себе отдохнуть почти каждый русский, то на Багамах — только сверхновый русский. Значит, к категории миллиардеров он не принадлежит. Кстати, машина у него по нынешним временам довольно скромная — старенький «фольксваген-пассат».

— Так приехал он или нет? — повторил вопрос Володя.

— В его «Приапе» первый прием назначен на двадцать третье сентября, так что он будет в Москве очень скоро — или уже приехал. Я набрался наглости и позвонил ему домой, представившись нетерпеливым пациентом; мне ответил женский голос — очевидно, жена; он будет в Москве 22-го, сказала она. Если это правда, то он и таинственный незнакомец — это разные лица.

— Хотела бы я посмотреть на этого Сучкова! — подала я голос. — Одно дело — слышать о человеке, а другое — видеть его своими глазами. Я его заочно ненавижу. Даже если он ни в чем и не повинен — я имею в виду смерть Али, — то все равно, никто ей так не отравлял жизнь, как он.

— Что ж, ты можешь прийти к нему на прием, он тебя не узнает, вряд ли он столь внимателен, чтобы уловить твое сходство с Александрой, — предложил Володя с усмешкой.

— Но ты ведь увидел в моем лице ее черты! И Карачарова тоже меня узнала… Значит, если ко мне приходил именно он, то каким-нибудь образом он себя выдаст.

— Он догадается, что ты — не та, за которую себя выдаешь, с первого взгляда. Не знаю, какой из него вышел сексопатолог, но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы заметить подставку. Ты просто не сумеешь ни сыграть женщину с проблемами, ни скрыть свое отвращение к нему.

— Я придумала! К сексопатологу должны приходить не одиночки, а супружеские пары. Тебя, Володя, Сучков знает — значит, я должна пойти к нему на прием с Эриком. Мы придумаем себе легенду, и…

— Вот это было бы здорово! — оживился Эрик. — Я ни разу не был на приеме у сексопатолога — это, должно быть, страшно интересно… — глаза его заблестели, и я поняла, что он вспоминает все известные ему анекдоты на эту тему.

Володя уже был не рад, что предложил, хоть и в шутку, этот вариант. Лоб его перерезала вертикальная морщинка, и он заговорил с нами тем же тоном, каким приводил в чувство тревожных и истеричных пациенток.

— Если ты шутишь, Лида, то неудачно, а если говоришь всерьез, то, в лучшем случае, — не подумавши. Против этого я могу привести много доводов, но я приведу только один, главный. Разве кто-нибудь, увидев тебя с Эриком, сможет вас забыть? Вы будете слишком сильно отличаться от толпы, вызовете к себе чрезмерный интерес — и значит, навлечете на себя подозрения.

Он, конечно, был прав, хоть и не назвал вещи своими именами: Эрик был так непозволительно красив, что уже одно это было подозрительно. Мы с ним смотрелись хорошо… Так хорошо, что в приемной сексопатолога произвели бы фурор. Но вслух я сказала:

— Может, это было бы и к лучшему…

Но тут Володя взорвался:

— Из всех глупостей, которые ты готова сделать, это самая дурацкая!

Эрик удивленно на него посмотрел — и на губах его заиграла ироничная улыбка. Я никогда раньше и не представляла себе, что Володя может выйти из себя. Вот что значит ревность — он даже потерял чувство юмора! Как это там у Шекспира… «Зеленоглазое чудовище»? Я заглянула в Володины глаза — и так темные, они еще больше потемнели от гнева, стали почти черными, но не позеленели — и мягким тоном, как будто говорила с разбушевавшимся ребенком, сказала:

— Володя, успокойся, я ничего не собираюсь делать, но помечтать-то не запрещается! И к тому же сейчас это неактуально — Сучкова все равно, скорее всего, нет в Москве. На мой взгляд, санитар Витамин больше подходит на роль таинственного незнакомца — немолодой, высокий, волосы светло-русые с проседью, а голос пропитой…

— Или Кирилл Воронцов, — задумчиво проговорил Володя.

В дневнике сестры я нашла несколько записей, датированных 1985-м и началом 1986 года, о Кирилле. Они полностью подтверждали рассказ Вахтанга и давали пищу для размышлений.

Впрочем, о нем она писала далеко не так подробно, как, например, о солдатской матери Киреевой, к которой прониклась глубокой симпатией, — видно, она сама себе боялась признаться в своих чувствах.


«13 сент. (1985). Сегодня мне дали нового пациента. Можно сказать, сыграли на профессиональном любопытстве: «Такой сложный случай, никто, кроме тебя, Саша, не справится!». Вот так я получила восемнадцатого больного…

А чего там сложного — Кирилл Воронцов, молодой физик, в науке — гений, в коллективе — невыносим, в личной жизни — психопат. Полоснул себя бритвой по запястью на глазах у невесты, которая заявила, что желает подольше проверить свои чувства — чтобы доказать силу своих, наверное. Такое с ним уже не первый раз. Будем лечить.

19 сент. …И все-таки приятно, когда больные интеллигентны, когда с ними можно поговорить не только об их несчастьях. Кирилл В., например, знает столько интересного о наших физиках-диссидентах! Он вчера много рассказывал мне об академике Сахарове. Оказывается, у Андрея Дмитриевича не было в ФИАНе своего кабинета, и когда он включился в правозащитное движение, то гэбэшники заставили дирекцию института выделить ему кабинет — чтобы было куда ставить подслушивающую аппаратуру. Сахаров все равно предпочитал работать дома, а на его месте в комфортабельной обстановке двигал вперед науку его любимый ученик. Косолапов убил бы меня, если бы узнал, о чем мы говорим! Но я спокойна — когда мы беседовали, телефон на всякий случай отключили!»


Какая неосторожность, думала я, прочитав эти строки. Хуже даже — профессиональная ошибка. Она могла быть диссиденткой в душе, дома, на улице, с друзьями, наконец с коллегами — но не имела права вести такие разговоры с больным. Этим самым она не только уничтожала все барьеры между ними, поставив себя с ним на одну доску, но и попадала от него в зависимость.

Они как бы вдвоем вступали в заговор против всех. Кирилл только неделю в отделении, она еще не успела разобраться в его состоянии; он мог быть провокатором, но не это самое худшее: к сожалению, он с таким же успехом мог оказаться бредовым шизофреником, и тогда за ним потянется цепочка… Конечно, в 1985 году психиатр уже не отвечал за бред больного, как в тридцатые годы, когда психиатры раскрывали «заговоры», следуя бредовым построениям своих пациентов, и множество людей погибло именно из-за этого[8], но тем не менее у Александры могли возникнуть очень крупные неприятности.


«25. Сенина болеет, мне передали ее пациентов; бабушка Варя придумала себе новое развлечение: устроила себе ночью гипертонический приступ, так что даже я испугалась. Когда в три часа ночи, через пятнадцать минут после того, как уехал фельдшер, сделавший ей укол, у нее оказалось сто на семьдесят, я поняла, что теперь буду давать ей на ночь сильные транквилизаторы — она-то всегда выспится, а мне нужно за ночь восстанавливаться.

Кстати, о бессоннице. Медсестры мне жалуются, что К.В. ночью бродит по стационару, увеличила ему ночную дозу. Вчера приходила его невеста; милая девушка, но совсем его не понимает!

8 окт. Сегодня был бунт — клопиный бунт. Когда я пришла в отделение — как всегда, раньше всех, ко мне явилась делегация больных, возглавляемая Михаилом Карасевым, писателем, — они вежливо, но твердо попросили сделать что-нибудь с клопами, которые мучают их тела по ночам, когда души отдыхают, иначе… А что иначе? Дело, конечно, не в клопах. Просто на этой неделе уволился Валерий Павлович, их обожаемый психотерапевт, сотрудник Центра. Он не только психотерапевт, но и философ, а работа в нашем стационаре не оставляет ни времени, ни сил для размышлений.

Они с Богоявленской не сошлись из-за лишнего библиотечного дня — но на самом деле, наверное, конфликт лежит глубже.

Меня спас К.В. Случайно заглянув ко мне в ординаторскую, он решительно встал на мою сторону и помог мне продержаться до прихода подкрепления в лице заведующего. Как жалко, что такому хорошему парню так не везет в жизни!

18 (окт 1985). Сегодня большая выписка… Уходит и В.; с девушкой я его помирила, на работе конфликт улажен… Я к нему привыкла — мне без него будет тоскливо…

18 ноя. (Ровно за год до ее смерти!) Приходил К.В. - в полном раздрызге. С Соней, невестой, он рассорился навек. Мы проговорили до пол-одиннадцатого.

21. Я, наверное, идиотка. Я обещала Кириллу поговорить с Соней — и поговорила. Соня — милая девушка, но недалекая. Разговор, как я и предполагала, оказался бесполезным. Она такого про К.В. порассказала! Почему умные мужчины влюбляются в глупышек? Впрочем, о чем я, уродина, думаю?

… 29 ноя. Обычный день в стационаре — но сегодня все было так хорошо! Выписывалась Анна Иванько, в блестящем состоянии — в ней не узнать ту лахудру, которая поступила в стрессовый несколько недель назад. Когда я прощалась с ней, то поняла, что как раз ради таких моментов стоит работать — ради них забываешь все неприятности и трудности. Вечером приходил К.В. с букетом цветов.

…среда, 11 (дек. 1985). Сегодня поссорилась с кузеном. Вахтанг приходил ко мне домой, запер бабку Варю в ее комнате и наговорил мне такого! Я его ненавижу!

Подумать только, он умудрился сказать, что я выставляю свое либидо напоказ всему стационару!

19 (дек. 1985). Сегодня у меня очень грустный день. Ко мне зашел В., и сердце у меня забилось — плохой признак! Но я взяла себя в руки и стала наблюдать. Увы, кажется, Вахтанг во многом прав.

25 дек. Говорят, на Западе в это время празднуют Рождество. А у нас в стационаре готовятся к Новому году…

Приходил К.В. Я думала, он хочет меня поздравить, а оказалось — ему нужно, чтобы я поговорила с его матерью. Речь идет о размене квартиры — мать уперлась и ни в какую не соглашается разъехаться. Я ответила ему неопределенно: ни да ни нет.

…15 янв. (1986) Сегодня опять приходил В. Он разобижен и начинает предъявлять претензии. Почему я не сделала того, что обещала? (Я ничего ему не обещала.) Когда я сказала, что ничего не обязана для него делать, то он устроил мне небольшую сцену. Кажется, девушка Соня во многом права: он стал со мной проявлять свой характер. Психопат есть психопат.

…13 февр. Опять приходил К.В., никак не может понять, что здесь ему ничего больше не обломится. Пусть ищет какую-нибудь другую дуреху, на которой будет паразитировать.

Но я-то хороша! Тоже мне Флоренс Найтингейл, у которой либидо вылезло наружу так, что всем кругом это заметно. Я думала, что полностью сублимировалась, что ни мужское внимание, ни секс, ни любовь — не та, что между человеком и партией, а настоящая — мне не нужны, а оказывается, я была о себе слишком высокого мнения. Вахтанг, к сожалению, прав, природу не обманешь. Хорошо, что он вовремя раскрыл мне глаза на себя. Наверное, он прав и в том, что мне надо по-настоящему влюбиться и завести себе любовника… Но где же возьмешь сейчас такого мужчину, который полюбит меня за красивую душу, закрыв глаза на короткую ногу? В любом случае, с В. у меня больше не будет никаких отношений».


— …Воронцов? — откликнулась я, выходя из раздумья. — Но он же и сейчас еще далеко не стар!

— Гриша сказал, что посетитель «скорее всего немолод». Так как он видел, скорее всего, только его силуэт, то этот вывод он сделал, исходя из впечатления об осанке — наверное, этот человек горбился, плечи были опущены… — рассуждал вслух Володя. — Твой сосед не мог заметить, например, морщинки на лице или седину.

Но ведь сутулость или хрипотца в голосе приходят не обязательно с наступлением старости. Они могут быть следствием тяжелых душевных переживаний или просто алкоголизма. Рост же человека — эта та константа, которая не меняется ни с течением времени, ни в зависимости от различных жизненных обстоятельств.

— А ведь Вахтанг, который единственный из нас встречался с Кириллом, описывал его как высокого и светловолосого юношу… — вспомнила я.

— И к тому же эта личность довольно загадочная, — добавил Эрик. — Не случайно, наверное, Лида никак не может найти его историю болезни — а я не могу найти никаких его следов.

Действительно, «птичью» фамилию Кирилла мы установили по журналу поступлений за 85-й год, и записи в дневнике Александры подтвердили нашу догадку. Но его история болезни как в воду провалилась. Как бы я хотела встретиться и поговорить с этим психопатом-физиком, очаровавшим мою сестру!

— И потом, наверняка многие из тех, с кем встречалась Аля в последний год жизни, тоже были высокими и не слишком темными, — продолжал свои рассуждения Володя. — Вилен, например, которого по приказу Богоявленской переводили из большой психиатрии в стрессовое отделение на лето, на время отпусков постоянных сотрудников, был выше среднего роста и рыжеватый, хоть и армянин, и фамилия у него была типично армянская — Орбелян…

— Исконно армянский тип — это голубые глаза и рыжие волосы, — вмешался Эрик, — таковы были жители государства Урарту…

— То-то я гляжу на тебя и вижу коренного жителя государства Урарту, — тут же парировал Володя.

— Увы, слишком долго мы боролись с разными тюркскими племенами, — пожал плечами Эрик, — чтобы тюркская кровь не оставила на нас своего отпечатка. Типичный генетический фокус, знаете ли, — доминантные гены темных волос и глаз… Я лично не жалуюсь.

Володя раскрыл рот, чтобы ему ответить, но тут вмешалась я:

— Мальчики, мальчики! Давайте не отвлекаться! Значит, надо найти этого Вилена с неизвестной армянской фамилией… А что же ты раньше о нем не вспомнил, Володя?

— Но мало ли кто с ней тогда работал? Столько врачей, столько пациентов прошло через стрессовое! Вот уволенный доктор Иванов, насколько я помню, был совсем маленького роста. Я, кстати, сам не слишком высок — метр семьдесят четыре. Типичный психиатр, знаете ли, — продолжал он, передразнивая Эрика, — значительно ниже среднестатического мужчины — он идет во властители душ, отыгрывая свои комплексы. Стремление к власти, по Адлеру. Так что Вилен был нетипичным — правда, уже тогда, лет в тридцать пять, волосы на макушке у него редели. А что касается других врачей из окружения Галины Николаевны, то все они соответствуют образу закомплексованного низкорослого мужчины: что Михаил Горенко, что Алексей Меркулов…

Михаил Горенко был тот самый светловолосый бородач, правая рука Богоявленской, которого я встретила в первый день своего появления в Серебряном бору. Меркулов, немолодой уже, но молодящийся психиатр с типично еврейской внешностью, редко теперь появлялся в Центре: он зарабатывал себе на жизнь, и очень неплохую жизнь, писаниями на психологические темы — особенно уважал он сексологию, над чем любили подтрунивать его коллеги. Я как-то удостоилась чести лицезреть его выступление по телевидению, и оно мне очень не понравилось: во-первых, в любых жизненных ситуациях, чреватых неприятностями, он всю вину сваливал на женщину, и, во-вторых, как может человек, трижды разведенный, поучать свою аудиторию тому, как создать крепкую семью?

Но это так, к слову. Эти сотрудники Центра меня больше не интересовали: во-первых, они никак не могли оказаться у меня под дверью в ту субботу, и во-вторых, они никак не могли быть героями Алиного романа. У моей сестры тоже были свои комплексы относительно роста, но если практически все мальчики мечтают вырасти до потолка, то Алю, наоборот, никак не устраивал ее скромный по нынешним меркам рост — метр семьдесят три.

Как я ни уговаривала ее, что это средний рост манекенщицы или фотомодели, это ее нисколько не утешало — она считала себя «каланчой» и восхищалась моей миниатюрностью. Поэтому она никогда не потерпела бы рядом с собой мужчину ниже себя. А когда мы заговорили о Воронцове, я вдруг поняла, что, сосредоточившись на Алиных врагах в стенах больницы, мы совсем забыли, что от нее могли избавиться и совсем по другим мотивам — личным, например.

— Очнись, Лида, и спустись на землю, — прервал мои размышления голос Эрика. — Думаю, что мы сможем вытянуть гораздо больше информации из дневника твоей сестры, когда над ним поработают эксперты — я заходил в лабораторию, и мне пообещали поскорей закончить это дело. А пока…

И они, серьезные мужчины, тщательно разрабатывали свои планы, то и дело пикируясь друг с другом. А я, женщина, значит — глупая и легкомысленная — молчала. Я знала, как буду действовать дальше.

И до того момента, как Эрик через неделю принес целиком расшифрованный дневник Александры, произошло еще три события.

Во-первых, я побывала-таки в медицинском центре «Приап и сыновья» и познакомилась с Игорем Михайловичем Сучковым.

Во-вторых, я узнала о дальнейшей судьбе Кирилла Воронцова.

И, в-третьих, получила судебно-медицинское заключение о смерти сестры, повергшее меня в шок.

Но — обо всем по порядку.


11

Дозвонившись до «Приапа», я выяснила, что у Сучкова прием пациентов расписан на две недели вперед, и мне предложили пойти к кому-нибудь из его сотрудников.

Я сказала: «Спасибо, я подумаю» — и повесила трубку — это совсем не входило в мои планы. В первый же день, когда бывший заведующий психосоматикой вышел на работу, я удрала из своего отделения пораньше, чтобы своими глазами увидеть Алиного врага номер один.

Мне пришлось заехать домой, потому что нужно было сменить имидж — проще говоря, переодеться и изменить прическу.

Через полчаса после того, как в квартиру бабушки Вари вошла дама с убранными в узел на затылке волосами, в длинной узкой юбке и на высоких каблуках, оттуда выскочила девушка без признаков косметики на лице, в старых джинсах, кроссовках и потрепанной курточке. Тщательно оглядев себя в зеркале перед выходом, я осталась довольна собой: это юное бесхитростное создание так же мало походила на деловую Лидию Владимировну, которую знали мои коллеги и пациенты, как и на жизнерадостную Лиду, вечно окруженную поклонниками. И, конечно, в этой девице с незапоминающимся личиком невозможно было разглядеть черты моей старшей сестры Александры.

Медицинский центр «Приап и сыновья» снимал помещение недалеко от станции метро, которую все москвичи по привычке именовали «ВДНХ» — не самое близкое к центру место, но и не самое удаленное, так, средней престижности. Я, правда, заблудилась и добиралась до него не десять минут, как обещала реклама, а целых двадцать пять, но в конце концов я его обнаружила: фирма Сучкова снимала помещение в сером мрачном здании какого-то НИИ, который и в самые лучшие времена вряд ли процветал, а сейчас совсем заплесневел и замшел (притом буквально, а не фигурально: в трещинах облупившейся штукатурки поселились какие-то странные образования типа лишайников, а фундамент как будто вырастал из грязно-зеленого мха). Но у «Приапа» был отдельный вход — веселенькая вывеска с изображением играющего на дудочке сатира, немного неприличного вида, висела на торце дома, у лесенки, ведущей в полуподвал.

Я спустилась и вошла; внутри было душновато, но отремонтировано помещение было на славу: стены отделаны панелями под красное дерево, навесные потолки, люстры — нечто среднее между офисными светильниками и домашними абажурами — словом, чувствовалось, что посетители за все это великолепие должны выкладывать денежки, и немалые. Впрочем, если у меня и были какие-то сомнения по этому поводу, то они развеялись сразу же после разговора с молоденькой регистраторшей в снежно-белом халате, сидевшей за конторкой в холле.

— Здравствуйте, могу я чем-то вам помочь? — спросила она необыкновенно вежливо — капитализм, черт побери!

— Я… я… — я очень правдоподобно засмущалась, вертя на безымянном пальце правой руки золотое обручальное колечко. Это кольцо я получила в наследство от бабушки и надеваю очень редко — только в тех ситуациях, когда надо показать, что я замужняя дама. — Понимаете, мой муж… Мы совсем недавно поженились и…

Я изо всех сил старалась покраснеть, но не знаю, насколько правдоподобно это у меня вышло. Тем не менее регистраторша — совсем девчонка, наверняка сразу после одиннадцатого класса — прониклась ко мне сочувствием и предложила:

— Раз вы не записаны заранее, то посидите, подождите: я спрошу у доктора Авербуха, сможет ли он вас принять.

Я, не дав ей подняться, затараторила:

— Понимаете, подобная проблема была у моего двоюродного брата Вахтанга (знал бы об этом мой милый американский братец!). Он мне говорил про Игоря Михайловича — он лечился у него несколько лет назад частным образом, и доктор очень хорошо ему помог, поэтому я хочу только к нему… — и я снова опустила глаза долу.

Девушка за конторкой задумалась и потом сказала: — Вообще-то говоря, Игорь Михайлович принимает в основном мужчин…

— Но мой муж — тоже мужчина, — поспешно перебила я.

— Он только что вернулся из отпуска, и у него сегодня постоянные клиенты, — тут регистраторша скользнула подозрительным взглядом по моей одежке и быстро отвела глаза: их постоянные клиенты не носят китайские джинсы и кроссовки «адидас» польско-габонского происхождения (это были мои собственные приобретения, сделанные на дешевом вещевом рынке в Черкизово, о котором мне поведала соседка, мать Гриши, и я ими страшно гордилась). — А вы знаете, сколько стоит у нас консультация?

Я пробормотала, что нет, не знаю, и она выпалила:

— Первичный прием — пятьдесят долларов или аналогичная сумма в русских рублях. Наш курс — 5400.

Что ж, это еще скромно! Наверняка процедуры стоят гораздо дороже. Я вытащила из внутреннего кармана курточки пятидесятидолларовую бумажку (ах, как пригодились мне те 500 баксов, которые я мысленно называла Витиным фондом!) и протянула, но не отдала ее регистраторше со словами:

— А можно, я заплачу после консультации? А то вдруг Сучков меня не примет — или, может быть, он назначит мне другое время.

Регистраторша, убедившись, что я платежеспособна, пожала плечами и предложила:

— Пожалуйста, подождите на лавочке под картиной. Игорь Михайлович работает сегодня до семи, у него еще двое пациентов, и я не хочу его беспокоить…

— Да, да, я подожду, если вы не против, — и, опасаясь дальнейших расспросов, я отошла от ее столика и уселась под произведением какого-то современного Малевича. Рядом со мной ждал своей очереди молодой полный человек в хорошо сидевшем на нем дорогом костюме. Он нервничал, но пытался скрыть это, делая вид, что изучает какие-то бумаги, которые при мне вытащил из дипломата.

Я тоже вынула из своей сумки через плечо (она была дорогая, итальянская, но для того, чтобы понять это, надо было внимательно в нее вглядываться) детектив в мягкой обложке и притворилась, что читаю.

Из-за книжки было очень удобно наблюдать за окружающим.

Девушка за конторкой тоже уткнулась в какую-то миниатюрную книжечку, типа любовного романа, но углубиться в чтение ей не дали: то и дело звонил телефон, и она любезным голосом что-то отвечала (слов я разобрать не могла) и делала записи в лежавшем перед ней журнале. Из двери в дальнем конце коридора вышла крупная дама, хлюпая носом и вытирая кружевным платочком глаза; за ней с понурым видом тащился плюгавый и лысоватый мужичонка. Из двери, возле которой я сидела — на ней была золоченая табличка с надписью крупными буквами «Сучков Игорь Михайлович, кандидат медицинских наук», — вышел седовласый моложавый мужчина, и мой сосед немедленно туда юркнул — так что мне не удалось даже увидеть хозяина кабинета.

Насколько я знала, Сучков сегодня должен был принимать до семи. Было уже полседьмого; мне стало скучно, и я решила пройтись. Я направилась в туалет в конце холла, отделанный по последнему слову европейского дизайна, правда, унитаз был не в цветочках, а однотонный. Пока я мыла руки, из-за двери послышались голоса. Я выглянула в коридор и увидела в конце его, на узенькой темной лестничной площадке лестницы — очевидно, там проходил черный ход — девушку-регистраторшу и молодого человека в халате; лицо его было обрамлено светлыми кудряшками, что придавало ему на удивление ангелоподобный вид. Они курили и разговаривали; я решила, что раз я взяла на себя роль частного детектива, то в мои должностные обязанности входит и подслушивание, и удобно устроилась под дверью. Ничто не доставляет такой радости подчиненным, как сплетни о начальстве; может быть, мне повезет?

— Нет, Маша, представь себе, простая русская баба — и банзай! — в голосе спустившегося с неба ангелочка (я приоткрыла дверь, вгляделась в него повнимательнее и убедилась, что он не так молод, как мне сначала показалось) звучало восхищение.

— Про кого вы говорите, Алик? — Маша явно строила глазки доктору. — Про даму в красном костюме?

— Нет, у той проблемы посерьезнее. Я имею в виду полную женщину в вязаной кофте, каких давно не носят. Она бухгалтер из маленького провинциального городка, в Москве бывает наездами. Поднакопила деньжат и решила обратиться к сексопатологу — почему у них с мужем сексуальная дисгармония. Она небось несколько лет назад и слова-то такого не знала! Мы с ней сидим, мило разговариваем, она говорит о себе, о супруге… Я прошу ее вспомнить свои эротические сны и фантазии. Она сначала смущается, говорит, что ничего подобного ей никогда и в голову не приходило — а потом сдается и рассказывает свой странный сон. И снится ей, простой рязанской бабе, не что-нибудь — а целый отряд японских самураев, которые с криками «банзай» обнажают свои возбужденные детородные члены и наступают на нее!

— Да, это очень забавно, — ответила Маша скучным голосом; чувствовалось, что она не понимает, что так поразило ее собеседника — зато я за дверью чуть не расхохоталась вслух. — Кстати, Алик, ты не видел, куда подевалась девица в джинсах? Только что она тут сидела!

— Да? Я никого тут не заметил.

— Ничего удивительного, она такая бесцветная… Ждала шефа, должно быть, не дождалась.

— Пациентка?

— А кто ее знает, может, пациентка, может, любовница…

— А может, и то и другое в одном лице, как Клара?

— Просто удивительно, что в нем находят все эти девицы? Он же такой старый, — боюсь, что Маше в ее восемнадцать все мужчины старше тридцати казались старыми.

— Сексуальный опыт, Машенька, сексуальный опыт. Это вообще в традициях наших сексопатологов — спать со своими пациентками. Например, мой учитель…

Но я не успела услышать имя греховного учителя, потому что Машу гораздо больше интересовали делишки людей, ей известных.

Она прервала Алика:

— Слушай, этой Кларе не больше двадцати пяти. И я уверена, что шеф приехал из-за границы не вчера, как меня уверяла эта старая кастрюля, его жена, а несколько дней назад, потому что…

Но почему в этом была уверена юная сплетница, я так и не узнала, потому что из коридора вдруг раздался громкий зов:

— Маша!!!

— Я здесь, Игорь Михайлович! — и Маша полетела по коридору к своей конторке, как на роликах.

Тут я вышла из туалета и как ни в чем не бывало, не торопясь, пошла по коридору; если продолжавший курить на лестнице Алик и увидел меня, то вряд ли он мог заподозрить, что я подслушивала. И как раз на пороге кабинета под розовой мазней я и столкнулась с Сучковым. Он оказался мужчиной лет пятидесяти, очень высокий, с мясистым лицом. Его темные коротко остриженные волосы поседели на висках; он был далеко не худ, скорее склонен к полноте, но тем не менее толстым его назвать тоже было нельзя. У меня он с первого взгляда вызвал неприятие, чуть ли не отвращение — то ли его обрюзгшее лицо так мне не понравилось, то ли узкие глаза его, спрятавшиеся под тяжелыми веками, слишком проницательно и откровенно меня рассматривали.

— Это вы меня дожидались? — спросил он, подозрительно сверля меня зрачками. — Сейчас уже поздно, так что давайте…

— Извините меня, Игорь Михайлович, — я снова вошла в свою роль, роль «дебютантки» (дебютантами сексологи называют людей, только начавших сексуальную жизнь, и их ошибки дают неисчислимое множество сюжетов для профессиональных анекдотов). — Я… я стесняюсь и не хочу занимать ваше время. Я лучше в следующий раз запишусь заранее и приду к вам с мужем… — и я повернулась и поспешила прочь.

Я шла по улице, посвистывая и помахивая сумочкой, чуть ли не приплясывая, как будто я снова училась на первом курсе — как приятно иногда залезть в шкурку в о семнадцатилетней девчонки!

Но внутри я уже была взрослой и, пока одна «я» радовалась жизни — день выдался хоть и холодным, но солнечным-другая «я» подводила итоги сегодняшней авантюры. Итак, Сучков меня не узнал — но, может быть, он просто не успел меня рассмотреть, я слишком быстро убежала? И, главное, он вполне мог быть в Москве в ту субботу — если он действительно вернулся из отпуска раньше времени, чтобы провести время со своей молодой пассией по имени Клара.

Все-таки придется, видно, Эрику разыгрывать роль пациента и обаивать юную Машу (уж она-то растает сразу!), чтобы ее разыскать. А потом соблазнять эту самую Клару, чтобы получить от нее информацию… В общем, тут как раз тот случай, когда сыщику просто надо быть красавцем мужчиной.

А на следующий день я сделала новое открытие. На отдельный листочек я выписала фамилии больных, чьи истории болезни я никак не могла найти — в том числе и Воронцова, и пошла с ним в архив, к знакомой даме с перехимиченными волосами. Увы, та не знала, куда они подевались, и не представляла, где их искать. На мое счастье, в этот момент в помещение архива вошла медсестра Нюся, от которой я с некоторых пор старалась держаться подальше. Как ни странно, но после того, как я прочла в Алином дневнике ее историю, я ее даже немного зауважала.

Весь персонал стрессового уже знал, что я собираю материал для диссертации, поэтому мои архивные изыскания никого не удивляли. Нюся, услышав знакомую фамилию, переспросила:

— Какой это Воронцов, Лидия Владимировна, — уж не Кирилл ли?

— Да, Кирилл. Он бы мне очень пригодился для статистики…

— Вы эту историю болезни никогда не найдете — ее у нас нет. Ее передали то ли в Институт Сербского, то ли в милицию, — Нюсино лицо все засветилось изнутри от удовольствия, которое испытывает злостная сплетница, нашедшая благодарного слушателя.

— Это было лет пять назад. Ну и шум тогда здесь поднялся! Помню, все бегали с побледневшими лицами, даже Богоявленская занервничала… — тут она сделала многозначительную паузу, рассчитанную на то, чтобы подогреть мое любопытство.

— Так что же случилось, Нюся?

— Он убил свою любовницу! Говорят, зарезал ее на даче…

Она могла быть удовлетворена произведенным эффектом: ее слова меня действительно поразили. Как ни старалась я контролировать свои лицевые мускулы, это мне не удалось, и, очевидно, именно удивление на моем лице побудило ее продолжать:

— Дело в том, что к тому времени его лечащего врача, Беловой, уже не было в живых. Диагноз она ему поставила — психопатия, но кто же знал, что он социально опасный? Уж во всяком случае — не она, — и тут Нюся-Нина выразительно поджала губы и замолчала.

— А почему — не она? — как мне было ни противно расспрашивать ее, но информация, как и деньги, не пахнет.

— Да она с ним возилась день и ночь и все отпаивала его кофем. На ночное дежурство придешь — а они уже тут как тут, сидят в ординаторской и воркуют, как голубочки, — только дым оттуда валит, как из топки. Я на всякий случай к ним без стука не заходила. Плохо, когда у женщины нет семьи и ее дома никто не ждет, — тут ее проницательные глазки впились в меня, и даже с моим самообладанием мне стало неловко. Я была уверена, что благодаря ей уже вся больница знает и о моем красавце поклоннике, и о слишком благосклонном ко мне отношении заведующего. — По-моему, Александра Владимировна с ним завела амуры. Конечно, это не мое дело, но с нашими больными надо быть поосторожнее: все-таки они все — психические. Конечно, он был собою видный, высокий, белокурый, похож на Олега Видова, — и, увидев недоумение в моих глазах, Нюся пояснила:

— Актер был такой, девки по нему с ума сходили. Вот и на Воронцова они тоже слетались, как мухи на мед, одна и доигралась… А докторша Саша тоже плохо кончила — выпрыгнула как-то ночью из окна. Хотя, кто знает, может, ей и помогли. Тот же Кирилл, например…

Тут дверь отворилась, и вошел незнакомый мне доктор. Нюся вдруг вспомнила о своих делах и резко закончила разговор, к явному разочарованию архивистки, слушавшей ее с раскрытым ртом. Я тоже поспешила побыстрее распрощаться — кажется, я услышала достаточно.

Итак, Кирилл Воронцов — убийца, и его поместили в Институт Сербского на судебно-психиатрическую экспертизу. Психопат обычно признается вменяемым в отношении совершенного им деяния, если же преступнику ставят диагноз «шизофрения», его ждет спецпсихушка и принудительное лечение. Понятно, почему волновался персонал стрессового, когда пришел запрос на Воронцова — кому же хочется быть уличенным в постановке неправильного диагноза? Да еще когда столько доброжелателей под боком — таких, как Марк Наумыч…

Старые традиции живы, старые страхи — тоже, тем более, что это случилось не сейчас, а лет пять назад (в дате Нина-Нюся могла и ошибиться). Почему произошла диагностическая ошибка: от врачебной некомпетентности или неверный диагноз поставили намеренно? Если истине соответствует второй вариант, то с какой целью это сделали? Хотя и известно, что в стрессовом отделении даже в самые суровые времена избегали страшных диагнозов, которые вели за собой поражение в правах, тем не менее высшие инстанции могли бы заняться поисками виновных… А самого подходящего козла отпущения — моей сестры — уже нет в живых. Кстати говоря, чтобы поставить точный диагноз в неясных случаях, надо быть просто асом, и сколько врачей — столько и мнений. Да вот отрывок из Алиного дневника — прямая этому иллюстрация.


«9 июля (1986). Сегодня произошел курьезный случай с больной Иволгиной.

Вилен с ней зашел в тупик и попросил о консультации. Консилиум — это были мы трое: В., Алина Сергеевна и я — больше никого из врачей нет ни в стационаре, ни в Центре: лето! В отличие от Вилена, я имела возможность Иволгину наблюдать в палате и видела, что под робкой и приличной внешностью неудачливой жены и матери скрывается нечто этакое… Я даже не могу рационально объяснить свое чувство, Мы проговорили с Иволгиной почти час, и она все нам повторяла свои нудные жалобы — но их было слишком много, и разных. После этого каждый оказался при своем мнении: Алина считала, что это неврастения, В. - шизофрения, а мне интуиция подсказывала, что Иволгина просто-напросто истеричка. Алина ушла домой, а мы вдвоем сидели за кофе и вяло отстаивали каждый свое, как вдруг в ординаторскую влетела медсестра Люся — она новенькая и пришла к нам из терапии — с огромными глазами: идите в третью палату, там с Иволгиной черте что творится! Мы побежали — и я первый раз увидела своими глазами настоящий истерический мост. Иволгина билась в своей кровати, как выброшенная на берег рыба. Я посмотрела на лицо В. и вдруг поняла, что сейчас он сделает то, что предписывается делать в таких случаях: даст ей пощечину. Конечно, это бы прекратило истерику, но что было бы потом: бесконечные жалобы и разбирательства! В. в наших стенах новенький, он не представляет себе обстановки в этой чертовой больнице. И я встала между ним и больной, закрыв ее, если можно так выразиться, своей грудью! Он остыл — и с припадком справились при помощи укола: хоть дольше, зато безопаснее.

Потом В. проводил меня до дома и сказал: Саша, ты была права, и спасибо тебе!

Я счастлива: подумать только — армянин, который ко всем женщинам относится свысока, по определению, признал мою правоту!»

Браво, сестричка!

Но если Кирилл — убийца, то не важно, психопат он или сумасшедший, ведь однажды преступив запретную грань, второй раз это сделать уже нетрудно…

Тем более что у Воронцова было уже несколько попыток самоубийства. Есть теория суицидов, которая объясняет их тем, что самоубийство — это то же убийство, только на цивилизованного человека в обществе действует много запретов, и один из самых сильных — «не убий». Это табу сидит в глубинных слоях психики, и человек, мечтающий с кем-то расправиться, убивает себя — вместо другого. Тем более что Кирилл несколько раз резал себе вены острым лезвием, крови он не боялся, ее вид его, наоборот, успокаивал — это бывает у психопатов.

Если же он был в психозе, то тем более мог убить и в бреду — и не только свою девушку, но и Алю. Не надо слушать Нину-Нюсю, чтобы сделать выводы об отношениях моей сестры и Воронцова, тем более что Нина, как и каждая женщина, лишенная мужского общества в постели, слегка подвинута на сексуальных делах — надо было видеть выражение ее физиономии, когда она говорила об «амурах»! Судя по рассказу Вахтанга и по Алиным записям, история развивалась так: сначала Аля была просто очарована неординарным пациентом, потом в него влюбилась. Судя по всему, их связь была чисто платонической. Аля готова была для Кирилла на все, а он ее без зазрения совести использовал. А потом в какой-то момент — кстати, точно определенный, это случилось тогда, когда двоюродный брат открыл ей глаза — она смогла, сделав над собой нечеловеческое усилие, остановиться, посмотреть на ситуацию со стороны и задавить в себе безнадежное чувство. Кирилл был поражен — и оскорблен в лучших чувствах. Ему было с Алей так удобно — а она взяла и отняла у него этот уже привычный комфорт. Неважно, сумасшедший был Воронцов или нет, по отношению к Але он до сих пор вел себя так, как многие знакомые мне абсолютно здоровые представители мужского пола обращаются с отчаянно влюбленными в них дамами. И точно так же, как они, реагировал, когда вдруг неиссякаемый источник любви и жизненных благ иссяк — с недоумением и обидой.

Но дальше уже начинаются различия.

Обычный мужчина, даже если ему было очень удобно паразитировать на женщине, способен причинить ей какую-нибудь гадость — например раскрыть мужу глаза на ее поведение — но не более. Такой случай у меня перед глазами: только что из отделения выписалась Елена И., тридцатипятилетняя матрона, которая отчаянно влюбилась в молодого человека, своего студента, но при этом не собиралась уходить из семьи: у нее были муж и двое детей. Когда же Павлуша понял, что Елена к нему охладевает и ему больше ничего не светит, то рассказал обо всем мужу — и в результате несчастная женщина оказалась совсем одна: и без предавшего ее любовника, и без супруга, и без детей, которых муж просто-напросто взял за руки и увез к своим родителям в Казахстан: пойди достань их оттуда! Мне действительно ее жаль: ее вина лишь в том, что она вовремя не разглядела в очаровательном юноше подлеца и была слишком неосторожна. Моралисты, конечно, сделают из этой истории другой вывод, но я не моралистка.

Но в случае с психопатом все гораздо проще — и серьезнее. Он не способен на дальний расчет, не думает, что будет потом; если его завести, он не управляет собой и в этом состоянии опасен. Неважно, что Александра не была любовницей Кирилла — она все равно в его глазах была его собственностью и не имела права отнимать принадлежавшую ему любовь. Предположим, он узнает, что Аля дежурит; ему от нее что-то нужно, и он по привычке приходит требовать, чтобы она сделала для него то-то и то-то. Но Аля держится отчужденно, она холодна и спокойно ему отказывает. И тогда он в припадке бешенства выкидывает ее из окна…

Или другой вариант. У Воронцова начинается психическое заболевание. Постепенно развивается бред, но, как и многие душевнобольные, он его успешно скрывает от окружающих. В какой-то момент в его сознании светлый образ Али искажается и становится черным — из лучшего друга она превращается в злейшего врага. Например, ему приходит в голову, что она специально лечила его так, чтобы он потерял все в жизни, травила его лекарствами, и теперь его тело и мысли стали чужими.

Или — просто голоса ему приказали убить Александру; это могло произойти даже внезапно, когда они мирно беседовали у окна. И он им подчиняется. Так бывает: психически больная мать в каком-то непонятном порыве душит своего горячо любимого ребенка…

Господи, сколько различных теорий пришло мне в голову, пока я шла из архива к себе в отделение! Это все умозрительные построения, все это надо проверять. Ведь может случиться и так, что Кирилла в этот трагический ноябрьский вечер просто не было в Москве… Эрик, где Эрик? — мысленно возопила я.

Тем же вечером я созвала у себя экстренное совещание, и на этот раз я была серьезна и даже не обращала внимания на соперничество моих верных рыцарей — мне было не до этого. Впрочем, и они посуровели, когда узнали о моем визите в «Приап», и хором, очень согласованно, стали упрекать меня за неосторожность.

— Не понимаю, какая опасность могла грозить мне среди белого дня чуть ли не в центре Москвы, — прервала я их дружные упреки. — Зато теперь мы знаем, что Сучков уже мог находиться в Москве. Это он мог звонить мне в дверь, твердого алиби на этот день у него нет. Можно, конечно, попытаться выйти на его любовницу Клару и выяснить, когда он вернулся из-за границы. Но мне кажется более близкой к истине версия с Кириллом Воронцовым: убийца, с которым моя сестра находилась в странных отношениях. Известно, что он очень часто приходил вечерами к ней в больницу. Мне кажется, что сначала надо заняться им.

— Судя по всему, ты, Лида, убеждена, что твою сестру убили, — заметил на это Эрик. — И тебе кажется более вероятным, что ее убил пациент по личным мотивам. Что ж, возможно, ты права…

— Или насмотрелась фильмов про убийц-маньяков по кабельному телевидению, — прервал его Володя. — Но все версии имеют право на существование. Я беру на себя проверку Воронцова, у меня однокурсник работает в Институте Сербского.

А Эрик, если он не возражает, мог бы заняться Сучковым…

Эрик не возражал. Напоследок, во время традиционной прогулки вчетвером, на которую нас гордо вывел Гриша, оба моих двуногих защитника умоляли меня быть осторожнее — и не ходить никуда одной. Я, конечно, согласилась — этакая неспособная постоять за себя девица, беспомощно хлопающая глазами — а что мне еще оставалось? Только признать, что я вела себя неосторожно и пообещать, что больше так делать не буду.

На следующий же день, воспользовавшись тем, что у Володи после очередного внеочередного дежурства разболелась голова и он ушел домой еще утром, я сбежала из стационара пораньше — и направилась прямиком в судебно-медицинский морг 36-й городской больницы.

С погодой мне повезло: снова светило солнышко, и хотя было холодно, но в Москве я чувствовала себя гораздо уютнее в ясные дни, чем в пасмурные, и даже намного быстрее ориентировалась на местности. Поэтому меньше чем за час мне удалось добраться от своего Серебряного бора до станции метро «Семеновская», а путь оттуда до больницы занял у меня совсем немного времени — так что сохранялась надежда, что я застану кого-нибудь из патологоанатомов на рабочем месте.

Здешнее патоанатомическое отделение выглядело не таким запущенным, как наш морг — наверное, потому, что ремонт тут производили на пару лет позже. Все морги похожи друг на друга каким-то леденящим холодом, исходящим от их мрачных стен, какой-то своей особой атмосферой НЕЖИВОГО, в которой живой душе находиться тревожно и жутко. Наверное, поэтому патологоанатом из нашей больницы показался мне таким посеревшим — чтобы как-то существовать в такой атмосфере, нужно распроститься с некоторыми человеческими чувствами.

Обычная удача не изменила мне и на сей раз. Пробираясь по узкому коридору и стараясь при этом не налететь на каталки с прикрытыми простынями телами, я столкнулась с доктором в сдвинутом чуть набок колпаке — он представился как Сан Саныч и разговаривал со мной очень ласково; за короткое время нашего знакомства он рассказал мне не менее десятка анекдотов, часть из них до безобразия пошлых, но от этого еще более смешных, так что я безудержно хохотала, сознавая, что в морге это делать не совсем прилично.

Словом, веселый доктор был полной противоположностью нашему патологоанатому, да и обстановка здесь мне показалась не такой мрачной. Я решила было, что Сан Саныч слегка подшофе, но от него не пахло сивухой, хотя распознать запах алкоголя в насыщенной формалином среде очень сложно, и я могла ошибиться. Наверное, он просто родился таким оптимистом, и обстановка на него не влияет, подумала я. Когда я объяснила ему, что привело меня в их царство мертвых — то есть изложила предназначенную для его ушей версию о диссертации — он с готовностью предложил свою помощь:

— Для коллеги — с удовольствием. Можно сказать, с величайшим, тем более, что вы посетили наше заведение из чисто научного интереса, а не по более печальному поводу, по каким обычно к нам в полуподвал заглядывают простые смертные. Мне уже приходилось встречаться с сотрудниками стрессового отделения — и я искренне вами восхищаюсь! Подумать только, какая у вас работа — все время, как на вулкане. Я бы ни за что не выдержал!

— Это у вас тяжелая работа, а не у нас, — возразила я.

— Да что вы, Лидочка! — воскликнул в ответ Сан Саныч; его фамильярность меня нисколько не покоробила. — Наши клиенты никогда больше не попадут под машину и не выпрыгнут из окна. И если ваше слово может иметь решающее значение для судьбы пациентов, то от нашего заключения уже ничто для него не зависит.

— Зато от ваших заключений зависит иной раз очень многое и для их близких, и, увы, для лечащих врачей, — попыталась я к нему подольститься, но это уже было лишнее, потому что Сан Саныч громогласно воззвал:

— Веня! Где ты, Веня?

Из неприметной двери выглянул совсем молодой человек студенческого вида, в очках, снимая на ходу халат:

— В чем дело, Сан Саныч, ты наших клиентов разбудишь!

— Веня, познакомься, это Лида, она врач-психотерапевт из стрессового стационара — помнишь, в прошлом году, уже при тебе, их труп у нас лежал? Так вот, Лиде нужны наши заключения по всем летальным исходам в их отделении… Их было немного, наверное, случаев пять…

— Шесть, — поправила я. Шесть случаев за пятнадцать лет — это действительно мало, этим можно гордиться. Всех спасти невозможно. Что бы ни представляла собой профессор Богоявленская, каким бы мелким грешкам и страстишкам она ни была подвержена, именно она организовала это отделение, и благодаря ей много людей, пытавшихся свести счеты с жизнью, остались в живых… Ей это зачтется, не зря она живет на свете.

— Так вот, Веня, домой ты всегда успеешь, а сейчас давай поможем коллеге, — продолжал Сан Саныч.

Веня неохотно снова надел халат, а потом улыбнулся и повел меня в дальний конец коридора, в ординаторскую, где на стеллажах вдоль стены хранились сотни, тысячи, десятки тысяч пожелтевших карточек, испещренных бледными нечеткими машинописными буквами… Как мне это было знакомо — врач, отстукивающий одним пальцем выписку на скверной машинке с выпадающими буквами… О, такой близкий и такой недоступный компьютер, как доктора жаждут общения с тобой — каждодневного, а не по большим праздникам! Я лично мечтаю о том времени, когда мне не придется заполнять историю болезни своим скверным почерком, а достаточно будет быстро пробежаться пальчиками по клавиатуре — и вся недолга…

— Это копии наших заключений, — пояснил мне Веня, — третий экземпляр, под копирку, мы всегда сохраняем у себя. Они расставлены по годам, а вот насчет другого… По идее, фамилии должны идти строго в алфавитном порядке, но… — и тут он выразительно хмыкнул. — Надеюсь, вы и так найдете, что вам нужно? — он посмотрел на меня с сомнением, но я его уверила, что я справлюсь сама и постараюсь никого не задерживать.

В конце концов он пошел пить чай с Сан Санычем, а я сразу бросилась к полке, помеченной 1986 годом. На букву «Б» Беловой Александры Владимировны не оказалось, зато заключение на нее я нашла почему-то на букву «Г».

Моя бедная сестра… Травмы, полученные при падении — разрыв печени, селезенки, осложненный перелом костей таза… Она скончалась, не приходя в сознание — хоть в этом ей повезло. Бегло скользя взглядом по строчкам, я вдруг увидела такое, что не поверила своим глазам. Я перечитывала это место снова и снова.

Александра ждала ребенка — в момент смерти у нее была констатирована беременность, приблизительно 12 недель!


12

Я была как в тумане, пока прощалась с любезными патологоанатомами и даже по привычке с ними кокетничала; я плохо помню, как добиралась потом до дома. Аля — и беременность? Это никак не укладывалось у меня в голове! Наша Аля, наша монашка, наша Флоренс Найтингейл, убежденная старая дева, посвятившая всю себя «несчастненьким»… Впрочем, как известно, и древнеримские весталки нарушали обет девственности, не то что христианские монахини. Я считала, что хорошо понимаю свою сестру — но ошибалась. Но кто же был ее избранником?

Если Александра ждала ребенка, то все меняется.

Во-первых, нередко у женщин под влиянием беременности, особенно на ранних стадиях, возникают психические отклонения. А Аля была вообще сверхчувствительна; если она, будучи в таком состоянии, сильно переживала — например, из-за отца ребенка, то мрачное настроение вполне могло перейти в глубокую депрессию; тогда она действительно была способна своими ногами шагнуть с подоконника в бездну, на дне которой ее ждала смерть.

Или — кто-то захотел от нее избавиться не потому, что она слишком много знала о том, чего ей знать было не положено, а совсем по другой причине: ее существование на этом свете мешало какому-то пока неизвестному мне мужчине, в планы которого не входили ни женитьба на ней, ни отцовство. Как это там в «Американской трагедии» у Драйзера? Свою беременную возлюбленную пылкий любовник утопил во время лодочной прогулки, чтобы жениться на богатой… Сейчас другие времена, и Аля никогда бы не стала никого шантажировать ни беременностью, ни ребенком — если бы она захотела его оставить, то это был бы только ее ребенок. Но, чтобы это понять, надо хорошо знать Алю, просто переспать с ней для этого недостаточно. Поразительно, но факт: моя сестра, восстав против родителей, бессознательно повторяла материнскую судьбу!

Почему родители ничего не сказали мне об этом? И моя рука сама собой потянулась к телефону. Мне пришлось дозваниваться до Питера минут пятнадцать, и за это время я немного привела в порядок свои нервы. Мне ответил отец. Вместо приветствия я сразу выпалила:

— Папа, почему вы с мамой от меня скрыли, что Аля была беременна?

Последовала долгая пауза, и наконец он ответил — усталым, тягучим голосом — так он разговаривал с родными, когда у него случались крупные неприятности:

— Как хорошо, Лида, что я поднял трубку, а не мама. Она на кухне, готовит ужин и нас не слышит. Дело в том, что она об этом не знает. Я не показывал ей заключения, а она не спрашивала. О ее беременности кроме патологоанатомов знали только я и Сучков — но с ним я договорился по-мужски, чтобы он молчал.

— Зачем ты это сделал?

— Понимаешь, смерть Али и так породила слишком много слухов. Сначала девушка сбегает из дома, потом через два года нелепым образом погибает… Я хотел, чтобы хотя бы после смерти ее имя не трепали досужие языки. И еще мне хотелось избавить маму от лишних переживаний — она и так с трудом перенесла этот удар судьбы.

— Папа, ты понимаешь, что тот факт, что Аля ожидала ребенка, бросает совсем иной свет на ее гибель?

— Что это может изменить, Лида? Ничего. Не стоит тревожить мертвых, доченька, давай лучше заниматься делами живых. Кстати, а откуда ты об этом узнала?

Я не хотела говорить папе о своем расследовании — и воспользовалась проверенным методом, при помощи которого я избавляюсь от надоедливых абонентов, но никогда еще не применяла по отношению к родным. Сделав паузу, я вдруг громко закричала в микрофон:

— Папа! Папа! Ты меня слышишь? — после чего положила трубку, как будто нас разъединили. Перезванивать я, естественно, не стала; папа тоже не позвонил.

Эту ночь я снова спала плохо; мне снилось, что Аля снова пришла ко мне — на этот раз, чтобы поделиться своими переживаниями. Мы сидели с ней в обнимку на нашем диване, и она плакала на моем плече, а я ее утешала — как будто именно я, а не она, была старшей сестрой. Сквозь слезы она что-то бормотала о «грехе», об «измене», но мне надо было узнать самое главное: кто же он? Я инстинктивно чувствовала, что именно от этого зависит что-то очень важное, разгадка мучительной тайны, но не могла добиться от нее ответа. Наконец, когда она уже раскрыла рот, чтобы произнести его имя, тело ее вдруг растаяло, и я обнимала пустоту; от нее остался только след от слез на моем правом плече. Я так реально ощущала эти горячие слезы, что, проснувшись, не сразу поняла, что это мой верный Гриша, поскуливая, вылизывает теплым влажным языком ямочку над правой ключицей.

Утром, столкнувшись в коридоре с Володей, я тут же утащила его в свою маленькую ординаторскую, совершенно позабыв, что он мой начальник.

— Володя, послушай: Аля была беременна! — выпалила я, не успев перевести дыхание.

Он заметно вздрогнул; потом, отвернувшись к окну — видимо, для того, чтобы собраться с мыслями — произнес только одно слово:

— Рассказывай.

Захлебываясь, я поведала ему про свой вчерашний поход в судебно-медицинский морг.

Он долго молчал, по-прежнему глядя в окно; затем, повернувшись ко мне, сказал:

— Что ж, теперь нам придется принимать в расчет еще одну версию.

— Как ты думаешь, это был Кирилл? — во мне все кипело и бурлило; моя голова, казалось, вот-вот сварит суп из различных теорий и гипотез.

— Еще рано говорить… — но тут нас грубо прервали: в ординаторскую с громким ревом ворвалась больная со всклоченными волосами.

Я умею быстро переключаться — без этого в моей профессии пришлось бы трудно. Ближайшие два часа мы с Синицыным посвятили разбору полетов. Пациенткой, грубо прервавшей наш тет-а-тет, оказалась Рая, моя пациентка, а волосы у нее стояли дыбом оттого, что в них вцепилась Лилия Андреевна, ее соседка по палате, и Рае удалось вырваться из ее цепких объятий, только чуть не оставив ей в качестве военного трофея свой скальп. Беженка из Сухуми, полугрузинка-полуармянка Рая рыдала в голос; наконец мы с Володей смогли разобрать, что конфликт случился на национальной почве.

— Она назвала меня «лицом кавказской национальности»! За что они меня так ненавидят? — с трудом выдавливала из себя слова Рая, не переставая содрогаться всем телом.

На ковер была вызвана Лилия Андреевна и другие соседки по палате; они все в один голос твердили, что Рая в ответ обозвала недавно овдовевшую семидесятилетнюю Лилию русской… впрочем, это неважно. Зачинщицей скандала оказалась на этот раз Лилия, но у Раи, только что начавшей вставать с постели, оказался такой жуткий характер, что только святая с ней не вступит в ссору.

Когда слезы были вытерты, дополнительные таблетки проглочены и драчуньи разведены по разным палатам, Володя сказал, устало опускаясь на стул и стирая с лица пот:

— Коммунальная кухня. Я как-то видел фильм, в котором дрались между собой Брижжит Бардо и Клаудиа

Кардинале — хоть они и вцеплялись друг другу в волосы, это смотрелось куда эстетичнее и сексуальнее.

— Да, — согласилась с ним я, уныло прихлебывая кофе. — И, главное, кроме Раи, я не успела поговорить ни с кем из своих больных, а уже полдень. Ну что, скажи на милость, делить между собой нашим пациентам — свои несчастья?

— Ты не права, Лида. Несчастному человеку очень нужен враг, на которого можно свалить причины своих неудач. Только довольные жизнью люди обычно добры и неагрессивны, А чужак, человек другой национальности — самый подходящий виновник всех твоих бед. Раньше во всем виноваты были евреи, теперь — чеченцы и всякие прочие «кавказцы». Я помню одну такую свару в прежние времена — тогда не ужились друг с другом старая еврейка и ее русские соседки. Конечно, там сильно пахло антисемитизмом, но и старуха тоже была хороша… Самое смешное было то, что мирили мы их вдвоем с Сениной, в жилах которой течет немало «жидовской» крови. А у меня, между прочим, мама — еврейка, — и он то ли с вызовом, то ли вопросительно посмотрел мне в глаза: как я к этому отнесусь?

— Ты знаешь, догадаться об этом совсем несложно, стоит на тебя посмотреть, — ответила я, удивившись про себя: кажется, Синицын нервничает! С чего бы это?

Вслух же я напомнила Володе историю про больных Федотова и Вайнштейна, вычитанную в Алином дневнике, так что он расслабился и даже рассмеялся. Впрочем, вот она, эта история:


«14 июня (1985). Сегодня Сучков принес и бросил мне на стол два смятых исписанных мелким почерком тетрадных листка со словами:

— Устроили тут сионистское гнездо!

Кажется, в Сучк. сосредоточились все человеческие качества, которые мне ненавистны, в том числе антисемитизм. Его настольная книга — «Протоколы сионских мудрецов»; мало того, что он ее читает, он еще и верит всему, что там написано.

На днях он довел меня до слез своими рассуждениями на эту тему.

То, что он мне принес, оказалось доносом — на врачей стрессового стационара, в том числе и на меня саму. В первый раз я держала в руках такую бумажку!

А предыстория всего этого такова. В мужской палате лежали два старика, два ветерана Великой Отечественной, Федотов и Вайнштейн. Один из них только что потерял жену, другой попал в неприятную судебную историю. Сверстники, прошедшие всю войну «от и до», они совершенно естественным образом подружились. Дружба их прервалась внезапно: Федотов как-то раз обратил внимание на фотографию, стоявшую у Вайнштейна на тумбочке. На карточке (я сама ее видела) изображен был сын Вайнштейна; он позировал на фоне танка, с автоматом в руках и надменной улыбкой на лице. Вот этот танк-то и вызвал интерес Федотова:

— Яша, а танк-то какой-то странный! Я ничего подобного не припомню!

— Это «шерман».

— И обмундирование у него какое-то необычное!

Тут, присмотревшись еще внимательнее, Федотов заметил еще и шестиконечную звезду Давида на корпусе, и наконец до него дошло, в чем дело. Но на всякий случай он все-таки спросил:

— Так чья же это армия?

— Израильская!

Самое печальное, что мужская палата у нас только одна, и когда Федотов пришел ко мне с требованием «немедленно выписать этого сиониста проклятого» и получил категорический отказ, то я не смогла выполнить и вторую его просьбу: переселить «сиониста» куда-нибудь подальше. Так они и продолжали существовать, не только в одной палате, но и на соседних койках — терпели друг друга из последних сил. Надо отдать им должное, до громких сцен дело не доходило. В утешение себе Федотов и накатал донос.

Два старых солдата, жизнь уже прожита — ну что им делить друг с другом? Но нет, они «идейные противники».

Мне обоих жалко до слез, особенно, как ни странно, Федотова — у него-то нет сына даже на Синайском полуострове».


Поговорив еще немножко о евреях, кавказцах, сионистах и антисемите Сучкове, мы занялись текущими делами. Я с нетерпением ждала конца рабочего дня, чтобы в спокойной обстановке поговорить с Володей и Эриком, приглашение которому я оставила на его автоответчике. Но Эрика я увидела раньше чем рассчитывала: около трех, несмотря на запрещение, он появился в стрессовом, причем не один, и вместе со своей высокой и белокурой спутницей исчез за дверью кабинета заведующего. Не дожидаясь особого приглашения, я последовала за ними.

— Я рассчитываю, что вы меня простите за неожиданное вторжение, — разглагольствовал Эрик, не обращая внимания на грозно нахмуренные брови Володи и убийственный взгляд, который, казалось, мог пронизать его насквозь. Недовольство Синицына проявлялось и в том, что он продолжал сидеть за своим столом, хотя в комнату вошла женщина. — Но у меня есть смягчающие обстоятельства. Во-первых, эксперты наконец расшифровали последние дневниковые записи, — тут широким жестом он бросил на стол синюю полиэтиленовую папку и, галантно повернувшись к своей даме, продолжал:

— Во-вторых и в-главных, у меня для вас сюрприз.

Разрешите представить вам Светлану Александровну Горшечникову — теперь мисс Свету Горз — психолога, которая работала рука об руку с Александрой.

Так вот она какая, «девушка Светочка»! Психологиня была из тех женщин, которые с возрастом расцветают и которым очень идет материальное благополучие. Судя по записям Али, Света была ее младше года на три — значит, сейчас ей должно было быть лет тридцать с хвостиком, но ей снова можно было дать двадцать пять, такая гладкая у нее была кожа — если только не принимать во внимание глаза, цепкий взгляд которых из-под затемненных стекол очков выдавал умудренность, приходящую только с опытом.

Одетая и накрашенная с безупречным

вкусом, как будто она жила не в простоватой Америке, а где-нибудь в сердце Европы, Светлана нам улыбнулась — и улыбка вышла у нее не менее профессионально, чем у меня:

— Здравствуйте. Вы, конечно, Лида — что-то общее с Сашей у вас есть, хотя значительно меньше, чем я ожидала. А вас, Володя, я узнала сразу, только вот вы меня не помните…

Вскочивший на ноги Володя смущенно пробормотал, что он ее, конечно, узнал… Но тут он взял себя в руки, и к нему вернулось все его обаяние, когда он честно признался:

— Да, Света, по правде сказать, я вас не узнал. Но я никогда еще не видел, чтобы за десять лет женщина так похорошела и помолодела!

Когда все наконец уселись и я поставила на журнальный столик, занимавший центр кабинета, чашки с дымящимся кофе, Светлана как деловая женщина взяла инициативу в свои руки:

— Как я поняла из разговора с Эриком, вы пригласили меня сюда вовсе не из сентиментальных соображений, а потому, что вам нужна информация. Спрашивайте, я готова отвечать.

— Я хочу знать все, что имеет — или может иметь — отношение к трагической гибели Александры, — так же прямо ответила я. Подход к делу «девушки Светочки» мне понравился. — Во-первых, верите ли вы в несчастный случаи или считаете ее смерть самоубийством?

Светлана задумалась, и морщинки вокруг ее по-голливудски голубых глаз стали заметнее, потом медленно начала:

— Саша была человеком очень сложным, и хоть я и должна по своей основной профессии влезать в человеческие души, честно признаюсь: я не знаю, что творилось у нее внутри. Может быть, вы, Лида, как сестра знали ее лучше…

— Вот поэтому я не верю ни в самоубийство, ни в… — тут Володя не слишком нежно толкнул меня под столом ногой, и я прервалась на полуслове.

— Знаете, если бы Саша жила в наше время, она непременно стала бы религиозной, — в речи Светланы, когда она говорила чуть быстрее, чувствовались уже непривычные нашему уху интонации. — Для таких людей, как она, религия — и оправдание всей жизни, и спасение. У Саши были свои принципы, и один из них заключался в неприятии суицида как такового. Я часто слышала, как она втолковывала больным, что жизнь и любовь — это два великих дара Божьих, и не дело человека отказываться от того, что ему не принадлежит, а дано во временное пользование… в лизинг, что ли? Конечно, она не употребляла таких выражений — они нам тогда и не были знакомы; к тому же я всегда трезво смотрела на вещи, а Саша в душе была романтиком. Она мучилась при виде того, как люди бездарно растрачивают свою жизнь на пустяки, а при малейших неприятностях поднимают ручки кверху и глотают таблетки… Точно так же она переживала, когда ее пациенты своими руками убивали Любовь. Знаете ли, это слово в ее устах всегда звучало с большой буквы — ЛЮБОВЬ! Для себя она не допускала возможность подобной любви — любви к мужчине, я имею в виду — но страдала, когда кто-то на ее глазах душил такое чувство. Вот видите, я сама перешла на высокопарный язык, вспоминая о Саше — она всегда настраивала нас, ее коллег, на серьезный лад. Нет, она, конечно, могла и пошутить, и посмеяться в компании, но отношение к высшим жизненным ценностям — это было для нее святое, — тут Светлана сделала паузу, как бы подыскивая подходящие слова.

Я предложила ей сигарету; она сначала отказалась, заявив, что в Штатах бросила курить, а потом вдруг, рассмеявшись, протянула руку к моей пачке:

— Нет, в этих стенах не курить невозможно! Я здесь провела семь лет — иногда мне кажется, что худших в жизни, иногда — что самых лучших, и при этом все они прошли в табачном дыму! А доктор Белова смолила одну сигарету за другой, из-за этого у нее даже были неприятности — наш записной стукач Марк Наумыч писал на нее бумаги начальству.

— Марк Наумыч до сих пор работает у нас и занимается тем же самым.

— Ну вот видите, тут ничего не изменилось! А я сама, как мне кажется, за последние годы прожила несколько жизней! Но довольно отступлений. Я думаю, что беда Саши заключалась в том, что у нее была слишком страстная натура, и она всему, чем бы ни занималась, отдавалась целиком. Это как с курением — она не могла курить или не курить по своему желанию, как вы или я, она должна была выкуривать по пачке в день. Она не могла быть беспристрастной по отношению к своим пациентам, она жила их жизнью. Но если бы она полюбила кого-нибудь по-настоящему, то вся бы растворилась в этой любви. Я всегда опасалась, что если страстность ее природы вступит в противоречие с ее же принципами, то это может привести к трагической развязке…

— То есть вы, Света, не исключаете возможность того, что она покончила с собой?

Светлана пожала плечами:

— Я не знаю. Саша была очень скрытной, а мы с ней никогда не были слишком близки. Я жила своей жизнью, которая в основном протекала за пределами больницы, а у Саши вообще не было подруг, она ни с кем не делилась своими переживаниями. Я вам могу рассказать только про то, что я наблюдала своими глазами — а я человек наблюдательный, профессия у меня такая — и про то, о чем догадывалась.

Я так увлеклась ее рассказом, что не замечала, что делается вокруг. Оглянувшись, я увидела, что Эрик смотрит на психологиню как зачарованный, и в его взгляде сквозило восхищение, в то время как Володя сидел со скучающим видом — как будто его все это мало интересовало. Убедившись, что мои рыцари не собираются включаться в наш разговор, я продолжала:

— Света, в последний год своей жизни Аля действительно в кого-то влюбилась — или вы говорите чисто теоретически?

— Скорее, теоретически. Понимаете, я нутром своим чувствовала, что Аля наконец проснулась как женщина и перестала функционировать исключительно как праведница-психотерапевт.

Она готова была отбросить в сторону свои комплексы и все, что она давила в себе все эти годы, — все это должно было вот-вот вырваться наружу. Я опасалась, что произойдет взрыв — и тогда нескончаемый поток чувств затопит и ее, и ее избранника. Мужчины такого не выносят, они удирают со всех ног, когда их любят слишком сильно — это не для них.

— Света, а вы не допускаете, что это произошло? Я вам открою одну тайну: в судебно-медицинском заключении говорится, что моя сестра ждала ребенка. Срок был примерно двенадцать недель — значит, зачатие произошло летом, где-то в середине августа…

Эрик издал странный звук, и я вдруг сообразила, что он еще ничего об этом не знает! Я наклонилась к нему и тихим голосом рассказала в двух словах о своем вчерашнем визите к патологоанатомам. Света тем временем взяла еще одну сигарету из лежавшей на столе пачки и глубоко затянулась, потом снова заговорила:

— Так это все-таки случилось. Что я могу вам сказать? Летом я была в отпуске, и не полтора месяца, как положено, а больше двух — я купила себе бюллетень, чтобы подольше погулять. Вышла я на работу в том году уже в конце августа… А когда произошло несчастье, я лежала дома с сильнейшим гриппом и встала на ноги уже после похорон. Вообще та осень была тяжелая, ненастная и слякотная… У нас в стационаре в конце октября покончила с собой одна пациентка. Не Сашина, а другого врача, но Саша все равно переживала. У этой женщины был психически больной сын, он ее всячески сживал с этого света. Внешне она была спокойной; ее отпустили домой на уик-энд, но в стрессовое отделение она уже не вернулась — шагнула вниз с балкона восьмого этажа, предварительно сняв домашние тапочки. На Сашу этот случай, конечно, сильно повлиял…

— Света, вы уходите от ответа на мой вопрос: кто мог быть Алиным возлюбленным и отцом ее ребенка?

— Да я как раз сейчас и ломаю над этим голову! Возможно, конечно, что это кто-то со стороны, не связанный с больницей, о чьем существовании мы просто не знали.

Мне это кажется почти невероятным: Александра была малоконтактным человеком, и знакомых у нее в Москве не было — только родственники. Конечно, она могла познакомиться с кем-то в автобусе или метро… Но Саша очень стеснялась своей хромоты и вряд ли бы пошла на это. Значит, речь идет о ком-то, связанном со стационаром. Скорее всего, она могла влюбиться в своего пациента — мне кажется, это было бы ближе ее натуре. Но пациентов-мужчин у нас всегда мало, и я не могу вспомнить никого, кем бы она могла заинтересоваться… Я помню, был у нее такой молодой больной — Саша Быков…

— Бывший десантник? — уточнила я.

Светлана посмотрела на меня удивленно:

— Наверное. Он все время ходил в камуфляже, а тогда это было не принято, не то что сейчас. Он был влюблен в доктора Белову, но — скорее не как в женщину, а как в богиню-вершительницу судеб… Знаете, как студенты первого курса влюбляются в преподавательниц, которые в два раза их старше. Он часто приходил к нам в стрессовое, чинил замки и проводку, подарил Саше хороший чайник. По-моему, он советовался с ней по любому поводу — верил, что его доктор любую беду руками разведет. Но ваша сестра никогда не смогла бы в него влюбиться.

Быков был примитивной личностью, этакий Иванушка-дурачок. И работал он, по-моему, грузчиком на заводе. Если он прочел в жизни больше одной книжки, то только благодаря Саше.

— Нет, это не вариант, — согласилась с ней я.

— А Кирилл Воронцов? — не выдержал Эрик.

Светлана наморщила свой идеально гладкий лоб, припоминая:

— А, вы говорите об этом шизофренике, который зарезал свою любовницу? Вряд ли. Мне он казался абсолютно непривлекательным. Холодный — знаете, как античная скульптура. Мраморным Аполлоном можно восхищаться, но влюбиться в него невозможно, пигмалионизм — это извращение. Впрочем, о вкусах не спорят. Я допускаю, что Саше он мог нравиться.

— Значит, все-таки Кирилл был шизофреником? — снова вступила я.

— Не знаю, — Света выразительно пожала плечами. — Для него было бы лучше, если бы ему поставили такой диагноз. Мне кажется, что спецпсихушка — это все-таки лучше, чем тюрьма. Из нее выходят. А в тюрьме такие, как Кирилл, выживают редко…

— А вы часто видели его в стационаре? Приходил он к Александре той осенью?

— Знаете, я рада была бы вам помочь, но не могу припомнить, когда я его встречала в последний раз. Наверное, я просто не приспособлена для медицинской карьеры — меня мало интересовали пациенты, особенно выписанные. Бизнесмен из меня получился лучше, чем психолог.

— Но ведь они с Александрой дружили…

— Да, я видела их вместе. Как-то я зашла в маленькую ординаторскую, когда они пили там чай — кажется, это было перед самым моим отпуском. Но я ничего не почувствовала — а я всегда чувствую, когда между мужчиной и женщиной что-то происходит. Впрочем, их роман мог вступить в бурную полосу, когда меня уже не было на работе.

— А вы знаете что-нибудь о его дальнейшей судьбе?

Не успела Светлана снова пожать плечами (по-моему, это был ее любимый жест), как вмешался Володя:

— Я знаю. Воронцов был арестован в 1988 году и чуть ли не год провел в Институте имени Сербского. Случай был очень сложный и интересный — так его охарактеризовал мой приятель. Врачи склонялись к тому, что у него всего лишь психопатия, но сомневались в диагнозе. В конце концов именно психологи доказали, что он болен. Кажется, правильный диагноз они поставили при помощи теста Роршаха — в его пятнах Воронцов увидел такие кровавые и причудливо-мрачные образы, которые нормальному человеку никогда в голову не придут. Суд признал его невменяемым, и он был отправлен на спецлечение. Узнать, где он сейчас — уже дело Эрика.

— Вот видите, как хорошо сработали мои коллеги! — обрадовалась Света. — Я в нем чувствовала эмоциональную холодность — значит, уже тогда эта сторона его личности начала деградировать…

Кстати, тот же мой однокашник рассказывал мне, что если проследить жизненную историю таких психически нестабильных — не будем пока говорить больных — типов, как Кирилл, совершивших убийство, то нередко выясняется, что в прошлом они встречались с девушками, которые потом внезапно исчезали и числятся пропавшими без веста. Конечно, с тех пор пролетело немало лет, и доказать уже ничего невозможно. Он в подробностях поведал мне о двух таких случаях.

Света выразительно посмотрела на часы, и я тут же поспешила вмешаться:

— Это мы обсудим позже — мы не можем до бесконечности задерживать Светлану. Прежде чем мы расстанемся, ответьте мне, ради Бога: мог быть любовником Саши кто-нибудь из сотрудников?

— Мог, конечно, — ответила та, поправляя рукав. — Ровно в 16.30 у ворот больницы меня будет ждать машина, но минут пятнадцать у нас еще есть. Извините, но я приехала в Москву всего на десять дней, и время у меня расписано буквально по секундам. Так вот, ни для кого не секрет, что служебные романы в больничных стенах — самая обычная ведь на свете. Особенно часто они завязываются во время ночных дежурств, — она говорила, обращаясь к Эрику, как будто объясняя постороннему то, что совершенно очевидно для ее коллег. — Чаще всего такие отношения несерьезны и не выходят за больничную ограду. В них больше секса, чем любви.

В подтверждение слов Светланы я могу привести небольшой отрывок из дневника моей сестры.


«11 марта (1986). Вернулась домой после суточного дежурства, и даже бабка Варя не может перебить мне настроение: я все еще хохочу! Вчера ночью меня вызвали в три часа в приемный покой: привезли пьяного, выпавшего в окно второго этажа. Он относительно легко отделался — у него не оказалось переломов и сильных ушибов, так что травматолог сказал, что это не по его части. Алкаш мало чего соображал и скверно ругался, но психоза у него не было; однако выпустить его на волю, не обработав глубокую рану на плече — он сильно порезался стеклом — было нельзя. В приемном проходила практику выпускница медучилища Лена; ее и послали за дежурным хирургом в 1-ю хирургию в седьмой (дальний) корпус, после того как убедились, что телефон там не отвечает. Минут через пятнадцать она возвратилась и объявила, что в отделении всюду погашен свет, и ни врача, ни дежурной сестры она не обнаружила. Мне не улыбалось караулить пьяного до утра — как назло, санитаров опять не было — и я снова послала ее на поиски с наказом: «Разыщи и приведи». Скоро юная Леночка вернулась и с триумфом громогласно объявила:

— Я их нашла! Они были в запертой ординаторской. Врач сказал, что придет, как только кончит!

Бедная девочка! Нескоро она забудет свое первое дежурство!»


Возможно, Александра во время одного из дежурств близко познакомилась с кем-то из больничных врачей, но мне об этом ничего неизвестно.

— Я тоже не знаю ничего о её приятелях из терапевтов или, например, хирургов, — добавил Володя.

— И в ее дневнике почти нет упоминаний о коллегах из других отделений, — вставила я.

— Тогда остаются сотрудники стрессового отделения и самого Центра. Надо сказать, что Александра здорово себя недооценивала; на самом деле многим мужчинам она казалась вполне подходящим объектом для ухаживания. Или, лучше сказать, она вполне могла нравиться противоположному полу, особенно если бы приложила для этого немножко больше усилий. Вот и вы, Володя, находили ее привлекательной, не правда ли? — вдруг обратилась она к нашему заведующему.

Володя густо покраснел, но тут же ответил, глядя прямо ей в глаза, хотя слова его явно предназначались для моих ушей:

— Да, конечно. Мы дружили, насколько могут дружить взрослая женщина-врач и желторотый студент-медик. Но если вы имеете в виду другой аспект отношений — да, мне было приятно находиться в ее обществе, физически она меня привлекала. Она действительно себя недооценивала — хотя ее и нельзя было назвать красавицей. Ей недоставало женского обаяния — кокетства, что ли…

— Вот-вот, вы ухватили главное. Я много раз предлагала ей в этом помочь, она все отнекивалась — но когда она заявила, что «кому-то суждено быть легкомысленной, как вы, Светочка, а кому-то — серьезной», я от нее окончательно отстала. Но некоторым мужчинам — извращенцам, я бы сказала, — тут Света лукаво посмотрела на Володю, — Саша нравилась и в своем серьезном естестве. Сучкову, например.

— Сучкову? — воскликнули мы трое в один голос.

— Да, именно ему. Мне всегда казалось, что она в нем возбуждает интерес — не знаю, какого плана, может быть, сексуальный, может, она его интриговала, как существо с другой планеты. Его бесконечные придирки к ней и ее реакция на них — все это напоминало мне детский сад, где мальчик дергает понравившуюся ему девочку за косы, а она в ответ ревет. Во всяком случае, он никогда не давал ход доносам на нее.

— Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! — заявила я. — Сучков — герой не ее романа. Абсолютно аморальный тип, жестокий эгоист, взяточник и вдобавок ко всему, как выяснилось, еще и антисемит — нет, сестра не могла иметь с ним ничего общего. А уж представить их в одной постели…

— Ну почему обязательно в постели? Можно и на столе, и на покрытой клеенкой кушетке, и даже на каталке, — поддразнила меня не в меру разыгравшаяся Светлана. — Но вы, Лида, правы. Я упомянула Сучкова только в качестве примера мужчины, которому Саша нравилась. Она была в хороших отношениях и с Виленом из Стрессового центра, только не помню его фамилии…

— Орбелян, — подсказала я.

— Точно, с Виленом Орбеляном. Когда все сотрудники летом уходили в отпуск, они фактически вдвоем отвечали за отделение. По-моему, Саша принципиально не брала отпуск — она вообще не умела отдыхать.

Я про себя обиделась за старшую сестру, хотя Светлана была и права. Но меня эта самоуверенная новоиспеченная американка раздражала все больше и больше. Ее тон, ее высокомерная ирония, то, как она смутила Володю, и то, с каким восторгом смотрел на нее красавец армянин — все это мне очень не нравилось.

— Я бы совсем не удивилась, если бы узнала, что у Саши был роман с Виленом, — продолжала тем временем Светлана. — Конечно, Вилена трудно назвать красавцем, но он был умен, а это качество женщины ценят в мужчинах в первую очередь, и Саша тут не была исключением. Если она в него действительно влюбилась, то ничем хорошим это кончиться не могло. Для Вилена Саша могла бы служить только приятным развлечением и отвлечением, не более того. Не тот у него был характер, чтобы допустить в свою жизнь случайную возлюбленную — а их у него было немало. Все сотрудники Центра знали, что он из патриархальной армянской семьи, которая не допустит, чтобы ее старший отпрыск связал свою судьбу с чужой. Родичи подобрали ему молоденькую невесту из «своих», но с женитьбой Вилен не торопился — хотел сначала защитить диссертацию и погулять вволю. Он женился вскоре после смерти вашей сестры.

— А где он теперь? — поинтересовалась я.

— О, вы его вряд ли найдете. Он в Южной Америке. Скорее всего, в Рио-де-Жанейро — во всяком случае, год назад я с ним встретилась именно там. Как разбросала нас всех жизнь! Но, в отличие от меня, он уехал за границу по контракту, работать по специальности, врачом.

— Как бы я хотела на него посмотреть! — вырвалось у меня.

Света понимающе улыбнулась:

— Я специально захватила с собой групповую фотографию, на которой он тоже есть, — и она вынула аккуратный конверт из своей плоской сумочки.

Внутри него оказался выцветший любительский фотоснимок, и мы с Эриком и Володей чуть не стукнулись лбами, склонившись над ним.

— Нас снимал в больничном саду наш бывший пациент, увлекавшийся фотографией, — поясняла Света. — Вы, конечно, узнали наш корпус. Это июнь 1986 года, Вилен уже к нам пришел, но остальным еще осталось до отпуска несколько дней. Вот он, Вилен — и она указала ухоженным ногтем на мужчину в белом халате с поредевшими светлыми волосами; именно про таких сложена поговорка: «Если мужчина чуть краше гориллы, то уже красавец». — В центре, как видите, Косолапов рука об руку с Сениной — он уже тогда у нас не работал, просто заехал по делам. А вот это я, — и она ткнула пальцем в носатую девчонку в очках с тяжелой оправой; я ни за что бы не узнала в ней холеную даму, в которую та превратилась. — Как видите, мы с Володей во втором ряду — как самые младшие и по возрасту, и по должности.

Володя на фотографии был узнаваем, но казался совсем юным, даже не студентом, а скорее старшеклассником. Интересно, через какие испытания ему пришлось пройти, чтобы приобрести такой печальный и понимающий взгляд, в который уже раз промелькнула у меня мысль. Но я на ней не задержалась, потому что все мое внимание уже было приковано к Але, к Але, которая сидела на лавочке рядом со всеми — и отдельно; между ней и Косолаповым было значительное пустое пространство. У Али было грустное и усталое выражение лица, но коричневое платье на снимке изменило свой тон и приятно оттеняло ее волосы — здесь оно шло ей больше, чем в реальной жизни.

— Да, — уловив направление моего взгляда, подтвердила Света. — Александра всегда вела себя именно так: она была как будто рядом — но на самом деле сама по себе. Но теперь мне уже действительно пора идти, — и она поднялась с кресла.

Я с сожалением протянула ей снимок, но она, внимательно посмотрев на меня, великодушно разрешила мне оставить его у себя.

— Мне эта карточка теперь вроде ни к чему, — сказала она, — а тут все-таки ваша сестра. Я буду в Москве до 1 октября, и если вам что-то будет очень нужно, — она интонацией подчеркнула слово «очень», — то звоните, у Эрика есть мой номер.

Мужчины встали, и Эрик уже схватил свою куртку и дипломат, как она остановила его решительным жестом:

— Нет, прошу вас меня не провожать. Я хочу в одиночестве пройтись по родным коридорам. Наверняка я уже больше сюда никогда не попаду, так что разрешите мне на пять минут почувствовать себя сентиментальной простушкой, вернувшейся к отеческим гробам.

И, распрощавшись с нами, она повернулась и вышла — четким, почти чеканным шагом, по-иному она ходить просто не умела, мускулистые икры играли под ее отливающими перламутром колготками, и это, как ни странно, было красиво; во всяком случае, мои мужчины смотрели ей вслед, полностью забыв на мгновение о моем существовании, и я возревновала.

— Какая женщина, — восхищенно произнес Эрик, но Володя добавил:

— Если только она женщина, а не робот в женском обличье, — и я тут же прониклась к нему симпатией.

— Только не представляю себе, — заговорил детектив уже своим обычным тоном, — как она может помнить во всех подробностях то, что происходило десять лет назад. Когда свидетели отличаются такой превосходной памятью, это подозрительно.

Мы с Володей посмотрели на него с сожалением, потом Володя высказал вслух то, о чем мы с ним синхронно подумали:

— Эрик, ты действительно не имеешь представления о том, что такое наша профессиональная память. Наверное, ты уже имел случай убедиться, какая великолепная память у Лиды. Я же, например, помню практически всех своих больных, начиная с третьего курса. Мы можем путать даты, пропускать дни рождения родных, находиться в сложных отношениях с таблицей умножения — но мы никогда не забываем ни лица людей, ни их голоса, ни их истории.

Уверяю тебя, что все факты, о которых нам рассказала Горшечникова, соответствуют истине — а вот что касается их интерпретации, то тут она, по-моему, дала волю своей фантазии…

— Кстати, Володя, а тебе действительно нравилась Аля? — неожиданно я задала ему вопрос прямо в лоб.

— Я же сказал тебе это при нашей первой встрече — нет, извиняюсь, при второй, первая была в метро, — спокойно ответил он.

— Мне кажется, что Света намекала на что-то более серьезное…

— А мне лично кажется, что Света, эта «мисс Горз», — раздраженно прервал меня он, — просто-напросто самодовольная баба, страшно гордая тем, чего она добилась в жизни — чисто по-американски. И она откликнулась на просьбу Эрика только для того, чтобы продемонстрировать нам себя.

— Во всяком случае, существует большая вероятность, что именно она направила нас по верному пути, — заметил Эрик. — Этот Вилен… Я еще не успел прочитать только что расшифрованные страницы, лишь пролистал их, но, по-моему, мне встречалось это имя. Предположим, что доктор Орбелян соблазняет Александру… Она влюбляется в него по уши и к тому же ждет от него ребенка. И таким образом становится для него помехой — эта история грозит расстроить его брак и поссорить с семьей. Возможно, в тот ноябрьский вечер она сама вызвала его в стрессовый стационар для объяснений и тогда и сообщила ему о своей беременности. Произошла бурная сцена, и в припадке ярости Вилен, армянин по национальности, следовательно, человек с горячей кровью — по себе знаю — выкидывает опостылевшую любовницу в окошко… После этого он свободен жениться на своей избраннице, что и делает почти сразу… И уезжает за границу, куда его не выпустили бы, если бы он женился на Але, с ее диссидентскими взглядами, или если бы разгорелся скандал.

— Эрик, да тебе надо писать криминальные мелодрамы! — воскликнула я. — Объясни мне только, как соблазняют девушку двадцати восьми лет от роду?

— Да, вот у кого, оказывается, бурная фантазия! — присоединился ко мне Володя. — Ты, правда, не учитываешь, что мы живем в таком веке, когда никто и ничто не может заставить мужчину жениться, если он этого не хочет. К тому же я немного общался с этим Виленом; даже если у него с Алей что-то было — я вполне это допускаю — он не производил на меня впечатления человека, способного на убийство в припадке гнева — наоборот, это хитрый, расчетливый парень себе на уме.

— А жаль! Я так хорошо все придумал! — Эрик вовсе не выглядел разочарованным.

— И вот что, ребята, — продолжал размышлять вслух Володя, — несмотря на то, что беременность Али направила все наши мысли по одному, самому очевидному, пути, не стоит забывать и о других версиях. Мне почему-то кажется, что загадка ее гибели кроется вовсе не в ее личной жизни, а в том, что она узнала какие-то тайны, которые ее никак не касались.

Иными словами, сунула нос туда, куда не следовало, уточнила я про себя его мысль. Что ж, может быть, он и прав.

В воздухе, перебивая слабый запах ментола и табака, все еще витал тонкий аромат Светланиных духов. Я тоже пользуюсь дорогими французскими духами — еще из старых запасов — но мои не такие стойкие. Вздохнув и помахав мальчикам ручкой, я взяла со стола голубую папку и отправилась домой — читать.


13

Из дневника Александры


«13 марта (1986). Сегодня, вместо того чтобы приехать с обычным визитом в стрессовое, Г.Н. созвала всех сотрудников Центра и стационара на совещание в штаб-квартире, то есть на территории Института психиатрии.

Мне очень не хотелось туда ехать — тем более что мы должны были предстать пред ее светлы очи ровно в два часа дня, то есть мой рабочий день удлинялся почти в два раза. Но я так рада, что поехала! Хлеб у меня есть, а вот зрелищ было маловато. Теперь я восполнила этот дефицит — не надо ходить ни в театр, ни в кино! Впрочем, я постараюсь описать сегодняшние события как можно более подробно — может быть, лет через тридцать, когда я стану знаменитой писательницей, этот рассказ пригодится мне для мемуаров.

Но обо всем по порядку. Несколько месяцев назад у меня лежала больная Вера К., студентка, которая попала к нам якобы из-за обычной студенческой астении на почве переутомления, а выписалась с диагнозом «неврастения», под которой я подразумевала шизофрению. Честно говоря, я давно не встречалась с такими вычурными жалобами, в основном сексуального характера, как у нее. На половых органах она чувствует непрекращающееся жжение, а совратил ее вообще не однокурсник Юра, как она говорила вначале, а родной дядя, когда ей было 12 лет… Так как мы не можем держать пациентов в стрессовом до бесконечности, то я ее выписала под наблюдение психиатра Стрессового центра — им оказался Вилен. Как мне сказали уже в Центре, девушка недавно поступила к ним в женское отделение для тяжелых душевнобольных — уже с острым бредом. Секретарша Богоявленской тут же шепнула мне на ухо, что ожидается небольшой скандальчик — патопсихолог Ирина Матвеевна, пожилая дама, кумир больничных психологов и любимица Богоявленской, собирается публично покатить бочку на Вилена за то, что он засадил за больничную решетку абсолютно здоровую девку. Я тут же отправилась на поиски Орбеляна, обнаружила его в буфете и предупредила.

Совещание сначала, как и все подобные мероприятия, тянулось долго и нудно, но все собравшиеся в огромном кабинете профессорши нетерпеливо ерзали на стульях в предвкушении ожидавшей нас необычайной сцены, а у Г.Н. лукаво блестели глаза. Ирины Матвеевны все не было; наконец она вошла, сгорбленная, кругленькая и маленькая, тяжело ступая — ботинки ее, детского фасончика на шнурочках, показались мне непропорционально большими.

За ней по пятам следовала некрасивая девушка с ее старым портфельчиком в руках. Сидевшая рядом Светлана толкнула меня локтем в бок:

— Сейчас будет цирк, приготовься, — сама она протирала очки, чтобы лучше видеть. Уши, чтобы лучше слышать, она чистить не стала — наверное, уже сделала это дома.

Я спросила ее:

— А кто эта девушка, не знаешь?

— Одна из ее студенток. За ней ходит всегда их целая толпа, но все они какие-то ущербные.

Я редко бывала в Центре и мало встречалась с Ириной Матвеевной, знала только, что она гениальный патопсихолог; и еще слышала, что вокруг нее собирается странная компания. Еще год назад Светлана говорила мне, что мы с ней нашли бы общий язык — на почве одинаковой любви к несчастненьким. Мне эта ее фраза тогда не понравилась: в голосе ее звучала ирония, она явно имела в виду: обе вы — убогие, с комплексом неполноценности, и потому у вас общие интересы. Уж у кого комплексов нет, так это у Светы! Тем не менее она оказалась неправа: мы с Ириной Матвеевной не сошлись, что-то в ней меня отталкивало, и до меня наконец стало доходить — что именно.

Г.Н. очень любезно поздоровалась с И.М., как будто она и не прервала ее на полуслове, и предложила ей усаживаться. Та села, но тут же бросилась в наступление:

— Извиняюсь за опоздание, но я только что из женского отделения. В нашем Центре, у вас под самым носом, Галина Николаевна, совершенно здоровых людей записывают в сумасшедшие и запирают в палатах для буйных! И только потому, что пациентка не пошла навстречу бесстыдным желаниям доктора, нарушившего клятву Гиппократа, ее запихивают в психушку!

— О чем ты говоришь, Ира? — голос Г.Н. звучал совершенно естественно, но губы подергивались, как будто она сдерживала смех.

После эмоционального Ирининого рассказа послали за Верой К. и ее лечащим врачом. Вера К. произвела на всех одинаковое впечатление — перед нами была бредовая больная. Она так подробно и открыто рассказывала о разнообразных ощущениях в своих половых органах, что мне стало даже неудобно. Потом, в отсутствие пациентки, все, кроме Ирины и ее молчаливой ассистентки, согласились, что девушка находится именно там, где ей следует находиться в данный момент, и Богоявленская распорядилась увеличить ей дозу психотропных препаратов. Но Ирина так просто не сдалась, а потребовала пригласить Веру К. еще раз. Ей пошли навстречу, и несчастная девушка снова подверглась допросу, на этот раз роль следователя взяла на себя сама Ирина Матвеевна:

— Вера, кто прислал тебя сюда?

— Доктор Орбелян.

— Почему?

— Он сказал, что не сможет меня избавить от болей в матке, что только здесь меня вылечат.

— Он тебя осматривал?

— Да.

— Как осматривал? Как гинеколог?

— Да, попросил раздеться и лечь на кушетку. (Легкий шум в зале.)

— Он тебя трогал при этом руками?

— Да.

— А где это было? В его кабинете?

— Нет. В какой-то квартире. Там еще по стенам были развешены плакаты с голыми мужчинами — и на них показаны всякие точки, в том числе и на половых органах.

Ирина издала торжествующий вопль, а я внутренне похолодела, но как раз в эту минуту в кабинет со словами:

— Вы меня искали, Галина Николаевна? — вошел Вилен.

Он был совершенно спокоен и даже улыбался; думаю, он уже некоторое время подслушивал под дверью — иначе как ему удалось бы выбрать для своего появления столь подходящий момент!

Больную девицу увели, и Г.Н., скрывая довольную улыбку — она явно наслаждалась пикантной ситуацией, — поведала Вилену, в чем его обвиняют.

Вилен пожал плечами и ответил:

— Я могу понять Александру Владимировну, пользовавшую Веру в стрессовом стационаре, которая не перевела Веру на лечение в большую психиатрию, а просто ее выписала. Но за последнее время состояние больной резко ухудшилось, и она сама просила избавить ее от болезненных симптомов…

— Ты подлец, — набросилась на него Ирина, — ты пытался воспользоваться беззащитностью юной неопытной девушки, чтобы ее совратить, а когда тебе это не удалось…

— Ирина Матвеевна, а откуда вам это известно? — левая бровь Вилена удивленно поползла вверх, что придало его мартышечьему лицу лукаво-торжествующее выражение.

— Откуда? Да она сама нам только что рассказала, как ты ее заставил раздеться и лечь на кушетку…

— Ирина Матвеевна, если бы вы только слышали, что Вера рассказывала мне о вас! Как она жила в вашей квартире на Кузнецком мосту вместе с двумя другими девушками, как вы укладывались спать и чем вы там все вместе занимались… Но я же прекрасно понимаю, что все это — бред, и поэтому не придавал ее словам никакого значения.

Мгновение стояла мертвая тишина, потом кто-то не выдержал и прыснул, и тут же раздался гомерический хохот. Смеялись до слез все, начиная с Г.Н., и в этом дружном хохоте как-то затерялся звук захлопнувшейся за Ириной двери.

Мы долго не могли успокоиться и потом расходились, вытирая слезы. Мне удалось поймать Вилена на лестнице:

— Признайся, ты ведь приводил к себе эту девицу. Это ведь в твоей квартире по стенам развешены плакаты со схемами иглоукалывания.

— Понимаешь, Саша, она прилипла ко мне как банный лист, и я никак не мог от нее отделаться…

— Как ты был неосторожен, Вилен!

— Спасибо еще раз за предупреждение. Но загнать меня в угол никакой старой лесбиянке не по зубам!

Цирк, да и только!»


И так, моя сестра сделала все, чтобы предупредить Вилена о грозящей ему опасности и легко простила ему нарушение врачебной этики — это уже что-то!


«9 апр. (1986), среда. Обычные неприятности: позавчера у меня было дежурство — как назло, не удалось поспать ни минутки. После него я не ушла домой, на что имею полное право по советскому трудовому законодательству, а осталась в отделении. К трем часам я уже падала с ног, но сдуру осталась до четырех, заполняла истории болезни — Сучк. сказал, что ожидается тотальная проверка. И надо ж было такому случиться: в приемную привезли возбужденного больного. Позвонили мне: дежурного психиатра на месте не оказалось, Евгений Яковлевич, совместитель из диспансера, немного задерживался. Я отказалась идти на вызов — просто уже ничего не соображала. Через пять минут, когда я уже надевала пальто, мне позвонила разъяренная Аришина (зам. главного. — Л.Н.) и в приказном порядке велела идти в приемное. Была бы на моем месте моя младшая сестричка — она просто бы послала ее к чертовой матери! Ну а я произнесла: «Извините, я не в состоянии это сделать» — и положила трубку. Вчера на пятиминутке под руководством Сучк. меня прорабатывала общественность, потом меня вызвала к себе В.Ю. (Аришина) — и сегодня уже моя фамилия висит на доске приказов — выговор, правда, не строгий! «За неисполнение должностных обязанностей, выразившееся в отказе выполнить срочный вызов» — хорошо хоть не за нарушение врачебного долга. Самое смешное, что Сучк., по должности меня распекавший, в конце дня подошел, похлопал по плечу и сказал: «Не бери в голову, пошли всех к едрене фене». А как это сделать? Я понимаю, что веду себя глупо — но плачу!

16 апр. Снова поступил Алеша Кирпичников. Оказывается, за тот год, что мы с ним не виделись, эта стерва, его пассия, снова умудрилась довести бедного парня до попытки самоубийства. После того как Алешу выписали в первый раз, она пропала — и все было хорошо. А потом, месяц назад, снова объявилась, поманила его пальчиком — и опять усвистела, на этот раз вдвоем с его приятелем-однокурсником. Алеша наглотался тазепама — и вот он уже у нас.

Позавчера я дежурила, и во время дежурства случился очень смешной случай — если бы мне об этом рассказали, я бы просто не поверила! Все у нас было на редкость спокойно, и вечером медсестры, Ира и Клава, удалились пить чай в кабинет старшей сестры — Анастасия Виллимовна еще не ушла домой. Я тоже заглянула к ним на огонек — якобы по делу, а на самом деле мне тоже захотелось посидеть в женской компании и немного расслабиться. Когда мы уже наливали себе по второй чашке, наше внимание вдруг привлекли непонятные звуки, раздававшиеся за окном — мужской голос фальшиво исполнял некогда популярную песенку «Жил да был черный кот за углом…». Кабинет старшей сестры расположен на третьем этаже, и единственное окно его выходит на крышу перехода, соединяющего между собой корпуса. Мы посмотрели в окно — и что же мы увидели? По крыше перехода передвигалась, приплясывая, мужская фигурка — силуэт ее четко вырисовывался в вечерних сумерках. Этот тип направлялся прямо к нам; по счастью, окно в этой комнате, расположенной в стороне от психиатрических отделений, открывается совершенно нормально, мы его распахнули — и тут же верхолаз ступил на подоконник, а потом и на стол. Это был мужичок средних лет, одетый не по сезону, в легкий тренировочный костюм; на лице его бродила блаженная улыбка, и он продолжал приплясывать и подпевать, не обращая на нас внимания. Мы подхватили его под белы рученьки и повели в психосоматику; он не сопротивлялся и явно не отдавал себе отчет, где он находится. Спиртным от него не пахло, так что мы сделали вывод, что он просто-напросто свихнулся.

Я тут же позвонила в милицию, и уже утром мне сообщили, что наш ночной гость — это житель одного из близлежащих домов, состоящий на психиатрическом учете. Жена и теща его уже обыскались! Но как ему взбрело в голову разгуливать по крышам, и каким чудом он умудрился оттуда не свалиться (к вечеру подморозило, и наверняка там было очень скользко), а попасть прямо по назначению — это выше моего понимания! Мы хохотали всю ночь, и это происшествие очень хорошо подействовало на моих больных: на следующее утро уже все всё знали, и к нашему смеху присоединились даже те, кто находился в глубокой депрессии. Я постепенно прихожу к выводу, что трагическое и комическое в этой жизни переплетено очень тесно — и все лучше понимаю мою младшую сестру, эту веселую хохотушку.

24апр. Опять я вступила в конфликт с Г.Н.! На этот раз я целиком права — она распорядилась перевести моего Алешу в настоящую психушку и лечить его инсулином, «потому что у пациента лекарственно-резистентная форма шизофрении!» Конечно, его болезнь не поддается лекарствам, потому что нельзя лечить то, чего нет. Несчастная любовь — это еще не повод для того, чтобы делать из парня идиота инсулиновыми комами. Я сразу вспомнила «Полет над гнездом кукушки»! Хорошо еще, что я успела выскользнуть из профессорского кабинета и переговорить с мамой Алеши, очень разумной женщиной. Без ее согласия переводить Алешу не имели права, а она категорически отказалась его дать.

К сожалению, меня видели с ней в коридоре, а может, даже и слышали — и тут же донесли об этом Г.Н. Как она кричала! Не страшно, когда на тебя стучит Марк Наумыч, но когда закладывают свои — обидно до слез.

26 апр. Рабочая суббота. Вообще-то — ленинский субботник, и все уехали в институт. Как хорошо, когда сотрудников почти нет и никто не мешает работать!

С удивлением увидела больного Черевкина, выходившего из кабинета Сучк. Этот самый Черевкин дал ему когда-то по морде!

Но еще больше я удивилась, когда перед уходом снова встретила Ч., распивающего чаи в женской палате! Оказывается, как мне доложила наша записная сплетница Алла Тимофеевна (развод и конфликт с взрослой дочерью), он ухаживает за Ангелиной, милой женщиной, которой абсолютно негде жить — ее, коренную москвичку, вместе с ребенком от первого брака выгнал на улицу второй муж, захвативший ее комнату в коммуналке. Она бьется уже два года, воюет с родной советской бюрократией, ночует с дочкой у подруг, на вокзалах… Брр!.. Когда я вижу по телевизору этого «несчастного американского бездомного» Джорджо Маури, которого продажный корреспондент отыскал где-то на мусорной свалке и которого за счет наших профсоюзов — за мой счет, значит, — пригласили отдохнуть на черноморское побережье Кавказа, я готова запустить в экран чем угодно! Я вообще бы выбросила телевизор, если бы не б. В.

5 мая. Сегодня, между праздниками, долго говорила с Ангелиной. Оказывается, Черевкина она знает давно — он приятель ее подруги. Черевкин старше ее лет на двадцать, но она намерена принять его предложение руки и сердца, потому что у нее нет другого выхода.

— Поймите, Александра Владимировна, — сказала мне она, — два раза я выходила замуж по большой любви, и до чего это меня довело: я осталась с дочкой на улице! Я не питаю никаких особо нежных чувств к Николаю Львовичу, но он мне не противен, и, самое главное, — он глубоко порядочный человек.

— А у него есть жилплощадь? — спустила я ее на землю.

— Пока он живет в комнате в коммуналке, но скоро получит отдельную квартиру.

Бедная Ангелина! Она так плохо разбирается в людях! Надо посмотреть поближе на этого Черевкина, иначе в следующий раз до нас ее могут и не довезти.

13 мая. Сегодня, подписывая у Сучк. больничный, я заметила на его столе направление в психоневрологический диспансер; скосив глаза, я увидела знакомую фамилию — Черевкин!

Я ничего не стала спрашивать у И.М., зато позже отловила Черевкина — он как раз с цветами шел в палату к Ангелине — и заставила его говорить. И вот что он мне поведал.

Ангелину он любит и готов взять на себя заботу о ней и о ее дочке. После достопамятной пощечины его вызвал к себе участковый психиатр — оказывается, Сучк. не преминул отправить в районный диспансер его выписку со страшным диагнозом «шизофрения». Но Черевкину этот диагноз страшным вовсе не показался, потому что он тут же выяснил, что благодаря ему он может наконец получить отдельную жилплощадь. Более того, он рассчитывает и на большее: он хочет получить группу инвалидности по психическому заболеванию. Как выяснилось, Черевкин, по специальности реставратор, давно хотел оставить государеву службу, но не мог себе этого позволить, потому что его тут же записали бы в тунеядцы. Заработать же на жизнь себе и семье он всегда сможет, реставрируя старинные иконы.

— Понимаете, для меня это выход, Александра Владимировна, — сказал мне он. — Мне уже 46, идти в котельную или в дворники, как это делают мои более молодые коллеги, мне не хочется: несолидно как-то. А чем мне страшна шизофрения? Машину я не вожу, а за границу меня так и так не выпустят. Психиатрический диагноз для меня — это просто социальная страховка.

— А Сучков не держит на вас зла за ту пощечину? — задала я глупый вопрос.

Он посмотрел на меня, как на несмышленую девчонку:

— Деньги, Александра Владимировна, в этом мире перевешивают любое оскорбление. К тому же разве может психиатр обижаться на сумасшедшего?

Черевкин показался мне не более странным, чем другие знакомые мне художники, он даже менее склонен к богемному образу жизни, чем они.

И одет так, как приличествует одеваться добропорядочному гражданину средних лет, выдает его артистическую направленность только седеющая борода. После его ухода я долго думала над его словами. Действительно, почему меня лично так ужасает слово «шизофрения»? Потому что за этим диагнозом стоит поражение в правах, которых у нас и так не много. Шизофреник не может работать педагогом в школе или врачом, не может водить машину или получить загранпаспорт. А если посмотреть на это с другой стороны, то у него есть определенные преимущества. Районный психоневролог может выхлопотать для него квартиру вне всякой очереди, его практически невозможно уволить с работы, а за незначительные проступки, за которые психически здоровый человек сразу бы сел, например за мелкую кражу или спекуляцию, он не несет никакой ответственности — невменяем, и все.

Как я понимаю, этот диагноз Черевкину нужен не только для того, чтобы его не трогали как тунеядца или для получения квартиры. Старинные иконы — это большие деньги, и все, кто связан с ними, ходят по «острию ножа». Тут тебе и нетрудовые доходы, и спекуляция, и контрабанда… Пожалуй, вот для чего Черевкину нужны гарантии. Какие могут быть претензии к психу-инвалиду?

Но Сучков-то хорош! Интересно, какие деньги переходят в данном конкретном случае в его руки? И как он собирается оформлять ему инвалидность — ведь один он сделать тут ничего не может, этим занимается ВТЭК, и там тоже нужно кого-то подмазать… Все это очень меня занимает!

16 мая. Сегодня выписывается Алеша Кирпичников, в приличном состоянии — грустный, но полный решимости забыть свою неверную и заняться вплотную учебой. Он не знает, какую бурю мне пришлось пережить из-за него, но мама его, наверное, догадывается. Марина Алексеевна подарила мне серебряную цепочку с медальоном. Снаружи он выглядит просто как серебряная капелька на кресте, но он открывается, и внутри — образок Богоматери.

Очевидно, эту вещицу отец Алеши привез из Латинской Америки, где он долгое время работал. Я была очень тронута и не отказывалась; я чувствую, что этот подарок я действительно заслужила. Надеюсь, с Алешей дальше все будет хорошо и этот медальон мне будет напоминать о том, что я в своей жизни сделала хоть что-то полезное».


И я хорошо знаю этот медальон: это была единственная Алина вещь, которая мне нравилась, и после ее смерти я взяла ее себе на память. Серебряная цепочка тонкой работы и оригинальной формы подвеска — похожая на католический крест, но полая внутри. Я расстегнула ворот блузки и сняла его с себя, чтобы еще раз получше его рассмотреть. Так вот, значит, каково происхождение этой вещицы…


«18 мая. К нам заходил сегодня доктор Полянский, заведующий 3-й терапией, и рассказал потрясающую новость. Оказывается, в больнице была очередная комиссия, и в ее заключении говорится, что Валентина Юрьевна Аришина не соответствует занимаемой должности! Но ее не снимают, потому что совершенно некем ее заменить. Надо же, не одна я, оказывается, заметила, что наша зам. по лечебной части непроходимо тупа и безграмотна! Доктор Полянский тоже сильно от нее страдает. Он прекрасный врач — настоящий земский врач; когда заболевает наша Богоявленская, она мигом забывает обо всех знакомых профессорах и требует только Полянского — она далеко не дура, наша руководительница. В отделении у Полянского лучше всего обстоит дело с койко-днями: его больные выздоравливают в рекордно короткий срок. Но, к его несчастью, у него работает одна медсестра-стукачка, которая метит на место старшей сестры. Доносы его замучили, и по числу выговоров он тоже поставил рекорд. Поистине у нас бьют только за дело!

Ура, к нам снова приходит Вилен!

30 мая. Интересно, почему все люди как люди, а я болею исключительно тогда, когда устанавливается наконец хорошая погода?

Если бы не мама и не тетя Лена, то не знаю, что было бы со мной и б. В.

К сожалению, Вилен нас покидает — он срочно берет пол-отпуска по семейным обстоятельствам, мне так и не довелось с ним поработать. Правда, летом он снова к нам вернется.

Настроение поганое, как всегда после гриппа… Приходил снова В., мне трудно с ним было говорить: чужой, совсем чужой!

6 июня. Вместо Вилена Богоявленская прислала интерна, Володю Синицына — совсем молодого парнишку. Он старается, но за ним нужен глаз да глаз. Вчера он умудрился, например, в ходе «психотерапевтической» беседы заявить больной Эмме В., журналистке и писательнице, что хватит дурью маяться, а если ей так не нравится жизнь в ее комфортабельной городской трехкомнатной квартире, то пусть едет в деревню на сельхозработы! Эмма, конечно, сначала устроила нам мигрень, а потом закатила истерику, и мы с Сениной потратили два часа на ее умиротворение!

В., оправдываясь, объяснял, что ничего подобного он не говорил, а просто намекнул на то, что смена обстановки может значительно улучшить ее состояние, а близость к природе только стимулирует творческий процесс, как это случилось, например, с Генри Торо… Кто их там разберет? В следующий раз будет осторожнее, не то нас засыпят жалобами. Я на всякий случай забрала у него пациентку Оксану Л., она, кажется, бредовая: заявляет, что ее преследует КГБ — а вдруг это не бред?»


Так-так, первое появление Володи на страницах Алиного дневника — и его первый блин комом! Каждый из нас может вспомнить грубейшие ляпы, которые мы делали от самонадеянности, только-только приступив к работе…


«12 июня. Самое интересное, что рассказ Оксаны Л. о том, что ее преследует КГБ, — вовсе не бред, как мне вначале показалось.

Я, конечно, знала, что ЧК не дремлет, но уж очень примитивную историю мне рассказала Оксана. Ее, экономиста в одной небольшой конторе, якобы застукали на спекуляции полиэтиленовыми сумками с надписью «Мальборо» (как она утверждает, она продавала всего два пакета) и заставили подписать заявление о сотрудничестве, пригрозив громким скандалом. Это было еще при Андропове. Она со страху подписала — и теперь вот вся трясется при виде телефона и звуке телефонного звонка. Как она утверждала, ей все время звонит какой-то «майор Кашин» и требует от нее информации — то есть доносов на сотрудников, и хотя она много раз отказывалась от почетной карьеры стукачки, этот «майор Кашин» все равно звонит — чуть ли не каждый день. Наверное, по выражению моего лица она поняла, что я ей не верю — и дала мне номер телефона этого самого «майора», несмотря на подписку «о неразглашении». Из любопытства я по нему позвонила — и каково же было мое удивление, когда я услышала в ответ: «Майор Кашин у телефона». Я представилась ему как лечащий врач-психиатр его агента и железным, не допускающим возражения тоном приказала ему явиться ко мне в отделение. Самое смешное, что он нахамил мне — но явился-таки! Сегодня он сидел напротив меня в моей ординаторской, маленький, гнусный и нахальный, и я чуть ли не впервые поблагодарила природу за то, что она дала мне неженский рост, позволивший мне над ним возвышаться. Этот плюгавый мужичонка заявил мне, что Оксана — спекулянтка, она сама, добровольно стала сотрудничать с Конторой, и он будет ей звонить и добывать у нее информацию так часто, как ему это заблагорассудится! Тогда я сказала ему — спокойно, без нажима — что Оксана находится на грани умственного помешательства, и если она покончит с собой, заслышав его голос в трубке, я сотру его в порошок.

— Тем более, — добавила я со змеиной улыбкой (не умею я улыбаться очаровательно, рот у меня какой-то ехидный), — что Оксана ни разу от вас не брала денег, значит, вы их клали в свой карман!

Кажется, я попала в точку. Лицо «майора Кашина» побагровело и вытянулось, и он ушел от меня, грязно ругаясь. Вот тебе и бред!

Я много раз представляла себе, как я столкнусь с Конторой, но совершенно не ожидала такого. Боже, как все измельчало! Мне было не страшно, но — противно. После ухода «майора» я протерла стул, на котором он сидел, мокрой тряпкой, и проветрила ординаторскую. Почему-то я уверена, что больше мою Оксану никто не потревожит».


Вот это да — моя сестричка вступила в конфликт со столь могущественной организацией, как КГБ! Дрожь пробежала у меня по телу — может быть, нам действительно не стоит копаться в прошлом? Правда, этот «майор Кашин» явно мелкая сошка и к тому же еще очковтиратель, и Контора за него бы никогда не вступилась, но такие люди, как он, со столь выраженным комплексом неполноценности, обычно очень мстительны. Правда, повод уж очень незначительный… Но какова моя старшая сестра! У меня никогда бы не хватило духа на такой разговор. Хотя непонятно, чего в этом случае она проявила больше — мужества или отсутствия воображения.

«16 июня. Сегодня я после суточного дежурства — натерпелась страху! В три часа ночи привезли алкоголика в белой горячке, который оказался, нам на горе, каратистом. Первым делом он нокаутировал нашего нового медбрата Борю, который, придя в себя, героически дополз до ординаторской и заперся там на щеколду, оставив меня один на один с возбужденным больным. Так как Боря заменял у нас на этот раз и санитара, то я оказалась в пиковом положении. По счастью, на пятый этаж как раз в этот момент заглянула сестра Ира, которая дежурила в стрессовом. До восьми утра мы вдвоем заговаривали каратисту зубы. Он вел себя смирнехонько до тех пор, пока я или Ира уговаривали его тихим голосом, но как только мы замолкали, снова начинал размахивать руками и выкрикивать что-то бессвязное.

Когда пришла дневная смена, наши санитары сбегали за подмогой и связывали его уже всемером, с помощью молоденького доктора из реанимации. Только тогда Боря вышел из ординаторской. Ирина готова была сама наброситься на него с кулаками, но я ее остановила. Куда только делись настоящие мужчины, — готова я повторять вслед за моими пациентками. Но, несмотря ни на что, я все-таки верю, что они есть!

После таких приключений как-то острее чувствуется вкус жизни.

18, среда. Господи, спаси меня от дураков! Вчера меня вызвал Сучк. и с мрачной миной заявил:

— На тебя опять пришли сигналы.

Я внутренне похолодела: вспомнила про Оксану и ее «майора» из КГБ. А оказалось, что это всего лишь очередное послание Марка Наумыча в Минздрав относительно злостного курения плюс жалоба моей бывшей пациентки Аллы Тимофеевны на то, что «в стрессовом отделении поощряется разврат, и врачи (в частности, А. В. Белова) оправдывают мужей, ушедших к другой женщине, тем, что их жены не обладают достаточной сексуальной техникой. Таким образом, вместо того чтобы способствовать укреплению советской семьи, психиатры объективно своими действиями и внушениями ее разрушают.

— Александра Владимировна, не можете ли вы объяснить мне, в чем заключается та сексуальная техника, которая удерживает мужей дома? — спросил меня Сучков с ядовитой улыбкой, но вместо ответа я вскочила и убежала.

Как-то раз в палате, где лежала Алла, я обмолвилась о том, что нередко муж уходит из семьи потому, что жена не прилагает никаких усилий, чтобы дома супругу было лучше, чем на стороне, — в том числе и в постели. Это ж надо настолько извратить смысл моих слов!

А с другой стороны… Не могу же я всю жизнь только понаслышке знать о том, что такое «сексуальная техника», черпая информацию из умных книг?

Уверена, что моя маленькая сестричка уже может дать мне в этом отношении сто очков вперед, и притом не на уровне сухой теории, а именно там, где древо жизни вечно зеленеет… Не пора ли и мне с этим познакомиться на собственном опыте?»


Браво, сестра! Никаких соплей и прочих сантиментов — в двадцать восемь лет пора прощаться с невинностью, особенно при такой профессии, как у нас с ней. Она угадала — к тому времени, как она писала эти строки, я уже давно рассталась с девственностью — и каким фейерверком мы отпраздновали это событие!


«23 июня. Вчера дежурила, и когда я обходила вечером больных в психосоматике, явился пьяненький, как обычно, доктор Иванчук — как всегда, стрельнуть у кого-нибудь пятерку. Вместо того чтобы сразу его выгнать, я велела ему подождать в большой ординаторской. Вернувшись с обхода, я вытащила из сумочки кошелек и положила рядом с собой на стол; Иванчук не мог оторвать глаз от завлекательно выглядывающего оттуда красного уголка червонца. Я чувствовала себя гадостно, но должна же была я заставить его говорить! Впрочем, это было совсем не трудно. Сглатывая слюну, Иванчук много чего мне порассказал: и о том, сколько стоит диагноз «шизофрения» в случае мелкого правонарушения и в случае более крупного проступка; и, главное, я теперь знаю не только о механизмах постановки «психических» на учет, но и о том, как для большей надежности получить группу инвалидности — вот где делаются деньги! Есть свои расценки и на то, как откосить от армии — причем диагноз «психопатия» в этом случае стоит намного дороже, чем психическое заболевание. Ей-богу, не зря я пожертвовала десяткой».


Ну почему Аля, которая так подробно описала предыдущий разговор с пьянчугой доктором, на этот раз всего лишь бегло упомянула, о чем у них шла речь! Откуда я теперь узнаю об этих «механизмах» — а ведь в этом и может заключаться тайна ее гибели! Доктор Иванчук теперь уже ничего не расскажет: он умер в нашей же больнице в 1993-м — от цирроза печени.


14

Продолжение дневника Александры


«1 июля. Все уходят в отпуск, а я рада. Так спокойнее. Не будет наездов ни Богоявленской, ни других консультантов; Сучк. тоже где-то на югах — так что у меня в перспективе настоящий отдых! Пациентов в летнюю жару мало, к тому же со следующего понедельника в стрессовое возвращается Вилен, а с ним я всегда сработаюсь. Бабушку Варю великий человеколюб Вахтанг вывез на три недели на дачу — так что я наслаждаюсь полной свободой! У меня давно не было такого чудесного настроения — мне даже не захотелось идти к моим больным — чуть ли не в первый раз в жизни!

4 июля. Кажется, я слишком рано стала радоваться жизни. Позавчера во время моего дежурства произошел отвратительный случай. Вечером привезли молодого человека с перерезанными венами на руках и ногах. Он был в сознании, но на вопросы не отвечал; судя по его зрачкам и следам от иглы на внутренней стороне предплечья, мы имели дело с наркоманом. Его хотели везти в психосоматику, но по моему требованию отправили в реанимацию — слишком много крови он потерял, и я боялась за его жизнь. Фельдшер со «Скорой помощи», которая его привезла, сказал мне, что парня выловили из ванны в роскошном особняке неподалеку от больницы, в Серебряном бору — на даче какого-то важного сановника.

Не прошло и двух часов, как меня снова вызвали в приемное. Впрочем, на этот раз совершенно напрасно — выла в голос пьяная женщина, пока перевязывали ее стоически сжимавшего зубы и молчавшего, как партизан, пацана лет десяти, который умудрился сверзиться с балкона второго этажа и при этом ничего себе не сломать, а всего лишь располосовать себе ногу вместе со штаниной об острый сучок яблони, смягчившей его падение.

Я заставила замолчать подвыпившую мамашу и уже собиралась было возвращаться к себе, когда меня остановил какой-то крупный незнакомый мне мужчина.

— Пройдемте, — сказал он, и перед моими глазами мелькнуло на мгновение что-то красное — корочки удостоверения.

— Вы знаете, здесь пройти некуда, — нашлась я.

— Тогда давайте отойдем в сторону, — он отвел меня в дальний конец коридора и тут же, без передышки, задал мне вопрос:

— Каково состояние больного С. и какой у него диагноз?

Я с трудом сообразила, что речь идет о несчастном парне с перерезанными венами.

— Простите, пожалуйста, а с кем я имею дело?

— Капитан госбезопасности Семенов.

У меня пересохло в горле: быстро же они среагировали! А может, это месть за «майора Кашина»? Но вслух я сказала:

— А я врач-ординатор психосоматического отделения Александра Белова. И никакой информации о моем больном я вам давать не собираюсь.

Он обалдело, иначе не скажешь, на меня уставился; он явно не часто встречал людей, осмеливавшихся дать ему отпор — и тем более он не ожидал такого от хромой долговязой врачихи. Это был высокий, сильный, даже красивый мужчина (если кому-то нравится красномордость) — но по своей наглой манере поведения с плюгавым «майором Кашиным» они были близнецы-братья.

— Вы должны немедленно сообщить мне…

— Ничего я вам не должна. Я как врач стою на страже интересов больного и обязана соблюдать врачебную тайну. Психиатры сообщают сведения о диагнозе и состоянии своих пациентов только по письменному запросу суда или следственных органов — с печатью и подписью.

Гэбэшник вполголоса выругался и, грубо схватив меня за руку, потащил по коридору к выходу:

— Тогда вы сейчас поедете со мной.

— Никуда я с вами не поеду! — я вырвалась и схватилась одной рукой за стенку, пошатнувшись: короткая нога подвела меня. Заметив, что я чуть не упала, к нам подошел дежурный травматолог — Николай, кажется, — и стал рядом:

— В чем дело, товарищ? Отпустите, пожалуйста, Сашу.

Я порадовалась про себя, что в больнице не все мужчины такие трусы, как медбрат Боря, — тем более что из дальней смотровой к нам спешил невропатолог Валентин.

Отступив на два шага, я громко, чтобы все окружающие слышали, сказала:

— Этот мужчина представился как офицер госбезопасности и требует, чтобы я немедленно с ним куда-то ехала для объяснений. Но я — дежурный психиатр и не могу покинуть свой пост, поэтому никуда добровольно я не поеду. Если хотите, увозите меня силой.

Гэбэшник, увидев за моей спиной мужчин в белых халатах, отступил и куда-то испарился, но, как выяснилось — только временно. Когда я, выкурив для успокоения нервов сигарету, распрощалась и пошла к себе в отделение, он встретил меня на полпути. Вот тут я пожалела, что отказалась от услуг доброхотов, предлагавших меня проводить!

Он напугал меня: я уже поднялась по скудно освещенной лестнице, ведущей в длинный коридор-переход между корпусами, когда он внезапно появился передо мной, выскочив из-за выступа в стене. На этот раз он принялся угрожать мне всеми мыслимыми и немыслимыми карами, если я не сообщу всего, что знаю о несчастном юноше — и при этом размахивал перед моим носом красной книжечкой.

— Я буду жаловаться! — мне только эта глупая фраза и пришла в голову.

В ответ он захохотал. Мне показалось, что он пьян — иначе мне не удалось бы сделать то, что я сделала с отчаяния: я выхватила у него из рук удостоверение.

Наверное, я зря грешу на судьбу, что она меня многим обделила. Все-таки я родилась в рубашке.

В этот самый момент в переходе появились невропатолог Валентин и Полянский из третьей терапии, который в эту ночь был дежурным администратором. Они меня и спасли. Капитан Семенов (так и было написано в доставшемся мне трофее — Семенов Всеволод Ильич) удалился, сотрясая воздух грязными ругательствами, — я таких выражений не слышала даже в буйных отделениях. Наверное, он решил, что драка с врачами на их территории даже ему не сойдет с рук.

Я бы не удивилась, если бы коллеги бросили меня в этот момент на произвол судьбы; но под руководством Полянского мы составили акт о случившемся. Наутро я была выжата как лимон, но уходить домой боялась. Я как раз раздумывала, что мне делать дальше, как раздался звонок. Дрожащими руками я взяла трубку и услышала очень любезный мужской голос; меня вежливо попросили рассказать о вчерашнем происшествии. Я честно рассказала, как было дело, и надеюсь, что голос у меня, в отличие от рук, не дрожал.

— Если вы хотите получить от меня какие-то сведения о пациенте С., я все равно вам ничего не скажу, — так я закончила свой монолог.

— Я вас об этом и не прошу, — так же вежливо ответил мой невидимый собеседник. После небольшой паузы он попросил у меня прощения за непозволительное поведение своего сотрудника, превысившего свои полномочия, который «будет строго наказан». Так же мягко меня попросили забыть о «неприятном инциденте» и не давать делу ход; я обещала — а что мне еще оставалось делать? Не сзывать же иностранных корреспондентов и ставить под удар коллег, не говоря уже о себе? Поработав с самоубийцами, я научилась ценить собственную жизнь. К тому же я не забывала и о несчастном наркомане… Я пообещала — и отправилась отсыпаться.

Меня совсем не удивило, что сегодня, появившись в больнице, я не обнаружила не только больного С., но и его истории болезни. Знакомый парень из реанимации сказал мне по секрету, что вчера утром за ним приехал отец, и на «скорой помощи» его увезли куда-то в другое место. От его пребывания у нас не осталось и следа.

Все равно я никак не могу прийти в себя. Чем больше я думаю над своим вчерашним поведением, тем больше убеждаюсь, что оно было просто глупым — но иначе я поступить не могла! Я не в состоянии была стерпеть подобное унижение. Но зато теперь я лучше понимаю своих коллег, которые «лечили» диссидентов — не обязательно ими двигала подлость, чаще — обыкновенный страх. Страх перед Конторой у нас в крови.

Как жаль, что Вахтанга нет в Москве — кроме него, мне не с кем поговорить!

7 июля, Я боялась, что история с капитаном из КГБ будет иметь продолжение, и так и получилось — хотя вопреки моим ожиданиям то, что начиналось, по крайней мере, как драма, превратилось в фарс. Сегодня у меня был капитан Семенов — и валялся у меня в ногах! Буквально — это было очень противно, гораздо противнее, чем когда он грозил мне и ругался матом. Он готов был целовать мне руки и чуть не плакал. Мне стало мерзко на него глядеть; я отдала ему красные корочки и сказала, что прощаю его. Но это было еще не все; он попросил меня поговорить с начальством и сообщить, что все улажено. Я устало кивнула; тогда красномордый гэбэшник набрал номер… и я снова услышала в трубке знакомый голос — он звучал необычайно ласково, но я все равно не хотела бы встречаться с его обладателем лицом к лицу. Я повторила ему, что «инцидент исчерпан» и что я обо всем уже забыла.

Капитан ушел, рассыпаясь в благодарностях, еще более омерзительный, чем прежде; я снова открыла фрамугу и протерла мебель мокрой тряпкой — к сожалению, у меня это входит в привычку!

Я все это время думала, что же произошло, почему вокруг несчастного наркомана-самоубийцы завертелась такая катавасия? И почему кагэбэшное начальство на следующий день вдруг проявило такой либерализм? Не потому же, что пришли новые времена — ни за что в это не поверю. И вот что мне пришло в голову. Юноша с порезанными венами, очевидно, сынок какой-то крупной шишки; отпрыск-наркоман, да еще «доведенный» кем-то до самоубийства (и наверняка связанный с дурной компанией) — какой замечательный козырь в руках противников папаши!

Но клан драгоценного папочки вовремя подсуетился и перехватил инициативу (правда, невольно я им в этом помогла). Самое печальное, что на судьбу молодого человека в этой схватке бульдогов под ковром всем было наплевать…

Слава богу, что все это кончилось. Сегодня на работу вышел Вилен — и я вдруг выложила ему все, как на духу! Сама от себя такого не ожидала! В. выслушал меня очень сочувственно и даже не ругал. Напротив, мне показалось даже, что он смотрел на меня с восхищением… Подумать только, с восхищением — креститься надо, когда чудится, дорогая моя хроменькая Аля… Но он молодец: он сделал как раз то, в чем я нуждалась больше всего — вытащил из дипломата, как из цилиндра фокусника, бутылку армянского коньяка, и мы с ним выпили. Мне сразу стало так хорошо и легко!»

Я прочитала эти строки — и инстинктивно потянулась за сигаретой. Внутри у меня все похолодело. Железные принципы, оказывается, придают людям мужество. Я попробовала представить себе, как бы я вела себя на Алином месте. В одном я была уверена — я тоже не дала бы никаких сведений этому краснорожему хаму. Но, наверное, постаралась бы отказать ему как-то дипломатичнее, задурить башку… Хотя какая там дипломатия — на подобных мерзавцев могут подействовать только такая прямота и резкость, какие продемонстрировала моя сестра. Можно было бы, конечно, для убедительности еще притопнуть ногой… Но о чем это я думаю? Соль вопроса не в избранной тактике, а в том, хватило бы или нет у меня смелости противостоять страшной и всемогущей Конторе? Теперь уже, после всех этих разборок и перестроек, спецслужбы совсем не те, что прежде, да и тот ужас, который внушали чекисты и продолжатели их славных дел всему советскому народу, понемногу выветривается. Я уже принадлежу к тому поколению, которому этот страх практически не знаком. Но десять лет назад моей сестре было отчаянно страшно… и то, как она себя вела, свидетельствует о настоящем мужестве — то есть о преодолении страха.

Да, я, оказывается, совсем не знала сестру!


«11. Сегодня В. меня спас от сексуальных домогательств со стороны пациента. Каждое лето, когда стационар пустеет, Г.Н. кладет на освободившиеся койки своих блатных. Чаще всего это душевнобольные, которые приходят в себя после приступов болезни. По многим параметрам они действительно наши пациенты: когда они выздоравливают и к ним возвращается способность оценивать свое поведение, то они с ужасом вспоминают все то, что проделывали в остром периоде заболевания. Надо сказать, что для многих это действительно мучительнейшие воспоминания! Мне на память приходит пациентка Сениной Майя А., совсем молодая и очень скромная девушка — в обычном своем состоянии. А когда она «свихнулась», то в абсолютно голом виде вырывалась из квартиры и бежала вниз, чтобы броситься в объятия первого попавшегося мужчины! Придя в себя, она страшно это переживала. Я подарила ей «Черный обелиск» Ремарка — чтобы она хоть немного утешилась, обнаружив свое сходство с одной из его героинь. Или пожилая дама Агнесса Викторовна — первый (и, надеюсь, последний) острый приступ психоза настиг ее уже в весьма почтенном возрасте. Ее дом был не из бедных, и когда ей вдруг почудилось, что все вокруг отравлено, ей было от чего избавляться. Спасая своих близких и себя от космических злоумышленников, она решила выбросить из квартиры все, что могло нести в себе гибель: все продукты из холодильника, в том числе оставленные на черный день балычок и икра, полетели в окно. Вскоре вслед за съестными припасами последовал еще прабабушкин, чудом сохранившийся сервиз, все с такой любовью и трудом собранные дорогие безделушки, старинные часы… Когда ее муж возвращался с работы, то увидел под своими окнами необычную картину: небольшая толпа собирала сыпавшиеся на них сверху ассигнации — почти как в варьете у Воланда. Он побил все рекорды, взбегая вверх по лестнице, и успел вовремя: Агнесса Викторовна уже подвигала к окну большой зеркальный шкаф. Когда она вышла из психоза, то чуть не впала в депрессию, вспоминая, сколько ценностей она выкинула на улицу!

Но Байрам не принадлежит к этой категории пациентов. Насколько я поняла, он сын близких знакомых нашей профессорши. У Байрама шизофрения началась очень рано и разрушила его личность и интеллект; сейчас ему за тридцать, но он производит впечатление слабоумного подростка. К сожалению, как у многих из тех, у кого плохо с головкой, у него слишком хорошо с сексом. При этом он до последнего времени был вполне безобиден — его помыслы не шли дальше того, чтобы пощупать женский зад.

На наше счастье, почему-то к пациенткам он не приставал, явно предпочитая персонал. Еще в начале лета, когда к нам с обходом пришел главврач, известный своим холерическим темпераментом, со своей свитой, меня удивил цвет лица медсестры Клавы — щеки ее багровели, и я даже испугалась: уж не гипертонический ли у нее криз? Оказалось, дело было вовсе не в давлении: просто Байрам воспользовался моментом и безбожно тискал ее сзади, а она не могла в присутствии высокой комиссии повернуться и дать ему по рукам.

— С меня достаточно было и того, что, когда Вельяминов открыл дверцу шкафа в первой палате, на него высыпалась колода карт — и это сразу же после указания Минздрава о запрещении любых карточных игр в больницах!

Мне не повезло: сегодня днем, когда я собралась уходить, в ординаторскую вдруг зашел Байрам и, по-идиотски слюняво улыбаясь, зажал меня в углу. Если бы это был здоровый, я дала бы ему по морде, но что, скажите на милость, делать с больным? Я вывернулась, выскочила из комнаты и побежала по коридору, а Байрам — за мной. Стационар как вымер, те немногие больные, которые у нас еще остались в эту прекрасную погоду’, гуляли; пробегая мимо большой ординаторской, где обосновался Орбелян, я закричала:

— Спаси меня, Вилен!

В. выглянул в коридор, сразу оценил ситуацию, и через мгновение он уже был рядом со мной, потрясая кстати подвернувшейся под руку шваброй:

— Прекрати! Хочешь обратно в настоящую психушку — я тебе это сейчас устрою!

То ли от его слов, то ли от угрожающего тона, но Байрам мгновенно обмяк и, как покорный барашек, отправился в свою палату.

— Ты, видно, уже успела забыть, что такое настоящие психи, — сказал мне В., смеясь.

Может быть, мне потому с ним так легко, что с ним я не ощущаю своей недоделанности?»


Теперь, кажется, я уже точно могу назвать имя героя романа моей сестры. Читая ее записи, я просто физически ощущаю, как она влюбляется… Может быть, хоть недолго, но она была счастлива — чисто по-женски? Как мне хотелось бы верить в это!


«15 июля. Как чудесно все-таки иногда жить! Мы с В. вчера ездили купаться на Москву-реку. Наши больные тайком от нас сбегают на пляжи в Серебряном бору, я все время боюсь, как бы кто-нибудь не утонул — на лекарствах все-таки! Но В. отвез меня подальше от города, туда, где вода в реке совсем-совсем прозрачная… Я никогда не была так счастлива, как сегодня — и днем, на реке, и вечером, у себя дома… Может, я вела себя глупо — но что же мне делать, если в двадцать восемь лет мне приходится проходить программу первого класса?»


Следующая запись в дневнике появилась только через месяц — то ли моя сестра была слишком счастлива, чтобы тратить время на бумагомарание, то ли еще по какой причине…


«12 авг., вторн. Ну почему, если в стационаре происходит ЧП, то обязательно в выходные? Иногда мне всерьез кажется, что наши больные — как дети, за которыми нужен глаз да глаз. Ну когда же они вырастут? В субботу в больничном саду семнадцатилетняя девочка и юноша чуть постарше, устроившись удобно в кустиках, раздавили на двоих бутылку портвейна — и девушка попыталась после этого покончить с собой.

Меня вызвали на работу в 11 вечера, когда соседки по палате попытались ее разбудить и не могли. Когда я примчалась, ей уже промыли желудок… Она жертва группового изнасилования и людского злословия, и ее до слез жалко. В воскресенье утром злой, как десять тысяч чертей, В. оформлял ее перевод в психушку, и мы в первый раз по-крупному поспорили. Я считала и считаю, что с этой девушкой и так поступили несправедливо, и общество виновато перед дней дважды: сперва не уберегло от насильников, а потом выставило на публичное поругание на суде — и за нашу вину мы наказываем ее еще раз! Но В. не стал меня слушать; у него были свои аргументы: девица клялась ему и божилась, что не будет больше ничего с собой делать — и не сдержала обещания, следовательно, она не в состоянии себя контролировать и потому ради нее самой ее следует лечить в условиях закрытого учреждения. Я видела, что он относится к несчастной девушке, как к личному врагу: еще бы, она лишила его заслуженного отдыха! — и его жестокость меня ужаснула.

— Избавься побыстрее от ее собутыльника, — посоветовал он мне в заключение.

Я чуть ли не все воскресенье вела душеспасительную беседу с юношей. Я, собственно говоря, почти не знала Витю — мне его передали по наследству. Он был протеже Ирины Матвеевны, и потому его положили к нам, хотя вроде бы никакого особого стресса в его жизни не было.

— Ты понимаешь, что я должна тебя немедленно выписать с отметкой о нарушении режима? — начала я.

И тут он вдруг расплакался; я никак не ожидала такой реакции и молча ждала. И дождалась: моим ушам открылось такое, чего я никак не хотела бы услышать. Оказывается, двадцатипятилетний Витя — наркоман со стажем и сроком… Он был еще несмышленышем, когда его замели вместе с двумя дружками, и ему предстояли либо тюрьма, либо принудительное лечение в спецбольнице — его родители избрали второй вариант, как менее страшный.

Долгих шесть лет он провел за решеткой в стенах этого казенного заведения, в котором легко ломаются судьбы и взрослых, сложившихся людей — что же говорить о зеленом юнце? Подумать только — целых шесть лет! Когда я была студенткой, нам демонстрировали шизофреника, который из бредовых соображений убил свою жену и шесть лет находился в спецпсихушке, после чего его сочли не представляющим социальной опасности и выпустили. В обычную психиатрическую больницу он ложился, как в санаторий. Шесть лет за убийство — и столько же за два грамма наркотического препарата!

Конечно же, Витя утверждал, что он никогда регулярно не кололся и не сидел на «колесах», а всего лишь баловался — и ни о каком привыкании еще и речи не шло. Я не знаю, верить мне ему или нет, да и не в этом суть — теперь он уже не может существовать без психотропных препаратов. Из него сделали лекарственного наркомана…

— Если родители узнают, что я был инициатором выпивки, то они упрячут меня снова на долгие годы в психушку, — говорил мне Витя. — Они и так уже считают меня пропащим. Только Ирина Матвеевна приняла во мне участие, и я ей поверил, поверил, что снова смогу стать человеком. Отец у меня — человек очень суровый и законопослушный, а районный нарколог для него — это представитель власти и высший авторитет. Я все понимаю: я виноват, но откуда же я мог знать, что девушка не только рассуждает о самоубийстве, но и действительно что-то с собой сделает? Сейчас я полностью в ваших руках, но если вы сообщите о происшедшем родителям или просто пошлете выписку в диспансер, то на моей жизни можно ставить большой жирный крест…

Ну что мне с ним было делать? Больше всех я почему-то разозлилась на Ирину Матвеевну — для парня, конечно, она сделала все, что было в ее силах, но можно ли так подставлять коллег? Конечно, никто бы Витю не взял в стационар, если бы мы знали о его прошлом, но хотя бы потом предупредить лечащего врача она ведь могла! Тогда мы бы знали, чего от него можно ожидать.

К сожалению, в своей жизни я не видела ни одного леченого алкоголика или наркомана, на котором бы его пристрастие не оставило неизгладимых следов; они все страдали от нехватки положительных эмоций, которых в реальной жизни не получали — их мог дать им только допинг: не алкоголь, так транквилизаторы, — и в конце концов почти все они переходили на «колеса». Что же делать, если обмен веществ в мозгу у них совершенно не такой, как у нас?

И все же я решилась. Воспользовавшись тем, что все начальство в отпусках, я оставила его в отделении, запретив даже нос из него высовывать, и назначила ему мощную дезинтоксикационную терапию. Может, нам с ним повезет и мы вытянем один шанс из тысячи?

По этому поводу опять поцапалась с В. Он считает, что я веду себя непрофессионально. Но мне кажется, что на такой работе, как наша, важнее в первую очередь быть людьми, а потом уже — профессионалами.

20 авг. Вот уже и В. перевели обратно в его любимую большую психиатрию, где при первом взгляде на больного сразу видно, что он действительно болен. Вышла из отпуска Сенина, последние дни у нас дорабатывает Володя Синицын. Света вернулась из своих дальних краев, загорелая дочерна — и здорово потолстевшая. Льет дождь (а в Питере, наоборот, тепло и сухо), лето подходит к концу, а вместе с ним и все то чудесное, что со мной произошло. Даже не верится, что это было.

Витя еще держится, надо поскорее его выписывать, как только закончится курс витаминов — больше я помочь ему не в состоянии, а мало ли что может еще с ним произойти.

26 авг. Только сегодня до меня дошло, почему Светлана так поправилась — она просто-напросто беременна. И срок уже очень приличный, шестнадцать недель, на четыре недели больше, чем должно было быть по ее расчетам — ее сбило с толку кровотечение в положенный для менструации срок. Она страшно расстроена, потому что была сегодня у гинекологов, и они ей отказали в аборте — сказали, что поздно! В первый раз видела Светлану в слезах — она забилась в мою маленькую ординаторскую и дала им волю.

Я давно уже поняла, что слезы действуют на меня, как огромные распахнутые клювы птенцов — на их родителей: у меня просто инстинктивно возникает желание помочь, и я ничего не могу с собой сделать. Вот и тут это со мной случилось: я дала Свете сигарету, потом чашку горячего чая, и, когда она привела себя в божеский вид, мы отправились на поклон к хирургу Васе, рыжебородому крепышу с веселыми глазами. Честно говоря, я была уверена, что он согласится: Вася — хирург от Бога; наверное, именно поэтому от него и ушла жена — жены не любят гениев, которые слишком много времени проводят на работе, приносят домой слишком мало денег и которых благодарные пациентки одаривают в основном крепкими спиртными напитками (мы со Светой, кстати, не были исключением). Завтра с утра я поведу ее в камеру пыток.

28 авг. Сегодня утром я привела Свету обратно. Я никогда не видела, чтобы женщина так, в одно мгновение, похудела и похорошела. Да что я — доктор, которой оформлял ее историю болезни в приемном, встретил нас в переходе между корпусами, присвистнул и со словами: — Вот это да! — застыл на месте.

Я ни о чем ее не спрашивала, но то ли в знак благодарности, то ли просто снова ощутив себя в своей тарелке, Света защебетала — и рассказала мне, что эмбрион, от которого она только что избавилась, вовсе не плод тайной любви, а всего лишь побочный результат даже не греховной страсти — а так, случайного «перетраха» (где вы, учителя русской словесности?).

— Просто было такое настроение — сексуальное, что ли.

Это было после совещания в Центре, все уже ушли, а я задержалась, переделывая статью. И тут на огонек зашел Вилен…

Мне показалось, что сердце у меня остановилось. Но внешне это никак не проявилось — я как готовила для голодной Светки бутерброды, так и продолжала намазывать хлеб маслом, и руки у меня не дрожали. Психологиня, ничего не заметив, продолжала:

— Вилен как раз дежурил, он закончил свой вечерний обход и обрадовался компании. Мы выпили и… К сожалению, кабинет Богоявленской был закрыт, а ключа от него у нас не было, так что диван оказался вне пределов нашей досягаемости, и нам пришлось довольствоваться…

— Неужели вы занимались этим на полу? — у меня было какое-то раздвоение личности: одна «я» никак не могла отойти от удара, а другую меня мучило жуткое любопытство.

— Нет, зачем же? На письменном столе — на большом письменном столе трахаться значительно удобнее, — и, заметив мою кислую мину и приписав ее исключительно воздействию своего лексикона, она порывистым движением обняла меня за плечи:

— Прости меня, Саша, я вовсе не хотела тебя шокировать. Просто ты идеалистка, а я считаю, что сексом можно заниматься и без великой любви — и не все ли равно, как это называть?

— А Вилен знает о?…

— Нет, зачем ему об этом знать? Это же чистая случайность!

Господи, для нее это — случайность! Она счастлива, избавившись от мешающей ей беременности — ей совершенно наплевать, что она загубила неродившуюся еще жизнь. Как легко было бы моей маме сделать аборт тогда, около тридцати лет назад — и я бы не появилась на свет!

Я в ужасе про себя стала считать дни. Правда, В. сказал мне, что я могу не беспокоиться, но все-таки… Если бы это произошло со мной, то я никогда не посмела бы убить своего младенца — или, может быть, это мне сейчас кажется!»

Теперь я понимаю, почему «девушка Светочка» так хорошо знает, как и на чем занимаются сексом в больницах! А моя сестра — видно, она все-таки неправильно сосчитала… Судя по всему, она принципиально не стала бы делать аборт — и это делало ее если не опасной особой, то, по крайней мере, очень раздражающей.

И все-таки — какие мы с ней разные! У меня нет такого священного трепета перед человеческой жизнью — тем более еще нерожденной.

Я, собственно говоря, сама совсем недавно через это прошла, и тот аборт приблизил конец моей семейной жизни. Для меня искусственный выкидыш — это, конечно, крайне неприятно, но никаких моральных мучений и угрызений совести я от этого не испытываю. Судьба взрослой женщины для меня гораздо важнее, чем еще не появившегося на свет зародыша — я не вижу и не ощущаю его как самостоятельный организм, и негоже, чтобы он исковеркал жизнь матери. Сколько я знаю таких ситуаций, когда он ее чуть не убивал!

Совсем недавно, перед самым отъездом в Москву, ко мне пришла девятнадцатилетняя студентка, моя бывшая пациентка — провинциальная девушка, которую «соблазнил и бросил» интеллигентный ловелас. Она выписалась в очень приличном состоянии — во всяком случае, согласилась продолжать учебу и пообещала, что не будет больше вешаться от несчастной любви. И вот в один не слишком прекрасный для себя день она снова появилась на кафедре — заявилась прямо к заведующему со словами, что не хочет жить. Заведующий не стал углубляться в этот вопрос, а послал ее прямо ко мне — предварительно позвонив и предупредив, что речь идет, наверное, о психическом заболевании.

— Вика, в чем дело? — спросила я; мне было некогда, я как раз собирала свои вещички.

Вика, потупясь и не сводя глаз с носочков потрепанных босоножек, тихо ответила:

— Я не хочу жить.

— Опять?

— Опять.

Я была в дикой запарке, и именно дефицит времени стимулировал мои умственные способности; вместо того, чтобы копаться в ее взаимоотношениях с Я, Сверх — Я и Оно, я тут же нащупала болевую точку.

— А ты, часом, не беременна ли? — женщины гораздо лучше мужчин понимают, почему иногда нам не хочется жить.

— Беременна, — просто просияла Вика.

— Сколько?

— Неделя задержки.

Я знала, что в институтскую медсанчасть она ни за что не пойдет. Можно было послать ее на мини-аборт, но, взглянув еще раз на ее босоножки, я поняла, что денег у нее на это нет. И тут меня осенило. Не тратя времени на расспросы, я набрала один знакомый номер, и мне повезло: в трубке я услышала голос моего приятеля-рефлексотерапевта. Я всегда ему нравилась, и он до сих пор не может мне ни в чем отказать. Так и на этот раз: он пообещал сделать мне все, что в его силах, для «бедной» — я несколько раз повторила это слово — студентки и об исполнении доложить. Я отправила к нему Вику и на прощанье прочитала ей десятиминутную лекцию о противозачаточных средствах — десять минут я ей могла уделить.

Девчонка, приехавшая в большой город из деревни, не знала, куда обратиться со своей проблемой — и пришла к нам. Один раз мы ей помогли, и она снова пошла по проторенной дорожке — но так как психотерапевты от беременности не лечат, то она предъявила единственную жалобу, на которую они не могли не среагировать. Но если бы не мы, куда бы она делась, особенно на большом сроке, как у Светы? В таких случаях дело нередко доходит и до самоубийства… Все-таки несправедливо, что в таких ситуациях страдает только одна сторона. Бедная моя сестра, погибшая всего через три месяца после того, как она помогала любовнице своего возлюбленного избавиться от нежеланного плода — кто знает, может, беременная и брошенная, в отчаянии она действительно шагнула из окна сама? Ну, попадись мне только этот самый Вилен!


«30 (августа), суббота. Настроение самое поганое, В. все это время блистает своим отсутствием. Интересно, что сейчас, когда мои мысли заняты совсем другим, появилась блестящая возможность вывести Сучк. на чистую воду — объявился его бывший пациент, очень на него обозленный, и даже принес мне кое-какие документы. Мне все яснее и яснее становится вся эта механика. Но — не греет!

2 сент. Я иногда сама себе удивляюсь. Когда мне Света рассказывала о своем мимолетном романе с Виленом, увенчавшемся на покрытом зеленым сукном столе, я не ревновала. Ну, почти не ревновала: это все было до меня. А вот сегодня я чуть не умерла от ревности — и жаль, что не умерла!

Первого сентября, в день рожденья Богоявленской, у сотрудников Центра традиция — собираться у нее на даче на шашлыки, чтобы достойным образом отметить это событие. Это как сбор труппы перед началом сезона. В этом году меня тоже звали на празднество, но в такой форме, чтобы я отказалась; к тому же кто-то должен оставаться с больными!

Сегодня все сотрудники пришли на работу поздно, довольные, обмениваясь впечатлениями. Я уже с утра почувствовала, что что-то не так — у меня было какое-то дурное предчувствие, но я не представляла, к чему оно относится. Первый звоночек прозвенел, когда полностью оправившаяся Светлана за чашкой кофе заметила, что ей не понравилась девушка, которую притащил с собой Вилен — в двадцать с небольшим она уже выглядит, как законченная домашняя клуша. Внутри у меня все похолодело, но я не осмеливалась ее расспрашивать, чтобы не выдать себя. Потом меня зазвала к себе Сенина и закрыла дверь на задвижку, чтобы нам не помешали. Она начала разговор издалека — чтобы осторожно подвести его к рассказу о пикнике и о том, что Орбелян появился на нем с девицей, которую представил как свою невесту. Это совсем молодая девушка из семьи армянских репатриантов, она почти не говорит по-русски. Она говорила со мной так мягко и сочувственно — а я-то, дура, считала, что о нашем романе никто не догадывается! Я попыталась сделать вид, что это меня не касается, но, очевидно, плохо в этом преуспела, потому что Алина под предлогом того, что я вчера отдувалась за них за всех, выпроводила меня домой.

И вот я, в худших традициях моих пациенток, страдающих от неразделенной любви, сижу у телефона и названиваю ему домой. А его все нет и нет!

Хочется выть!

4 сент. Наконец мы поговорили. Он холоден и не считает себя ни в чем виноватым.

— Разве я тебе что-то обещал? Разве я тебе говорил о любви?

Я винила его только в том, что он привел на пикник свою невесту, не предупредив меня и прекрасно сознавая, что мне немедленно об этом донесут.

— Но ведь до тебя же не могли не доходить слухи о моей невесте! Успокойся: я женюсь на ней не по великой любви, а потому, что мне пора заводить семью. И, как все мои родственники мужского пола, я предпочитаю взять в жены армянку.

— Потому что они сидят дома и не выступают?

— Именно поэтому. И еще — не задают ненужных вопросов.

Мы расстались друзьями — по его предложению. По-моему, ему понравилось, что я не устроила сцену. А у меня, кажется, все отмерло внутри.

В., милый мой, что бы я без тебя делала?

8 сент. Я не хочу…»


На этом дневник моей сестры обрывался — и на этот раз уже окончательно…


* * *

Несколько дней я ходила под впечатлением прочитанного. Я вообще обладаю слишком живым воображением, это одно из моих достоинств — и оно же мне порою и мешает. Мне иногда казалось, что дух моей покойной сестры в меня вселился и заставляет меня совершать поступки, которые я по своей воле никогда бы не сделала — это просто не в моем характере.

Например, среди моих больных была красивая и умная девушка из приличной семьи — Яна: Студентка одного из самых престижных московских вузов, она попала в стационар из-за трагической истории — ее жених покончил с собой перед самой свадьбой, когда уже было готово подвенечное платье и закуплены продукты для праздничного стола.

Казалось бы, все ясно — такой удар в юности пережить нелегко. Но ее состояние не давало мне покоя — что-то здесь было не так. Она все время была в каком-то взвинченном настроении, то рыдала, то, наоборот, пребывала в эйфории. Казалось бы, типичное нетипичное переживание горя — я не раз видела смеющихся матерей, которые только что похоронили малых детей — они даже заводили романы. Это работают защитные механизмы психики, которые не дают личности разрушиться из-за невыносимых страданий. И все же, все же…

На третий день я вызвала к себе Яну, и, видно, было во мне в этот день что-то такое, прежде мне не свойственное, что заставило девушку раскрыться сразу, без всяких вопросов с моей стороны. Когда она призналась, что ее возлюбленный был наркоманом, я все поняла. Она безропотно протянула мне левую руку, до того скрытую рукавом строгого черного свитера, но мне уже не надо было видеть следы уколов, чтобы осознать, в чем дело. Она рассказала мне свою нехитрую историю: околобогемная тусовка, в которой почти все живут на допингах, любопытство, которое сначала заставило ее попробовать травку, потом — кокаин, который довел до нервного срыва. А после этого она перешла на самое страшное, что можно только придумать, — героин. Моей старшей сестре и в страшных снах не могло привидеться, как легко в этой стране можно будет погубить себя! Я-то дура, не догадалась сразу… Но сейчас меня больше волновали не ее откровения, а то, что ее била дрожь — я боялась, что начинается ломка.

— Только, рада Бога, не говорите маме, они с дедушкой этого не переживут…

Наверное, до того, как я прочитала Алины записи, я поступила бы просто: вызвала бы родителей и с их согласия — попробовали бы они его не дать! — перевела девушку в наркологию. В этом состоял мой долг — по крайней мере, с формальной точки зрения. А если подойти к делу неформально, а так, как отнеслась бы к этому моя сестра? Как она вела себя по отношению к злосчастному Вите…

Законы изменились, и никто теперь не посадит несчастную девушку ни в тюрьму, ни в спецлечебницу — за употребление наркотиков уголовная ответственность снята, можешь травить себя, как знаешь, лишь бы не участвовать в их продаже. Впрочем, милиция все равно интересуется такими вещами. Россия есть Россия, где никто не застрахован ни от тюрьмы, ни от сумы — стоит вспомнить хотя бы Алину Витухновскую. Но если девочку не лечить, то она пропадет ни за грош. Если я ее переведу против ее воли в наркологию, то у нее практически нет шансов на исцеление — потеряв все, что ей сейчас кажется в жизни ценным, она не захочет лечиться. Что же делать? Я взяла Яну за обе руки и, пристально глядя ей в глаза, сказала:

— Хорошо, что я теперь знаю обо всем. Ты не пожалеешь, что мне доверилась. Ты действительно хочешь слезть с иглы?

— Я только об этом и мечтаю, но как это сделать? Мы с Лешей договорились, что завязываем — но он не выдержал…

— Ты дрожишь — у тебя начинается ломка?

— Нет, я сегодня утром сделала себе укол — в туалете для персонала.

— Все, это был последний. Сейчас ты мне принесешь шприцы и ампулы — ты это сделаешь сама, я не собираюсь обыскивать твою палату. Не беспокойся, верь мне — мы что-нибудь придумаем. Тебе придется пройти через многое, но ты все выдержишь. А сейчас иди к себе и пообещай мне никуда не выходить из отделения… — я говорила почти гипнотическим голосом, и Яна немного расслабилась. Сделав ей самые необходимые назначения, я начала ломать голову над этой проблемой — и поняла, что мне надо рассказать обо всем Володе. Если он не захочет помочь — что ж, тогда у меня будет время ее потихоньку выписать и направить частным образом к хорошему наркологу.

Но Володя захотел помочь — и помог. Я потеряла уйму времени, ведя душеспасительные беседы с Яной, устанавливая контакты с ее отцом — единственным в семье.

Мне надо было торопиться — и я успела. К тому времени, как началась настоящая ломка (видно, Яна сдержала данное мне обещание и больше не кололась), она уже по большому Володиному блату лежала в хорошей клинике — с ведома и на деньги отца, — а ее мама устроила нам с Синицыным грандиозный скандал: каким образом ее обожаемая девочка могла заразиться в нашем отделении инфекционным гепатитом и почему ее перевели не на Соколиную гору, а куда-то в паршивую загородную больницу? Я напишу на вас жалобу в Минздрав, угрожала она. Мы только вздыхали, отчаянно надеясь, что наша затея удастся, Яна выздоровеет, а жалобу перехватит отец. Ведь с наркоманами можно только надеяться — с ними нельзя быть ни в чем уверенными. И еще — бывают у них состояния, когда они безжалостно заложат всех и вся, в том числе и помогавших им врачей — не за понюшку табаку, а за дозу наркотика.

Но с этим обошлось.

Когда вся это эпопея в том, что касалось нас, завершилась, Володя, провожая меня домой, заметил — как бы между прочим:

— Я не ожидал от тебя этого. Я считал тебя более разумной и расчетливой, чем твоя сестра. А сейчас мне кажется, что ты иногда ведешь себя совсем, как Аля…

— Что это — упрек или комплимент?

— Ни то, ни другое. Просто я выразил свое удивление. Я хотела съязвить, но вместо этого почему-то сказала: — Я и сама себе удивляюсь. Почему-то Аля после смерти обладает на меня большим влиянием, чем при жизни. Но тебе, как заведующему, гораздо проще было бы, если бы я оставалась сама собой.

— Конечно, проще. Но, знаешь, альтруизм тебе идет — в малых дозах. Не заигрывайся только, как Аля, — его взгляд говорил мне больше, чем его слова.

Впрочем, я по-прежнему держала обоих моих рыцарей в строгости и ничего им не позволяла. Я чувствовала, что все и так сложно, и новые осложнения нам были ни к чему.

К тому же я ходила под впечатлением несчастной Алиной любви, и моя реакция на мужское внимание порою меня саму изумляла — иногда их многозначительные взгляды мне были неприятны, как будто я беременна и покинута, как Аля!


15

В один из ближайших дней после визита Светланы мы снова собрались втроем у меня на квартире — чтобы наметить план дальнейших действий. Все были непривычно серьезны — может, потому, что была непривычно серьезна я. Даже Гриша был не в духе и не приставал к нам, а ходил и дулся, хотя нос у него был, как и полагается, холодный и влажный. Впрочем, у чистопородных собак такое подавленное настроение — не редкость; они, как и люди, периодически впадают в депрессию.

— Чем дальше мы копаем, тем больше запутывается дело, — начал Эрик. — Расшифрованные записи в Алином дневнике и разговор с Горшечниковой дали нам не просто много материала, но слишком много. Теперь у нас столько версий, что немудрено в них окончательно запутаться… Давайте попробуем разложить их по полочкам. Я уже набросал все возможные варианты на бумаге, вот они, — и он прочел нам свое сочинение вслух, пресекая все попытки его прервать. Я привожу его черновой план в том самом виде, в котором он у меня сохранился.

Вероятные причины смерти Александры Беловой.

I. Несчастный случай — маловероятен.

II. Самоубийство

Мотивы:

а) она решилась на это от отчаяния, после того как ее беременную бросил Вилен;

б) она сошла с ума;

в) ее до этого специально кто-то довел — см. вариант III.

III. Убийство.

A. Убийца был связан с Алей личными отношениями и действовал из личных побуждений:

а) Вилен, которому она грозила испортить жизнь;

б) Кирилл Воронцов — из ревности;

в) неизвестный.

Б. Убийца был психически больным и убил ее по бредовым соображениям:

а) тот же Кирилл Воронцов;

б) ее неизвестный пациент.

B. Убийца был подослан теми, кому она помешала осуществлять преступную или иную неприглядную деятельность:

а) Сучков;

б) Зам. главврача Аришина;

в) Стукач Марк Наумыч;

г) неизвестный.

Г. Убийство было осуществлено КГБ:

а) потому что Аля перешла им дорогу;

б) потому что она узнала секретные сведения;

в) из мести.

— Ну и ну! Впечатляет, — прокомментировал Володя и даже посмотрел на детектива с уважением — чуть ли не в первый раз за время знакомства.

— Не зря же я работаю в сыскном агентстве, — скромно заметил Эрик, но я не дала ему продолжать:

— Впечатляет, но не со всем я согласна, например с тем, что Аля могла сойти с ума и… — начала я, но Володя меня перебил:

— Подожди, Лида, не спеши. Не надо забегать вперед, давай разберем все варианты строго по пунктам. Я понимаю, что ты у нас — самое заинтересованное лицо, но тебя порою ослепляют эмоции, а здесь нужен строгий анализ… — он замолчал, увидев, как я закусила губу.

— Не обижайся, Лида, это вовсе не мужской шовинизм, — вступился за соперника Эрик. — Володя прав: иногда тебя заносит, и ты идешь на ненужный риск — если, конечно, Алю действительно убили. Итак, давайте начнем все с самого начала: версию о несчастном случае мы отметаем сразу, как совершенно невероятную.

Ну, на 99 % невероятную… Все согласны?

Все были согласны, и детектив продолжал:

— Самоубийство. Многие женщины в положении Али с отчаяния идут на самоубийство… Вы, в отличие от меня, в этом деле доки, так что я хотел бы слышать по этому поводу ваше мнение.

Володя молчал, и мне волей-неволей пришлось взять слово:

— Иногда человек, попав в сложную ситуацию, из которой он не видит выхода, долго вынашивает мысль о том, чтобы кончить все разом, но у Али были твердые принципы, и она никогда не позволила бы себе такое. Другое дело — минутное помрачение сознания, момент отчаяния, когда решение созревает в единый миг — оно тут же выполняется, а переиграть уже поздно. Мне кажется, что это могло бы произойти и с Алей — хотя очень сомневаюсь…

— А ты, Володя, что скажешь?

— Очень маловероятно. Для Али самоубийство — грех, но такой же грех для нее — и убийство нерожденного младенца. Если вы внимательно вчитаетесь в ее записи — в частности, я говорю про эпизод со Светланой, — то поймете, что она была готова к тому, чтобы родить ребенка. Если ей не удалась любовь, то она могла бы найти счастье в материнстве. Мне кажется, что беременность, даже если возлюбленный ее и оставил, ей должна была казаться не бедой, а наоборот, радостным событием. Нет, я не вижу, как Аля могла покончить с собой в таком состоянии.

— Что ж, Володя, может, ты и прав… Сестра во многом оказалась сильнее, чем я думала. И версия о том, что она могла свихнуться, тоже не выдерживает критики.

— Почему? — спросил у меня Эрик, приподняв идеально изогнутую бровь. — Потому что это твоя сестра?

— Нет, совсем не поэтому… Потому что только Маргарита стала ведьмой «от горя и бедствий, ее поразивших». От этого люди с ума не сходят. Они сходят с ума потому, что внутри у них, в мозгу, есть для этого предпосылки, а удар судьбы только ускоряет процесс.

Иногда душевная болезнь — это не более чем защитная реакция организма. У меня была одна пациентка — женщина, потерявшая сына; у нее развилась реактивная депрессия, со странным бредом — она обвиняла мужа, что он подстроил смерть мальчика. Впоследствии выяснилось, что она была плохой матерью — очень плохой, и чувство вины довело ее почти до психоза.

— Лида, ты очень красиво говоришь, — сказал Эрик, — только я, профан, ничего не понял…

— Лида хочет сказать, — пояснил Володя, — что Аля, несмотря на всю свою чувствительность и склонность к переживаниям, была слеплена из другого теста — такие, как она, не сходят просто так, в единый миг, с ума.

— Извините, ребята, что мне приходится играть роль адвоката дьявола, — продолжал наш главный аналитик. — Ничего личного, как говорят американские мафиози. Я слышал, что психиатры часто бывают странными. Все говорят, что Александра была личностью очень необычной. Так не поехала ли у нее крыша уже давно? Где лежит граница между чудачеством и сумасшествием?

Володя засмеялся:

— Эрик, ты задаешь вопрос, над которым психиатры ломают головы примерно со времен Великой французской революции, когда с умалишенных сняли цепи. Нет четкой грани, нет! Но Аля не была сумасшедшей, не была она и чудачкой. Она была женщиной с комплексами — и с твердыми убеждениями; она была нервной, тревожной, часто несчастной, но при этом вполне нормальной. Такие иногда спиваются — но Аля не пила. Она казалась странной только тем, кто ее не понимал, кто готов был как угодно приспосабливаться к жизни, вроде Богоявленской, Вилена, Светланы Горшечниковой и иже с ними.

Синицын говорил с таким пылом, что мы с Эриком уставились на него во все глаза. Наконец я сказала:

— Володя, признайся, ты все-таки был в нее влюблен!

— Нет, но мы дружили, и она мне нравилась. Я бы сразу заметил, если бы у нее «крыша поехала», как изящно выразился Эрик.

— Что ж, «не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше клюка и сума», — резюмировал Эрик. — Тогда переходим к следующему пункту. «Доведение до самоубийства» мы переводим в графу «убийство» и рассматриваем пункт А: убийство из личных побуждений. Мог ли ее убить Вилен?

— Мог, но зачем ему это? — ответил Володя. — Я уже вам говорил, что Вилен казался мне человеком, который исключительно расчетливо строит свою жизнь и карьеру. Он к тому же был неплохим психологом и наверняка знал цену Але — он понимал, что Аля никогда не устроит публичного скандала.

— Я не знаю Орбеляна, поэтому мне приходится доверять мнению Володи, — сказала я. — Вот только мог ли он оказаться тем типом у меня под дверью?

— Не мог, я выяснял, — у нашего доблестного сыщика на все был ответ. — В настоящее время он с семьей живет в Арабских Эмиратах и работает там по контракту.

— Значит, он, скорее всего, отпадает, — мысленно я поставила крест на Вилене.

— Следующий — Кирилл Воронцов, — продолжал Эрик. — Бред или обычная человеческая ревность им двигали — все равно, но он вполне мог ее убить. Ведь он — убийца. Вот только твоим таинственным незнакомцем он никак не мог оказаться, и допросить его уже никому не удастся. Только вчера мне сообщили, что он покончил с собой в спецлечебнице вскоре после суда; ему это удалось, несмотря на весь усиленный надзор. У кого-нибудь есть вопросы?

Кирилл… Если даже это и он — то мы никогда не узнаем, что же случилось на самом деле.

— Вопросов нет? Тогда пойдем дальше. Насчет неизвестного возлюбленного — давайте не будем гадать на кофейной гуще…

— Тем более что мы пьем растворимый кофе, — вставила я.

— Конечно, разве от тебя дождешься настоящего? — не моргнув глазом, парировал Эрик. — Но продолжим.

Версию о неизвестном нам любовнике Александры — любовнике, о котором никто никогда не слышал и о котором нет никаких упоминаний в ее дневнике, — мы отметаем как практически невероятную. Итак, предположим, Алю убил псих. Если это не Воронцов, то кто еще из ее больных — настоящих сумасшедших, я имею в виду — мог сделать это? Может быть, тот маньяк, Байрам?

— Эрик, я припоминаю этого Байрама, — медленно ответил Володя. — Он был вполне безобидным созданием. То есть я имею в виду, что он не стал бы выслеживать свою жертву, строить какие-то каверзные планы — у него на это просто не хватило бы мозгов. Он был поистине умалишенным — в буквальном смысле, ума лишенным, — и маньяком его никак нельзя было назвать. Я бы разделил известных мне психически больных убийц на две категории. Первая — это агрессивные шизофреники с тяжелой формой заболевания, они вдруг берут в руки топор и начинают убивать — но этого, собственно говоря, подспудно от них и ждут. На языке простых смертных это буйнопомешанные. В Москве от рук таких агрессивных душевнобольных погибло трое психиатров за один месяц — это было, если память мне не изменяет; в 1988 году. Двое наших с Лидой коллег были убиты в дневном стационаре и еще один, когда посещал пациента на дому. Вторая категория — это умалишенные, которые всячески скрывают свою болезнь. Они живут среди нас, притворяются совершенно нормальными и даже если и попадают в поле зрения психиатров, то врачи обычно недооценивают тяжесть их состояния. А между тем в их повернутых умах бродят изощренные и коварные замыслы, о которых мы не имеем представления. Когда они наконец совершают преступление, на них часто даже не падает подозрение — настолько они хитры. Вот из таких и получаются маньяки — неважно, действуют ли они под влиянием бреда или удовлетворяют таким образом свои собственные извращенные потребности…

— Извини, Володя, ты хочешь сказать, что Алю все-таки мог убить маньяк? — переспросил Эрик.

— Не маньяк в общепринятом смысле, который периодически убивает или насилует. И уж, конечно, сексуального здесь ничего нет. Ее скорее мог убить бредовый больной, которого когда-то она лечила. Часто врагом номер один становится тот врач, который насильно госпитализирует пациента в психиатрическую лечебницу. Мы, кстати, с Лидой проверяли — за два года работы Аля никого не перевела из нашего цивилизованного стационара в настоящий дурдом, а ленинградская ее практика тут не в счет — ведь она даже фамилию поменяла. Другое дело, что к нам нередко попадают люди чересчур чувствительные, которым трудно приспособиться к стрессу, а потом выясняется, что это дебют…

— Какой дебют?

— Психиатры называют дебютом начало психического заболевания, Эрик, — вмешалась в их диалог я, решив, что мужчины достаточно пообщались между собою. — Приведу тебе пример: у моей сестры был пациент лет тридцати, Виктор Крестьянкин. Я на всякий случай подробно проработала его историю болезни — он по своему возрасту и статусу (научный сотрудник) мог заинтересовать Алю. Поступил он по поводу конфликта в коллективе: якобы его выживали из лаборатории, не давали ходу его идеям, завидовали ему черной завистью… А на самом деле, как выяснилось, он действительно был изобретателем — но изобретал велосипед. Из тех непризнанных гениев, которые считают, что человечество не доросло до того, чтобы их оценить. Правда, на работе его долго терпели, хотя отдачи никакой от него не получали. А скандал разразился только тогда, когда увидели, как Виктор переливает ртуть из одного сосуда в другой прямо над раковиной в туалете, он чуть не перетравил весь институт… А он даже и не подозревал, что это опасно! Впрочем, тут все было ясно с самого начала. Даже Аля, вечная бунтарка, не сомневалась в диагнозе, хотя, подлечив, его выписали как неврастеника. Но его родные и сотрудники еще долго ни о чем бы не догадывались, если бы через год у него не начался острый приступ болезни и его на «психовозке» не увезли в Кащенко прямо с работы.

Там он находился, кстати, и в день смерти сестры — я узнавала в районном диспансере.

— А других таких пациентов ты не обнаружила? — это уже спросил Володя.

— Они, конечно, были, но в основном женщины или совсем безобидные ипохондрики… Например, была одна женщина-педагог, кандидат наук, которая после выписки написала жалобы на сотрудников стационара вообще и врача Белову в частности — некая Головнева. В ее истории болезни Аля все время упоминает: «агрессивна, не может контролировать свои эмоции» или «дежурная медсестра сообщила, что в ходе конфликта больная выкрикивала угрозы в адрес персонала». Как ни странно, поступила она на лечение как брошенная жена, а потом уже выяснилось, что она довела до ручки всех родных и коллег…

— Да я же ее помню! — воскликнул Володя. — Это ведь она писала методички, которые не печатались «по наущению ее врагов», а на самом деле — потому что это была абракадабра?

— Да, да!

— Эта Головнева прославилась уже в день поступления в стационар. Аля ее приняла, проговорила с ней часа три; дама если и не вызывала особого сочувствия, то, по крайней мере, производила впечатление интеллигентной и порядочной. Каково же было наше изумление, когда, придя в стационар наутро, мы обнаружили, что он похож на встревоженный рой: не было ни одной пациентки, которая не возмущалась бы вслух, и все они толпились и гудели в коридоре, как разозлившиеся пчелки. Оказывается, эта утонченная до кончиков ногтей мадам прошлась вечером по женским палатам и выпила все, что нашла на тумбочках, то есть опорожнила все флаконы, которые попали в ее поле зрения. Кто-то лишился лосьона, кто-то — дезодоранта, но самым ужасным было то, что эта чокнутая выпила все французские духи!

Наверное, вид у меня и Эрика был слегка обалделый, потому что Володя расхохотался:

— Да вы же не понимаете! Вы чуть моложе меня и все-таки уже дети другого поколения.

Лида небось и не знает, что духи бывают нефранцузские. А в восьмидесятые годы, после безраздельного царствования «Красной Москвы» и дешевых арабских ароматов, в магазинах и у спекулянтов появились французские духи — Клима, Фиджи, даже фирмы Кристиан Диор… Ну и конечно Шанель № 5 — я помню, как сотрудники скидывались и покупали эту самую Шанель по случаю именин Богоявленской. Эти духи стоили дорого, словом, они были роскошью и предметом вожделения каждой советской женщины. Между прочим, и психиатрам больные их иногда дарили — у Али тоже был флакончик «Диориссимо». Так вот, свои духи наши пациентки берегли как зеницу ока — и они готовы были растерзать обидчицу!

— Интересно, Володя, а откуда у тебя такие обширные познания в этой области? Первый раз встречаю мужчину, который в этом разбирается — правда, в Питере у меня был один пациент, «голубенький», который все знал о парфюмерии и косметике, но его трудно было назвать мужчиной, — подколола я свое непосредственное начальство.

— Да все с того же самого случая! Одна из пострадавших прочла мне лекцию на эту тему, так что ты, Лида, можешь не морщить так выразительно носик. В конце концов, Головневу обязали частично компенсировать нанесенный ущерб, хотя она и утверждала, что на нее возвели поклеп. Я хорошо помню всю историю — и помню саму пожирательницу духов. Это была препротивная баба, хоть и шизофреничка, но в роли убийцы я ее не представляю — да к тому же Аля и не подпустила бы ее к себе ближе, чем на пушечный выстрел.

— А почему ты сказал: «противная, хоть и шизофреничка?» — поинтересовался Эрик.

Вместо Володи ответила я:

— Потому что у хороших психиатров существует «чувство шизофрении», и одним из его составляющих считается сочувствие: когда перед тобой сидит больной с неясным диагнозом, то в случае, если у него настоящее психическое заболевание, ты ему бессознательно сочувствуешь.

Впрочем, никто не может сказать, что такое наша профессиональная интуиция, хотя опытный психиатр редко ошибается и его первый, ни на чем, кроме интуиции, не основанный диагноз обычно правилен. А я, честно говоря, встречала в своей жизни много шизофреников, которым совсем не хотелось сопереживать.

— А вот Аля всегда сопереживала больным, — заметил Володя, и в его голосе мне почудился укор. — Именно поэтому мне кажется, что даже психически нездоровый пациент вряд ли стал бы ее убивать. Я хорошо помню один случай, который произвел на нас тогда сильное впечатление: в стрессовый стационар из терапии перевели женщину с многочисленными ипохондрическими жалобами. У нее болело буквально все, и до нас она побывала практически в каждом отделении больницы — и на каждое написала жалобу! Это, вне сомнения, была тяжелейшая шизофреничка — но социальной опасности она не представляла, она была опасна только для душевного здоровья врачей, и переводить ее насильно в дурдом мы не имели права. Аля проговорила с этой ипохондричкой по часам ровно десять часов — с полдесятого утра до полвосьмого вечера, с двадцатиминутным перерывом на обед. Я не знаю, как Аля это выдержала, но выдержала ведь — и когда на следующий день эта неудобная пациентка тихо выписалась, на стрессовый стационар она ничего не написала. Что бы вы там ни говорили, я убежден, что убийцу Али надо искать среди здоровых, а не среди сумасшедших.

— Итак, — резюмировал Эрик, — очень мало шансов, что Алю убил какой-то неизвестный нам псих. Тогда переходим к следующему пункту: убийство слишком информированного свидетеля. Подозреваемый номер один…

— Тогда при чем тут Марк Наумыч? — перебила я. — Ему-то чем мешал «слишком информированный свидетель»? Тем, что Аля всем могла растрезвонить, что он стукач? Но это все и так знали и знают.

Наоборот, он без таких, как Аля, не может существовать — живая, она была исключительно благодарным объектом для доносов, а мертвая-то она ему зачем?

— Лида, — терпеливо произнес детектив, — Марк Наумыч идет у нас в графе В только под третьим подпунктом, давай не забегать вперед…

— Совершенно с тобой согласен, Эрик, — вмешался Володя, — не стоит нарушать порядок, но раз уж Лида заговорила о Марке Наумыче, то, может быть, покончим с ним сразу же? Я тоже, как и Лида, считаю, что наш штатный стукач не подходит для роли убийцы — то есть в чисто физическом смысле, я имею в виду. Думаю, что на нем немало крови — но он труженик не топора, а пера. И, главное, как верно подметила Лида, у него нет мотива.

— Что ж, наверное, вы правы, и пока этот подпункт «в» графы В исключаем из рассмотрения, — сыщик произнес это с таким важным видом, что я прыснула, а Гриша в ответ на это загавкал, и мы смогли продолжить разговор очень нескоро — только после того, как заперли разобиженного и все еще громко лаявшего добермана на балконе.

— Ну что ж, давайте продолжим, пока сюда не заявились представители общества защиты животных, — Володя так тяжело дышал, как будто тащил по паркету не моего ласкового песика, правда, упиравшегося всеми четырьмя лапами, а по крайней мере слона или небольшого динозавра. — Итак, подозреваемый номер один — Сучков Игорь Михайлович, бывший заведующий психосоматическим отделением, а ныне организатор и владелец медико-сексологического центра. Кстати, Эрик, ты нашел эту Клару, его полупациентку-полулюбовницу?

— Нашел, только ничего это нам не даст. Эта Клара — железная баба, она уперлась рогом и все отрицает. Я подошел к ней в шопе для новых русских — ну и цены, скажу я вам! И все за какую-то фигню! Но это я так, к слову. Она охотно строила мне глазки, пока я давал ей советы относительно колготок…

— А насчет нижнего белья ты ей тоже давал советы? — я постаралась, чтобы мои слова прозвучали в должной мере ревниво. Эрик попался на удочку:

— А как же! Надо сказать, что дамочка — загляденье, все при ней; я про себя таких называю «золотая шлюха» — они продаются очень дорого и стараются выйти замуж за какого-нибудь банкира. Правда, с русским языком она сильно не в ладах — на мое предложение зайти в бар она кокетливо ответила, что не может: «Вот заехаю еще в один бутик — а потом в «Бар несбывшихся надежд», там меня ждет одна моя герлфренд».

Тут сыщик, как опытный актер, сделал паузу, но он все равно не смог бы продолжать, так громко мы с Синицыным смеялись; когда мы, наконец, успокоились, он продолжал:

— Но когда я раскрыл свои карты, она перевернулась на сто восемьдесят градусов и закрылась на все замки. Я боялся, что она позовет своего шофера-охранника, чтобы тот вышвырнул меня вон — но она удовольствовалась тем, что обдала меня ледяным холодом. Ни с кем она, верная жена, не встречается — и «По чьему наущению вы действуете?!». В общем, Клара — это глухой тупик. Думаю, надо проверить списки пассажиров всех рейсов с Канарских островов — но, честно говоря, до этого у меня просто руки не доходят, и так шеф на меня зубы точит…

Я про себя посочувствовала красавцу детективу: Клара оказалась крепким орешком, к тому же, скорее всего, для нее мужчина существует только тогда, когда он ездит на иномарке, ну хотя бы на «пассате», но никак не меньше. Да, в глазах такой прожженной девицы, как Клара, никакая красота и мужественность не перевесят толстого денежного мешка. Бедный Эрик тут потерпел полное поражение — не то, что с Машей, регистраторшей из «Приапа».

Юная Маша раскололась сразу же — в самой дешевой забегаловке, куда он ее пригласил, она тут же защебетала и, незаметно направляемая Эриком, поведала много интересного о Сучкове.

Шеф строг, не слишком справедлив, но хорошо платит — правда, меньше чем обещал. Сам он зарабатывает очень неплохо, его же сотрудникам, которых только трое: она, сексопатолог Алик да уролог Сергей Борисович, пожилой мужчина с седыми усами, — достаются крохи с хозяйского стола. С клиентами у них проблем нет, почти все они — новые русские. Врачи часто говорят между собой: какое счастье, что у нас капитализм, ведь чуть ли не у каждого второго бизнесмена проблемы с сексом. Клара — жена одного такого нувориша, еще довольно молодого человека; они приходили на прием к Сучкову вместе, а потом Клара что-то зачастила в «Приап и сыновья» одна. У Маши есть глаза и уши; она видела, что между Кларой и шефом что-то происходит. К тому же однажды она видела их вдвоем в городе — она проходила мимо перекрестка на Ленинском, когда на красный свет остановился знакомый автомобиль, и в нем она различила сладкую парочку. И чего только эта красотка нашла в нем? Пожилой и обрюзгший… Жена? Да, Маша ее видела — старая кастрюля, морщинистая такая. Она несколько раз заезжала в «Приап», и шеф был этим очень недоволен.

Занимается ли ее босс коммерческой деятельностью? Маша не знает точно. Да, с какими-то из его клиентов их связывают дела явно не медицинского характера. С кем? Да она не знает — не интересовалась. Возможно, что и с мужем Клары… Деловые разговоры он ведет в основном по телефону — во всяком случае, так ей кажется. Бывают ли у него старые пациенты? Да откуда же ей знать! Что, он раньше работал психиатром? Нет, явных психов она видела в «Приапе» только два раза — и оба раза ей сильно доставалось от Сучкова за то, что она их записала на прием, чуть ли не до увольнения дошло дело.

Да, к сожалению, Маша знала слишком мало — она даже не могла сказать точно, когда ее шеф вернулся из отпуска, у нее были только предположения. Если в смерти моей сестры виноват Сучков, то надо рыться не в его настоящем, а в прошлом.

Из раздумья меня вывел голос Эрика:

— Ребята, я, конечно, профан, но надеюсь, что вы меня за это простите и просветите. Я всегда считал, что если и давать взятки психиатру, то не за то, чтобы он ставил диагноз, а за то, чтобы снимал. Судя по дневнику Али, я в этом ошибался. Объясните мне все-таки, за что брал деньги Сучков?

— Понимаешь, Эрик, — взяла я слово, — снять диагноз — это дело очень трудное, почти невозможное. Поставить диагноз, на самом деле, мог и один психиатр, а снимать его должна целая комиссия — и тогда, и сейчас. Да вспомни хотя бы историю этой узбечки Лейлы, о которой пишет моя сестра… — ну, той, которой Сучков не глядя поставил «шизофрению». Этот диагноз, как ты знаешь, раньше означал поражение в правах…

— Я профан, а не идиот, — сухо заметил Эрик. — Я, конечно же, понимаю, что такое карательная психиатрия — об этом в последнее время много говорили. Ну и книгу Буковского я читал.

— Не перебивай меня, Эрик. Охотно верю, что ты читал про «вялотекущую шизофрению», про школу Снежневского и, как все честные люди, возмущен поведением монстров-психиатров. Но все не так просто, как кажется. Дело в том, что вялотекущая шизофрения — это реально существующее заболевание, что бы там ни утверждали…

— И, кстати, не так давно была защищена докторская диссертация по физиологии, в которой приведены конкретные факты, это подтверждающие, — поддержал меня Володя.

— На самом деле, — продолжала я, — вялотекущая шизофрения — это не настоящая психическая болезнь, а легкое расстройство типа невроза. Она придает тому, кто ею страдает, некоторые личностные особенности, например особое умение концентрироваться, жить в своем собственном мире, в некотором отрыве от реальности, своеобразие мышления… И дело вовсе не в том, есть у человека эта самая вялотекущая или нет — я убеждена, что многие диссиденты действительно были людьми, далекими от психической нормы, — а в том, что эта самая «страшная» форма шизофрении не мешает людям жить в обществе и нести ответственность за свои слова и поступки.

Так вот, грань между вялотекущей шизофренией, неврозом и легкой психопатией чрезвычайно тонка, и врач обычно ставит пациенту тот диагноз, к которому его приучила его собственная школа. Собственно говоря, он неподсуден, потому что все это крайне субъективно. Взять того же Сучкова — если бы его призвали к ответу за диагноз, поставленный им Лейле, он отстаивал бы свою правоту следующим образом: у женщины полностью разрушена эмоциональная сфера, что выражается в полном отсутствии материнских чувств. Сучков заведовал отделением, то есть занимал определенную ступень в медицинской иерархии, и если он посылал в диспансер выписку с нужным ему диагнозом, то районные психиатры принимали его чаще всего безо всякой критики. Но ни в стрессовом, ни в психосоматике диссиденты не лежали — на наше счастье. Потому что если бы они там были, то моя сестра обязательно бы вмешалась, и нам можно было ограничиться только одним вариантом — вариантом Г по твоему плану, Эрик, то есть КГБ.

— Твоя сестра, Лида, насколько я понимаю, не верила в вялотекущую шизофрению? — спросил детектив. За меня ответил Синицын:

— Ты выбрал правильное слово, Эрик: она не верила, потому что не хотела верить. Аля вообще не желала признавать шизофрению как таковую. И тем более она была против диагноза «шизофрения» в каких-либо документах. Она из-за этого ругалась с Богоявленской, и точно так же по этому поводу она могла цапаться и с Сучковым — еще один мотив из многих. Но Сучков не зарабатывал на вялотекущей шизофрении — он делал деньги на том, что ставил желающим диагноз «шизофрения», освобождающий от армии, от уголовной ответственности и дающий некоторые льготы. Мы знаем, что он поставил такой диагноз Черевкину…

— Володя, я тут с тобой не согласна, — вмешалась я. — Черевкину он прилепил шизу, скорее всего, из мести — за ту пощечину.

Но Черевкин вдруг открыл для себя, что это ему чрезвычайно выгодно — он наконец получит долгожданную квартиру. И еще выгоднее ему будет, если он станет числиться не просто шизофреником, а еще и инвалидом по психическому заболеванию — тогда он сможет жить в свое удовольствие…

— Может, в этом ты и права, Лида. Я просто пытаюсь, по примеру Эрика, классифицировать те случаи, в которых Сучков мог брать взятки. Во-первых, за постановку диагноза «шизофрения» — это он мог делать единолично. Во-вторых, за справку для академического отпуска — как со студентом Зарембой. В-третьих, за спасение юношей от армии. Никаких фактов по этому поводу у нас нет, в данном случае мы можем опираться только на записи Али — она сделала такие выводы на основании слов доктора Иванчука. Но освобождение от армии — дело непростое, тем более что большинство родителей мечтало, чтобы их чада, получив белый билет, считались бы тем не менее всего лишь психопатами, а не шизофрениками — диагноз «психопатия» не закрывал юношам никакие двери, кроме армейской. Для такого дела Сучкову нужны были сообщники — кто они?

— Володя, не забывай о том, что в это время шла война в Афганистане, и некоторые врачи совершенно бескорыстно помогали освобождать молодых людей от солдатчины, потому что были принципиально против войны. Не знаю, как было у вас в Москве, но в моем родном городе я знаю несколько таких людей. Сама Аля ненавидела эту войну — как мы сейчас ненавидим бойню в Чечне. Не надо называть коллег сообщниками…

— Хорошо, пусть будут подельниками, если тебе так больше нравится. Сучков сам, без помощников не мог организовать освобождение от армии. Точно так же, как в одиночку он не мог сделать группу инвалидности. У Али, очевидно, был какой-то компромат, то ли на него, то ли на его подельников — но до нас он не дошел. Так кто же ему помогал? Лида, у тебя есть идеи?

— Помогал — передавал деньги — доктор Иванчук, но это всего лишь пешка.

Потому что простые врачи, без званий и постов, для этого не годились. Подпись должна была иметь вес. Нужные титулы были, например, у сотрудников Центра, но я никого из них не могу представить в этой роли. Те, с кем я знакома, — это люди честные…

— И к тому же, — добавил Синицын, — они очень дорожили своим статусом — сотрудником Стрессового центра тогда стать было непросто, мне, например, в то время это не удалось. Мне рассказывали, какой разразился скандал, когда один из младших научных сотрудников, Игорь Ветлов, дал пациентке справку для суда, что она не в состоянии присутствовать на бракоразводном процессе. Судья оказался дотошным и послал запрос прямо на имя Богоявленской — ну и бушевала она тогда! Больше всего ее возмутило то, что подписался он не как «мне», а как «старший научный». Тогда Ветлову влепили строгий выговор, а через несколько месяцев он попал под сокращение. Нет, сотрудники Стрессового центра к этому непричастны, так же как и сама Галина Николаевна: она уже была на таком уровне, что эта мышиная возня ее не могла заинтересовать.

— Значит, надо искать в других местах, — продолжала я. — Например, в районных психдиспансерах. Во ВТЭК — без них инвалидность не оформишь. Или в нашей же больнице — например, могла ли в этих делишках помогать ему небезызвестная Валентина Юрьевна Аришина, заместитель главврача?

Аришину, которую когда-то признали несоответствующей занимаемой должности, тогда так и не сняли: некем было заменить. Она проработала на этом месте еще несколько лет после смерти Александры, потом ушла на скромную должность врача-физиотерапевта — там, наверное, она не могла причинить особого вреда. Сейчас, будучи уже в пенсионном возрасте, она все еще продолжала работать в физиотерапии, и я специально туда ходила, чтобы на нее посмотреть. Я сделала вид, что у меня хроническая ангина — на самом деле у меня в тот день прохватило горло — и пришла проситься на УВЧ.

Поджарая бесцветная старушка в кудряшках, она молча заполняла мою карточку, низко склонившись над столом; а потом вдруг подняла голову и взглянула на меня — и я увидела в ее глазах ту же ужасающую пустоту, что поразила когда-то Алю… Аля зря тратила на нее свою энергию: уже в то время Аришина была не более чем ветряная мельница, а сейчас от нее остались лишь жалкие обломки крыльев.

— Не думаю, что в этом могла быть замешана Аришина, — откликнулся на мои мысли Володя. — Она слишком для этого неумна и неизворотлива, даже хитрости ей Бог не дал. Нет, нам надо поискать кого-то другого.

— Значит, помогали Сучкову в его незаконной деятельности какие-то неизвестные, — подвел черту сыщик. — Возможно, Аля не только знала их имена, но и имела на них что-то осязаемое. У кого она могла почерпнуть эти сведения? Наверное, в первую очередь у больных и только во вторую — у сотрудников, скорее всего, у медсестер и санитаров. Мне кажется, что в архивах мы выкопали все, что можно, и теперь пора переходить к более активным расспросам свидетелей. Сами видите, сколько нам дал один только разговор со Светланой Горшечниковой.

Мы, конечно, с ним согласились — нам ничего другого не оставалось. Но я напомнила:

— Эрик, а как же твой вариант Г — убийство, совершенное КГБ?

— Знаете, ребята, будем надеяться, что это не Контора. Потому что если это они, мы все равно ничего не докажем и только подставим себя.

— А вот Аля бы с тобой не согласилась, — подначила его я.

— Но ты не Аля, и слава Богу, потому что то, что осталось от Конторы, все еще обладает немалым могуществом. Сами понимаете, что «майор Кашин», что «капитан Семенов» — это мелкие сошки, но и они принадлежали к этой организации. Органы вряд ли принимали Александру всерьез: ведь она не заступала им дорогу, защищая диссидентов, и очень слабым голосом вступалась за права человека…

Я уже открыла рот, чтобы прервать его, но он жестом заставил меня замолчать:

— Вы не думайте, что я все это время бездельничал — я обещал Вахтангу, что выручу его кузину, а раз обещал, значит, доведу дело до конца. Так вот, я пообщался с друзьями, и они мне сообщили, что Стрессовый центр Богоявленской пользовался в застойные времена особыми правами — от ее сотрудников не требовали проведения линии партии и правительства в работе с пациентами — остались бы они в живых, и то ладно. С одной стороны, по такому принципу действуют подобные учреждения во всем мире: в них запрещена любая идеологическая или религиозная пропаганда — или атеистическая, что одно и то же. С другой стороны, ваша Галина Николаевна лечила многих больших людей и их родственников, и делала она это успешно и, главное, тайно. В то время, когда существовал всеобщий учет, психбольных и психиатров боялись как огня, это был огромный плюс, потому что даже на самом верху не так-то просто было спрятаться от системы. Таким образом, заведение Богоявленской не трогали — но и она, в свою очередь, не должна была давать чрезвычайных поводов для вмешательства.

Поэтому, как мне кажется, было мало шансов на то, что КГБ всерьез заинтересовался Александрой. Это могло произойти в том случае, если в руках у нее оказался какой-то компромат на его сотрудников или кто-то из пациентов посвятил ее в страшные секреты. Так как осенью 1986-го, в последние месяцы жизни, Аля перестала вести дневник, то мы об этом ничего не знаем. Во всяком случае, «страшной мести» со стороны Конторы за унижение «майора Кашина» или «капитана Семенова» быть не могло — если только эти шестерки не решили расквитаться с ней самостоятельно. Я лично считаю, что вариант Г — в смерти Али виновата Контора — надо разрабатывать в самую последнюю очередь, в случае, если наши поиски по всем другим направлениям окажутся бесплодными.

Вы согласны со мной? — и он обвел нас надменным взглядом: смотрите, как хорошо я все рассчитал и продумал!

— Я как сестра могу получить в архиве ФСК досье на Александру, — начала я, но детектив меня перебил:

— Я считаю, что это преждевременно — не надо без особой надобности ворошить осиное гнездо. Лидой и так уже кто-то заинтересовался, не хватало только, чтобы к этому «кто-то» присоединились и органы, — и он поднялся, давая понять, что совещание закончено, но Володя не дал ему поставить на этом точку.

— Давайте не торопиться, — сказал он. — Мы теперь представляем, кто мог убить Алю и почему. Но остается еще один вопрос: чьими руками? Сучков, конечно, сильный мужчина, но мне как-то не верится, что он сам вытолкнул Алю в окно. Впрочем, для этого особой силы не нужно, нужно всего лишь, чтобы жертва была недалеко от окна. Итак, у нас есть еще вопрос: кто был непосредственным убийцей Али, если ее убили потому, что она слишком много знала?

— Ты, наверное, прав, — задумчиво произнес Эрик, снова опускаясь в кресло. — Наемный убийца — это вовсе не изобретение новейшего времени, профессия киллера такая же древняя, как и проститутки. Давайте вспомним все, что мы знаем про этот роковой для Али вечер 18 ноября 1986 года. У нее в этот день было суточное дежурство — плановое, так что многие могли знать, где она в это время будет находиться. По материалам милицейского следствия, вместе с Алей в этот день на пятом этаже дежурили медсестра Нина Фирсова и санитары Викентий Плюскин и Алексей Мешков. Но, по свидетельству Фирсовой и Плюскина, Мешков все это время находился в бессознательном состоянии — он напился и спал. В таком виде его и застал утром дознаватель. Когда он пришел в себя и немного протрезвел, то утверждал, что ничего не видел, не знает и не помнит.

— Я склонен ему верить, — вставил Синицын. — В психосоматике в то время работала страшная пьянь и рвань. Откуда только Сучков их брал?

— Итак, остаются Нина Фирсова и Викентий Плюскин, которые утверждали, что ничего не видели и не слышали, потому что были в это время на боевом посту среди больных, и о гибели врача Беловой они узнали, только когда снизу прибежал насмерть перепуганный ночной сторож, обнаруживший ее тело.

— Они оба — убийцы! — воскликнула я. — Они оба могли убить мою сестру!

— Успокойся, Лида, — призвал меня к порядку Синицын. — Что значит убийцы? Про Нюсю ходят слухи, что она отравила забулдыгу-мужа ради счастья детей. Конечно, поступок весьма непохвальный — если это правда — но такое убийство вполне можно понять и простить. Я не вижу Нюсю в роли киллерши — не та это женщина; хотя если сумма была бы очень большой, то она могла бы и задуматься — ради своих девочек… Про Витамина все говорили, что он не раз забивал больных до смерти, и я этому верю, хотя никаких доказательств нет. Но, увы, почти в каждой психбольнице можно было найти таких санитаров — а уж о спецбольницах и говорить нечего, садисты там чувствовали себя на своем месте. Я не знаю, как обстоит дело сейчас…

— Ты что же, Володя, оправдываешь мерзавцев, которые истязают душевнобольных?

— Нет, Лида, возьми себя в руки. Я просто хочу вам показать, что одно дело — забить до смерти возбужденного психа, что почти всегда сходит с рук, и совсем другое — убить врача.

— Я совершенно спокойна, но я видела Витамина, я читала о нем в дневнике сестры и убеждена: у него абсолютно нет никаких моральных устоев, он мог убить и за бутылку. Если его прижать к стенке и заставить рассказать все, что он знает…

— Ну, конечно, ты, Лида, его отвезешь в загородный дом своих родственников и будешь пытать при помощи раскаленного утюга, — ехидно заметил Эрик. — Этот тип не расколется до тех пор, пока неопровержимо не докажешь его соучастие в убийстве, а никаких доказательств на этот счет у нас нет и, скорее всего, не будет.

Хотя, и тут я с тобой согласен, он очень смахивает на того, кто нам нужен. Но у меня еще вопрос к вам, вернее, к Володе: мог ли Алю убить кто-то из тяжелых психов с пятого этажа? Предположим, под влиянием кого-то из сотрудников?

— Ночью душевнобольным не полагается разгуливать по палатам — только в туалет и обратно, и то чаще всего в сопровождении санитара — если он, конечно, не валяется в алкогольной коме. Но на самом деле к двери большой ординаторской, которая расположена недалеко от входа в отделение, незаметно подойти не так уж сложно, потому что медсестры и санитары чаще всего заняты с тяжелыми больными — забот у них хватает — или ловят минуты отдыха в сестринской. Ординаторская была заперта на гранку — наш психиатрический ключ, — но больные могут сами ее изготовить. Мою гранку, например, делал алкаш из больницы Ганнушкина, сработана на совесть, — и он вынул из кармана и бросил на стол тяжелую изогнутую штуковину, красиво сверкавшую медным блеском; Эрик стал с любопытством ее рассматривать. — Если Аля погибла насильственной смертью, то убийцу впустила в комнату она сама или он вошел, открыв дверь своим ключом — и захлопнул ее за собой, уходя, ведь все двери в психиатрии запираются автоматически. Мог это быть пациент из психосоматики? Не думаю; если уж нанимать убийцу, то легко найти гораздо более надежного типа, чем душевнобольной, которому не прикажешь молчать.

— А гипноз?

— Эрик, неужели ты всерьез веришь в это зомбирование? Это все годится только для истеричек и экзальтированных болванов. Душевнобольными манипулировать гораздо труднее, чем здоровыми, — они непредсказуемы.

— Ладно, ребята, я ничего не понимаю в гипнозе и зомбировании, зато кое-что секу в другом. Сейчас меня интересует, насколько легко чужому проникнуть ночью в больницу?

— Элементарно, Ватсон. Корпуса закрываются в семь вечера, и гардеробщицы уходят домой. Но приемный покой открыт всю ночь, и задержавшиеся на работе врачи, как и запоздавшие посетители, уходят домой через него, то есть через восьмой корпус. Туда же все время приезжают машины «Скорой помощи», и на шатающихся по коридору людей без халатов никто не обращает внимания — мало ли родственников и сопровождающих приезжают на «скорых»?

— Чужому пройти незамеченным через приемное отделение гораздо легче, чем своему, — дополнила я Володю. — На чужого — например на Кирилла Воронцова — никто не обратил бы внимания. А вот Сучков так просто бы не прошел, его тут же бы заметили.

— И что же, если ты направляешься в корпус в неположенное время, например в половине одиннадцатого вечера, — напомню, что Аля была найдена мертвой в одиннадцать — тебя так никто ни о чем и не спросит? — в голосе Эрика звучало недоверие.

— Ну почему же, могут и спросить — тогда ты скажешь, что тебя срочно вызвали в реанимацию, и никто тебя больше не станет задерживать, — ответил за меня Володя. — Аля часто так инструктировала родственников своих пациентов, с которыми хотела побеседовать вечером, чтобы никто не мешал.

— Что ж, давайте подведем итоги, — Эрик говорил не терпящим возражений тоном, и я поняла, что он ни за что не даст отнять у себя лавров Великого Детектива. — Таким образом, убийца через приемный покой свободно мог проникнуть в больницу и потом в психосоматическое отделение и ординаторскую, где работала Аля — если только он знал больничные порядки и у него была своя гранка. То есть это мог быть любой из выписавшихся Алиных больных, например Кирилл Воронцов, или сотрудник Конторы. Тех, кто работал в больнице и в тот вечер не дежурил, например Сучкова, легко бы опознали, а это ненужный риск. Значит, если убийство задумал он или его сообщники, он сделал бы это чужими руками — скорее всего, руками санитара Витамина.

Что ж, по-моему, у нас уже кое-что прояснилось…

И тут мужчины, как по команде, посмотрели на меня, и в глазах их была тревога; не могу сказать, что это мне было неприятно. Наконец Эрик сказал:

— Если мы правы насчет Витамина, то будь осторожнее: убийца рядом с тобой. И это он, скорее всего, так напугал нас в тот вечер.

— И вообще, пожалуйста, не ходи никуда одна — и прежде всего в морг, — это уже был Володя.

Я умилилась, умильно им это пообещала, и на этой серьезной ноте мы и расстались, договорившись, что все свободное время в ближайшие дни посвятим поискам и расспросам свидетелей.


16

На следующий же день — вернее, на следующую же ночь, — кое-какие версии гибели Али отпали сами собой, и этому можно было бы радоваться, если бы прогресс в нашем расследовании чуть не стоил мне жизни. Впрочем, если не считать легкого шока, я осталась живой и невредимой, так что наутро я уже радовалась.

Это суточное дежурство началось для меня очень удачно. Во-первых, пациенты в моем собственном отделении вели себя, как паиньки, так что мы с Ирой Милославской, дежурной сестрой по третьему этажу, даже забеспокоились: так хорошо не бывает. На пятом этаже все тоже было относительно спокойно, там царила величественная Клава, и она без моей помощи утихомирила одну чересчур разошедшуюся больную. Я прошла по палатам, проверила состояние особо тяжелых пациентов: мать, на глазах у которой сын попал под машину, мирно спала, накачанная лекарствами; пожилая учительница, которая никогда в жизни не пила и не курила, но тем не менее каким-то образом заработала себе цирроз печени и теперь, умирая, злилась на весь мир, сегодня не доводила до слез очередную жертву, а тихо что-то писала. Студент по имени Феликс, который накануне пытался покончить с собой из-за того, что им пренебрегла девушка, находился в отделении, не пытался убежать и даже удостоил меня разговором — я вздохнула с облегчением, потому что Володя очень беспокоился по его поводу и даже звонил мне из дома.

Таким образом, у меня оставалось более чем достаточно времени, чтобы поговорить с двумя вызванными на этот вечер мужчинами, блудным мужем одной пациентки и оскорбленным женихом другой. И тут я осталась собой довольна. Блудному мужу, доведшему жену до нервного срыва тем, что два раза в неделю собирал вещи и уходил навсегда к любовнице, а через день навеки возвращался, я поставила ультиматум: велела решить окончательно и бесповоротно, с кем из двух дам он остается, и дала неделю на размышление; он удалился, жалобно виляя хвостом.

Со вторым молодым человеком вышло еще более замечательно. Ко мне попала Вера, очень красивая пациентка родом из небольшого подмосковного города — и не дура притом, хотя один раз в жизни она повела себя необычайно глупо и за это поплатилась. Вера с ранней юности пользовалась необыкновенным успехом у мужчин и вела бурную любовную жизнь; к тридцати годам она устала от романов и захотела выйти замуж. И подходящий случай такой представился: в нее влюбился молодой банкир — не из нуворишей, а настоящий профессионал, окончивший когда-то Финансовую академию. Она ответила ему взаимностью; подозреваю, что во многом ее благосклонность объяснялась той бедностью, в которой Вера, как честная женщина жила. Она, конечно, могла себе найти хорошую работу — кандидат наук как-никак — но предпочла тихую семейную гавань, и я ее понимаю. Но тишины не получилось — вместо этого разразился шторм: из давно забытых времен юности выплыл старый возлюбленный, веселый бесшабашный моряк, которому все, как и десять лет назад, было трын-трава. И Вера не устояла: позабыв обо всем, она кинулась в его объятия — и в его постель. Три дня они не выходили из его квартиры — между прочим, на соседней улице — а на четвертое утро он заявил, что завтра снова улетает в Новороссийск и уходит в рейс.

Жениться? А разве он что-то обещал?

Все это происходило за неделю до свадьбы. Когда Вера возвратилась домой, там ее ждал оскорбленный до глубины души жених, который высказал ей все, что о ней думал. И Вера оказалась у разбитого корыта: ее оставили и жених, и возлюбленный, и к тому же в их маленьком городке все указывали на нее пальцем. В отчаянии Вера попыталась отравиться, и так как все, что она делала, она делала хорошо, то это у нее почти получилось. Ее чудом спасли и переправили к нам; она все еще была слаба — физически, но быстро приходила в себя в плане моральном.

Мне понравилось, что она не впала в депрессию, хотя во всем винила только себя; сейчас она пыталась судорожно найти выход из ситуации. Я спросила ее:

— Вера, так кого из них вы все-таки любите?

— Теперь я понимаю, что никого. С Толей (моряком) — это была всего лишь вспышка юношеской страсти и чувственность, а своего финансиста я, очевидно, тоже не любила — иначе я не побежала бы сломя голову к Толику, стоило ему только свистнуть.

— А чего — или, скорее, кого — вы бы хотели сейчас?

— Зачем думать о том, чего не может быть? Конечно, я хотела бы стать женой Максима…

— Вы в этом уверены?

— Да, теперь, сравнив его с Толиком, — уверена. Конечно, Максим — зануда, но он мужчина и понимает, что такое ответственность. За ним я была бы как за каменной стеной — это звучит, наверное, банально. Но это все беспредметный разговор, он меня никогда не простит.

— Да, вас он никогда не простит. Но давайте сделаем так, чтобы вы его простили.

Она смотрела на меня в изумлении, распахнув свои огромные глаза — радужки у нее были цвета спелой сливы. Наверное, меня осенило именно потому, что она была так хороша — мне совсем не хотелось видеть ее сломленной.

К тому же я краем глаза наблюдала за Максимом, когда он, строгий и чопорный, с букетом гладиолусов в руках, пришел навестить свою бывшую возлюбленную — ему передали, что она была при смерти. Он держался подчеркнуто формально, даже цветы выбрал абсолютно официальные, и тем не менее я почувствовала в нем слабинку. Такие мужчины, как он, обычно жалостливы, несмотря на неприступную внешность.

Я поделилась своими планами с Володей, оторвав его от бумажной работы, которой много выпадает на долю заведующего: он посмотрел на меня, сняв очки, — на работе он все-таки их надевал — и сказал:

— Не верю, что тебе это удастся.

В конце концов мы с ним заключили пари — на бутылку коньяка; я настаивала на армянском, но в конце концов согласилась и на греческий.

И вот передо мной высокий мужчина лет тридцати пяти, подтянутый и сухощавый, с роскошными усами, из-за которых черты лица его кажутся мелкими. Он заранее ощетинился и встречает меня словами:

— Не знаю, к чему весь этот разговор. Вы ведь прекрасно понимаете, что после случившегося я не могу жениться на Вере…

— Не беспокойтесь, вам это не грозит. Я не для этого вас сюда пригласила.

Он заинтригован:

— Что значит «не грозит»?

— Я имею в виду то, что, как бы Вера вас ни любила, она не в силах вас простить. Но…

— Извините, но это мне наплевали в душу — это мое дело: прощать или нет!

— Зря вы так думаете…

И последующая беседа стала моим шедевром. Я никогда до этого не была так красноречива и убедительна. Я в красках описала душевное состояние красавицы, решившей уйти из жизни, потому что в самый тяжелый момент он, ее возлюбленный не оправдал ее надежд. Я разливалась соловьем, пытаясь передать в соответствующих мрачных тонах то ужасающее отчаяние, в котором она очнулась в палате интенсивной терапии.

Теперь самый лучший для нее выход — это обратиться мыслями к Богу и поставить крест на своей любви… Послушать меня, так Вера хотела умереть только потому, что жених ее подвел — не поддержал ее морально, когда она вернулась от Толика, который насильно удерживал ее у себя все это время… Я говорила, давала ему иногда слово, вела его за собой — а мое «второе я» в это время пыталось удержаться от смеха. Когда примерно через час Максим — куда делась его суровая маска, он чуть не плакал — спросил меня дрогнувшим голосом, сможет ли Вера его простить, мне с трудом удалось сохранить серьезную мину:

— Не уверена, но если вы сможете убедить ее в своей любви, то у вас есть шанс…

Максим пытался сохранить лицо; он говорил мне, что должен подумать, но я видела, что одержала полную и окончательную победу. Ах, эти мужчины, им так легко внушить то, во что им хочется верить! Он готов был целовать мне руки, когда уходил. Я видела, как он бросился к Вере, ждавшей его в коридоре, но она заметила, как я отрицательно покачала головой, и потому сказала только:

— Я так благодарна тебе, Максим, за то, что ты здесь. А теперь ты должен уйти: у нас отбой, — у нее был такой восхитительно-печальный вид!

Да, я имела причины гордиться собой. И когда меня срочно вызвали в приемное: «привезли пострадавших в аварии, девушка в шоке», я легко побежала по коридорам — я была уверена, что все сегодня сложится хорошо.

Обычная история: рокеры. Оба без шлемов, врезались на полной скорости в столб. Парню уже никто и ничем не мог помочь: когда я вошла в приемное, его тело накрыли простыней и переложили на каталку. Медсестра, выполнявшая функции регистратора, шепнула мне на ухо:

— Затылка как не бывало.

Совсем молоденькая девчушка — лет шестнадцати, наверное, со спутанными светлыми волосами, казавшимися грязными еще и потому, что на них застыла кровь, голосила не переставая:

— Ой, мамочка! Больно, больно! Все болит!

Две сестры пытались ее удержать на кушетке, но она все время вскакивала и пыталась куда-то убежать. Я громко, стараясь перекрыть вопли девушки, поздоровалась; ко мне тут же подошел озабоченный травматолог:

— Это просто чудо: ни одной сломанной косточки, ни одной трещины, даже сильных ушибов нет — только на правом локте будет синяк. Но осмотрели мы ее с огромным трудом: она вопила так, будто ее резали по-живому.

— А кровь в волосах?

— Это его кровь, — и доктор кивком головы указал на каталку, которую увозила куда-то во тьму пожилая санитарка. — Я не вижу причин для боли, кроме чисто психологических.

Я подошла поближе к кушетке и посмотрела девушке прямо в глаза: младенчески-голубые, они, казалось, вылезали из орбит и потому казались огромными. Встретив мой взгляд, она затихла. Я была уверена в себе — сегодня у меня все получалось. Ее взор, изначально абсолютно пустой, постепенно становился если не осмысленным, то, по крайней мере, концентрированным: через некоторое время она попыталась его отвести, но ей это не удалось — она уже была в моей власти. Я жестом отстранила медсестер, они выпустили ее руки, которые тут же безвольно опустились; крепко сжав ее запястья, я приготовилась говорить, но тут только до меня дошло, что я не знаю ее имени! Это на какой-то момент меня выбило из колеи, но я тут же нашлась:

— Милая, а теперь слушай меня. Тебе сейчас будет хорошо, очень хорошо. Боль пройдет; вот она уже проходит, вытекает из тебя, рассеивается; вот она вытекает через правый локоть, болит только локоток…

К моему собственному изумлению, девушка вдруг выпрямилась и совсем нормальным голосом произнесла:

— Ой, как болит локоть, — и, высвободив левую руку стала нянчить больное место, как девочка нянчит куклу.

Я оглянулась. Пораженные медсестры застыли в тех же позах; молодой травматолог Семен показывал мне на пальцах букву V. Все они смотрели на меня как на кудесницу, я же ругала себя за то, что не догадалась снять всю боль — сразу.

— Как тебя зовут?

— Света, — прошептала рокерша.

— Света, а теперь боль будет постепенно уходить из локтя. Смотри мне в глаза, и я буду считать.

Но, увы, совершенных чудес на этой земле не бывает. Боль в локте так и не прошла, как я ни старалась. Я хотела положить Свету в стрессовое, чтобы она оправилась от шока, но тут примчалась ее мать, и дочку выдали ей на руки. Я собралась уже идти к себе, когда дежурившая в приемном бригада пригласила меня за накрытый стол, и я с радостью согласилась — кто считает, что только физическая работа вызывает чувство голода, тот сильно ошибается. Я была так голодна, что готова была съесть даже ту бурду, что готовят в больничной столовой.

Время бежало быстро, и я не заметила, как пробило одиннадцать часов; пробило — это сильно сказано, потому что на самом деле часы Семена просто сыграли незамысловатую мелодию. Я подхватилась, вскочила и распрощалась с любезными хозяевами — тем более, что после небольшого отлива больные снова хлынули в приемное непрерывным потоком.

Чтобы вернуться к себе в отделение, мне надо было проделать неблизкий путь. Все больничные корпуса соединены между собой переходами — все, кроме здания патологоанатомического отделения и прилегающего к нему морга, которое стоит совершенно отдельно. Эти переходы, в виде длинных туннелей, были построены на уровне второго этажа — как раз по крыше такого перехода вошел в кабинет Анастасии Виллимовны приплясывавший сумасшедший из Алиного дневника.

Я не знаю, кто придумал и спроектировал эти шедевры архитектурной мысли, но на мой непросвещенный взгляд, это было сделано довольно по-идиотски — во всяком случае, такие мысли посещают меня, когда я бегаю по этим бесконечным коридорам во время ночных дежурств и ежусь от пронизывающего до косточек сквозняка, который в них царит. Днем, когда светит солнышко, я об этом забываю: в застекленных проемах стен — не хочется называть их окнами — виден сад; но в темноте все меняется. Больничное начальство всегда экономит на освещении, и когда ты идешь по мрачному сумеречному туннелю с его выложенным потрескавшимися плитами полом и то и дело встречаешь угрюмых санитаров, толкающих перед собой каталки с трупами (этот невеселый груз предпочитают перевозить в ночные часы, дабы не травмировать больных), то кажется, что ты бредешь по подземелью, и на память тебе приходят жуткие сцены из фильмов ужасов. Сейчас эта обстановка особенно сильно на меня подействовала; еще не остывшая от своих успехов и горячего чая, я сразу же почувствовала, как от холода — могильного холода, сказала я сама себе со смешком — у меня по коже пробежала дрожь. Или на меня так повлияла не леденящая душу и тело сырость, а какие-то мистические предчувствия? Может, это Аля меня предупреждала?

Чтобы попасть к себе в третий корпус, мне надо было миновать длинный коридор, вдоль которого располагались помещения приемного покоя, и подняться на второй этаж по узенькой лестнице — больных поднимали туда на грузовом лифте. Оттуда мой путь лежал по небольшому переходу, соединяющему восьмой и седьмой корпуса, до развилки, от которой шел самый длинный туннель до третьего и четвертого корпусов. Мне показалось, что на этот раз в переходе было особенно темно; я пробиралась вперед по наитию и жалела, что у меня с собой нет фонарика.

Интересно, в каком именно месте капитан КГБ Семенов чуть ли не до смерти напугал мою сестру, внезапно материализовавшись на ее пути? Наверное, здесь, у этого самого поворота… да нет же, какая я невнимательная: она же ясно написала, что он выскочил на нее прямо у лестницы!

Как это у нее в дневнике сказано: «Я уже поднялась по скудно освещенной лестнице, ведущей в длинный коридор-переход между корпусами, когда он внезапно появился передо мной…» Но до конца припомнить ее фразу я не успела: я как раз дошла до развилки, когда из-за поворота вдруг появилась какая-то тень. Это был силуэт огромного мужчины с молотком в непомерно длинных руках; в долю секунды у меня промелькнула мысль, что в жизни так не бывает, это какой-то призрак, и я с диким воплем пригнулась; как выяснилось впоследствии, это инстинктивное движение спасло мне жизнь.

Я ощутила внезапную боль в правом виске, как будто в этом месте что-то взорвалось, и темнота вокруг меня сгустилась на несколько мгновений в непроницаемый черный мрак. Но сознания я до конца не потеряла; я еще не полностью сползла на холодные каменные плиты, как вдруг почувствовала, что меня поддерживают, и из тьмы передо мной выплыло лицо Володи. Глаза нестерпимо резало, как будто пульсирующая боль в виске распространилась и на них, и я прикрыла веки; ноги меня не держали, и я повисла у него на руках — и при этом я почувствовала, как ни странно, исходившую от него ласковую нежность. Я не знаю, как это объяснить, разум у меня еще не включился, но на бессознательном уровне я ощутила, как он тревожится за меня — и, более того, я погрузилась в шедшее от него тепло, я почувствовала, как меня окутывает волна его чувств… каких? то ли это была простая привязанность, то ли нечто большее. Конечно, тогда я ничего не анализировала, я просто ощущала. Мне кажется, я уже была в состоянии выпрямиться и стать на ноги, но мне было так хорошо в его объятиях, что я как бы в забытьи обвила его шею руками, и он подхватил меня. Обратный путь — а Володя нес меня снова в приемный покой — показался мне совсем коротким, и если бы не грызущая боль в виске, он был бы еще и изумительно приятным.

Наверное, на какое-то время я все-таки отключилась, потому что когда я в следующий раз пришла в себя, то уже лежала на кушетке в одной из смотровых; собственно говоря, меня привела в чувство боль, которая из тупой вдруг стала резкой и режущей. Я застонала и услышала над ухом знакомый спокойный голос Сени, травматолога, который в этой смене выполнял обязанности также и хирурга:

— Потерпи, Лида, последний стежок.

Я приоткрыла веки и сквозь ресницы увидела смутные очертания склонившихся надо мной людей: кроме Семена я различила лица Володи и одной из тех медсестер, которые держали бравую рокершу Свету.

— Повезло, скользящий удар, — вполголоса говорил Семен, нестерпимо больно натягивая кожу мне на лбу. — Чуть ниже — ей повредило бы артерию, чуть в сторону — остался бы безобразный шрам на лбу и мог пострадать глаз.

— Как ты думаешь, каким предметом ее ударили? — это уже был голос Синицына.

— А черт его знает… С одной стороны, здорово рассечена кожа, с другой — серьезный ушиб. Дай Бог, чтобы не было сотрясения. Знаешь, мне кажется, это должно быть что-то похожее на неврологический молоточек с заостренным концом.

— Как ты думаешь, она нас слышит? — я почувствовала, как Володя крепко сжал мою кисть.

— О чем ты меня спрашиваешь, разве ты не видишь, что она порозовела, и пульс почти в норме? — Семен закончил свои манипуляции и не очень нежно потряс меня за плечо:

— Лида, открывай глаза, ты теперь в порядке!

Как мне ни хотелось понежиться в блаженстве полудремы, когда не надо ни думать, ни действовать, но пора было возвращаться к действительности. Я заставила себя приподнять верхние веки, которые не желали меня слушаться, и, поддерживаемая Володей за плечи, села на кушетке.

— Что это было? — я обращалась к Володе.

— Если бы я знал! Я шел в приемное, когда услышал твой крик и побежал; я был совсем рядом с поворотом и успел только заметить, как какая-то тень промелькнула под единственной лампочкой и метнулась направо, к седьмому корпусу; мне было не до нее — я в первый момент испугался, что с тобой… что ты уже неживая.

— Нет, как видишь, я вполне живая… И если мне дадут глотнуть немного кофе, я, пожалуй, буду не только живой, но даже работоспособной…

На меня зашикали, кофе не дали, но зато Семена осенило, и он с просветленным лицом вытащил откуда-то бутылку коньяка и от души налил мне полную мензурку. Это было райское питье! Правда, когда я закашлялась, снова дернуло в виске, и я, подняв руку, нащупала широкую полосу пластыря, которая шла от уха к границе волос на лбу.

— А зеркало мне кто-нибудь даст?

Медсестричка переглянулась с Семеном и ответила:

— Завтра утром насмотритесь.

— Что же, я так и буду шастать всю ночь с таким украшением?

— Ну ты, мать, даешь: крошечная мензурочка — и уже пьяная! Кто ж тебя в таком виде дежурить-то пустит? — Сеня уже откровенно смеялся, дав себе полную волю — наверное, я и его здорово напугала.

Впрочем, я тоже почувствовала расслабление; мне страшно захотелось спать, и я не нашла ничего лучшего, чем прикорнуть у Володи на плече. Сквозь дрему до меня доходили голоса; громко, так что от них даже застучало в виске, оправдывались молоденький санитар и столь же юный милиционер, забредший на огонек к знакомой медсестре, которые, как выяснилось, были посланы на поиски злоумышленника.

— Я ведь сразу побежал, как услышал крик и Владимир Евгеньевич показал, куда этот тип подевался — даже каталку потом еле нашел. Он как сквозь землю провалился! — юношеский фальцет санитара звучал жалобно.

— Мы весь седьмой корпус обегали снизу доверху. Не будем же мы ломиться в закрытые отделения! — это говорил мент своей пассии.

Потом устроили базар уже Клава и Синицын; Клава, надевая мне на ноги сапоги, доказывала своему заведующему, что Ира вполне в состоянии присмотреть за обоими этажами, а врач всегда может понадобиться, на что Володя ей отвечал:

— Нет, вы лучше побудьте с Феликсом, а я отвезу Лиду домой. Я быстро вернусь.

Наконец меня, закутав в пальто, запихнули в тесные «Жигули» Семена, и мы поехали. Я как ни странно, чувствовала себя уже совсем неплохо, но голова кружилась, как у пьяной, какой, собственно говоря, я и была. Поэтому я безо всякого стеснения висела на Володе в лифте и только на последний этаж поднялась уже своими ногами, посчитав, что он и так достаточно поносил меня на руках.

Володя открыл дверь моим ключом, и Гришка нас радостно приветствовал. Я устало упала на софу и, пока Синицын снимал с меня сапоги, путаясь в шнурках и крючках, мне пришла в голову мысль: как приятно, когда мужчина стоит перед тобой на коленях — и когда этот мужчина не Виктор!

Справившись с сапогами, Володя повесил на вешалку мое пальто и взялся за шнуровку на корсаже моего темно-зеленого платья — она была декоративной, но откуда он мог об этом знать? — и тут я решила, что на сегодня достаточно. Не хватало еще, чтобы он раздевал меня, когда я в таком виде! Грязные спутанные волосы, наверняка с застывшей в них кровью, не придавали мне обаяния, а в какое состояние пришло мое нижнее белье после столь бурного дня, даже трудно себе представить.

— Не надо, — сказала я, перехватывая его руку; так уж получилось, что я прижала ее к своей груди, и он застыл в неудобной позе, стараясь продлить этот момент. — Дальше я сама, — продолжала я слабым голосом, но не как умирающая, а как уже выздоравливающая. — Сеня внизу уже, наверное, тебя заждался. Вы оставили больницу на целый час без специалистов.

— Ничего за это время не случится, не беспокойся.

Ты уверена, что с тобой все в порядке и я могу оставить тебя одну?

— Да. Голова уже почти не болит.

— Ты уже больше не боишься?

— Нет. Я и не испугалась — просто не успела.

— Ты уверена, что не знаешь, кто это был?

— Нет, я просто не успела рассмотреть нападавшего, к тому же было темно.

— Что ж, мне пора идти, — и он поднялся, но в движениях его чувствовалась неуверенность.

Я не дала ему сразу уйти, притянув его к себе; он нагнулся надо мной, и лицо его было совсем близко.

— У меня к тебе один вопрос, Володя. Каким образом ты ночью оказался в больнице?

— Случайно. Я беспокоился за Феликса и позвонил в стрессовое, чтобы узнать, как он поживает, и Клава ответила мне, что он уже полчаса как исчез, она с ног сбилась в его поисках, а ты ушла в приемное отделение. Я сегодня был у матери, на Речном вокзале, и решил сразу же приехать, благо тут относительно недалеко. Как выяснилось, мы зря волновались: Феликс с сотоварищи просто-напросто сидели на черной лестнице — замок открыли отверткой, черти, — и курили. Я задал паршивцу взбучку — он так и не понял за что.

— А как ты очутился в переходе?

— Ну, я решил, что раз я все равно в больнице, то что мне мешает тебя проведать? Не знаю, может быть, у меня было предчувствие. Иногда мне кажется, что если бы я был более внимателен к Але, то она осталась бы в живых. Я не хотел, чтобы с тобой случилось несчастье.

— А откуда ты знал, что со мной что-то случится?

— Я не знал, я боялся.

— И все-таки что привело тебя в нужный момент в нужное место?

— Ты, — и он наклонился еще ближе и подкрепил свой ответ поцелуем. Я была измучена, разбита, пьяна, голова у меня раскалывалась — и, однако же, все мое тело подалось к нему, и я ответила на этот нежный, нетребовательный и неглубокий поцелуй — поцелуй мужчины, который боится спугнуть еще не принадлежащую ему женщину — с такой страстью, что сама себе подивилась.

Он крепче прижал меня к себе и, когда ему пришлось отпустить меня, чтобы мы оба могли глотнуть воздуха, на лице его я прочитала радостное изумление. Он снова наклонился, но на этот раз я его оттолкнула:

— Нет, теперь иди. Уже поздно, тебя ждет Семен, а я буду спать.

Он ласково провел рукой по моей щеке, но послушно встал и пошел к двери, поминутно оглядываясь; казалось, что его тянет ко мне, как магнитом, но долг — и, возможно, сочувствие ко мне, такой беспомощной и бледной на красном фоне дивана, — пересилили. Он ушел, мягко затворив за собой дверь, и я тут же уснула.


* * *

Проснулась я на следующий день от того, что у меня затекли ноги. Открыв глаза, я обнаружила, что я так и спала, в моем любимом зеленом платье, на незастеленном диване, а поперек ног у меня устроился всей своей тяжестью пес и дрыхнет. Я взбрыкнула, и Гришка проснулся; сначала он, как обычно, проделал церемонию утреннего приветствия, то есть радостно вылизал мне лицо — что сегодня оказалось процедурой весьма болезненной, а потом притащил мне поводок, всем своим видом показывая, что раз он благородно дал мне сегодня поспать, то я должна ответить на его поступок не менее благородно, а именно, сразу же его вывести.

Я медленно поднялась. Ощущения были даже хуже, чем в юности, когда в шестнадцать лет я в первый и в последний раз напилась «до положения риз»: меня тошнило, саднило в горле, болело все тело, раскалывалась голова, к тому же рана на лбу все время саднила и дергала. Когда я подошла к зеркалу, я просто обомлела: я выглядела, как ведьма наутро после шабаша, причем ведьма не двадцати восьми, а по крайней мере пятидесяти восьми лет!

На мое счастье, Гриша-сосед в очередной раз прогуливал школу и ему ничего не стоило заодно прогулять и Гришу — просто не знаю, отважилась ли бы я высунуть в таком виде нос на улицу. Сварив себе кофе и с отвращением его выпив, я уселась перед зеркалом, пытаясь хоть как-то привести себя в порядок. Ну и опухшая была у меня физиономия — очевидно, совместное действие новокаина, коньяка, еще одного сильного обезболивающего, которое я вчера глотнула — ну, разумеется, и самого удара. Вчера мне казалось, что боль гнездится в правом виске, а зашивал Семен почему-то лоб; рассмотрев повнимательнее свою боевую травму, я обнаружила, что синяк ползет со стороны уха к глазу, а шов под пластырем стягивает кожу на лбу почти у кромки волос, так что, если начесать волосы на лицо с правой стороны, я буду похожа на ведьму только с одного бока — а с другого на ее метлу.

Мне очень хотелось просто лечь и тихо помирать, но я знала, что этого делать нельзя. Только позволь себе один раз так распуститься — и сама не заметишь, как превратишься в неряшливую растрепу. Поэтому с кряхтеньем и стонами я вымыла голову, расчесала волосы и со скрежетом зубовным, взяв большие портновские ножницы бабки Вари, отхватила себе несколько прядей с правой стороны — таким образом, обезобразив прическу, я скрыла свое безобразие. Когда раздался телефонный звонок, я как раз мрачно изучала в зеркале результаты этой операции; поэтому, когда Володя вежливо спросил, как я себя чувствую и что мне нужно, я буркнула только:

— Свинцовую примочку.

Я вовсе не хотела быть невежливой. Но все это время, с самого момента пробуждения, нещадно приводя в порядок свою физиономию, я мысленно проигрывала в воображении картины вчерашнего вечера. Огромный силуэт с чересчур длинными руками и гигантским молотком в руках… Я понимала теперь, что видела не живого человека, а его тень — и отпрянула не от реального злодея из плоти и крови, а всего лишь от тени.

Если бы не одна горящая лампочка, которая мне его выдала, то все бы могло обернуться совсем по-другому… Что я могла сказать теперь о том, кто тюкнул меня медицинским молоточком? Это был, несомненно, мужчина — у тени были короткие волосы и неженские пропорции. Скорее всего, на нем был расстегнутый белый халат — у меня в голове в тот момент появилось мимолетное впечатление о «призраке» — не из-за того ли, что фалды длинного одеяния у тени свободно болтались? А вот насчет роста ничего определенного я не знала — знала только, что он не карлик. Силуэт выглядел костлявым и тощим — но это еще ничего не значило.

Кто мог быть этим злоумышленником, который поджидал меня именно там и тогда, где и когда я должна была непременно появиться? Этот человек знал, что я в этот вечер дежурю, более того, он знал, что я пошла в приемное отделение. Вызов был неожиданным, его нельзя было подстроить; значит, за мной либо следили, либо… не так уж много народу знало, куда меня вызвали на консультацию, и среди них был Володя, который спас меня из рук убийцы или… или сам ударил меня, а потом, завидев санитара с каталкой, испугался и выступил в роли моего спасителя.

К тому же — не слишком ли много он знал об Але для простого знакомого, «желторотого интерна»? И его странные слова о чувстве вины перед Алей, о том, что если бы он был повнимательнее, то она была бы жива, сказанные вчера в этой самой комнате? И то, что он все время отметает личные мотивы убийства Али, подводя нас с Эриком к мысли о том, что это дело рук Сучкова — разве это не странно, или, другими словами, — не подозрительно?

Нет, ответила я себе, отбрасывая в сторону тюбик с гримом, нет! Что бы мне ни говорили факты, что бы мне ни говорили мои собственные глаза — я никогда не поверю, что Володя на это способен. Я помню тепло его тела, ту ласковую бережность, с которой он нес меня на руках, и, главное, те необыкновенные ощущения, которые я испытала, находясь в полузабытьи.

А его поцелуй — никогда не поверю, что мужчина, который так меня поцеловал, может быть в меня не влюблен. И тем более что он пытался меня убить… Я буду верить только тому, что говорят мне мои чувства и моя интуиция.

В больнице о происшествии со мной поговорили денек-другой и благополучно забыли. Общепринятая версия была такова: какой-то возбужденный псих или алкаш сбежал из приемного покоя и бродил по больнице — а на меня напал потому, что я на него наткнулась. Куда он делся потом? А кто его знает: скорее всего, поплутав еще немного, выбрался наружу — и был таков.


17

Можно было ожидать, что после этого достопамятного вечера наши отношения с Володей вступят в новый этап, но этого не случилось. Вернее, они изменились, но совершенно в иную сторону — и в этом был виноват не кто иной, как мой бывший, вернее, несостоявшийся супруг.

Как всегда, Витя нагрянул как снег на голову. Он, разумеется, не позвонил заранее по телефону, а поехал сразу ко мне домой и изнасиловал дверной звонок, пока я его не впустила, опасаясь за целостность моей и так трещавшей по всем швам головы. Увидев меня, он ужаснулся и даже отпрянул (и я была в глубине души рада, что мне удалось его напугать), но очень быстро взял себя в руки и начал распоряжаться. В четыре часа дня, когда усталый Володя (он отдежурил за меня ночь и днем занимался не только своими, но еще и моими пациентами) со скромным букетиком цветов показался на пороге, его по-хозяйски встретил Витя. Он на этот раз обошелся без купального халата, не дала я ему переодеться и в тренировочный костюм (ненавижу эту привычку — ходить дома в «Адидасе», тем более — в чужом доме!), тем не менее серый свитер ручной вязки придавал ему домашний вид. Широко улыбаясь, он пригласил Володю войти:

— Вы, наверное, из больницы? Я Виктор, Лидин муж. Лида, к сожалению, плохо себя чувствует, я уложил ее в постель. Что у вас за психи такие буйные? Когда Лида переходила на эту работу, мама ее мне клялась и божилась, что у нее будут такие же тихие пациенты, как и в Питере. Не представляю себе, когда она будет в состоянии выйти на улицу! Ну ладно, я уже позвонил к себе на фирму, что вынужден задержаться в Москве.

К сожалению, я в это время как раз дремала у себя на софе и звонка не услышала; меня разбудил голос Виктора, который в своем преувеличенном радушии говорил чересчур громко. Все еще сонная, прижимая к голове грелку с растаявшим льдом, я, запахивая на себе халатик, выглянула в прихожую — и поймала на себе взгляд Володи, тут же приморозивший меня к полу. Сухим тоном, как будто обращался к совершенно постороннему человеку, он произнес:

— Я сожалею, Лида, что вчерашний день обошелся тебе так недешево — но, как я понимаю, о тебе есть кому позаботиться. Выздоравливай быстрее, — и, положив букетик астр на галошницу, он повернулся и ушел, не прощаясь.

Хотя у меня и раскалывалась голова, я тем не менее ее не пожалела и устроила Виктору дикий скандал. Дикий по моим меркам — это значит разговор не на повышенных, а, наоборот, на абсолютно ледяных тонах. Спокойно и тихо я заявила моему бывшему, что если он сейчас не уберется, я оболью чернилами все договоры и платежки, что лежат в его дипломате, а если он вообще не прекратит вмешиваться в мою личную жизнь, то мы не только окончательно поссоримся, но я никогда — никогда! — больше не скажу с ним ни слова ни по телефону, ни лично. Перепуганный Костенко схватил свой дипломат и, прижав его к груди, просил у меня прощения; это было смешно, но я не в силах была смеяться и ушла к себе, позвав за собой Гришку, чтобы он меня пожалел — у него это классно получается. Боже мой, и я столько лет прожила с человеком, который до сих пор не понимает, когда я говорю всерьез и когда — нет!

Поверил, что я вылью пузырек чернил на его драгоценные бумаги! Да вы найдите такой дом, где все еще хранят чернила… В юности у меня был один недалекий, но зато очень вредный поклонник — я как-то однажды пообещала накормить его бледными поганками; через полгода он зашел к нам домой — ни мамы, ни Али не было, и я усадила его пить чай. К моему великому изумлению, он ничего не ел — боялся, что я его отравлю. Вот и Костенко — миллиардер, а туда же… Да и Володя хорош: «Я сожалею, Лида…» Болван несчастный!

В конце концов Виктор не выдержал моего скорбного молчания и убрался, предварительно натаскав в дом кучу продуктов и оставив мне аптечку, которой хватило бы, чтобы поставить на ноги целую команду нокаутированных боксеров. Но все равно отлежаться как следует мне не удалось — от злости я уже на следующее утро встала и отправилась на работу. Появление мое в стационаре вызвало просто фурор! Еще бы: волосы, высоко собранные на самой макушке, неровными прядями падали во все стороны и обрамляли лицо — вернее, закрывали его, оставляя на виду только нос и подбородок; я была похожа на сумасшедшую старлетку или на давно нещипанного кудлатого терьера в черных очках. Но хотя бы ни синяка, ни пластыря на лбу не было видно.

Я молча зашла в свою ординаторскую и швырнула сумку на стол; Синицын, который удобно пристроился в моем любимом кресле и тихо беседовал с пациенткой, при моем появлении вскочил как ошпаренный:

— Простите, Лидия Владимировна, что я занял ваше место — но я был уверен, что вы пролежите дома, по крайней мере, еще неделю… Боюсь, что вы немного рано поднялись на ноги…

— Спасибо, Владимир Евгеньевич, что вы так радуетесь моему выздоровлению… Сидите, сидите, я пойду работать в психотерапевтический кабинет.

Больная, с которой в данный момент вел беседу Володя, была бледной молодой женщиной, впавшей в глубокую депрессию после смерти своего новорожденного малыша. Она лежала у нас уже месяц, и никто никогда не видел ее улыбающейся.

Но тут она вдруг прыснула и, давясь от смеха и закрывая лицо платком, бросилась прочь из кабинета. Ошеломленные, мы смотрели ей вслед.

— Что ж, иногда невредно приходить на работу и с подбитым глазом, особенно если это способствует улучшению психотерапевтического климата в стационаре, — добродушно прокомментировала я ее бегство; всем своим видом я показывала Володе, что протягиваю ему трубку мира. Но он не принял моей протянутой руки, а вместо этого сухо отозвался:

— Извините, Лида, что я не обрадовался вашему появлению на рабочем месте. Честно говоря, я думаю, что всем было бы лучше, если бы вы остались сегодня дома, но раз ваша экстравагантная внешность сослужила нам службу — уже хорошо. Хотя сплетен теперь не оберешься.

Ах, так! Я повернулась к нему спиной и стала демонстративно вытаскивать из сумочки разные мелочи и раскладывать их на столе. Володя собрал в охапку свои истории болезни и уже в дверях, обернувшись, спросил вполне по-человечески:

— Сильно болит?

Но я уже вошла в роль оскорбленной в лучших чувствах стервы и ответила, высокомерно задрав нос:

— Нет. Когда есть кому о тебе позаботиться, выздоравливаешь быстро.

Самое смешное, что раньше, когда Володя еще только начал оказывать мне знаки внимания, никто из пациентов ничего не заподозрил — может быть, потому, что оба мы вели себя совершенно естественно, может, сплетников сбило с толку явление неземного красавца Эрика. Но когда Синицын вбил себе в голову, что между нами ничего быть не может, потому что я злостная лгунья и вполне замужняя дама, языки заработали со всей скоростью, на какую они были способны. Я лично думаю, что начало слухам положила та самая Марина, которая пулей вылетела из кабинета после моего сенсационного появления на работе.

Кстати, с этого самого дня она семимильными шагами пошла на поправку. Иногда для выхода из депрессии нужен какой-то толчок, и я всегда говорю тем, кто действительно хочет выкарабкаться — как можно больше положительных эмоций! Что ж, если мой вид и наш минутный диалог с Володей заменили собой бесконечные шоу Бенни Хилла вкупе со всеми комедиями Гайдая, я была этому только рада.

Но я хорошо понимала наших больных. Володя вел себя просто глупо, как отвергнутый девчонкой четырнадцатилетний поклонник, и со стороны это выглядело весьма забавно. Он обращался ко мне на людях только по имени-отчеству и подчеркнуто сухо; когда я входила в ординаторскую или палату, где в это время он находился, он тотчас под каким-нибудь предлогом выходил вон. Наконец, когда нам приходилось волей-неволей работать вместе — даже при всей моей самоуверенности мне иногда нужен был совет по поводу того или иного больного, но к Богоявленской я старалась без крайней необходимости не обращаться — он говорил со мной, как с совершенно чужим человеком, и при этом старался не смотреть мне в лицо. Вообще у него была такая манера: когда его что-то расстраивало или он просто был не в духе, он подходил к окну и продолжал разговор, глядя в него с глубокомысленным видом. Порой это производило такое впечатление, что он разговаривает с ним, а вовсе не с собеседником. Иногда это меня раздражало, чаще — забавляло и развлекало. Стоило Алине Сергеевне Сениной, вышедшей наконец из отпуска, один только раз увидеть нас вдвоем, как она тут же спросила меня, покачав головой:

— Что вы, Лида, ему сделали? — Но в глазах ее вспыхивали лукавые искорки.

Синицын мог бы отравлять мне жизнь мелкими придирками, но, к чести его, как заведующий он держался безукоризненно и не делал мне ни единого замечания даже тогда, когда я была не права — например, когда я начисто забыла про больную, которую мне дали.

А случай был действительно такой, что не лез ни в какие рамки. В понедельник к Ире Милославской обратилась молодая пациентка с просьбой дать ей на ночь снотворное, а то она не спит.

Ира начала искать ее историю болезни, но не нашла — и на следующее утро прибежала ко мне с вопросом: чья больная Инна С.? Не моя, спокойно ответила я и продолжала заниматься своими делами. Через пятнадцать минут в ординаторскую без стука вошел Володя; судя по неподвижной бесстрастной маске, в которую превратилось его лицо, он был в ярости.

— Я попросил вас описать первично больную С. еще в среду утром, — сказал он.

— Ничего подобного, — возразила я и тут же прикусила язык: ну конечно же, это было в тот самый день, закончившийся для меня ударом молоточка! Забыла, совершенно забыла! Тяжелые пациенты, разговор с женихом Веры, сеанс мгновенного гипноза в приемном покое… Я переменила тон и уже совсем по-другому сказала:

— А почему она сама ни к кому не подошла? Давайте, я ее возьму сейчас.

Но Володя, услышав в моем голосе раскаяние, тут же смягчился:

— Я тоже виноват — не проверил. Такое ЧП! Девушка общалась с больными в своей палате, ход ила три раза в день в столовую и считала, что так и надо. Я сам с ней буду работать, поправляйтесь.

— Я себя превосходно чувствую. Завтра у меня по графику дежурство, вот я с ней как следует и позанимаюсь.

И тут Володя меня поразил:

— Пока я здесь заведующий и пока не поймали того, кто на вас напал той ночью в переходе, вы, Лида, дежурить не будете. Я так решил, и точка, — заявил он безапелляционным тоном, повернулся и ушел.

Я смотрела ему вслед, слегка удивленная — но не слишком. Я и так себя чувствовала немного неловко среди практически нищих людей, которые работали бок о бок со мной. Сотрудникам института вообще не платили зарплату с июля. Я знала, что для меня жизнь на пятьсот штук в месяц — в значительной мере игра, я никогда не жила в бедности, и дешевая барахолка казалась мне своего рода экзотикой.

Я работала на ставку, по которой мне полагалось два суточных дежурства в месяц, и не стремилась к большему; пока у меня было только одно лишнее дежурство. Но все вокруг меня выкладывались изо всех сил, работали минимум на полторы ставки и брали как можно больше дежурств, чтобы сводить концы с концами — и все равно им это не удавалось. Да, честная бедность, прямо по Роберту Бернсу… Володя почти все время ходил невыспавшийся и с красными глазами — мне казалось, что у него нагрузка больше, чем он физически мог выдержать: заведование, отнимающее массу времени, но платят за которое гроши; бесконечные дежурства, от которых можно свихнуться… Он сам мне рассказывал про одного своего пациента, врача, который взял себе двадцать шесть дежурств в месяц, а когда у него на двадцать пятую бессонную ночь кончились стимуляторы, то, не долго думая, попытался отравиться. Володя отдежурил за меня ту ночь со среды на четверг и собирается это делать и впредь! Конечно, несмотря ни на что, он ведет себя по-мужски, джентльмен чертов! И в груди у меня засвербил червячок: мне захотелось пожалеть Володю — чисто по-женски. Мне вдруг пришло шальное желание погладить его жесткие темные, почти черные волосы, заставить его улыбнуться — он так давно не удостаивал меня улыбкой, которая совершенно меняла его лицо… Это были опасные для меня мысли.

Что же касается настоящей опасности, она как бы для меня перестала существовать. С того самого момента, как я медленно сползла на холодный каменный пол в переходе, я прекратила бояться неведомого злоумышленника. Страх внутри меня умер, осталось только желание найти убийцу сестры — моего неудачливого убийцу — и азарт охоты. Не знаю, как это объяснить психологически — может быть, тем, что окончилась неопределенность, и все стало на свои места. Но факт оставался фактом: ничто больше меня уже не пугало.

Зато сама я очень походила на пугало, и мой вид произвел сильное впечатление на Эрика, хоть тот и был предупрежден — Володя рассказал ему по телефону обо всем, что случилось.

Когда он оправился от первого потрясения, то вежливо произнес:

— А ты знаешь, Лида, в этой прическе что-то есть… Ты даже немного моложе выглядишь — и, во всяком случае, гораздо пикантнее…

— Оставь, Эрик: точно так же я утешала мать одного моего юного пациента, который обрился наголо и сделал на голове татуировку…

Я не стала посвящать его в тонкости наших с Синицыным отношений, а просто сказала ему, что Володя днюет и ночует на работе. В эти дни я занималась расследованием почти исключительно самостоятельно или на пару с Эриком. Ясно было, что нападение на меня значительно сузило область наших поисков; если снова обратиться к тем гипотезам относительно смерти моей старшей сестры, что Эрик набросал на бумаге, то ясно было, что пункты I и II можно отбросить сразу — речь могла идти только об убийстве. И один из главных подозреваемых, Кирилл Воронцов, человек, зарезавший собственную любовницу, тоже отпадает — его уже давно нет в живых. Не может быть убийцей и неверный возлюбленный Али Вилен — не станет же он лететь в Москву из своих Эмиратов, только чтобы разделаться со мной!

— Очевидно, Володя прав, и убийц надо искать среди тех, кто опасался, что она слишком много знает, — говорил мне Эрик, когда мы с ним ехали на очередное «задание». Меня приятно поражало то, с какой легкостью он лавирует в бесконечном потоке машин, заполонивших московские улицы, как он умудряется проскакивать мимо пробок по тротуару, иногда под самым носом у ГАИ. — Очевидно, эти люди, — продолжал он рассуждать вслух, объезжая неловкого «чайника», вылезшего в чужой ряд, — перепугались, когда увидели, что ты копаешься в прошлом. Это может значить только одно: у Али были какие-то изобличающие их документы, и после ее смерти они не смогли их найти.

Они считают, что ты знаешь больше, чем на самом деле, — или можешь узнать.

Почему, думала я, удобно расположившись в кресле рядом с водителем и рассеянно глядя на дорогу, Эрик так легко пережил явление Виктора в купальном халате, а Володя никак не может переступить через эту в общем-то довольно безобидную картину: мой бывший муж, хозяйничающий у меня дома? Неужели дело только в различии их характеров? Да нет, просто для Эрика отношения со мной, как и с любой другой девицей, — приятная игра, не более того; он еще не встретил ту, которая затмит для него всех — а может, и не встретит. Поведение же Володи свидетельствует о серьезности его чувств — и о том, как он раним… Я повернулась к своему спутнику и внимательно вгляделась в его безукоризненный профиль; он как раз в этот момент прервал свой монолог, чтобы обругать наглую иномарку, едва не чиркнувшую нас по крылу. Губы его беззвучно шевелились — из уважения ко мне он не стал произносить проклятья вслух; нет, мне не хочется больше, решила я, чтобы эти безупречно очерченные губы впивались в мои!

Разделавшись с нахалом, Эрик снова вернулся к нашим делам:

— Итак, убийца прекрасно знаком с больничными порядками — то есть он либо сотрудник больницы, либо так хорошо их изучил, как это может только сотрудник Конторы. Но давай сначала займемся самой вероятной версией: это сотрудник больницы. Ты совершенно уверена, что на тебя не могла напасть женщина?

— Какая женщина? Не Светлана же!

— Тем более что Светлана уже вернулась на свою американскую родину, я на всякий случай проверил.

— Значит, Нина-Нюся? Но ты ее видел?

— Нет.

— Нюся короткая и круглая, как колобок. Тень же была тощая, долговязая и, извини меня за подробности, абсолютно безгрудая…

— Почти как тень отца Гамлета.

— Не кощунствуй! Я вижу в этой роли только двоих: санитара Витамина и самого Сучкова.

Но Витамин вряд ли стал бы убивать Алю или меня просто так, без определенной цели, как он это делал с несчастными умалишенными. Значит, у него должен быть заказчик… Ах, если бы мы могли точно знать, когда вернулся в Москву наш выдающийся сексолог!

Эрик недовольно сжал губы и резко повернул руль; машину слегка занесло, и я повисла на ремне. Ни автомобиль, ни дорожная обстановка в этом не были виноваты: детектив злился на судьбу, не позволившую ему выяснить местопребывание Сучкова в интересующее нас время. Этой осенью из-за забастовок испанских авиаторов наши туристы добирались с Канар до Москвы кружными путями: кто через Париж, кто вообще через Северную Африку, и было совершенно невозможно разобраться во всей этой круговерти маршрутов и авиакомпаний.


— Значит, либо санитар, либо бывший заведующий психосоматикой… Кстати, Лида, а каким это образом твой Синицын оказался как раз на месте, чтобы спасти Прекрасную Даму?

Мне не понравилось, что Эрику так скоро пришел на ум этот вопрос, но я постаралась ответить на него как можно более безразлично; по счастью, мы вскоре уже были на месте — нас ждала мать Алиного пациента, Марина Алексеевна Кирпичникова, та самая, что подарила Але медальон, который я теперь носила. Увы, этот визит нам ничего не дал, кроме морального удовлетворения: Марина Алексеевна считала, что моя старшая сестра спасла ее мальчика — который, кстати, теперь уже был главой семьи и отцом двух детей — и в свое время страшно переживала, когда узнала о ее смерти. Да, они с Алешей заходили к Але на работу незадолго до трагедии — просто так, подарить цветы по случаю октябрьских праздников. Ей показалось, что Александра Владимировна сильно похудела; нет, несчастной она не выглядела — скорее, озабоченной. Марина Алексеевна усиленно приглашала нас с Эриком к столу, но мы отказались — на этот вечер у нас уже были назначены и другие встречи.

Оксана Лаврентьева, из-за которой Аля в первый раз столкнулась со всемогущей Конторой, жила с мужем в новом доме на проспекте Вернадского. Эрик долго уговаривал ее принять нас под тем предлогом, что младшая сестра ее покойной врачихи встречается с любимыми пациентами Александры Владимировны, задумав написать о ней книгу. Для этого визита я надела обручальное кольцо — Эрик должен был изображать моего мужа. Приняла Оксана нас настороженно, что было совсем неудивительно, если вспомнить ее историю. Нам с Эриком пришлось пустить в ход все свое обаяние, чтобы ее разговорить и при этом нам все время мешал бородатый толстяк, ее муж, который ходил вокруг нас кругами и нервничал еще больше, чем она сама.

Это был практически бесплодный визит; единственное положительное, что мы смогли узнать — это то, что после разговора Али с «майором Кашиным» звонки с Лубянки прекратились. Впрочем, вызывал ее «майор» не на Лубянку, а совсем в другое место, куда именно, она нам не сказала. Не назвала она и номер телефона, по которому когда-то позвонила Аля; собственно говоря, она уже хотела это сделать, но тут вмешался толстый супруг: он заявил, что Оксана ничего не знает и не помнит, и просил не тревожить их более — сколько времени понадобилось Оксане, чтобы все это забыть, и он никому больше не позволит растравлять ей душу.

— Видишь, Лида, как нам будет трудно, если это действительно были кагэбэшники. Люди до сих пор их боятся; я знаю, что у моего шефа есть хорошие связи в ФСБ — у него брат там работает, но я не хотел бы к нему обращаться — это на самый крайний случай.

С кем мы только в эти дни не встречались! Например, с Сашей Быковым, который когда-то назвал мою сестру «хроменькой», а потом стал ее верным обожателем.

Она писала о нем в дневнике как о «психопате», но когда чистенькая, хотя и увядшая жена Быкова провела нас в крошечную, но очень чистую кухоньку их двухкомнатной квартиры в старом панельном доме и представила нас солидному, сильно раздавшемуся в талии мужчине, говорившему низким баритоном, когда я увидела краем глаза не очень дорогую, но вполне приличную обстановку в комнатах и их дети, светловолосые девочка и мальчик, выкатились прямо нам под ноги вместе с веселым кусачим пуделенком — тогда мне показалось, что сестра ошиблась в своем диагнозе. В этом доме мы не узнали ничего особо ценного для нашего расследования, зато мне согрела душу исповедь человека, которого Аля в свое время наставила на путь истинный:

— Я ей и Люду представил, когда надумал жениться, и она ее одобрила. А потом часа два с ней проговорила, но о чем именно шла беседа, Людмила мне никогда не рассказывала. Она у меня терпеливая, с моим характером ей пришлось многое пережить… Как видите, справилась. Не могу сказать, что Александра Владимировна мне жизнь спасла — но что благодаря ей я стал другим человеком, это точно. Я бы того урода, что ее до окошка довел, своими руками бы задушил…

— Так вы не верите, что это был несчастный случай? — перебила я.

— Не знаю, не знаю… Только она в последнее время была какая-то расстроенная.

— Несчастная?

— Ну как вам сказать? Рассеянная такая… Бывало, я ей по хозяйству помогал — ну, там диван починить или мешок картошки завезти. Ну, я как раз той осенью к ней пристал — давайте я вам картошечки от родителей — они у меня в деревне живут — привезу, а она мне говорит: «Извини, Саша, не до этого мне сейчас».

— А она не говорила вам, что ей угрожают — или что-то в этом роде?

— Нет. По-моему, тут было что-то личное — но кто я такой, чтобы ее выспрашивать?

Тут меня озарило:

— Саша, а вы служили в армии?

— Да, еще до того, как попал в стрессовое, — и, увидев разочарование на моем лице, добавил: — Александра Владимировна еще удивлялась, как я там никого не убил, У меня в палате был сосед Серега, молодой парень, его из института выгнали.

Так Александра Владимировна показывала его профессорше и еще кому-то, и он получил освобождение от службы. Он об этом даже не просил, но она ему объяснила: я, мол, не хочу отвечать, если там с тобой что-нибудь случится, потому что ты неуправляемый.

Когда мы вышли из этого гостеприимного дома, было уже совсем поздно, и Эрик повез меня домой.

— Судя по всему, твоя сестра не зря прожила свою жизнь. Но что мы теперь знаем после этого посещения? То, что Аля перед смертью отказалась от мешка картошки. Немного… Если бы она думала о самоубийстве, то непременно обеспечила бы вашу вредную прабабку на зиму картошкой, верно?

Я устала, моя голова была забита ненужной информацией, да еще эта чертова картошка! Кровь в правом виске неприятно пульсировала — наверное, не надо было мне так быстро включаться в этот бешеный ритм. И все-таки кое-что я для себя уяснила:

— Эрик, чтобы освободить молодого человека от армии, Сучкову надо было положить его в стрессовое отделение и обязательно проконсультировать у кого-нибудь из сотрудников Центра. Но подкупить их было невозможно, следовательно, он мог брать деньги за нужный диагноз только с заведомых психопатов, вернее, с их родителей, — за «содействие». Вряд ли этим много заработаешь… Надо искать дальше.

И мы искали и копали. Я встретилась с Полянским, который во времена Али заведовал третьей терапией и был участником эпизода с кагэбэшником в приемном покое. Аля как-то упоминала о