Государыня for real (fb2)

- Государыня for real [СИ] 4.47 Мб, 311с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Анна Михайловна Пейчева

Настройки текста:



Часть I

Глава 1. Империю за сигарету

17 мая 2017 года

Российская империя. Санкт-Петербург. 200 метров над Невой

Мелисса


Семье Романовых грозила немедленная гибель.

Летающая платформа с царской семьей и еще парочкой высокопоставленных лиц Империи вот-вот должна была обрушиться прямо в негостеприимную Неву. Один за другим отказывали квадрокоптеры, удерживавшие хрустальную платформу в белесом небе столицы. Еще несколько мгновений – и коронация новой императрицы Екатерины Третьей закончится совсем не так, как планировалось.

Здоровяк Алексей, технический руководитель полета, безуспешно терзал пульт управления квадриками. Алексей был весь покрыт испариной, клетчатая рубаха прилипла к спине, пот заливал глаза, но Попович не решался даже на мгновение оторвать пальцы от джойстика, только тряс кудрявой русой головой, как сенбернар после купания.

– Ёлки-квадрёлки, ко мне, паршивцы, сюда, кому я говорю, – стонал он, адресуясь к запасным дронам, дежурящим на крыше Зимнего. Вот же они, беспилотники из плана Б, стоят на низком старте между римскими статуями на парапете дворца: пропеллеры крутятся, фамильный герб Романовых (огненный полулев-полуястреб на серебряном фоне) сияет на весеннем солнце, но всё это великолепие ровным счетом ничего не стоит без нормального вай-фая. – Где сигнал, дроны вы негодяйские, что с вами всеми вообще сегодня творится? Мелисса Карловна, ни черта не работает! Ума не приложу… Технические решения исчерпал все… Ёлки, хоть бабу Ягу с ее метлой вызывай подхватить платформу… Мы в воздухе продержимся от силы минут пять, и то если остальные наши квадрики не откажут.

Если бы даже Мелиссе и удалось придумать в буквальном смысле из воздуха план спасения парящей махины, на которой, к слову, находилась и она сама, то как быть с проблемой номер два? Ведь в эти же минуты стремительно надвигался крах самой Мелиссы как премьер-министра Российской империи.

Журналисты заподозрили главу правительства в тайном пристрастии к курению и требовали комментариев, причем еще до окончания церемонии коронации. О, как они хотели потоптаться на позорном секрете Мелиссы Майер! Еще бы – лидер самой либеральной партии «Вольнодумцы», ратующей за экологию и прогресс, и минуты протянуть не может без средневекового зелья.

Какой бесславный, глупый финал блестящей карьеры! Все достижения, все жертвы, все победы, всё будет потеряно из-за одной-единственной маленькой слабости. Черт побери, ну разве она одна все еще курит в этой стране, помешавшейся на здоровом образе жизни? Вовсе нет. Вот, скажем, этот инфернальный Бланк из конкурирующей партии «За Веру, Царя и Отечество» – ну не расстается с трубкой ни на секунду. Почему к нему ни у кого нет никаких вопросов, хотя у него дым уже чуть ли не из ушей, а ее журналисты растерзать готовы?

Один из них, самый наглый, посмел позвонить ей на личный Перстень, его самоуверенный голос буравчиком впивался ей в мозг через Разумный Наушник:

– Мелисса Карловна, вы бы назвали свое поведение лицемерным? – В голосе корреспондента «Всемогущего» чувствовалось превосходство свободной прессы над вечно оправдывающейся властью.

Летающие камеры описывали вокруг Мелиссы зловещие круги. Хорошо хоть, телевизионщики пока не поняли, что коронационная платформа, прямо сейчас, в эфире «Всемогущего», терпит авиакатастрофу.

Но был еще один пожар, пожар вулканического масштаба, перед которым прочие проблемы казались утренней прогулкой в весеннем лесу.

– Это Третья мировая, Мелисса Карловна, – лепетал Столыпин, бессмысленно дергая себя за магнитный пропуск от дверей Зимнего дворца, – это самая настоящая Третья мировая. Меня даже затошнило от страха. Как я скажу об этом мамочке? Она не переживет.

Да, нравилось это мамочке Столыпина или нет, но несколько минут назад честолюбивая Испания объявила войну Венесуэле – союзнику Российской империи, а точнее, ее подопечному. И не просто объявила, а, как только что доложил Столыпин, уже ввела свои корабли в прибрежные воды беззащитной южноамериканской республики. Не помогли ни дипломатические ухищрения Мелиссы, ни ее прямые угрозы стране-агрессору. Короля Луиса Второго терзали великие амбиции. Он поставил перед собой цель вернуть Испании звание сильнейшей в мире колониальной империи. «Второй Золотой век», ни больше не меньше; таков был лозунг его нового крестового похода.

Мелисса почувствовала себя обманутой, обманутой жестоко даже по политическим меркам. Ведь у них с Луисом (вот кто непревзойденный лицемер!) была железная, а точнее, золотая договоренность: Россия передает Испании секрет философского камня, раскрытый отечественными программистами и позволяющий превращать тяжелые металлы в золото; а Испания отказывается от планов захвата Южной Америки, сохраняет мировое равновесие и спокойно богатеет всем на удивление.

И вот – на тебе. Луис усыпил бдительность могучей России, а сам потихоньку отправил корабли к берегам Венесуэлы. А это значит, что если Мелиссе каким-то чудом удастся спасти летающую платформу и свою репутацию, то ей как главе правительства придется экстренно решать: ввязывать ли страну в Третью Мировую. Да, решать придется именно ей, с такой-то неопытной государыней; вести военную кампанию Мелиссе придется тоже по сути в одиночку. Несмотря на то, что императоры имели право в некоторых случаях вмешиваться во внешнюю и внутреннюю политику, на протяжении последнего века Романовы играли скорее декоративную роль в управлении Государством Российским. Про себя Мелисса называла отечественную монархию «милой антикварной безделушкой».

Платформа ощутимо накренилась.

– Елки, крякнемся сейчас, как утята новорожденные, – бормотал Алексей, весь красный и мокрый.

– Вы готовы признать факт курения официально? – надменно вопрошал корреспондент в наушнике.

– Венесуэла отчаянно просит помощи, что делать, ваш’превосходительство? – трепетал Столыпин.

– Какого черта, – негромко сказала Мелисса.

Все пожары подождут. Кроме одного, никотинового у нее в крови.

Дрожащими пальцами она нащупала в кармане ярко-красных брюк последнюю сигарету, которую берегла на черный день. Помятую, растрепанную, никуда не годную. Такую же, как и сама Мелисса в данный момент.

– Какого чёрта, – повторила она в полный голос, щелкнула зажигалкой и затянулась самозабвенно, как перед расстрелом. На глазах у миллионов зрителей. Отныне жизнь Мелиссы будет делиться на «до» и «после» 17 мая 2017-го года.

Легким щелчком выбросила окурок в Неву – словно чистая вода никогда и не значилась в ее предвыборной программе.

Потом велела Столыпину с Алексеем взять себя в руки и прекратить истерику.

Решительно сбросила звонок от нахала-журналиста и набрала на Перстне номер креативного директора «Всемогущего».

– Звонишь ругаться, что дал твой номер своему корреспонденту? – невозмутимо приветствовал ее Левинсон. – Даже не собираюсь просить прощения. Ты и так знаешь, что работа для меня превыше всего. Впрочем, как и для тебя. Поэтому мы с тобой до сих пор вместе.

– Уже нет, Габриэль, – холодно отозвалась Мелисса. Пальцы дрожать перестали. – С этого момента – не вместе. Но не будем тратить время на дешевую мелодраму. Уверена, ты переживешь. – Левинсон хмыкнул, но возражать не стал. Ничем его было не пробить. С ним навсегда расстается самая влиятельная женщина страны, а он там, судя по звукам, кофеек себе заваривает. – Я звоню тебе, чтобы заключить сделку.

Платформа снова покачнулась. Николай Константинович, возлагавший корону на свою дочь Екатерину на противоположном конце плоского облака, на мгновение умолк, затем возобновил торжественную речь.

– Люблю сделки, – сообщил Левинсон. – Но если ты надеешься, что я не вынесу в главные новости твое публичное курение, то зря. Что с тобой, Мелисса? Ты всегда была так аккуратна. И вдруг – дымишь прямо во время коронации. Только что видел тебя с сигаретой в эфире. Всё, что я могу для тебя сделать, это выделить полторы минуты на твои оправдания в завтрашнем выпуске «Светлого утра, Империя». Приходи в студию в пять тридцать. Не опаздывать.

– Как же я рада, что бросила тебя, – процедила Мелисса, с ненавистью глядя на шпиль телебашни, впивавшийся в небо. – Но сделка в другом.

Она раздраженно отмахнулась от очередной телекамеры, зудящей у правого плеча. Камера обиженно дернулась и отлетела подальше.

Платформе между тем заметно накренилась.

– Всё, я веду ее к Дворцовому мосту и опускаю, – сдавленно сказал Алексей. – Времени нет совсем. Как только квадрики перестают крутиться, становятся лишним балластом. Они прикручены к платформе, их не сбросить. Беру курс на мост, как хотите.

– Но там же люди, Лёша! – взвился Столыпин, показывая на мост, где толпились нарядные, радостные горожане, размахивая флажками и картонными сердечками. – Люди пострадают! Подданные!

– До площади не дотянуть, ясно? – крикнул Алексей. – Ёлки, на себя-то плевать, но я не могу утопить всех Романовых, вместе взятых, да и вас с Мелиссой Карловной заодно!

– Отставить Дворцовый мост, – жестко вмешалась Мелисса, прикрыв рукой Перстень. – Сейчас я всё решу.

Она вернулась к разговору с Левинсоном:

– Габриэль, я прямо сейчас объявляю в твоем эфире, что ухожу в отставку, – Мелисса говорила быстро, но четко. – Дарю тебе уникальные исторические кадры. Ты будешь крутить их в эфире до старости, собирая теленаграды и теша свое непомерное эго. А за это ты окажешь мне всего одну пустяковую услугу: все квадрики «Всемогущего» в радиусе километра немедленно слетаются сюда. У тебя их много, я знаю.

– Не понял – тебе одной камеры для объявления своей отставки мало? Ну и у кого после этого непомерное эго? – насмешливо спросил Левинсон.

– Для такого объявления и одна камера – слишком много, – буркнула Мелисса.

Платформа в буквальном смысле уходила у них из-под ног. Столыпин часто и тяжело дышал, пытаясь справиться с морской болезнью. Алексей исступленно жал на кнопки пульта и последними словами поливал современные технологии в целом и беспилотные летательные устройства в частности. Перепуганная Екатерина вжалась в трон, умоляюще глядя на отца. Николай Константинович едва держался на ногах, но продолжал церемонию, посматривая через плечо на Мелиссу. По его лицу было ясно, что он понял – премьер-министр действует.

Мелисса чувствовала себя пилотом пассажирского авиалайнера, который нужно посадить на крошечную просеку в джунглях.

Сейчас самое трудное – сообщить прожженному телевизионщику, что через пару мгновений он сможет снять потрясающее видео и тут же доказать, что делать этого не стоит.

– Послушай, это не для эфира, но коронационная платформа терпит бедствие, – как можно спокойнее сказала Мелисса. – Наши дроны отказали. Теперь уже почти все. Твои квадрики нужны для поддержки проклятой стекляшки.

Левинсон, похоже, поперхнулся кофе:

– Ах вот оно что! А я смотрю на экран и думаю, что у нас с сигналом, почему картинка дергается? Вас болтает, как во время шторма. Почему Николай не остановит церемонию?

– Знаменитая выдержка Романовых. На бал и на эшафот с одинаковой улыбкой. Ну что, Габи, договорились? – нетерпеливо сказала Мелисса.

– А Катюшка-то как растерялась, ты погляди, – Левинсон будто ее не слышал, – вся бледная. Это что, наша новая царица? Вот этот, с позволения сказать, мокрый котенок?

Платформу трясло, как Помпеи при извержении вулкана.

– Тебя тут нет, Габи, – вступилась Мелисса за несчастную Катарину, хотя, по правде говоря, терпеть не могла заносчивую девчонку, – турбулентность уже нешуточная. Скажи, дашь свои квадрики?

– А военные беспилотники почему не привлечешь? Детка, это же так просто.

– На военные операции нужно личное разрешение императрицы, неужели не понятно? Где я тебе сейчас его возьму? Можно подумать, ты не знаешь, что на каждом приказе должны стоять две подписи, моя и ее! Черт возьми, Габриэль, соглашайся! – повысила голос Мелисса. – Во имя нашей бывшей любви. Тебе что, недостаточно одной погибшей любви? Нужны еще жертвы?

– «Амбициозная летающая платформа терпит крушение в разгар коронации», – Левинсон попробовал на вкус заголовок, – вот какие кадры стали бы историческими. Вот за что мне дали бы главную телевизионную премию мира. Твоя отставка меркнет на фоне суперкатастрофы тысячелетия. «Титаник» двадцать первого века»… «Гибель величайшей империи в прямом эфире «Всемогущего»»… Ух, я прямо завелся!

– Что ж, тогда прощай, – резко сказала Мелисса. – У меня есть еще пара минут позвонить твоим конкурентам. «Елею», например. Или «Демосу». Да мало ли у нас каналов. (Алексей безнадежно покачал головой.) У них квадриков поменьше, но до набережной нас дотянут.

Левинсон помедлил.

Платформа дрогнула еще раз.

– Окей, согласен, – наконец сдался он. – А власть тебя испортила, Мелисса. Отставка пойдет тебе на пользу.

– Ну извини, что не хочу умирать в тридцать восемь лет ради того, чтобы ты получил очередную бессмысленную статуэтку, – Мелисса была преисполнена язвительности, – давай сюда срочно свои чертовы квадрики.

Между тем, напряжение на платформе нарастало. Будь здесь Брюллов, он тут же бросился бы всех фотографировать на свой Разумный Перстень, поскольку – какие находки для эпических полотен.

Юная императрица Екатерина – губы плотно сжаты, буквально оцепенела от страха, одной рукой вцепилась в подлокотник стеклянного трона, другой ухватилась за парадный отцовский мундир.

Экс-император Николай Константинович – внешне сохраняет поразительную невозмутимость, величаво простер руку над рекой, продолжая вещать: «Пусть державным в России будет только течение Невы, над которой мы находимся… Не самодержавие, а демократия есть палладиум России…», – а глаза отчаянные, прожигают Мелиссу зеленым огнем, кричат о помощи. Майн Готт, Николас, поверь, я делаю все что могу и даже больше!

Экс-экс-император Константин Алексеевич, дедушка Екатерины – умиротворяющая гавайская рубаха, блики солнца отражаются в бокале с белым вином, старик благосклонно поглядывает на всех вокруг, будто он на тропическом пляже, а не на терпящей авиакатастрофу коронационной платформе.

Его супруга Мадлен – элегантная, как балерина на пенсии, со скандинавской флегматичностью смотрит в сторону сияющего Финского залива, в сторону своей родины Швеции. Волнение выдает только ее сухие тонкие пальцы, нервно перебирающие жемчуг на морщинистой шее.

Высокопоставленную (а точнее, высокопарящую) компанию окружали тысячи подданных, заполнивших все петербургские набережные и улицы. Люди толпились на высотных остановках вакуумного трамвая, похожих на громадные булавки, воткнутые в ковер старинной городской застройки. Остановки оказались отличными обзорными площадками; а вот на знаменитых столичных крышах не было никого: по солнечным батареям, заполнившим почти все городские кровли, не походишь.

И, конечно, экраны, повсюду были установлены праздничные экраны, транслировавшие коронацию в прямом эфире. Мелисса видела сотни своих отражений по всему городу – несмотря на панику, бушевавшую в груди, она казалась: а) спокойной и б) просто шикарной в этом пламенеющем брючном костюме и такого же оттенка туфлях. И как же хорошо сочетался с этим нарядом ее Перстень, модель «Кольцо марсианского всевластия», сюрприз Габриэля на ее недавний день рождения…

А вот и другой подарок, а точнее, ловко выторгованная помощь от Левинсона. Усилилось низкое шмелиное гудение, воздух запестрел белыми винтами, давно уже вытеснившими с петербургского неба чаек, и под платформу начали подныривать десятки беспилотников «Всемогущего».

– Слава «Всемогущему»! – Алексей переменился в лице. Еще несколько секунд назад он был похож на стопятидесятилетнего старика, годился в отцы Константину Алексеевичу. А сейчас весь воспрял, преобразился, приосанился, будто позировал для Васнецова. – Летят, летят квадрики, давайте сюда, родненькие мои… И единый код управления мне прислали, – обрадовался он до слез, пролистывая сообщение на своем простеньком Перстне позапрошлого года выпуска. – Внимание, выправляю курс.

Гудение квадриков под платформой стало одинаково ровным. Пропеллеры зажужжали в строгий унисон. Алексей, дирижер этого беспилотного оркестра, невнимательно кивнул в ответ на восторженные аплодисменты обер-камергера Столыпина, и вновь уткнулся в пульт. Платформа плавно выровнялась и потихоньку развернулась в сторону Дворцовой площади, где возле Александровской колонны было заранее огорожено место для торжественной посадки плоского облака с российскими олимпийцами.

Николас издалека благодарно кивнул Мелиссе, не прерывая церемонию, посвященную дочери. Мягкий баритон разносился по городу: «Я доверяю тебе лучшую страну на земле. Империя теперь в твоих руках. Позаботься о ней». Юная государыня Катарина, кажется, плакала – то ли от облегчения, то ли от осознания величия момента.

– Ой, вроде бы зрители ничего не заметили, ваш’превосходительство, – вполголоса зачастил Столыпин, выпутывая свой пропуск из галстучного плена. Бараньи кудряшки обер-камергера совсем растрепались, словно он только что пробежал пару километров по галереям Зимнего дворца. – Я вас всех умоляю об одном – ничего не говорите моей мамочке. Она с ума сойдет, если узнает, какой опасности я подвергался! Она и так беспокоилась, что меня будет укачивать… Эх, не зря мамуля всегда мечтала, чтобы я выбрал себе профессию поспокойнее. А ведь у меня были способности к ботанике, были! Копался бы сейчас в корешках и горя не знал… А вы же просто так про отставку сказали, да, Мелисса Карловна?

– Сейчас узнаешь, Семён, сейчас узнаешь, – отозвалась глава правительства, бросая задумчивый взгляд на арку Главного штаба, увенчанную триумфальной колесницей. В повозке, запряженной шестеркой коней, стояла богиня победы Ника. Почему-то раньше Мелисса не осознавала, что композиция символизирует воинскую славу России. Империя всегда, за исключением разве что последних восьмидесяти лет, чертовски много воевала.

– И что нам делать с Венесуэлой? – приставал Столыпин.

– Имей терпение, Семен. Говорю же, скоро я всё скажу. Как только приземлимся.

– Остроумный ход с камерами, Мелисса Карловна, вы всех нас спасли, – сказал Алексей, направляя платформу мимо красно-коричневых стен Зимнего к Александровской колонее. – Просто не понимаю, что произошло с нашими квадриками. Я ведь проводил сотни экспериментов, десятки тренировочных полетов, даже с большей нагрузкой – и ничего. А тут вдруг такое. Приземлимся, на бал не пойду, буду разбираться.

– Не обольщайся, – в голосе Мелиссы зазвенел металл. – Судебные эксперты за тебя разберутся. Как только окажемся на чертовой земле, тебя сразу же под стражу. Я уже послала сообщение начальнику Личной Канцелярии Ее Величества барону Ренненкампфу.

– Что? – растерялся Алексей. – Меня? Под стражу? Почему?

– Он еще спрашивает! – горько рассмеялась Мелисса. – Покушение на первых лиц государства, теракт! Да тебе, мой милый, столько статей Уголовного Уложения светит, что лучше бы ты пару минут назад утонул в Неве. А так утонешь в обвинениях. Пусть мое личное будущее пока неясно, но зато я буду точно знать, что ты за всё заплатишь. Тебя сейчас возьмут тепленького.

– Но, Мелисса Карловна… Я же не специально… Я на самом деле не знаю, куда делся сигнал, почему остановились пропеллеры… И потом, мне нельзя в тюрьму, я уже купил билеты на финал Чемпионата мира по гонкам на лопатах… Это который в Сибири…

– Там ты тоже диверсию задумал? – мстительно спросила Мелисса. – Лопаты под спортсменами взорвутся?

Алексей был выше Мелиссы на тридцать семь сантиметров и в два раза ее тяжелее, но сейчас казался на ее фоне воспитанником киндергартена. Пшеничные брови растерянно поднялись, а уголки губ синхронно опустились. Какими нюнями стали мужчины в двадцать первом веке, подумала премьер-министр, с презрением оглядывая жалкие фигуры Столыпина, серо-зеленого, страдающего от приступа морской болезни, и Алексея, раздавленного перспективой скорого ареста.

– Игры кончились, мой милый, – подвела итог Мелисса. – Это тебе не в компьютерные аркады с Катариной резаться.

Тем временем, коронация подходила к концу. Где-то далеко в атмосфере взревел космический автобус, отправлявшийся по своему привычному расписанию на Луну; вся Галактика салютовала новой императрице. Народ, собравшийся на Дворцовой, шумно приветствовал царскую семью, размахивая картонными сердцами на палочке и самодельными плакатами вроде «Романовы forever» и «Мне уютно в этой империи». Катарина сквозь слёзы улыбалась подданным.

Ее отец Николас не отрываясь смотрел на Мелиссу. Однако та была занята подготовкой к исполнению своей части соглашения с Левинсоном. Один из квадриков «Всемогущего» завис прямо над премьер-министром, выжидающе помигивая красным огоньком камеры.

– Приземление через двадцать секунд, – сквозь зубы предупредил Алексей, поглядывая то в маленький экранчик пульта, то на Дворцовую, где его уже ждали спецагенты Личной Канцелярии в белых шинелях.

Мелисса одернула жакетик и, каждой клеточкой кожи ощущая на себе царапающие взгляды миллионов любопытных глаз, провозгласила:

– Милая моя империя! Нам нужно поговорить. Прямо сейчас. Ты знаешь, империя, что я пережила два развода – на твоих глазах. Было так тяжело, так трудно… Но сейчас во сто крат труднее. Потому что только тебя, империя, я любила всю свою сознательную жизнь. Майн Готт! Я помню свою первую победу на выборах городского головы моей родной Риги – я, дочь простого пивовара, недавняя выпускница юрфака, стала самым молодым градоначальником страны! Эта должность стоила мне первого мужа. Потом была потрясающая, умопомрачительная, невероятная, романтичная избирательная компания на пост губернатора Лифляндии – и еще одна победа, чей сладкий вкус оттенялся горечью второго развода. Империя, ты вознаградила меня за все жертвы постом премьер-министра, и мы были счастливы друг с другом…

Платформа мягко приземлилась возле Александровской колонны. Пропеллеры квадрокоптеров, этих неоатлантов, утихли. На площади воцарилась – нет, не новая императрица, а тишина. Дворцовая оцепенела, слушая прощальную речь Мелиссы Майер, самого популярного государственного деятеля в новейшей истории России. Честно говоря, Мелисса была настолько популярна, что знала – империя простила бы ей многое. Может быть, даже курение. Но решение было принято.

Нужно было поторопиться – вот уже Николас подталкивает к ней обескураженную Катарину, подсказывает дочери удержать успешного премьера…

– Но я предала нашу любовь, империя, – Мелисса повысила голос и ускорилась. – Да, дело не в тебе, дело во мне. Я признаю, что ради жалких сигарет предала идеалы «Вольнодумцев», партии, доверившей мне пост главы правительства. И я должна поступить, как порядочный человек. Мне стыдно. Поэтому – я ухожу. И пусть бесславный финал моей карьеры послужит уроком для тех, кто до сих пор не понял, что курение может сломать человеку жизнь. Прости, империя. И спасибо за любовь.

Не оглядываясь на императорскую семью, она спрыгнула с платформы, слегка поскользнувшись на полированной брусчатке – двенадцатисантиметровые шпильки не лучшая обувь для акробатических номеров. Кивнула на прощание казакам из своей охраны, потом кое-что вспомнила, нашла глазами агентов Нулевого отделения Личной Канцелярии Ее Величества и показала им Алексея. Повернулась спиной к Зимнему, спиной к империи – и ступила навстречу толпе.

Поначалу люди расступались перед Мелиссой, ошеломленные тем, что так близко видят хорошо знакомого им телевизионного персонажа. Потом внимание народа переключилось на новую императрицу, чье растерянное, почти детское личико показывали крупным планом на всех экранах, и Мелисса наконец выдохнула. Ей было несложно раствориться в пестрой толпе – невысокая, худенькая, с классической темной стрижкой каре, она проворно лавировала среди прохожих, опустив глаза к лакированной мостовой и ни с кем не встречаясь взглядом.

Чертовски красивая отставка, мысленно похвалила она себя, возносясь в скоростном лифте к остановке вакуумного трамвая. Просто классика. Стоит вознаградить себя за находчивость целым блоком «Смертельных». И отдыхом на море. Желательно в стране, которая: а) не ограничивает своих гостей в курении; б) не сгорит в ближайшие же месяцы в горниле Третьей мировой. Значит… Индия? Белые пляжи Гоа, миролюбивые буддисты, сигареты в свободной продаже… О, какое счастье – планировать бессмысленное валяние на песке. Подальше от подлеца Левинсона. Подальше от государственных проблем. Которые сейчас посыплются на Зимний, как молнии из набухшей грозовой тучи. Третья мировая – это вам не на ток-шоу кокетничать.

Мелисса не была порядочным человеком. В своей речи она, разумеется, соврала – ей ни капельки не было стыдно. Майн Готт, это всего лишь сигареты. Ничего особенного. Она же не украла их.

Она ушла, потому что их медовый месяц с империей внезапно закончился. Мелиссе не нравились тяжелые обязательства ни в работе, ни в личной жизни.

Наивный Левинсон! Как же он подыграл ей с этим курением! Её импровизация блестяще удалась. Редко так бывает, чтобы всё сложилось, как по нотам. Особенно с учетом того, что гениальный план был придуман буквально за пару затяжек.

«Пусть с моим именем будет связан золотой век Российской империи, – думала она, глядя из окна трамвая сверху вниз на императорскую резиденцию, которую покидала в самый трудный час. – А смутные времена достанутся кому-нибудь другому. Какому-нибудь неудачнику».

Вакуумный трамвай бесшумно заскользил по стеклянной трубе, унося Мелиссу к Гатчинскому аэропорту.

Она улыбнулась. Какого черта! Впереди были солнце и безответственность.

Она не заметила, что в тот же вагон успел запрыгнуть экс-император Николай Константинович.

Глава 2. Худший бал в истории Зимнего

Все еще 17 мая

Российская империя. Дворцовая площадь

Екатерина


Ваше величество, позвольте поздравить вас с коронацией от имени всего телеканала «Всемогущий»… И сразу вопрос. По нашей внутренней информации, коронационная платформа едва не потерпела авиакатастрофу. Скажите, как получилось, что чудо инженерной мысли двадцать первого века превратилось в самый большой технический провал в истории страны, если не мира?

– Что? – промямлила Государыня Всероссийская. – Я не знаю…

– Отставка премьер-министра стала для вас неожиданностью?

– Эээ…

– Вы знали, что госпожа Майер курит? Она когда-либо курила при вас?

– Нуу…

– Какое наказание ждет технического руководителя полета за халатность?

– Я пока не думала об этом…

– Вы подозреваете Алексея Поповича в покушении на вашу жизнь? Это заговор с целью смены власти в России?

Корреспонденты окружали Екатерину плотной стеной. В лицо целились штыки микрофонов и дула объективов. В небе зависла стая летающих камер. Самая навязчивая из них, с логотипом «Всемогущего» на борту, жужжала прямо над хрустальной короной императрицы, создавая неприятное ощущение невидимой опасности. Молодая государыня затравленно озиралась по сторонам и пятилась, пятилась, пока не уперлась спиной в холодный край платформы. Дальше отступать было некуда.

Буквально в ста метрах виднелись чудесные кованые ворота Зимнего дворца, за которыми ее ждали танцы, коктейли с березовым соком и прочие светские приятности, но сперва нужно было прорваться сквозь журналистское оцепление.

Позади спин корреспондентов подпрыгивали светлые бараньи кудряшки. Тонкий голос Столыпина пытался пробиться сквозь гам телевизионщиков.

– Господа, господа! – верещал обер-камергер. – Ну что же вы, господа! Вы же аккредитовывались для поздравления ее величества! Пресс-конференция посвящена радостному событию, перестаньте задавать не оговоренные заранее вопросы!

Матерые представители четвертой власти не обращали никакого внимания на столыпинскую суету. Журналисты напирали, им было глубоко безразлично, что мини-брифинг у коронационной платформы планировался как публичное восхваление новой русской царицы.

– Эээ… – снова сказала Екатерина, лихорадочно соображая, как унять эту кровожадную свору. Ей нечего было сказать корреспондентам; она и сама больше всего на свете хотела бы знать, почему отказали квадрокоптеры и не предал ли ее Алексей, которого только что демонстративно арестовали и увели в неизвестном направлении агенты её же Личной Канцелярии. А ведь Екатерина даже не успела с ним поговорить. Ни с ним, ни со Столыпиным, который мог бы хоть как-то прояснить ситуацию. Можно было приказать казакам раскидать навязчивых журналистов, дюжие ребята под предводительством Харитона справились бы с хилыми писаками за считанные секунды… Но какое прозвище дали бы ей в народе за такие штучки? Екатерина Диктаторша? Екатерина Жестокая? Катька-Злодейка? Некрасивое начало правления.

Куда вообще подевался папенька? Его журналисты всегда уважали. Он умел с ними обращаться. Где же Николай Константинович, когда он так нужен? Ведь только что был здесь, шептал в отчаянии: «Останови Мелиссу, Кати, останови любой ценой!» И вот исчез. Все ее сегодня бросили. Папенька. Мелисса. Генри.

Екатерина была совсем одна на переполненной Дворцовой площади.

– А ну-ка, кому показать бутылку-непроливайку, судари мои хорошие? – загремел веселый бас откуда-то справа. – Русская инновация, между прочим! Талантливое изобретение отечественного инженера для тех, кто не хочет заляпать праздничную рубашку. Ага, так я и думал, все хотят поглядеть, журналисты-то выпить не дураки, это известный исторический факт! Сейчас, сейчас все изучим в деталях, угощу вас даже винишком собственного изготовления – дайте-ка старику пройти в ваш тесный кружок.

Экс-экс-император Константин Алексеевич (и по совместительству – самый лучший дедушка на свете) решительно растолкал корреспондентов не столько плечами, сколько объемистым животом, и встал между журналистами и Екатериной, ободряюще ей подмигнув. В руке дед держал полупустую бутылку белого и стопку картонных стаканчиков.

– Значит, так, драгоценные мои выпивохи, – по-деловому загудел Константин Алексеевич из недр своей седой бороды. – Каждый берет по стаканчику, я их наполняю, не пролив ни капли, следите внимательно. Вы сию же секунду всё выпиваете, это важно. Стаканчики из рисовой бумаги, растворяются быстрее, чем вы скажете «Интерсетка», так что не зевайте. Ну, готовы?

Екатерина не поверила своим глазам: грозные микрофоны начали опускаться, десятки рук потянулись к полупрозрачным стаканчиков, в которые дедуля щедрой рукой плескал живительную влагу, сверкавшую на солнце не хуже императорской короны.

– За что пьем-то, господа? Предлагаю за новую государыню!.. Ну, как вам винишечко? Недурственно, а? Автор сего напитка – ваш покорный слуга: сам сажал, сам собирал, сам отжимал, сам с женой спорил из-за бочки в гостиной… А я ей говорю: как же мне еще следить-то за моим родненьким винишком, бочка должна быть под круглосуточным наблюдением!

Журналисты раскраснелись и развеселились.

– А стаканчики-то съедобные, судари мои разлюбезные, – подсказал Константин Алексеевич и первым подал пример: – Закусываем, господа, закусываем, не стесняемся!

Один из корреспондентов, дожевывая стаканчик, поинтересовался:

– Так кто, вы говорите, придумал форму горлышка бутылки? Действительно – ни капли мимо!

– А вот удивлю вас всех, – довольно отозвался дед. – Алексей Попович придумал. Тот самый бедняга, на которого только что накинулись чумички из Личной Канцелярии – и это после того, как парень навеки вошел в учебную программу всех политехнических универов мира! Я имею в виду не бутылку-непроливайку, хотя это изобретение, конечно, сразу сделало фамилию Попович бессмертной… Нет, я про многотонную стекляшку позади нас с Катенькой.

– Но он же не удержал ее в воздухе! – возмутился какой-то тощий корреспондент с длинным носом.

– Как же не удержал, если мы тут с вами сейчас стоим и даже выпиваем вкусное винишко, – не согласился Константин Алексеевич. – Очень даже удержал и доставил на землю в целости и сохранности. Платформа – высший класс! Вы-то сами, судари мои хорошие, что в своей жизни толкового изготовили своими руками, не считая жареных во фритюре новостей? Вот и погодите критиковать Алёшку.

– А…

– Ну всё, господа, – дед не дал длинноносому закончить мысль, – хватит держать в плену мою внучку, пора нам с ней во дворец, расступитесь-ка немного.

– А комментарии про заговор? – робко вякнул кто-то из третьего ряда.

– Императрица даст вам комментарии позже, – добродушно, но твердо ответствовал Константин Алексеевич, прокладывая путь себе и Екатерине сквозь толпу журналистов. – А пока вот вам, цитируйте на здоровье, – он на секунду притормозил, – я считаю, что человек, который придумал бутылку-непроливайку, настолько любит человечество, что просто не способен ни на какие заговоры. Ему и в голову не придет умышленно причинить вред кому бы то ни было. Инженеры устроены по-другому, чем мы с вами, гуманитарии. У них голова запрограммирована на созидание, а не на разрушение. Ну что, отпускаете нас с Катенькой, чумички вы эдакие? А то нас бабушка Мадлен наругает, если мы на бал опоздаем и руки не успеем перед обедом помыть!

Телевизионщики расхохотались и рассредоточились. Путь к дворцу был свободен.

– Спасибо, дедуля, – всхлипнула Екатерина.

– Это что еще за хныкалка? – Дед взял ее под руку. – Выше нос!

Екатерина незаметно смахнула слезы с ресниц и стрельнула сердитыми глазами в Столыпина:

– Может, объяснитесь, сударь? Что это такое было в воздухе, а, Сеня? Алексей виноват? А может, ты ему под руку что-то ляпнул? А Мелиссу как ты отпустил? И откуда обо всём прознали журналисты? Если ты не заметил, милый мой камергерчик, твоя новая императрица в ярости – и винит во всём тебя… Еще винит своего мужа Генри, но это к делу не относится. Итак?

Столыпин пошатнулся, как от удара.

– Ваш’величество… Я… Вы… Вы ничего не знаете… Точнее, вы не всё знаете… Я готов дать подробнейшие объяснения по всем пунктам…

– Потом, потом, – прервал его Константин Алексеевич. – Не в центре же площади! Сейчас нам всем нужно добраться до дворца. Я поведу Катеньку, а ты, мой юный друг, будь любезен сопровождать по проходу Машуню, для тебя она Мадлен Густавовна. И смотри на ногу ей на наступи, эк тебя качает, морячок воздушный!

– Это от нервов, Константин Алексеевич, – слабым голоском отозвался Столыпин. – Поверить не могу, что всё это происходит. Какой-то кошмар наяву, я пытаюсь проснуться, и не получается…

– Вот для кого винишко-то надо было оставить, – сокрушенно сказал дед. – А я-то, старый дурак, не сообразил. Чумичка седобородая! Ладно, сейчас во дворце будем тебя отпаивать. И внучку заодно венценосную. Эх, дети, дети…

Идти под руку с дедулей было спокойно и уютно, и Екатерина немного успокоилась. Тем более, что простой народ, в отличие от въедливых журналистов, был переполнен восторгом. Такие мелочи, как арест технического руководителя полета и отставка премьер-министра, не могли испортить верноподданным удовольствие от лицезрения государыни буквально в нескольких метрах от себя.

– Да здравствует императрица!

– Мы вас любим!

– Россия с тобой, Екатерина!

– А где вы взяли такие шикарные брючки, Катерина Николавна?

Отдельные фразы иногда выскакивали из общего гула, как летающие рыбки-фодиаторы из воды. Ее окружали радостные, одухотворенные лица, повсюду она видела смешные картонные сердечки на палочках, и настроение у государыни слегка поднялось. Екатерина даже почти простила своего мужа Генри, который променял важнейшее событие в жизни супруги на вручение какой-то глупой кинематографической премии на черноморском побережье.

Невозможно поверить, что кинофестиваль назначили на день коронации, но могучим шепсинским студиям царское слово не указ, живут по своим законам. Еще и большую часть знаменитостей туда переманили. В Шепси сейчас развлекались многие знакомые Екатерины, в том числе скандально известный граф Вяземский, которого Мелисса совсем недавно отозвала из Парижа. С такими возмутительными манерами просто нельзя называться послом Российской империи. Ну, хам Вяземский-то ладно, пускай будет отсюда как можно дальше. Но Генри! Родной муж, оказавшись перед выбором – церемония, посвященная Екатерине, или «Золотая щука» за лучший документальный фильм года, – предпочел жене глупую статуэтку.

Буду вечером смотреть «Щуку» по телевизору, решила Екатерина, и швыряться туфлями в экран. В знак протеста. Небось если бы короновали правителя Англии, а не чужой ему России, примчался бы как миленький, с обидой подумала Екатерина. Она представила, как муж лениво потягивает стаут на побережье, пока она тут, одна-одинешенька: терпит авиабедствие, противостоит журналистам, развлекает алчущую зрелищ толпу и жадный до дворцовых приемов бомонд, – и снова рассердилась. Нет, этот день просто не мог стать хуже. Особенно с учетом маскарадного костюма, в который она сейчас была облачена.

Привыкшая к джинсам и толстовке Екатерина чувствовала себя до крайности глупо в блестящем топе-корсете, оголявшим ее спортивные плечи, и широких шелковых брюках-палаццо. Однако гораздо, гораздо хуже обстояло дело с хрусталем – как на ногах, так и на голове. Туфельки «а-ля Золушка» оказались жутко непрактичными, но даже они не могли сравниться с короной по степени неудобства.

– Внученька, взбодрись! Народу нужна твоя милая улыбка и милостивые кивки, а не эта кислая гримаска, – строго сказал Константин Алексеевич, приветствуя зрителей, толпившихся по обеим сторонам отгороженного прохода.

– Дедуля, корона – просто пытка, – призналась Екатерина. – Мне будто салатницу на голову надели. Жутко натирает. Шея занемела, каменная… Корона такая скользкая! Милостиво кивать никак не получается, того и гляди, упадет, разобьется. Это что же за примета-то будет…

Константин Алексеевич усмехнулся в бороду:

– Юная девочка, а в приметы верит. Брось ты эти дремучести! Ну упадет корона, ну и что, даже если и разобьется. Главное – что под ней! – Он постучал негнущимся пальцем по лобику Екатерины. – Вот где ценность-то, а не в короне.

Екатерина мельком взглянула на гранд-экран, установленный на фасаде Главного штаба. Пожалуй, сегодняшнее коронационное шествие не слишком впечатляло. Не сравнить с процессией, сопровождавшей того же Николая Второго, ее прапрадеда, в 1896-м: там и какие-то балдахины, и нарядные офицеры, и горностаевые мантии, и аристократические бакенбарды. А сегодня что? Бредут по площади четверо: ничем не примечательная девчонка в салатнице на голове, старик в пестрой рубахе, тщедушный клерк и изящная пожилая дама, по виду преподаватель хореографии. Нет рядом эффектного Генри с его военной выправкой и солнечно-рыжей шевелюрой; нет представительного, элегантного Николая Третьего; красотка Мелисса оставила их произвол судьбы. Надежда только на роскошный коронационный бал, трансляция которого должна спасти вечерние выпуски новостей.

У Столыпина пронзительно заверещал на пальце Перстень.

– Это кто имеет наглость… А, Гавриил, очень хорошо, что вы позвонили, – сердито зашептал Столыпин сзади. – Я с вами как раз собирался ругаться. Как вам не стыдно, подослать к нам своих корреспондентов! Вы же обещали Мелиссе Карловне не рассказывать в эфире про инцидент с квадрокоптерами!.. Что? Как не обещали? Я своими ушами слышал… Ну хорошо, допустим, обещание как таковое не звучало, но это подразумевалось… Ах вот как? Вам какая-то дешевая сенсация дороже имиджа Государыни Императрицы?.. Гавриил, что вы себе позволяете? Во-первых, никакой я вам не приятель, а во-вторых, государыня не сможет «прискакать» к вам в студию через полчаса! У нас, на минуточку, коронация, если вы не забыли. И бал, до которому теперь из-за вас никому нет дела, а мы так готовились, денег потратили немыслимо!

– Сеня, скажи Гаврюше, что Катенька заедет в студию завтра с утра, – обернулся к Столыпину Константин Алексеевич. – Успеете подготовиться к интервью. С журналистами надо дружить, хоть они и распоследние чумички на земле.

Столыпин затрясся, как строптивое желе, отказывающееся быть съеденным на завтрак:

– Вы тоже не всё знаете, Константин Алексеевич, идти сейчас на телевидение – это политическое самоубийство…

– Ничего, ничего, всё Катенька прокомментирует, что Гаврюшкиной душеньке угодно: и воздушную поломку, и арест Алёшки, и отставку Мелиссы. Прессу нужно баловать.

– Но…

– Соглашайся, Семён, раз дед уверен. – Екатерина была слишком растеряна, чтобы иметь собственное мнение.

– С Каспером спорить бесполезно, сударь, – со вздохом подтвердила бабушка Мадлен. – Хоть он при каждом удобном случае и называет себя подкаблучником, но большего упрямца во всей Европе не сыскать.

Обер-камергер нехотя пообещал Левинсону интервью со своей венценосной начальницей и, насупившись, надолго замолчал.

– Все-таки что за змея эта Мелисса, – сказала Екатерина деду, шествуя по полированной мостовой и вымученно улыбаясь всем вместе и каждому в отдельности. – Украла у меня праздник. Теперь все про нее будут говорить, а не про меня! – Императрицу охватила жгучая обида.

– Ребенок ты совсем, Катенька, – усмехнулся дед в бороду.

– Ох, дедуля, а ведь я даже не знаю, откуда берутся премьер-министры, – с ужасом осознала Екатерина и даже остановилась. – Где мне нового главу правительства отыскать?

– Не беспокойся, внученька, – Константин Алексеевич ей весело подмигнул, – всему свое время.

– А кстати, как она посмела так внезапно уволиться? – запоздало возмутилась Екатерина, не забывая при этом помахивать ручкой каким-то орущим детишкам. Процессия уже вступила во двор Зимнего, оставалось всего несколько метров до входных дверей. – Разве так можно?

Константин Алексеевич кивнул:

– Закон о государственной службе, принятый еще твоим прадедушкой, моим папулей Алексеем Вторым. Госслужащий, уставший от своих обязанностей, имеет право на немедленную отставку – работа на таких постах должна быть исключительно добровольной и с хорошим настроением, а то натворит дел чиновник, которого силой заставят отработать даже неделю! Жалованье у них маленькое, так что это только по призванию души… Эх, мудрый был человек мой батюшка Алексей Второй, убежденный буддист – наверняка перевоплотился во что-нибудь хорошее. – Дед задумчиво погладил пушистую, как у Санты, бороду. – Мне нравится думать, что он перевоплотился в мои виноградники. Я иногда чувствую его там. Ты случайно не в курсе, Катенька, буддистам разрешено реинкарнироваться в растения? Или только в животных?

– И этого я тоже не знаю, дедушка, – мрачно призналась Екатерина. – Разбираюсь только в лошадях и гаджетах. Знаешь, по-моему, любой случайно выбранный гражданин и то больше подошел бы на роль монарха, чем я.

– А ну-ка выше нос! – скомандовал Константин Алексеевич. – Что за пораженческий настрой? С таких слов госперевороты начинаются! Зря мы, что ли, всей страной отвоевывали для тебя трон у чумички Головастикова? Давай-ка соберись и штурмуй Зимний. У тебя еще бал впереди.

По парадной лестнице Екатерине удалось вознестись как индуске, привыкшей с детства таскать свои личные вещи в плетеной корзине на голове. Хрустальная корона даже не шелохнулась. Дородные казаки в курчавых папахах закрыли за делегацией двойные двери. Государыня наконец-то оказалась дома.

– Ну-с, Семён? – Екатерина повернулась к бледному обер-камергеру. – Жду твоих объяснений.

– Видите ли, ваш’величество… Я даже не знаю, с чего начать…

– Ну, понеслась душа по кочкам, – зарокотал Константин Алексеевич. – Вот что, малыши. До выпуска новостей на «Всемогущем» осталось минут десять, и если вы хотите, чтобы начали его с красивого бала, а не с позорной авиакатастрофы, то вперед, запускайте танцы! Накалякаетесь еще, успеется.

– Но я должен…

– Ты должен сейчас же прыгнуть на свою доску и догнать меня, – сурово ответствовала Екатерина, сбрасывая неудобные хрустальные лодочки и босыми ногами становясь на верный гироскутер. – Дед, как всегда, прав. Пора открывать бал. По коням, господа!.. И не забудь мои туфли, Семён.


В девятнадцатом веке балы в Зимнем дворце славились на всю аристократическую Европу. Мерцали тысячи свечей, отражаясь в бесценных тиарах, стучали по паркету каблуки, заглушая карточные споры за зеленым сукном, изысканные ароматы французских десертов переплетались с тяжелым масленичным запахом блинов с икрой.

В двадцатом веке стало не до танцев. Одна война, другая. Царь-затворник Николай Второй, посвятивший себя семье. Царь-буддист Алексей Второй, сторонившийся пустых увеселений. Царь-художник Константин Первый, одаренный в области изобразительного искусства, но при этом совершенно лишенный слуха и не умевший танцевать. Царь-технарь Николай Третий, просто не понимавший, зачем нужна такая бессмысленная трата денег.

Вот почему за последние сто лет Зимний постепенно превратился в винтажный бизнес-центр. В пустующих бальных залах установили столы для конференций и заседаний, будуары отдали под министерские кабинеты. Повсюду здесь теперь работали, а не развлекались. Государь с семьей ютился в нескольких комнатах на втором этаже.

Нет, однажды Екатерине удалось потанцевать на настоящем балу в Царском Селе – когда выбирала себе жениха в ходе реалити-шоу. Собственно, и бал был частью этой передачи, поэтому всё действо оплатил телеканал «Всемогущий». Левинсон потом долго морщил нос, недовольный, что Екатерина пригласила на бал своих коллег из колл-центра Русско-Балтийского завода, где она трудилась до недавних пор в должности простого оператора, и получился «банальный корпоративчик, а не великосветская утеха, как у старины Толстого».

От новой императрицы, чувствовала Екатерина, ждали большего блеска.

Пару месяцев назад, когда на российском троне случайно и ненадолго оказался телеведущий Ангел Головастиков, история едва не повернулась вспять. Головастиков с головой окунулся в подготовку «величайшего бала в истории», за величайшие же деньги, но не успел воплотить задуманное, лишился престола. Екатерина читала его заметки, забытые на трюмо в Малахитовой гостиной, как приключенческий роман. Там были сакуры в кадках, дрессированные слоны, двадцать четыре перемены различных нарядов государя, поющие балерины, доставка свежих устриц самолетом из Сен-Тропе, золотая статуя самого Ангела в селфи-уголке, симфонический оркестр из Вены, игра «Угадай количество карат в бриллианте и забери его»… и еще сто пятьдесят восемь страниц невообразимых забав, вызвавших у Екатерины настоящее головокружение. Будто автор заметок зажал кнопку на пульте от телевизора и полчаса смотрел, как мелькают перед глазами каналы, а потом всю эту кашу добросовестно записал.

Ну уж нет, решила тогда Екатерина. Мой бал будет совсем другим. Гораздо круче. Круче даже, чем в «Войне и мире», заявила она Разумному Зеркалу, распалившись окончательно. Зеркало, в свою очередь, выразило хозяйке полную готовность помочь, с ходу предложив восемь вариантов вечернего макияжа: от «а-ля Наташа» (едва заметные стрелки и бежевый блеск для губ) до «а-ля Элен» (дымчатые фиолетовые тени и алая помада). «Потом, потом», – отмахнулась Екатерина и немедленно вызвала в Малахитовую гостиную дворцового сисадмина по прозвищу Флоп, которого, к его большому удивлению, тут же и назначила распорядителем предстоящего бала.

На новоявленного распорядителя свалилось множество обязанностей. Совершенно неотложных, потому что до коронации оставалось всего шесть дней.

11 мая. День первый, подготовительный. Южную половину второго этажа Зимнего дворца освободили от офисной мебели. Грузовые квадрокоптеры притащили несколько тонн всевозможного оборудования со склада компании «Баюн», специализировавшейся на смелых разработках в области света и звука. Старинный паркет скрылся под мотками проводов, грудами проекторов и россыпями датчиков. Там, где в прежние времена красовались вазы со свежими пионами, теперь стояли картонные коробки, заполненные букетами потолочных аудиоколонок. Баррикады из системных блоков загородили роскошные окна. В полутьме бесшумно катались минироботы-монтеры, похожие на блестящих черепашек.

12 мая. День второй. Разумные роботы-черепашки уложили провода, собрали сложные композиции из проекторов и датчиков, подключили системные блоки. В Белом зале установили громадное табло – аналог морально устаревших бальных книжек. Задумка была следующей. При регистрации на бал каждому участнику выдается порядковый номер: барышням – категории «Л», то есть «Леди», а юношам – категории «Д», от слова «Джентльмен». Компьютер в случайном порядке выбирает пары номеров и выводит результат на табло. Например, «Л17-Д35» – и кавалер с номером «35» восклицает «Ага!» и бежит приглашать на танец барышню, на Перстне которой высветился номер «17». Таким образом, на балу не остается несчастных, «застоявшихся» дам, которых никто не замечает. Все вальсируют, все довольны. Хаотичная, непредсказуемая, несправедливая система личных отношений становится упорядоченной, как график полётов в Гатчинском аэропорту. Екатерина была до крайности довольна своей находкой. Ее нисколько не смущало, что навряд ли архитектор Брюллов, придумавший интерьер Белого зала, счел бы громадный монитор удачным дополнением стройного ряда пилонов с пилястрами коринфского ордера. Нет, Екатерина была уверена, что хром регистрационной стойки будет превосходно сочетаться с полированным мрамором и выбеленной лепниной зала – элегантного, но довольно-таки скучного в своей монохромности. Французские арочные окна затемнили плотными шторами, чтобы не засвечивался экран. Что? Барельефы древнеримских богов теперь не видно? Простите, господин Брюллов, нынче на Парнасе командуют байты.

13 мая. День третий. Екатерина твердо решила не допустить танцев на гироскутерах, принятых на скромных семейных вечеринках Романовых. «Это должен быть классический, традиционный бал», – строго сказала она системному администратору, занятому настройкой табло. Однако факт оставался фактом: современная молодежь имела самое смутное представление о вальсе, польке и кадрили. После некоторых раздумий Флоп предложил спроецировать на паркет Александровского зала светящиеся стрелки разных цветов, показывающие каждой паре направление движения. «Хотя бы не столкнутся», – мудро заключил сисадмин. «Как самолеты на взлетной полосе? – уточнила Екатерина. – Классика. Мне нравится. А может, сделаем стрелки интерактивными? Ну, чтобы они загорались по мере движения пары». Флоп вопросительно взглянул на представителя фирмы «Баюн». «Не вопрос, – пожал плечами баюнист. – Хотя лично я не вышел бы на танцпол даже под страхом распада на ионы». «Стеснительные ребята вроде вас смогут отлично провести время в Зале военных картин», – не растерялась Екатерина. «А что там?» – заинтересовался баюнист. «Завтра увидите», – пообещала Екатерина.

14 мая. День четвертый. В Зале военных картин совершил высадку спецотряд программистов из «Владычицы морской». Да, это была та самая фирма, придумавшая Разумные Перстни и спустя несколько лет после их создания установившая мировое айти-господство. В Зимнем дворце у «Владычицы» было особое задание: обустроить продвинутый эквивалент знаменитых карточных столов. Парни привезли с собой автоматы – компьютерные игровые автоматы. Была там и классическая электронная игра в вист, и новая версия «Шапки-невидимки», и эксклюзив от «Владычицы» – викторина «Насколько хорошо ты знаешь биографию Екатерины Третьей». Однако Екатерина предчувствовала, что наибольшим спросом среди гостей будет пользоваться бессмертная «Баба Яга», а точнее, захватывающая аркада «Увернись от бабы Яги», в которой и сама императрица достигла некоторых успехов. В спящем режиме на экранах автоматов медленно проявлялся фамильный герб Романовых, только уже не на серебряном фоне, а на пиксельном зеленом сукне – эдакий реверанс азартным карточным баталиям девятнадцатого века.

15 мая. День пятый. «Баюнист» с трудом оторвался от тестирования игровых установок и вернулся к своему собственному проекту. Большую гостиную разделили на несколько зон отдыха и каждую посвятили одному из предков Екатерины. Уголок прадеда Алексея – в тибетском стиле, с крошечной бамбуковой рощей и красно-желтыми циновками на стенах. Лаунж-зона дедули Константина – деревянные балки, как в его знаменитых Разумных Избах, и каскад из виноградных лоз. Зал папеньки Николая – в нарочито гаражном духе, повсюду стилизованные чертежи и мудреные карбоновые детали. Когда работа уже была почти закончена, в гостиную заглянул Генри, собиравшийся в те дни на вручение «Золотой щуки» и не особо вникавший в подготовку бала. Супруг оглядел обстановку с хозяйским видом и попытался было стереть капельку машинного масла с какой-то стальной шестеренки – однако палец консорта прошел сквозь запчасть, как будто сделана она была не из особо прочного металла Русско-Балтийского завода, а из перьевого облака или тумана. «What the…» – растерялся Генри и протянул руку к налитой солнцем виноградинке. Однако перекусить принцу также не удалось. «Это же всё голографическое, милый, – покачала головой Екатерина. – Как певица Бета. Видишь проекторы под потолком и на стенах? Всё здесь иллюзия – и циновки, и гроздья, и шестеренки… И наша семейная жизнь, похоже, тоже. Ты что, совсем меня не слушал, когда я всё это тебе рассказывала?»

16 мая. День шестой. Прямиком с Волжского альтернативного затейливого завода доставили Скатерть-самобранку нового образца. Никаких больше грязных овощей, сочащегося кровью мяса и прочих неэстетичных исходных продуктов. На этом балу еду будут печатать! Аккуратно, точно, вкусно. Под традиционной белой скатертью, накрахмаленной до хруста жареной картошки, располагались трехмерные принтеры. Вместе со Скатертью прислали и множество коробок с разноцветными тюбиками, наполненными питательными смесями. Тюбики следовало загрузить в особые гнезда – и на этом участие хозяйки в приготовлении обеда заканчивалось. Питательная смесь автоматически поступала в принтеры, где ее обрабатывали в соответствии с выбранной программой. Екатерина, нанервничавшись после очередной ссоры с Генри, сразу заказала пару блинов. Золотистый горячий круг распечатался за считанные секунды. Обжигая пальцы, она нетерпеливо оторвала ажурный край: «Слушай, Семён, а ведь ничем не отличается от настоящего! А запах-то, запах!» Столыпин покачал головой: «Ну даже не знаю, ваш’величество… У мамули всё же лучше. Бездушная машина никогда с ней не сравнится». «Эх ты, избалованный маменькин сыночек, – вздохнула Екатерина. – И как ты умудрился обручиться с Алисой, ума не приложу. Не верю, что мамуля позволит тебе жениться». «А я пока ей не сказал, что обручился, – признался Столыпин, нервно дергая себя за галстук жирными руками. – Боюсь разбить ей сердце». «Кому ей?» – уточнила Екатерина. «Так мамочке, конечно», – искренне отозвался Семен. «А знаешь, может, ты и прав, – неожиданно согласилась Екатерина. – Свадьба всегда всё портит».

И вот наконец наступил день седьмой, коронационный. 17 мая. К балу всё готово. Гости собрались, оборудование проверено. Зимний оживёт, как только государыня взмахнет своей (почти) волшебной Палочкой, являющейся ни чем иным, как пультом управления системой Разумного Дворца.

Екатерина со свистом проносилась по галереям Зимнего, придерживая корону, чтобы не свалилась в этой сумасшедшей гонке. Дед с бабушкой остались в далеком арьергарде, к новомодным средствам передвижения вроде гироскутеров старики относились скептически и больших скоростей опасались, тащились на своих досках еле-еле, пешком и то было бы быстрее. Столыпин же на черно-красном «жеребце», прижимая к груди хрустальные туфли императрицы, скользил прямо за спиной, безуспешно пытаясь привлечь внимание жалким попискиванием: «Ваш’величество… Постойте… Это очень важно! Я не могу кричать об этом на весь дворец, но новость судьбоносная… Я обязан рассказать вам прямо сейчас…»

Не хочу прямо сейчас ничего знать, сказала себе Екатерина и еще чуть-чуть прибавила скорость. Палочка приятно оттягивала правый карман брюк. По правде сказать, Екатерина с ней не расставалась с тех самых пор, как Генри подарил ей это чудо на свадьбу четыре месяца назад.

Да, любовь к гаджетам была заложена у императрицы в генах: Романовы всегда ценили высокие технологии. Для Николая Второго в 1892 году провели телефонную линию прямо к сцене Мариинского театра. Находясь дома, он мог снять трубку и послушать «Пиковую даму» в индивидуальном прямом эфире. А для супруги императора Александры Фёдоровны небезызвестный инженер Сименс соорудил букет с секретной кнопкой, зажигавшей гирлянды фонариков на Кремлёвских башнях1

Гироскутер Екатерины легко вознесся по пандусу, которым несколько лет назад дополнили нарядную мраморную лестницу, и затормозил перед закрытыми дверями Белого зала. Казаки приготовились распахнуть резные золоченые створки, за которыми государыню ждала толпа гостей и телевизионщиков.

– Ой, погодите, – сказала Екатерина. – Туфли-то, туфли!.. Ага, спасибо, Сеня. Ну, хоть в чем-то на тебя можно положиться. Начнем, пожалуй? Палочка, давай! Объявляю старт программы «Коронационный бал». Выключить свет во всем дворце!

Медленно открылись тяжелые двери. Темнота, живая темнота кругом. Шторы уверенно держат оборону от солнечного света. В зале сотни людей, но лиц не разглядеть, только смутные силуэты. Шелестят тихие голоса. Зона ожидания полна напряжением. Все знают – сейчас начнется нечто фантастическое.

И – дружное «ах!». Из старинной люстры вырвался неоновый луч, сверкающим мечом рассек черноту, врезался в хрустальную корону, рассыпался по белым плечам Екатерины, по длинным блестящим волосам. Мерцающий ореол окутал государыню. Световой столб вокруг нее переливался мягкими разноцветными волнами.

Зал затрепетал:

– Божественно…

– Восхитительно…

– Голубцов, дружище, снял? Классные кадры для первой новости…

– Афина Паллада…

– Небесное сияние…

– Как солнышко из-за туч…

– Кто-нибудь в курсе, где она это всё заказала? Хочу на свою днюшку то же самое…

– Тихо ты, смотрим, что будет дальше!

Екатерина грациозно взмахнула Палочкой, активируя табло приглашений, голографические зоны отдыха, крутые компьютерные игры, продвинутые Скатерти-Самобранки, особенную, написанную специально для этого бала музыку в исполнении голографической певицы Беты… Активируя… Активируя… Позвольте…

– Давай, Палочка, запускай всё, ну! Ну, кому сказала! Секундочку, господа, одну секундочку… Небольшая техническая накладка…

Государыня отчаянно трясла Палочкой, чувствуя, как катастрофически теряет рейтинг в глазах собственных подданных. Она их не могла разглядеть из-за яркого света, бьющего прямо в лицо, но, может, это было и к лучшему.

– Ну! – сквозь зубы приговаривала она, стараясь отвернуться от красного огонька камеры «Всемогущего», – ну, включайся, глупая ты Выручалка!

Увы, хваленая Палочка ничем сейчас не отличалась от детской игрушки середины прошлого века, когда производители продукции для малышей еще не умели втискивать микросхемки во все возможные предметы, от ложки до кроватки. Бесполезный кусок пластмассы.

Откуда-то сзади послышался горячечный шепот обер-камергера:

– Ваш’величество, я уже связался с Флопом, он пытается запустить систему в ручном режиме, пока не выходит.

– Без тебя вижу, что не выходит… А это что еще за?..

Неоновый луч, направленный на императрицу, внезапно замигал и погас. Стало опять темно, но теперь еще и страшно.

Гости заволновались:

– Что происходит?

– Так и было задумано?

– Мне кажется, у ее величества сломался пульт…

– И… да, Ричард, спасибо. – Неподалеку от Екатерины вспыхнул накамерный мини-софит, осветив голову корреспондента «Всемогущего». Маленький островок желтого света в черном океане растерянности. – Мы ведем прямой эфир с коронационного бала в честь ее величества Екатерины Третьей, и, кажется, что-то у императрицы пошло не по плану. Только что мы наблюдали за весьма эффектным появлением государыни в луче прожектора, предлагаю запустить эти кадры для наших зрителей. Однако на том дело и кончилось. Буквально за секунду до нашего эфира луч потух, по не выясненным пока причинам. Нам обещали, что программа бала будет совсем другой, и мы прямо сейчас попробуем получить комментарии у самой императрицы… Как выключилась? Что? Почему мы уже не в эфире? Голубцов, ты что, издеваешься? Это же мой звездный час! На меня сейчас смотрел весь мир, Голубцов! Что значит – камера сама вырубилась? А ты здесь зачем?.. Пупочкин, доставай запасной софит! Что? Что значит – не включается? Вы что, сговорились против меня, что ли?

– Бесполезно, ваш’величество, ничего не получается! – снова Столыпин. – Теперь и связь с Флопом потеряна, не могу до него дозвониться. У меня что-то с Перстнем… Смилуйся, государыня рыбка! Смилуйся! – Он в полном отчаянии принялся повторять команду активации гаджета. Но Перстень молчал. Хотя уже давным-давно должен был откликнуться привычным: «Чего тебе надобно, старче?».

Екатерина суетливо нажимала на экран своего Перстня, но и ее «золотая рыбка» никак не кликалась. В темноте императрица услышала знакомое покашливание. Казак Харитон приготовился защищать повелительницу от невидимых опасностей и журналистов «Всемогущего».

– Так, – раздался звучный бас со стороны лестницы. – Вы что тут до сих пор во тьме сидите, как винище в бочке? Почему не слышно музыки? Почему никто не танцует? Что это за бал такой, не понимаю.

– Дедушка, дедушка! – Екатерина оттолкнула Харитона и бросилась на родной голос. – У нас вся система полетела!

– Куда полетела? – не понял дед.

– Туда же, куда и сегодняшние квадрокоптеры, – мрачно отозвалась Екатерина. – Всё оборудование сломалось. Ни свет, ни звук не включается, что делать?

– Для начала – открыть шторы, – мудро ответствовал невидимый Константин Алексеевич. – Насколько мне помнится, Белый зал имеет шесть вполне приличных окон, способных осветить помещение и без твоих новомодных лазеров.

– Это не лазеры, дедуля, а светодиоды… А впрочем, неважно. Семён, распорядись насчет штор, – попросила Екатерина, изо всех сил стараясь не впасть в истерику.

Столыпин захныкал, что Перстень у него не работает, и связаться со своими помощниками он никак не может, а идти за ними по такой кромешной тьме он тоже не может, потому что споткнется и упадет, это точно, так и будет, упадет и разобьет нос, и умрет от потери крови, потому что в темноте ему никто не сумеет помочь…

– Да что ж ты за чумичка бессмысленная, – в сердцах сказал дед и повысил голос до регистра кавалеристской трубы: – А ну-ка, гости дорогие! Кто там рядом с окнами – отдерните шторы! Так, мОлодцы, взялись – три-четыре!

Солнечный свет залил Белый зал, озарив никчемную электронику, испуганные лица гостей, их яркие наряды, предназначенные для развлечений, а не для выживания в чрезвычайных ситуациях, и холодные лица каменных богов.

И тут же по залу прокатилась волна ужаса: за окном падали квадрокоптеры. Прямо на переполненную Дворцовую площадь. С небес на землю рушились телевизионные летающие камеры, курьерские дроны из трактиров, дворцовые дроны с грузом разноцветных съедобных лепестков. Этими сладкими конфетти планировались осыпать народ в честь коронации – но вместо радостных вкусняшек на людей пикировали сами беспилотники, очевидно, полностью потерявшие управление.

Паника охватила площадь. Квадрокоптеры, друзья и слуги современного человека, превратились в смертельно опасные воздушные бомбы. Кто-то успевал уворачиваться, кто-то пытался загородить собой детей, люди прикрывались жалкими картонными сердечками, однако первые пострадавшие уже лежали на брусчатке. Стоны раненых не были слышны сквозь звуконепроницаемые стеклопакеты, но даже из дворца на полированной мостовой виднелась кровь.

– Боюсь, Катенька, это и правда заговор, – сказал дед, вытирая пот с морщинистого лба. – Эх, выходит, не зря Алёшку-то задержали.

Глава 3. Апокалипсис в трамвае

Все еще 17 мая

Российская империя. Санкт-Петербург. Вакуумный трамвай №1193

Николай


От Дворцовой площади до Гатчинского аэропорта на вакуумном трамвае – ровно шесть минут. Николай Константинович, как истинный инженер, всё точно рассчитал:

– 25 секунд – на то, чтобы подойти к Мелиссе, поздороваться и выслушать неизбежное: «Николас? Но что вы тут делаете?»;

– 3 минуты 20 секунд – на тщательно продуманное, не раз отрепетированное перед Разумным Зеркалом объяснение в любви (Зеркалу, кстати, объяснение очень даже понравилось);

– 15 секунд – на озадаченное лепетание Мелиссы вроде: «Майн Готт, Николас, как неожиданно… Я чертовски растеряна… Даже не знаю, что вам ответить… Хотя нет, почему же не знаю? Знаю, конечно же, знаю! Да, я тоже к вам неравнодушна, и всегда была, иначе зачем бы я явилась к вам в опочивальню полгода назад? Какое счастье, что вы наконец-то разобрались в своих чувствах! Я вся ваша, майн либер Николас, обнимите же меня скорее, черт вас возьми!»;

– 1 минута 30 секунд – на страстные объятия, и как удачно, что пассажиров сегодня так мало, все на коронации;

– 30 секунд, чтобы отговорить Мелиссу лететь куда она там собралась (это будет несложно после тех страстных объятий, которые задумал произвести Николай Константинович), привести себя в порядок и чинно, как и подобает государю в отставке, покинуть вагон – рука об руку со своей эффектной возлюбленной. И пусть журналисты пишут что хотят в своих «Желтеньких утках» и прочих низкопробных газетенках! Какая разница, ведь Николай Константинович будет чертовски счастлив.

Итак, вперёд.

Мелисса сидела в дальнем конце вагона, рядом с какой-то жизнерадостной толстушкой в розовом. Не заметить госпожу Майер было невозможно: изящная фигурка в красном костюме резко контрастировала с изумрудно-зеленой обивкой кресел. О, эти брючные костюмы Мелиссы! Сведут с ума любого мужчину. Рано или поздно. В случае Николая Константинович – поздно, о чем он жалел до скрипа зубов. Не заметить соседку Мелиссы тоже было невозможно, но уже по другим причинам. Эх, давно надо было издать Императорский Указ, запрещающий обладательницам пышных форм носить такие обтягивающие спортивные трико, отругал себя за бестолковость экс-государь.

Мелисса задумчиво глядела в окно на петербургские особняки девятнадцатого века, проносящиеся под трамваем со страшной скоростью. Николай Константинович подошел, печатая шаг:

– Светлого дня, сударыня.

Мелисса перевела на него взгляд живых карих глаз и зрачки ее удивленно расширились, однако высказаться она не успела. Ее опередила толстушка в розовом:

– Это вы мне, сударь? Ой, как миленько! – затараторила олстушка, поправляя обширное, как Солнечная система, декольте. – Я вообще-то не знакомлюсь в общественном транспорте, но раз уж ко мне подошел такой представительный мужчина, в таком чудненьком мундирчике… Мария, можно просто Мари! – Она подняла было пухлую лапку для поцелуя, но рука замерла на полпути. – Постойте! Да что ж это со мной! – Толстушка вскочила и принялась делать неуклюжие книксены. – Ваше величество! О, я так польщена! И как я сразу-то, дурочка, вас не узнала!

– Простите за недоразумение, сударыня, – Николай Константинович неловко поклонился. – Я, собственно говоря, не совсем к вам обращался… А точнее, совсем не к вам…

Толстушка с недоумением обернулась – и ахнула:

– И госпожа Майер тут! Ой, как интересненько! Ой-ой-ой! Это же лучшие минуты в моей жизни, все просто помрут, когда я расскажу, кого встретила в обычном «хомяке». Я ж будто на шоу Ангела Головастикова попала! Срочно, где камера на этом глупеньком Перстне? Ага, да вот же она – вы ведь не против, если я сниму вас на видео и выложу на «Трубаче»? Нет, ну правда, я не могу упустить такой шикарный случай, мне на слово никто не поверит! Смилуйся, государыня рыбка, – торопливо активировала она Перстень. Тот послушно вякнул: «Чего тебе надобно, старче?» и включил камеру.

Николай Константинович умоляюще посмотрел на Мелиссу. Та заправила за уши короткие темные волосы – бриллиантовыми каплями блеснули серьги – и сдержанно спросила экс-императора:

– Что вы тут делаете, Николас? Вы же должны быть на балу, во дворце.

– Я должен быть там, где вы, Мелисса.

– Мило, мило, мило! – растроганно вставила толстушка. – Нет, ну правда, жаль, что не со мной, ваше величество, вы подошли познакомиться! До чего обходительный мужчина. А может, все-таки стукнемся Перстнями, обменяемся контактами, а? Как вы на это смотрите, Николай Константиныч – или я могу звать вас Коля? – Государь ошеломленно покачал головой. – Нет? Николаша? Тоже нет? Ууу… – Мари насупилась, потом просветлела. – Ладно, вы так вредничаете, потому что пока плохо меня знаете. Почему-то мне кажется, что мы с вами все-таки подружимся сегодня.

– Николас, вы собираетесь уговаривать меня вернуться на работу? – обреченно спросила Мелисса, вновь отворачиваясь к окну. – Провальная идея, Николас. Ничего у вас не выйдет.

– Грубовато вы с императором разговариваете, Мелисса Карловна, уж не обижайтесь за откровенность, – опять влезла толстушка. – Некрасивенько с вашей стороны.

– Вовсе нет, милая Мелисса, я целиком и полностью одобряю ваше решение об увольнении, – сказал Николай Константинович, не обращая внимания на комментарии из зала. – Я считаю, что вы поступили благородно, и отставка была единственным выходом из ситуации. Я восхищен вашей порядочностью – и всё больше утверждаюсь в том, что собираюсь сейчас сделать.

Толстушка непроизвольно открыла рот, ожидая чего-то феерического. Ее Перстень, включенный на запись видео, оказался уже чуть ли не под подбородком экс-государя.

Николай Константинович сделал шаг в сторону, пытаясь отвязаться от надоеды.

– Мелисса Карловна… Мелисса, – начал Николай Константинович, бросая взгляд на свой Перстень. Пока всё в строгом соответствии с графиком. Вопреки обыкновению, говорил он быстро и твердо. Куда подевался тот нерешительный, скромный человек, который целыми днями отсиживался в Императорском гараже вместо того, чтобы принимать послов иностранных государств, и не менее двадцати семи раз отказал Левинсону в съемке реалити-шоу под рабочим названием «Простые будни русского монарха»?

– Мы подходим друг другу, как две шестеренки дореволюционных швейцарских часов, – Николай Константинович буквально чеканил слова. – Как поршень и цилиндр двигателя внутреннего сгорания «русско-балта». Как магнитная левитация и этот трамвай… – Экспромт, но удачный. – Мы должны быть вместе. Простите, что не понял этого раньше. Простите, что потерял столько драгоценного времени. Как говорил мой талантливый предок, с которым я чувствую душевное родство: «Я на тебя гляжу, любуясь ежечасно: ты так невыразимо хороша! О, верно под такой наружностью прекрасной такая же прекрасная душа!»2

– Уипс! – восторженно взвизгнула толстушка. – Вы же как князь Фуржет! Ой, нет, как граф Любезье из того прелестного романчика «Любовь крестьянки», там еще такой страстный поцелуй нарисован на обложке, граф и его возлюбленная крепостная крестьяночка обнимаются среди снопов пшеницы, я его раз сто перечитывала… Какой же вы романтичный красавец, ваше величество, уж простите за дерзость! Вылитый герой дамских романов. Этот ваш мундир, ух… Ми-лень-ко! Такого я даже на шоу Ангела не видела. Ну, Мелисса Карловна, ваша очередь! Кидайтесь ему на шею, а я выложу на «Трубача» целующуюся парочку – император и премьер-министр, подумать только, все просто помрут! Я страшно разбогатею! Ну, чего вы ждете? Перед вами же мечта любой женщины! Я такого признания в жизни не слышала, даже в «Князе Фуржете и его фрейлинах»! Не упустите свое счастье, дамочка, активнее, активнее!

Николай смотрел на Мелиссу, а Мелисса неподвижно смотрела в окно, будто не слыша пылкого признания бывшего государя и болтовни соседки. Казалось, гораздо больше госпожу Майер волнует рекламный плакат километровой длины, растянутый вдоль вакуумной дороги и призывающей петербуржцев посетить новый ресторан «Нализаться до глобализации» («Вас ждет индивидуальный подбор блюд по коду Вашего ДНК!»), чем поэтическая речь Николая Константиновича.

Толстушка нетерпеливо ерзала на месте, всевозможными попискиваниями подталкивая Мелиссу к ответу. Остальные пассажиры, как и следовало ожидать, тоже весьма заинтересовались выступлением экс-императора. Теперь уже все без исключения активировали камеры на своих Перстнях и замерли в бархатных креслах, словно зрители на премьере скандального спектакля в Александринском театре.

– Мелисса, ответьте же мне: я могу рассчитывать на взаимность?

– Да, во имя ваших эполетов, да! – не выдержала толстушка, слегка подпрыгивая в кресле и приводя в волнообразное движение розовое декольте. – Мари ваша навсегда, Николаша!

Мелисса молчала.

– Умоляю, Мари… тьфу ты, то есть Мелисса… скажите: вы дадите мне шанс? – Николай Константинович почти кричал, доведенный до отчаяния и холодностью своей основной собеседницы, и нахальством толстушки, превратившей его признание в сценку из юмористического шоу «Бренди от сбрендившего дворецкого».

Мелисса с преувеличенным вниманием уставилась в экранчик, вмонтированный в спинку переднего сиденья, по которому крутили рекламу новых шляпок от Ламановой («Трехмерный принтер распечатает обновку за 3 минуты 25 секунд! Достоверная имитация перьев африканского марабу. Стильно и прогрессивно! Ламанова – высокая мода по доступной цене»).

– Перья никогда не выйдут из моды, не так ли, Николас? – вымолвила наконец Мелисса, по-прежнему не глядя на экс-императора.

– При чем здесь перья, дамочка? – не поняла толстушка. – Вам в любви признаются на весь вагон «хомяка», а вы про новую шляпку думаете?

– Послушайте, Мелисса, – Николай Константинович с трудом взял себя в руки. Пусть объяснение шло не совсем так, как он себе представлял, а точнее, совсем не так, но до Гатчины оставалось еще две с половиной минуты, и он не собирался сдаваться ни при каких обстоятельствах, даже если Земля развернется на 180 градусов или толстушка устроит дефиле в нижнем белье прямо у него перед носом. – Очевидно, вы мне мстите за мою оплошность в Опочивальне… – Толстушка охнула, радуясь горяченькой теме. – Поверьте, я буду раскаиваться до конца своих дней, что проигнорировал тогда вашу инициативу… Ваш прозрачный пеньюар, с этими умопомрачительными перьями… Он всегда перед моим мысленным взором – какой же я был дурак! Но, Мелисса, прошу, забудем о прошлом. Клянусь, я уже забыл о своем. Василиса осталась далеко позади, на предыдущей остановке… Мне нужны только вы, майн либе фрау. Станция моего назначения называется «Мелисса».

– А может, все-таки «Мари» она называется, ваша станция? – рискнула толстушка.

– Все мои пути ведут только к Мелиссе, – строго сказал Николай Константинович. – Это мое депо, если угодно.

Пассажиры, все, кроме разочарованной толстушки, зааплодировали – но аккуратно, стараясь не трясти Перстнями, на которые снимали видео для «Трубача». Импровизация получилась, это следовало признать, блестящей, и будь на месте Мелиссы Разумное Зеркало, оно наверняка сейчас заискрилось бы пиксельными фейерверками и запиликало электронными скрипками.

Однако госпожа экс-премьер-министр ни пиликать, ни искриться не спешила.

– Николас…

Она наконец-то посмотрела Николаю Константиновичу в лицо, и одним только взглядом ответила на все прозвучавшие вопросы. Была в этом взгляде жалость, немного ностальгии, щепотка удовлетворения, но не было в нем главного – сильных эмоций. Николай Константинович был бы рад увидеть в нем даже злость, какой ненавистью горели ее глаза, когда она в бешенстве покидала его Опочивальню полгода назад! – но сейчас… Нет, полное равнодушие.

Уж лучше бы он опоздал на этот трамвай. Состав всего из одного вагончика, его же так легко упустить! Но нет, запрыгнул-таки в последний момент, успел.

С другой стороны, всегда лучше, когда есть ясность. Нет ничего хуже неопределенности. Теперь он будет точно знать, что жить ему незачем. Вот иногда и хочется быть кем-то вроде любвеобильного князя Фуржета, а не получается. Николай Константинович не обладал той степенью ветрености, которая необходима для хватания крестьянок за талию среди пучков только что срезанных колосьев различных злаковых культур.

– Мне пора, – сказал он Мелиссе как можно более небрежно. – Спасибо за внимание, господа, – бросил он напоследок пассажирам во главе с розовой толстушкой, затем резко развернулся и пошел в дальний конец вагона, более всего на свете желая ускорить время. До аэропорта оставалось еще полминуты, и Николай Константинович сердился, почему так медленно идет этот хваленый трамвай. Шестьсот километров в час при нынешних технологиях – это просто смешно, хомякам насмех. А он еще лично подписал указ о награждении строителей вакуумки! Бездельники, не могли сделать скорость шесть тысяч километров в час?

– Николас, – послышался знакомый голос рядом, – не обижайтесь. Не хочу, чтобы мы расстались вот так.

Мелисса стояла рядом, и он вжался плечом в стеклянную стену трамвая, только чтобы ее волосы не касались его подбородка. Он не имеет права терять самоконтроль на глазах у подданных. Его фамилия Романов, а не Любезье.

– Всё в порядке, сударыня, – Николай Константинович откашлялся. – Это вы меня простите за беспокойство.

Когда уже остановится этот проклятый трамвай?

– Знаете, Николас, если бы вы сказали мне то же самое полгода назад, – терзала его Мелисса, – всё могло бы быть по-другому…

Скорее, скорее, когда остановка?

– Но с тех пор многое изменилось… Майн Готт, как вам объяснить? – Мелисса старалась подобрать слова, но тут никакие не годились. – Вы инженер – поймите, у меня внутри будто что-то сломалось…

Ну! Быстрее же, магнитная телега! Это просто невыносимо.

Николаю Константиновичу казалось, что серый пол вагона вырывается у него под ног, что он падает с головокружительной высоты, что сердце его кричит, заполняя этим криком все вокруг…

И вдруг он понял, что кричит не только его сердце, но и люди вокруг.

Вакуумный трамвай и правда падал.


Впрочем, особо падать было некуда. Вагон левитировал в полутора сантиметрах над рельсами, так что падение закончилось спустя долю секунды после начала. Трамвай вполне устойчиво встал на магнитные пути, сама же дорога находилась в толстой стеклянной трубе, способной выдержать нагрузку в пятнадцать раз больше нынешней.

– Какого черта – что с трамваем – что за день-то сегодня такой?

Мелисса побледнела, но, судя по ее решительному лицу, не испугалась, а скорее разозлилась – в отличие от пассажиров вакуумки, впавших в настоящую истерику. Толстушка билась всем своим внушительным телом о стеклянные двери на другом конце вагона, вопя: «Выпустите меня отсюда, я не хочу погибать, пока не узнаю, чем закончился первый сезон «Амазонок»!» Остальные орать перестали, потому что соревноваться с экзальтированной Мари в децибелах было бессмысленно, и сосредоточились на тяжелом дыхании, предынфарктном состоянии и бессмысленном тыканье в потухшие информационные экранчики.

– У вас Перстень работает? – Николай Константинович безуспешно пытался активировать свой. – Смилуйся, государыня… Нужно вызвать спасателей.

– Мой тоже скис, – коротко ответила Мелисса. – Но гораздо важнее – какого дьявола этот проклятый трамвай никуда не едет? Это что, восстание транспорта? Нас возненавидели все средства передвижения? Сначала платформа, теперь это…

Трамвай внезапно дернулся вперед, буквально на несколько миллиметров, потом резко сдал назад, от чего толстушка повалилась на представительного пассажира в голубом цилиндре и превратила его классический головной убор в нечто вроде смелого берета. И, наконец, замер окончательно.

Мелисса даже не шелохнулась на своих высоченных шпильках. С таким чувством баланса, отметил про себя Николай Константинович, ей не в политику нужно было идти, а в цирк. Хотя иногда выступление премьера перед журналистами и напоминает хождение по канату над завороженной публикой, только и мечтающей, чтобы ты оступился.

– А знаете что, Николас? Я все поняла, – заявила Мелисса. Николай Константинович старался смотреть не на нее, а в окно. Под ними зеленели поля питомника «Дерево из Верева». Верево – так называлась деревушка, в которой располагался головной офис процветающей фирмы по продаже генетически модифицированных новогодних растений. Двухметровые пушистые ёлкокапусты казались с этой высоты смешными изумрудными шариками не больше обыкновенных кочанов, место которым в щах, а не на праздничных площадях столицы. – Да, теперь мне все ясно, как дважды два. Покушения продолжаются. Сначала платформа, теперь трамвай. Алексея мы арестовали, но его сообщники пока на свободе. Это они орудуют. Нужно только выяснить – кто является их целью: вы или я. Мы же оба были и тут и там. Думаю, все-таки вы их больше интересуете. Я-то теперь вне игры, с политической точки зрения ничем не отличаюсь от вон той очаровашки в розовом костюмчике. А вы до конца жизни останетесь Романовым.

Разговаривать с Мелиссой не о любви, а о деле было гораздо легче. Николай Константинович достаточно непринужденно возразил:

– Не думаю, Мелисса Карловна, что к делу причастны мои подданные – больше похоже на некий глобальный сбой. Возможно, что-то случилось со спутниками… А может быть, – грустно пошутил он, – это Вселенная дает понять, что нам с вами нельзя находиться в одном месте, как натрию и воде. По отдельности – два чудесных элемента. Соприкасаются – получается взрыв.

– Что? Взрыв? Какой взрыв? Тут будет взрыв? – Рассуждения Николая Константиновича прервала взбудораженная толстушка, которой, очевидно, надоело валяться на головных уборах своих соседей по вагону. Мари подбежала как раз вовремя, чтобы услышать два последних слова экс-императора и мгновенно сделать свои выводы. – Господа, миленькие! – заголосила она. – Сейчас весь наш «хомяк» взлетит на воздух! Держитесь, родненькие, взрыв ожидается нешуточный, это его величество сказал, а кому еще и верить, как не ему! Вот и наступил конец света, а я так и не купила себе те сапоги, которые видела у Лидваля в витрине…

Пассажиров накрыло новой волной паники. Теперь уже все повскакивали со своих мест и бросились к наглухо закрытым дверям трамвая, толкая Николая Константиновича с Мелиссой и не замечая этого.

– Они ведь затопчут друг друга, Николас! Что за джунгли!

Мелисса в ужасе прижималась к поручню – не к сильному мужчине в миллиметре от нее, а к бездушному стальному поручню. Разве нужны еще доказательства, что этот мужчина ей безразличен даже на подсознательном уровне, горестно подумал Николай Константинович.

Потом встряхнул головой и взял ситуацию в свои руки.

– Сограждане! – объявил он самым зычным своим голосом, который не раз звучал над Дворцовой площадью и из экранов телевизоров по всему миру. – Дамы и господа, внимание!

Пассажиры перестали колошматить по антивандальному стеклу ботинками и зонтами (у настоящего петербуржца зонт всегда с собой), и обернулись.

Николай Константинович – легко для своих сорока девяти лет – запрыгнул на ближайшее кресло и простер руки к пассажирам:

– Друзья, взрыва не будет. Серьезно, тут нечему взрываться. Успокойтесь, прошу вас. Наш вагон на воздух не взлетит, даю вам слово Романова. А слово Романова – что?

Пассажиры хором подхватили:

– Крепче карбона!

– Правильно, – удовлетворенно кивнул Николай Константинович. – Да, мы с вами оказались в чрезвычайной ситуации. Трамвай сломался. Это очевидно. Но ничего страшного не происходит. Упасть на землю с высоты вагон не может. Мы же внутри трубы – со всех сторон нас защищает прочное стекло.

– У меня клаустрофобия! – нервно сказал какой-то паренек с компьютерной сумкой в руках. – Я хочу на простор!

– Не волнуйтесь, сударь, я как раз собирался вам сообщить, что знаю, как открываются двери трамвая механическим способом. Разумеется, мои коллеги-инженеры, создатели вакуумки, предусмотрели все возможности эвакуации пассажиров даже в случае отключения электричества. Сейчас я разблокирую двери, и мы с вами цепочкой, или гуськом, если угодно, пойдем по стеклянной трубе к ближайшей лестнице, чтобы спуститься на землю по комфортным ступенькам, которые я сам тестировал перед запуском трамвая в эксплуатацию.

– Если позволите, ваше величество, – несмело поднял руку мужчина в сплющенном цилиндре, – в трубе же вакуум. Чем мы будем там дышать? Я читал, что под воздействием вакуума в крови человека образуются пузырьки, кровь фактически закипает.

– Ой, а у меня кровь сегодня и так вскипела, как я с Николашей познакомилась! – не преминула сообщить толстушка, хотя никто ее об этом не спрашивал. Едва заслышав голос государя, она тут же угомонилась и теперь смотрела ему в рот, как будто он был мамой-птицей и принес ей червячка на обед.

– Приятно встретить понимающего человека, – Николай Константинович слегка поклонился начитанному господину в цилиндре, – однако на этот счет волноваться не стоит. Я заметил, что электричество отключилось не только в нашем составе, обесточена вся вакуумная дорога – погасли даже сигнальные огни, видите? Это значит, что не работает в том числе и система насосов, обеспечивающих в трубе разреженную атмосферу. А без насосов нет и вакуума. Уверен, что за последние минуты воздух в трубе стал идентичен наружнему.

– Красавец, да еще и умный! – умилилась толстушка.

– Но что, если электричество дадут, пока мы находимся в трубе? – спросил мужчина в цилиндре. – Насосы сразу включатся, мы все погибнем.

– Об этом инженеры тоже позаботились, – кивнул Николай Константинович, – в стенах встроенные датчики, которые не позволят насосам включиться, если по трубе кто-то бродит.

– До лестницы-то далеко? – Паренек-компьютерщик уже весь покрылся испариной от страха. – Я долго ходить не могу. Я же вам не Колобок из игры «Догони лису».

– А вы, сударь, как я погляжу, проигнорировали недавний подарок от правительства – бесплатный фитнес каждому гражданину империи, – съязвила Мелисса.

– Друзья, до ближайшего спуска не более двухсот пятидесяти метров, – обрадовал хилого компьютерщика государь. – Я это точно знаю, потому что внимательно прочитал техническую документацию к трамваю, прежде чем подписывать проект, и лично распорядился удвоить количество спасательных лестниц. Итак, в путь! Попрошу никого не отставать, и помните: всё под контролем, бояться абсолютно нечего, просто выполняйте мои указания.

Мелисса была права: перестать быть Романовым невозможно. Даже с разбитым сердцем Николай Константинович оставался лидером нации. Впрочем, разбитое сердце за последнюю четверть века стало для экс-государя привычным состоянием. Как говорят врачи – вариант нормы.

Спасательная операция прошла значительно лучше, чем операция по признанию Мелиссе в любви. Николай Константинович сразу нашел в полу вагона особый лючок, а в нем потайной рычажок, открывающий двери. Никакого вакуума в трубе уже не было, как и предсказывал венценосный руководитель эвакуации. Ближайшая лестница нашлась буквально в тридцати метрах от трамвая, во время спуска никто не свалился, даже Мелисса, категорически отказавшаяся снимать свои шпильки.

Восемь человек, не считая самого Николая Константиновича, оказались посреди безлюдного поля, в окружении одинаковых хвойных шаров, источавших различимый запах свежей капусты. Какая досада, что трамвай не успел добраться до оживленного здания аэропорта.

– Кстати, я ведь так и не спросил, куда вы собирались лететь… – Николай Константинович обернулся к Мелиссе – и понял, что ее рядом нет. И нигде нет. Мелисса пропала. Как когда-то его бывшая жена Василиса. Исчезла, даже не попрощавшись.

– Это просто смешно, – с горечью пробормотал государь. Больше всего ему хотелось сесть на землю под какую-нибудь ёлкокапусту, обхватить руками колени и от души пострадать. Возможно, даже оросить капустную хвою скупыми мужскими слезами.

Но такой роскоши он никак не мог себе позволить. Его маленький отряд – без Мелиссы выходило семеро – доверчиво смотрел на него, ожидая дальнейших инструкций.

Николай Константинович встряхнул головой:

– Что ж, друзья, предлагаю всем еще раз проверить свои Перстни – и любые другие имеющиеся устройства, – он кивнул на лэптоп в сумке у паренька.

Вся электроника по-прежнему предательски молчала.

– Вот почему эта дурная Интерсетка не работает именно тогда, когда так хочется узнать, почему она не работает? – подвел итог юный компьютерщик.

Вокруг было непривычно тихо. Не слышно было ни гула самолетов, ни рева лунных автобусов, а ведь аэропорт располагался совсем рядом. Ни одного квадрокоптера в небе, даже обычного почтового. Ну уж а птиц-то никто и не ждал – пернатые давно уже уступили дронам воздушное пространство столицы и ее окрестностей.

Помощи ждать было неоткуда. Из царства ёлкокапусты нужно было выбираться самостоятельно, по старинке – ножками. Ирония судьбы, ведь Николай Константинович столько лет жизни отдал «русско-балтам» и «Фодиатору», своему любимому аква-авиа-автомобильчику.

– Вперёд, друзья! – скомандовал он и даже нашел в себе силы пошутить: – Бесплатного фитнеса нам сегодня не избежать. Зато вы посмотрите вокруг, какая новогодняя у нас атмосфера, это в разгар-то мая!

– А как вы поймете, куда идти? – спросил мужчина в цилиндре. – Я имею в виду, как мы сориентируемся среди всех этих деревьев, не отличимых друг от друга?

– У нас есть прекрасный ориентир, – Николай Константинович показал рукой вверх.

– Солнце? – уточнил мужчина.

– Вакуумная трамвайная дорога, – сказал Николай Константинович. – Под такой махиной не заблудимся. К городу она нас точно приведет.

Розовая Мари, пользуясь отсутствием соперницы, подхватила экс-государя под локоток.

– Знаете, Николаша, за что я больше всего волнуюсь? Чтобы мой ролик для «Трубача» не пропал, – доверительно сообщила толстушка Николаю Константиновичу. – Перстень-то вырубился, хоть бы видео не стерлось. А то я буду глупо выглядеть, когда всё обратно включится, а мне и загрузить-то нечего!

– Главное, чтобы всё действительно включилось обратно, – негромко сказал экс-государь.

* * *

И да, это все еще 17 мая.

Луна. Отельный комплекс «Эрмитаж»

Ангел


Доброй ночи-доброй ночи-доброй ночи, друзьяшки мои земные, букашки мои любезные! С вами ваш лучший друг Ангел Головастиков и величайшее шоу во всей Вселенной «Расчетный час: Полночь». Как мне сообщили, трансляция коронации Екатерины только что закончилась, и, надеюсь, наша венценосная дебютантка хорошенько вас разогрела, потому что сейчас вам предстоит провести шестьдесят восхитительных минут в компании – ярчайшей – звезды – нашей – Галактики! Я про себя, если кто не понял. Итак, милашечки мои, открываем новый сезон улетного шоу про лунный отель «Эрмитаж»! Всю зиму «Всемогущий» показывал вам, как строят эту миленькую международную гостиничку на берегу моря Нектара, а теперь мы познакомимся с первыми ее постояльцами. Ну, что хочу отметить сразу же? Пляжный отдых тут, прямо скажем, так себе. Море какое-то пересохшее. Коктейлей в меню мало. Пальм и того меньше. Не знаю, я лично такой подлости от администрации отеля не ожидал…

– Эээ, Ангел?

Головастиков мотнул головой, как корова на лугу, пытаясь отделаться от назойливой бубнежки в правом ухе. Режиссер реалити-шоу – медлительный и добродушный Василий Иваныч – давно уже что-то пытался ему сказать, но Ангел наконец-то поймал волну вдохновения и не намеревался с нее слезать, даже если сотни занудливых Василий Иванычей будут бубнить ему в ухо.

– Теперь поговорим об обстановке в моем номере. Скромная, друзьяшки, слишком скромная обстановочка! Я здесь всего четвертый день, но написал уже четырнадцать претензий администратору отеля. Не подобает такой выдающейся личности, как ваш лучший друг Ангел Головастиков, довольствоваться всего двумя подушками и горячей водой по расписанию. Все в этой Солнечной системе знают, что Головастиков любит принимать долгие расслабляющие ванные, и подобные ограничения просто унижают его, то есть мое, человеческое достоинство…

– Ангел, эфира нет.

– А?

– Трансляция прервалась пару минут назад, – сообщил невидимый Василий Иваныч. – Связь с телецентром потеряна. И вообще Земля не отвечает.

– Что? – Ангел возмущенно взмахнул руками. Стразы на его бирюзовом пиджаке сверкнули раз в двадцать ярче Млечного пути. – Что значит – Земля не отвечает? А кто же тогда радуется моему великолепному шоу? Что за безобразие? Народ должен слышать, и самое главное, видеть своего любимца!

– Спутники не фурычат, сигнала нет, – флегматично сказал Василий Иванович. – К счастью, у нас вся аппаратура работает, в том числе и кондиционеры. И это хорошо, а то мы бы тут сейчас попрыгали, без воздуха-то.

– Так что же мне делать, Василий Иваныч? – спросил Ангел с признаками начинающейся истерики в голосе. У него вдруг жутко зачесалось красное пятно на щеке, прикрытое шестью толстыми слоями грима. – Продолжать вести программу?

– Веди, голубчик, веди, – успокаивающе забасил Василий Иваныч. – Может, это сбой временный. Включат трансляцию – а мы тут как тут. В ближайший час идем по плану.

– А потом я прыгну на первый же автобус – и домой, в Петербург! – капризно заявил Ангел.

– Ну если на денек, так можно и слетать, почему нет, – согласился режиссер.

– На Земле сразу пойду в первую попавшуюся «Омелу» и объемся там блинами с арбузным вареньем, – возмечтал Ангел. – А потом приму самую долгую и самую горячущую, как кипящая лава, ванну. Всё, решено! Никто и ничто меня не удержит! Знали бы вы, как я жутко устал от этой дурацкой пыльной Луны. И кто-нибудь знает, что такое реголит?

Глава 4. Черная белая ночь

Ночь с 17 на 18 мая

Российская империя. Санкт-Петербург. Зимний дворец

Екатерина


Полная луна была сегодня особенно зловещей. Солнце еще не успело опуститься, а бледная Селена уже ползла ему на смену – еще более пятнистая, чем обычно. Громадный отельный комплекс, расплывшийся по поверхности Луны, не лучшим образом сказался на ее межпланетном внешнем виде: с Земли она теперь казалась рваным, мятым китайским фонариком.

И все же Екатерина не могла перестать смотреть на Луну. Потому что тогда бы ей пришлось опустить взгляд ниже, на Дворцовую площадь, которая пару часов назад навеки вошла в историю как «Ходынка-2017».

Просто поразительно, что падение квадрокоптеров не привело к гибели людей. Чудом обошлось без серьезных травм – благодаря тому, что корпуса беспилотников в последние годы стали делать из новых легких материалов, дроны весили не больше упитанного голубя; и всё же многие из собравшихся на площади получили сотрясение мозга и приличные ушибы рук и спины. Кого-то ошпарило горячими напитками – среди квадриков было несколько трактирных курьерских.

– Впрочем, в одном случае данное чрезвычайное происшествие оказало и позитивный эффэкт, – говорил пожилой барон Ренненкампф, глава Личной Канцелярии Ее Величества, облаченный в поношенный сюртук с медными пуговицами. Старик очень старался хоть как-то подбодрить начальницу, поскольку к финалу его драматичного доклада Екатерина совсем скисла. Ну а кому понравится рассказ о столице, оставшейся без электричества, без связи, без транспорта. Да еще и без телевидения, в такой-то момент! Судя по первым обрывочным сведениям, поступавшим Ренненкампфу от агентов Личной Канцелярии, мегаполис пребывал в полном хаосе. Электроника отказала вся и сразу. Кое-где работали запасные системы, но мало, слишком мало для поддержания жизни такого большого города. Санкт-Петербург (а может, и вся страна, и весь мир, узнать пока не представлялось возможным) впал в настоящую технологическую кому.

Где катастрофа застала папеньку императрицы, Николая Константиновича, Ренненкампф пока не знал.

Барон все-таки попытался закончить на оптимистичной ноте:

– Квадрокоптер из кафе «Омела», украшенный фирменным зеленым венком, свалился прямо в руки влюбленной парочке. Молодые люди сочли венок из омелы знаком свыше и тут же, на Дворцовой, среди всеобщего безумия, обручились. Вот такой позитивный эффэкт от нашей катастрофы. Разве не романтично, ваше величество?

– Нет, – коротко ответила Екатерина, закрывая глаза и вновь прокручивая перед мысленным взором ужасающую картину града из квадрокоптеров, обрушившегося на ее несчастных подданных.

К этому моменту, девяти часам вечера, на площади уже никого не осталось, кроме пары казаков из дворцовой охраны, собиравших граблями жалкие картонные сердечки. О том, что сейчас именно девять часов, а не восемь и не десять, приходилось догадываться по положению солнца и луны на небосклоне – аналоговых циферблатов во дворце давным-давно не было. Так же как и свечей, так что белые петербургские ночи пришлись тут как нельзя кстати. Экстренное совещание в Зале военных картин (он же Зал компьютерных игр) проходило при тусклом естественном свете, в «прозрачных сумерках», как говаривал Пушкин. Хрустальная корона, которую новоявленная императрица положила на подоконник, посерела вместе с вечерним небом и уже почти не мерцала.

Да, разве что в пушкинские времена человек так зависел от милости природы, как сегодня, с горечью подумала Екатерина. Сама она испытывала все нарастающее беспокойство, переходящее в мелкую дрожь, от невозможности воспользоваться Разумным Перстнем. Екатерина без конца терзала крошечный темный экранчик, шептала ему «смилуйся, смилуйся», но тот упорно молчал. Ни намека на ответную вибрацию. Государыня чувствовала, что лишилась какой-то необыкновенно важной части себя. Только сейчас она начала понимать Мелиссу, так и не сумевшую бросить курить.

Эх, вот именно Мелисса нужна была здесь и сейчас! Вместе со своей решительностью, циничностью, дерзостью – и потрясающей уверенностью в своих поступках. В общем, со всеми теми качествами, которых так не хватало самой Екатерине.

Самое обидное, что около часа назад она осталась еще и без главной своей опоры и надежды – дедуля уехал. А ведь как хорошо было, когда Константин Алексеевич взял бразды правления в свои руки. Он вовсю развернулся сразу же после катастрофы на Дворцовой. Но, только-только Екатерина расслабилась, как в ситуацию вмешалась бабушка. Мадлен непререкаемым тоном заявила деду: «Ты уже не император, Каспер, ишь раскомандовался! Теперь Катинкина очередь, не мешай внучке». Дедуля надулся, как обиженный ребенок, однако после некоторого размышления сообщил Екатерине, что да, бабушка права, именно для этого он когда-то и ушел в отставку, чтобы не лезть в дела государственные и дать дорогу молодым. А потому от греха подальше они с бабулей прямо сейчас поедут домой. «Домой? В Шепси? Как же вы доберетесь до Черного моря, дедуль? Ренненкампф говорит, даже вакуумные трамваи сейчас не ходят, электричества во всем городе нет», – растерянно сказала Екатерина. «А Финский залив на что? Небось лодка на плаву удержится и без всякого электричества», – усмехнулся в бороду дед, потирая морщинистые ладони в предвкушении морского вояжа, в котором наконец-то пригодится его гавайская рубаха.

«А как же я?» – отчаянно пискнула Екатерина напоследок.

«Ты и сама не подозреваешь, сколько в тебе талантов и силы заложено, – сказал дед неожиданно серьезно. – Как в вулкане. Справишься. Я тебе и правда только мешаю».

Хорошо хоть, перед своим дезертирством дед успел распустить гостей несостоявшегося коронационного бала по домам и созвать членов правительства на срочное совещание. Удалось собрать только тех, кто жил поблизости. Связи с остальными не было, времени добираться до них не было тоже. Сейчас человек десять министров и консультантов сидели в компьютерных креслах, лицом к окну, спиной к темным мониторам и пустым стенам с одиноко торчащими гвоздиками из-под картин.

Зал только назывался Залом военных картин. Во дворце почти не осталось батальных полотен – Ангел Головастиков постарался, в бытность свою императором. Вроде и недолго сидел на троне, а успел-таки продать кучу царского антиквариата, чтобы собрать деньги на невиданный по уровню роскоши бал. Теперь петербургские суды были завалены работой – рассматривали легитимность продажи дворцового имущества случайным, по сути, человеком. Следовало решить: принадлежали ли эти картины семье Романовых (тогда сделки признавались недействительными) или правящему монарху (тогда картины оставались у новых владельцев). До вынесения решений собранные Ангелом деньги трогать было нельзя. Средства на свой собственный коронационный бал Екатерина заработала, согласившись на беспрецедентный шаг: заключила кабальный договор с телеканалом «Всемогущий» о том, что она, «Романова Екатерина Николаевна, 17.01.1991 года рождения, обязуется дать эксклюзивное интервью о расторжении брака со своим законным супругом Генри Маунтбаттен-Виндзором, 25.12.1987 года рождения, если таковое расторжение брака будет иметь место в ближайшем или отдаленном будущем». Поскольку императрица и не помышляла ни о каком разводе с Генри, она легко согласилась на подписание смешного контракта. Однако сегодня ей почему-то уже несколько раз вспомнилась сказка о Румпельштильцхене3

Кстати о злодеях.

– Барон, вы уже допросили Алексея Поповича? – спросил военный министр Сухомлинов. – Что стало причиной всех этих отключений?

– Мои агенты допросили уже не только господина Поповича, но и распорядителя коронационного бала Флопа, сударь. На данный момент наша рабочая версия – масштабный заговор технических специалистов с целью покушения на императорскую семью. Однако Попович и Флоп пока всё отрицают. Впрочем, не беспокойтесь, их признание – дело техники. – По морщинистому лицу барона, похожему на печеную картошку, пробежала тонкая улыбка.

– Эээ, барон… Даже не знаю, как спросить… Надеюсь, допрос ведется в рамках закона? – с испугом уточнила Екатерина. – Алексей всегда был моим другом, Флоп – отличный сотрудник, но это даже и неважно. Папенька всегда мне говорил, что права человека не должны нарушаться ни при каких обстоятельствах, даже если Земля развернется на сто восемьдесят градусов.

– Ваше величество! – Ренненкампф, кажется, оскорбился. – Вы думаете, только компьютерные технологии идут вперед? Поверьте, прогресс двадцать первого века коснулся и юридической сферы. Со времен инквизиции появились новые, психологически безопасные, но эффэктивные методы допроса, если вы это изволите иметь в виду!

– Простите, барон, – сконфузилась Екатерина. – Я сегодня сама не своя.

– Ваше величество, вы позволите?

Из дальнего компьютерного кресла выпрыгнул долговязый, нескладный молодой мужчина с темной растрепанной шевелюрой. Чем-то его облик напоминал полотна кубистов: по-детски круглые глаза цвета неба над Рейном, но при этом – высокие скулы и смуглая кожа, как у арабских шейхов. Вокруг шеи артистично клубился сиреневый шарф, а такие голубые восточные туфли с загнутыми вверх носами Екатерина видела разве что в мультфильме про Аладдина. Впрочем, нестандартная внешность нисколько не мешала Мустафе Блюментросту быть одним из самых выдающихся физиков современности и возглавлять Императорскую академию наук. А может, даже и помогала: современная наука не терпит строгих рамок и покоряется только тем, кто найдет к ней творческий подход.

– У меня есть версия происходящего, которая объяснит всё, клянусь Аллахом и моим любимым пивом «Nichts Stoppt»4, – торжественно провозгласил Блюментрост. – И заговоры тут не при чем… Конечно, если не считать таковыми «беседы» планет между собой. Вы ведь знаете, что каждое небесное тело издает определенный шум за счет магнитных полей и различных излучений? Их можно измерить, а график начертить на нотной бумаге. Самая прекрасная симфония на свете, спроси вы мое мнение…

Екатерина сжала руками виски. Голова после хрустальной короны просто раскалывалась.

– Профессор, нельзя ли ближе к делу?

– Да-да, естественно, – Мустафа тряхнул блестящей львиной гривой и обвел радостным взглядом всех собравшихся, как бы приглашая их разделить его восторг. – Господа! Мы с вами стали счастливыми свидетелями редчайшего явления! В последний раз подобное происходило семьсот восемьдесят тысяч лет назад. Мы первые хомо сапиенс, которым повезло наблюдать такое.

– Какое такое? – вмешался Столыпин, до сих пор сидевший с отстраненным видом. Выступление Ренненкампфа его, похоже, нисколько не заинтересовало. Семен выглядел как приговоренный к смертной казни человек, которому показывают миленькую рекламу зубной пасты и обещают «здоровые десны даже в девяносто». Он все время пытался что-то сказать императрице, но Екатерина отложила аудиенцию на потом – она сильно подозревала, что горести обер-камергера как-то связаны с его драгоценной мамочкой, а выходки мадам Столыпиной можно было воспринимать только на свежую голову. Однако интригующий анонс Мустафы встряхнул застывшего императорского помощника: – О чем вы говорите, сударь?

Президент Академии наук перекинул через плечо сиренево-золотую бахрому шарфа и принял позу пророка на горе Хира:

– Инверсия магнитного поля Земли.

– Ин… чего? – не поняла Екатерина.

– Инверсия. Магнитного поля. Нашей планеты, – Блюментрост прямо-таки лучился профессиональным довольством. – Магнитные полюса поменялись местами. Северный магнитный полюс наконец-то оказался на севере, а южный, как вы догадываетесь, на юге.

Тонкая рука Мустафы нырнула в складки расшитого балахона. Академик подмигнул собравшимся, как заправский фокусник. На ладони у него лежал компас – зеленовато-серый ободранный кругляк, вышедший из моды еще полвека назад.

Стрелка компаса указывала строго на юг.

– Я сентиментален, как старый верблюд, объевшийся колючек, – пояснил Мустафа, едва ли отпраздновавший сорокалетие. – Отец подарил мне компас, когда я получил свою первую Нобелевку. Таскаю его повсюду как талисман. Кто бы мог подумать, что однажды эта смешная безделушка станет моим единственным и самым главным измерительным прибором! Я следил за движением стрелки целый день. Первый раз она дрогнула во время коронации – отклонилась на семнадцать градусов за секунду до того, как отказали дроны вашей платформы. Потом была пауза в сорок четыре минуты. И внезапно упала прямо на юг. Через мгновение в моем доме сгорели все приборы, а с неба посыпались квадрокоптеры. Я обрадовался, как праведник, попавший в сады благодати. Сколько восхитительных научных открытий впереди! Слава Аллаху! Все человеческие представления о физике перевернулись в один миг! – Мустафа эмоционально размахивал легкими широкими рукавами, кружился, взметая разноцветные полы балахона. Словно экзотическая птица металась по залу. – Сколько захватывающих семинаров впереди, сколько горячих дискуссий… Спать будет некогда… Да и не хочется совершенно!

– А мне вот очень хочется, – пробормотала Екатерина, которая пока мало что поняла из объяснений экзальтированного академика.

– Вы закончили, профессор? – нетерпеливо поинтересовался Столыпин. – Не у вас одного есть важная новость.

– Семён, ну просили же тебя подождать со своей ерундой, – перебила его Екатерина. – Господин Блюментрост, перед вами – полный профан во всем, что касается точных наук. Все мои технические познания ограничиваются умением включать продукцию «Владычицы морской». Я пользователь гаджетов, а не их создатель. Вот был бы здесь мой папенька-инженер… Но его нет, поэтому прошу, объясните мне всё как можно более простыми словами. У Земли есть магнитные полюса, так?

– Совершенно верно, ваше величество. Две штуки, – для наглядности Мустафа показал названное количество на пальцах, – южный и северный. До сих пор они не совпадали с географическими полюсами нашей планеты. С сегодняшнего дня совпадают, и это поразительно, это не укладывается в голове. Всемилостивый Аллах! Все думали, что процесс инверсии займет тысячи, десятки тысяч лет – но он случился буквально за несколько часов… Это наводит на столько противоречивых мыслей сразу… Сколько теорий рухнуло, сколько новых рождается прямо сейчас!

– Погодите, погодите, профессор, опять вас понесло, – вздохнула императрица. – Откуда эти полюса вообще взялись?

– Наша планета похожа вот на эту конфетку, – Мустафа взял с ближайшего блюда десертный шарик, распечатанный накануне во время тестирования Скатерти. – Снаружи – хрустящая шоколадная оболочка, земная кора. Внутри – жидкий шоколадный мусс, или тягучая мантия Земли. Побольше любой королевской, уж простите за каламбур, ваше величество! Огромная масса расплавленного железа, объемом в пять раз больше Луны! И, наконец, в самом центре нашей планеты – твердое ядро, – академик надкусил конфетку так, чтобы его лекцию понял даже не самый одаренный воспитанник киндергартена, – только ядро не фундука, как в данном случае, а железо-никелевое, если точнее, из сплава железа, никеля и еще ряда сидерофильных элементов.

Екатерина сморщила высокий лоб, мучительно пытаясь заставить мозг работать. Мозг отказывался сотрудничать, аргументируя свою позицию тем, что питательных веществ он не видел с самого утра. Завтрак был давным-давно, а ужин и не предвиделся – как доставать еду без электричества, императрица абсолютно не представляла. Жаль, что на шоколад у нее была аллергия. Этот день, плавно переходящий в белую ночь, никак не мог закончиться. Всё, о чем она могла думать, это где сейчас Генри, чем он занят и волнуется ли он за свою венценосную супругу. Интересно, он тоже, как и Константин Алексеевич, разыскивает лодку, чтобы добраться домой по морю? Или мирно храпит в гамаке под шепсинскими звездами? Наверняка второе.

Спустя четыре месяца после свадьбы Екатерина ясно осознала, что не любовь, а постоянное раздражение есть вечный двигатель семейной жизни.

– По большому счету, прямо под нами находится гигантский вечный двигатель, – рефреном к ее мыслям звучал бодрый голос Мустафы. Академик сунул в рот конфету и потянулся за следующей, продолжая объяснения: – Твердое ядро вращается в жидкой мантии, создавая эффект геодинамо, то есть естественного ротора. Не буду вас сейчас перегружать рассказом о трех условиях вращения ядра, а это: большой объем электропроводящей жидкости… наличие источника энергии для приведения в движение этой жидкости, то есть экстремально высокая температура внутри Земли, вы же помните про вулканы… и, конечно, вращение самой Земли вокруг своей оси… Суть в том, что всё это железо, жидкое и твердое, находящееся в постоянном движении, и создает гигантское магнитное поле с дипольной структурой. Сегодня полюса крутанулись на сто восемьдесят градусов. Из-за этого произошел грандиозный технический сбой. Его масштабы еще предстоит оценить, но уже понятно – они немыслимы… Теоретически, все электронные устройства в мире могли сегодня безвозвратно выйти из строя – всего лишь из-за одной маленькой стрелочки, упавшей на дно компаса.

– Постойте, профессор, – осенило Екатерину, – вы хотите сказать, что Земля теперь вращается в другую сторону?

Мустафа непринужденно, без малейшего стеснения, расхохотался, как будто Екатерина отпустила необыкновенно удачную шутку.

– О, ну что вы, ваше величество! Будь это так, мы бы тут с вами сейчас не уплетали сии великолепные шоколадные шарики. Нева смела бы и Зимний, и всю столицу, развернувшись в другую сторону… Сильнейшие ветра… Невообразимые цунами… Новые ландшафты, неузнаваемые континенты… – Блюментрост в задумчивости сунул в рот еще одну конфету. – Хотел бы я на это посмотреть, клянусь Аллахом! Однако, боюсь, это зрелище доступно исключительно обитателям садов благодати…

– Ладно, – сказала Екатерина. – Допустим. Допустим, я поняла, что у Земли есть два полюса, и они поменялись местами. А почему, кстати, поменялись? Вы не сказали.

– А вот это самый интересный вопрос, – потирая худые руки, восторженно сказал Мустафа. – Самый лучший. Потому что ответ на него неизвестен. Нам еще только предстоит его найти, и это подарок всем ученым мира!

– Вряд ли в этой вашей инверсии Алексей виноват? – на всякий случай уточнила императрица. – Или Флоп?

– Не думаю, что это в силах человеческих… Хотя некоторые мои коллеги утверждают обратное. Я вас с ними познакомлю. Удивительные люди! Обожаю наши с ними споры.

– Лучше познакомьте своих коллег с господином Реннекампфом. Барон, надеюсь, вы согласны, что допрос Алексея должен вестись исключительно в присутствии научных консультантов из Академии? – обратилась Екатерина к начальнику Личной Канцелярии. Ренненкампф кивнул. – Причем сперва эти консультанты должны убедить своего уважаемого президента в том, что развернуть полюса можно вручную. Иначе на каком основании выносить обвинение?

– О да, поскорее бы приступить к дискуссии! – поддержал государыню Мустафа, расплываясь в довольной улыбке и хлопая узорчатыми рукавами.

– Ваш’величество, позвольте же мне высказаться! – не выдержал Столыпин. Обер-камергер уже чуть не плакал. Светлые кудряшки сбились на сторону, глаза провалились, лента магнитного пропуска, совершенно бесполезного нынче, намертво сплелась с галстуком. – Я всё хотел доложить вам тет-а-тет, но теперь, кажется, такой возможности еще долго не представится. Думаю, я и так слишком затянул со своим сообщением, эта новость слишком велика, чтобы нести ее в одиночку. Мамуля и без того беспокоится, что у меня от дворцовых стрессов вот-вот язва желудка откроется…

Екатерина закатила глаза. Столыпин откашлялся и совсем другим тоном объявил:

– Ваш’величество. Дамы и господа. Сегодня – а точнее, уже вчера – началась Третья мировая война. Испания ввела боевые корабли в прибрежные воды Венесуэлы.

Зал заполнили встревоженные голоса.

Екатерина отвернулась к окну. Небосклон был занят рябой Луной. Солнце еле отблескивало где-то на дальнем западе, ютилось под неровным плинтусом горизонта.

Столыпин что-то говорил про союзников Испании, называл Турцию, еще кого-то, а Екатерина думала с тоской: «Еще и Третья мировая. Ясно. Ни поспать, ни поесть в ближайшие часы мне не светит».

– Нет, а я вам говорю – пустите меня к моему сыночку! Мне все равно, что там совещание, я должна накормить своего малыша! Конечно, он младенец, ему всего двадцать четыре годика! Вы что, хотите, чтобы у него язва открылась? У него желудочек слабенький, как у цыпленка!

Со стороны дверей явственно слышались звуки борьбы двух крупных соперников.

– Харитон, пропустите гостью, сопротивляться бесполезно! – крикнула в сторону лестницы Екатерина, не сдержав улыбку.

В Зал военных картин победоносно ворвалась мадам Столыпина в кружевном праздничном чепце, вся нагруженная какими-то баулами, узлами и коробками, источавшими немыслимо вкусные ароматы.

– Вот! Всё, всё притащила, что было в буфете! А ты, Сенюшка, всё ругал мать, дескать, зачем тебе столько консервов, мы что, к войне готовимся? А вот как пригодилось-то! И шесть дюжин пирожков с утра не зря напекла, знала ведь, что государыня голодная будет после коронации. Сенюшка мне про ваши заумные Скатерти какие-то сказки рассказывал, только я не верила. Так что, Екатерина Николавна, наготовили ваши хваленые Скатерти хоть что-нибудь? То-то же! Видишь, Сенюшка, мамуля всегда лучше знает. Ну, что стоите-то? Налетайте, мои славные, разбирайте вкусности.

– Мамуля, ты меня позоришь! – еле пискнул Столыпин, краснее консервированных помидоров, которые Екатерина только что обнаружила в самой большой коробке. Министры и научные консультанты, беря пример с императрицы, накинулись на деликатесы, разворошили баулы, жадно заталкивали в рот свежие пирожки.

– Не выдумывай, Семён, – сказала Екатерина с набитым ртом. – Твоя мамуля нам жизнь спасла. Ого, а это что, левашики? Ну если еще и бутылку березового сока здесь найду… Всё! Я официально счастлива! По крайней мере, на ближайшие десять минут.

* * *

По-прежнему ночь с 17 на 18 мая

Российская империя. Санкт-Петербург.

Генетическая лаборатория неподалеку от Финляндского вокзала

Барон Бланк


Это исследование стоило барону Бланку трех лет жизни, половины солидного состояния и нескольких моральных устоев. Но он все-таки довел его почти до самого конца и не собирался тормозить за пару метров до финиша.

– Ваше благородие, вас ждут на заседании прямо сейчас, – умоляюще твердил помощник глава партии «За Веру, Царя и Отечество». – Удалось собрать триста думцев из пятисот восемнадцати, и всех членов Госсовета, а ведь это шестьдесят человек. Я переговорил кое с кем до начала собрания – ваши шансы на премьерство чрезвычайно высоки. Но для того, чтобы вас избрали новым председателем правительства, вы должны быть в зале. Прошу, пойдемте.

– Иии, батенька, – Бланк был по-отечески снисходителен, – несколько минут ничего не изменят. Вы же знаете, любезный, как дорого мне дался этот эксперимент. Я обязан увидеть его результаты. Возможно, меня ждет самая важная новость за все мои пятьдесят четыре года. Неужели вы думаете, что я уйду, не зная, в какой цвет окрасится реагент?

– Доктор, долго еще? – страдальческим тоном обратился помощник к врачу в стерильном халате, колдовавшему над стойкой с многочисленными пробирками, склянками и прозрачными коробочками.

– Будь у нас электричество, мы бы закончили еще четыре часа назад, – мрачно сказал доктор, кивая на хромированную установку в углу лаборатории. Реактор, всегда весело переливавшийся всевозможными огнями, издававший разнообразные постукивания, посвистывания и позвякивания, сегодня надменно молчал. – Впрочем, нужно радоваться, что нам удалось в ручном режиме изготовить хотя бы тридцать миллилитров реагента. Это единственное, что у нас есть. Так что попытка только одна. Вашу руку, барон.

Бланк протянул холеную десницу, украшенную массивным фамильным перстнем. Гаджеты барон не признавал.

– Я возьму одну каплю, – предупредил доктор.

– Берите хоть две, батенька, ради такого дела не жалко, – сказал Бланк, зажмуриваясь. Он боялся крови. Правда, только своей.

Укол в палец был почти незаметным, и барон заставил себя открыть глаза. Нет уж, нужно видеть всё, от начала и до конца.

– Итак, барон, – торжественно сказал врач, – вот и наступил момент, к которому мы с таким трудом шли все эти годы.

Он поднес пипетку с каплей крови к плоской стеклянной пиалке, заполненной прозрачной жидкостью.

– Прямо сейчас мы узнаем, есть ли в вашей крови гены этого человека, изменившего историю. Если есть – жидкость в чаше станет оранжевой.

Все трое завороженно смотрели, как красная капля падает в бесцветную пиалку… Сначала не происходило ничего.

А потом в чаше взорвался фейерверк рыжих оттенков. Казалось, что жидкость полыхает огнем, хотя температура ее не превышала комнатную. Оранжевый, мандариновый, абрикосовый, морковный, ржавый, охряной, тыквенный, бронзовый, золотой…

– Я знал, – прошептал барон.

– Сомнений нет. Поздравляю, ваше благородие! Вы действительно являетесь потомком Владимира Ильича Ульянова, симбирчанина, задумавшего революцию в России, но осуществившего ее в Швейцарии в тысяч девятьсот пятом году. Так что теоретически можете отправляться в Ленинвилль, бывший Невшатель, и предъявлять права на пост председателя швейцарской коммунистической партии. – Доктор иронически усмехнулся.

Бланк задумчиво погладил лысину:

– Ну ее, эту Швейцарию. Совсем страну развалили за последние сто двенадцать лет, нечего там делать… Нет, любезные товарищи. У меня идея получше. Почему бы не воплотить первоначальный замысел моего блистательного предка?

Он сделал паузу.

– С некоторыми корректировками, разумеется. Романовых надо свергнуть, как и задумывал дедушка Ульянов. Они всем порядком надоели еще в начале прошлого века. А вот сам институт монархии оставим, пожалуй. Мне нравится идея поклонения народа одному-единственному счастливчику. Что вы там, батенька, говорили, депутаты готовы выдвинуть меня на пост премьера? Превосходно, просто превосходно. Эти марионетки мне страшно подыграют.

* * *

18 мая

Российская империя. Где-то на просторах Псковской губернии

Мелисса


Мелисса тряслась на телеге, как полковая маркитантка.

Ну хорошо, это была не совсем телега, а скорее автомобильный прицеп, однако привязан он был к самому настоящему коню по кличке Фуэго. Это был крупный норовистый жеребец бурой масти, и ему явно не нравился ни прицеп, сковывавший его движения, ни тяжелый наездник, под которым трещал даже крепкий хребет Фуэго. Конь время от времени дергался, пытаясь освободиться от всей этой обузы, хозяин пришлепывал его хлыстом, Фуэго неохотно подчинялся.

Наездника звали дон Карраско, и Мелисса встретила его вчера на дороге совершенно случайно – спустя пару часов после того, как бросила этого нытика Николаса посреди ёлкокапустного поля. Сперва она направилась в Гатчинский аэропорт, благо до него было рукой подать. Но не дошла – поняла, что делать ей там нечего. Никакие самолеты с взлетной полосы не поднимались. Наоборот.

В английском языке есть такое устаревшее выражение – raining cats and dogs, «дождит кошками и собаками». А сегодня, в этот ясный солнечный день, дождило самолетами. В небе то и дело возникали все новые темные точки, которые быстро увеличивались в размерах, превращаясь в пассажирские лайнеры с разнообразными флагами на борту. Мелисса сразу поняла, что дела у бортов плохи: пилоты шли на посадку, очевидно, вслепую, без приборов, потому что приземлялись самолеты куда попало – на автомобильные трассы, на гладь реки Ижоры, один здоровенный «Струг» грузно «прикапустился» на мягкие хвойные подушки питомника, едва не врезавшись в опоры вакуумки. Где-то там оставался Николас с остальными пассажирами трамвая, но Мелисса не собиралась выяснять, попали ли они под самолет или успели-таки разбежаться.

Она поставила себе цель покинуть страну, и она это сделает. Любой ценой. Мелисса всегда достигала намеченных вершин. Будь это пост премьер-министра или любовь императора. После завоевания очередной Олимп становился ей неинтересен и она искала следующий. Мужская черта, но кисейной барышне в политике делать нечего.

Итак, вчера, после недолгого блуждания по хвойно-капустному лабиринту Мелисса выбралась на дорогу. Это была одна из тех безликих многополосных магистралей с круговыми развязками, которые можно было увидеть в любой губернии Российской империи, будь то жаркое Хивинское ханство или заснеженный Берёзовский уезд. Обычно шумная и динамичная, сегодня магистраль напоминала стоп-кадр из фильма-катастрофы: ряды застывших машин, возле которых стояли растерянные люди; тут и там покореженные бамперы и мятые капоты; опрокинувшийся грузовик-беспилотник, из кузова которого высыпался свежий виноград. Раздавленные ягоды валялись повсюду, на блестящем асфальте темнели неряшливые темно-красные пятна. И над всем этим величественно возвышалась чья-то «Ладья» последней модели, элитный частный самолет – до сегодняшнего дня у самой Мелиссы был такой.

Радуясь, что на ней штаны, а не юбка, Мелисса ловко перелезла через металлическое ограждение и остановилась, раздумывая, куда бы направиться дальше. Понятно, что к границе, но какой именно? Немецкой? Польской? Венгерской? Румынской? А может, шведской? Но до каждой из них – сотни, а то и тысячи километров. Пешком такой путь не осилить. Особенно на шпильках.

Отмахиваясь от бесцеремонных водителей, которые тут же начали к ней приставать с дурацкими вопросами вроде: «Госпожа премьер-министр, что происходит?», «Это что, конец света?», «Когда к нам прибудет помощь?» и «Я голосовал за вас на выборах, не хотите помочь мне подтолкнуть машину?», – Мелисса двинулась на юг, справедливо рассудив, что все пляжи должны быть где-то там.

Спустя примерно час изматывающего марафона она услышала позади стук копыт.

– Чтоб меня морские черти зажарили и скормили глубинным осьминогам со всеми потрохами! Сеньора премьер-министр! Вот так встреча, медуза мне в глотку!

Ее догнал колоритный толстяк с такими огромными усами, что ими можно было перекрыть автомагистраль.

– Дон Карраско? Не ожидала… – Мелисса была рада остановиться и выкурить сигаретку. Она оглядела забитый вещами прицеп, походный камзол наездника. – А впрочем, я нисколько не удивлена. Вас уже выслали из страны? Как-то слишком быстро.

– Никто не посмеет выслать посла Великой Испании, клянусь черепашьим салом! – Дон Карраско молодцевато подкрутил усы и гордо выпрямился, насколько позволяло ему обширное пузо. – О нет, сеньора, меня отозвал лично его величество король Луис – мы прерываем дипломатические связи с Россией.

Из дальнейшего разговора с испанцем выяснилось, что, получив сообщение от Луиса Второго, он не стал дожидаться, пока посольская машина соизволит завестись: «Потому что, каррамба, я срочно нужен моему Королю, вы понимаете, сеньора?» Так что дон Карраско запряг в прицеп своего верного Фуэго: «Этот кальмарий выкормыш должен быть наказан за то, что проиграл на Царскосельских скачках императорскому Кирину, чтоб его пираньи загрызли!» И немедля отправился в родную Испанию, помогать его величеству в «лучшей войне третьего тысячелетия».

– Кстати, о войне, – мрачно сказала Мелисса, – вы, как я погляжу, плевать хотели на наш джентльменский договор. Мы же с вами заключили сделку: я вам – секрет философского камня, превращающего свинец в золото, а вы оставляете в покое Венесуэлу.

– Сеньора, – расхохотался дон Карраско. – Я потомок корсаров, а не джентльмен, мачту мне в сердце! Вы разве не знали, что в Венесуэле – крупнейшие месторождения свинца в мире?

– Ооо чёрт, – сказала Мелисса и медленно осела на асфальт.

Надо отдать должное дону Карраско, который не бросил ее у обочины, а принялся отпаивать каким-то термоядерным пиратским алкоголем из золоченой фляжки. Себе он также не отказывал в удовольствии прикладываться к горлышку, так что в конце концов, узнав об отставке Мелиссы, сильно расчувствовался и заявил, что очень рад этому событию, поскольку теперь политика не помешает им дружить, «как бочке рома и солонине, ведь мы с вами так похожи, словно две кильки в пасти кита».

– Так это был ром, черт вас возьми, – прохрипела Мелисса, понимая, что вот теперь она уже точно никуда пешком не дойдет.

Раскрасневшийся дон Карраско великодушно пригласил составить ему компанию в поездке на родину через живописное Румынское Королевство, и премьер-министру ничего не оставалось, как согласиться на предложение заклятого врага. Для достижения цели все средства хороши, так ведь?

Глава 5. Теория магнитного хаоса

18 мая

Российская империя. Зимний дворец

Николай


Лично я отлично проживу и без всякого электричества, – говорил Левинсон. – В последнее время я практикую близость с природой. Стираю собственноручно свое бельишко в Неве. Золой, как в стародавние времена. Очень освежает, знаете ли. Фигурально и буквально.

– Странно слышать такое от креативного директора крупнейшего в мире телеканала, – заметил Николай Константинович, поглядывая в окно Зимнего на Дворцовую площадь.

Солнце поднималось к зениту, а значит, с тех пор, как он короновал свою дочь на царство, прошли уже почти сутки. Самые насыщенные сутки за всю историю Российской империи, напитанные кризисами, как пышки из «Омелы» – маслом. Бедная Кати! Хотел бы он помочь, да поздно – корона не бадминтонный воланчик, не будешь же перебрасывать ее туда-сюда между головами Романовых. Юная государыня сидела на соседнем подоконнике, закутавшись в старую толстовку поверх праздничного наряда, унылая и несчастная, трет глаза. Никто из них не спал минувшей ночью. Кати слушала истеричные доклады сановников, сам Николай Константинович прошел не меньше сорока километров от того рокового ёлкокапустного поля до дома, и теперь не мог даже стоять – растекся по компьютерному креслу, «будто последняя чумичка», как говаривал его отец.

А кстати, куда подевался этот неугомонный старик? Впрочем, кто-то, а Константин Алексеевич точно не нуждался в опеке, так что сейчас можно было сосредоточиться на других мыслях. Например – где сейчас Мелисса? И как стереть из памяти слюнявый поцелуй «на прощаньице» от толстушки в розовом трико?

Вчера маленький отряд Николая Константиновича чудом не попал под самолет, который аварийно сел совсем рядом, придавив горячими шасси сотни хвойных шаров. Экс-император с облегчением передал своих подопечных опытным стюардессам, одна только пухлая Мари никак не отцеплялась от его локтя, хихикала и флиртовала напропалую. Проклятое воспитание не позволило Николаю Константиновичу отшить поклонницу в грубой форме. Пришлось тащиться с ней под ручку по всему городу аж до самой парадной, где жила розовая дамочка. Мари очень, очень приглашала его остаться, но государю удалось-таки сбежать, сославшись на сильную занятость. Он говорил чистую правду – вокруг творился Рагнарёк, и нужно было что-то с этим делать. Электричества по-прежнему не было, и радовался этому, похоже, один только креативный директор «Всемогущего».

– Так я же воистину креативный, – Левинсон пожал плечами, одетыми в красную косоворотку. – Непредсказуемость – моя главная фишка. Хотите кофе, Николай?

– Откуда же вы его возьмете, Гавриил? – с недоумением спросил Николай Константинович, отвлекшись на мгновение от созерцания площади. – Ни кофеварки во дворце нет, ни электричества.

На Дворцовой вновь начал собираться народ – на этот раз без картонных сердечек и плюшевых мишек. Даже с этого расстояния люди казались напуганными и растерянными. Интуиция вела их к сердцу столицы, где на протяжении четырехсот лет они узнавали важнейшие новости империи из первых уст.

– Говорю же – непредсказуемый я, – усмехнулся Левинсон и достал из кармана лидвалевских брюк жестяную коробочку, всю в тропических листьях и цветах. – Кофейные зерна в шоколаде. Заказываю на фабрике Конради… Точнее, заказывал до сих пор. Как подпитываться кофеином, когда у меня кончатся запасы волшебных бобов, не представляю. Может, ваши умники из Академии подскажут?

– Дамы и господа, – слабым от усталости голосом объявил Столыпин. Кажется, впервые Николай Константинович видел обер-камергера без пиджака. Рукава рубашки закатаны, галстук вместе с магнитным пропуском перекинут через плечо наподобие перекрученного шарфа. – Перерыв окончен! Прошу всех занять свои места.

Сановники расселись кто куда. К этому часу до дворца добрались решительно все министры, ключевые чиновники и консультанты разных профилей. Припасы мадам Столыпиной кончились задолго до прихода Николая Константиновича, однако она вовремя сообразила послать своего сыночка в ближайшую «Омелу», откуда Семён притащил множество негодных к употреблению полуфабрикатов, пару недожаренных пышек и несколько остывших блинов с начинкой. Николаю Константиновичу достался кусок черствого торта «Ореховый взрыв», но он был рад и ему.

В Зале военных картин стало тесно и в то же время уютно. Куда только подевался индивидуализм, пропитавший современное российское общество! В эту минуту каждый хотел чувствовать себя частью трайба.

– Прежде всего, дамы и господа… Мамуля, не сейчас! – Монументальная мадам Столыпина (конечно, куда же без нее) настойчиво совала в лицо обожаемому сыночку блин с капустой. Семён сделал ей страшные глаза, отбежал в сторонку и продолжил: – Итак, дамы и господа! Прежде всего поприветствуем нового премьер-министра Российской империи, избранного всего час назад на экстренном заседании обеих палат парламента. Прошу любить и жаловать – барон Борис Ильич Бланк!

Николай Константинович вяло похлопал. Ретроград и консерватор Бланк вызывал у него раздражение еще в бытность свою председателем Государственного архива Российской империи – организации совершенно бесполезной после полной оцифровки всех старинных книг, газет и документов. Барон любил записаться к императору на прием, сесть в кресло для посетителей, долго молчать, а потом погладить лысину и протянуть: «Да, батенька, такие дела… Ну, будете участвовать в исторической реконструкции Ледового побоища? Я вам дам подержать флаг с Богородицей. Нам нужно внимание прессы, знаете ли». Николай Константинович долго и путано объяснял, что он не станет участвовать в военных реконструкциях, потому что он убежденный пацифист, придерживается политики мира во всем мире, а кроме того, он не имеет права показывать свою принадлежность к какой бы то ни было религии, и вообще у него очень плотный график, ему некогда в побоища играть. На что Бланк каждый раз говорил: «Да вы, батенька, совсем своим прошлым не гордитесь…», закуривал, не спросясь, трубку и читал императору до крайности занудную лекцию о военных подвигах его, императора, предков. Николай Константинович с ненавистью смотрел на одутловатое, с маленькими глазками, лицо барона, дышал едким вишневым дымом и мечтал, чтобы кто-нибудь из фальшивых ливонских рыцарей во время пресловутой реконструкции ненароком проткнул Бланка копьем. После избрания барона главой партии «За Веру, Царя и Отечество» Николай Константинович стал видеть его еще чаще, только теперь Бланк рассказывал ему не о прошлом, а о будущем, предлагал подписать какие-то немыслимые указы, словно скопированные из летописи города Глупова5

Бланк с достоинством раскланялся присутствующим и уступил импровизированную трибуну ребятам из Академии наук. Небольшой танцпол, на котором по первоначальному плану должна была выступать голографическая певица Бета, занял яркий и на удивление свежий Мустафа Блюментрост. В его глазах читался азарт истинного Ученого, столкнувшегося с невиданным доселе явлением. Мустафа, очевидно, почувствовал на себе взгляд Николая Константиновича и весело ему подмигнул. Президент Академии наук был одним из немногих друзей государя, пару раз в год они собирались в Императорском гараже, пили горьковатое пиво «Nichts Stoppt», которое Мустафа заедал подсолнечной халвой, играли в вист и обсуждали технические новинки и женское коварство.

Последние несколько часов ведущие ученые под руководством Мустафы совещались в соседней голографической гостиной, которая без всей этой виртуальной мишуры смотрелась ужасно пустой: несколько простых бамбуковых скамеек, массивные деревянные стулья, шины из гаражного уголка Николая Константиновича. Кто-то из академиков притащил с собой толстые справочники и тяжелые монографии, но все они были почти бесполезны – последние десятилетия научные труды издавались в основном в электронном виде, а информация, которую можно было найти в печатных книгах, безнадежно устарела.

– Перейду сразу к делу, – объявил Блюментрост, установив тишину в зале одним взмахом цветастого рукава. – Мы с коллегами на скорую руку проанализировали все доступные технические данные, по которым можно судить о последствиях инверсии магнитных полюсов. Я лично провел ряд любопытнейших тестов с оборудованием, установленным прямо здесь, в Зимнем дворце, и полученные результаты станут основой моей следующей научной работы. Клянусь Аллахом, после ее прочтения эти малыши из Нобелевского комитета потеряют не только дар речи, но и свои подгузники!.. Особенно эта глава о Разумном Зеркале – просто истекает медом оригинальности и сладостью открытий… А изящнейшая история о сбрендившем гироскутере?.. Однако для вас, господа, простых смертных, не готовых отдать жизнь ради научного прорыва, у меня новости так себе. Должен констатировать, что оправдались наши худшие предположения.

Президент Академии наук управлял вниманием аудитории ничуть не хуже голографической певицы Беты. Кати почти не дышала, Столыпин держался рукой за стену, военный министр Сухомлинов смешно разинул рот.

– Первое. Восстановить привычный образ жизни при существующем положении магнитных полюсов не получится. Невидимая рука сдала нам плохую карту, – Мустафа сообщил это таким довольным тоном, будто речь шла о тройном повышении жалования всем присутствующим. – Не работает ни один орбитальный спутник. А значит, у нас нет связи, совсем. Нет навигации. Полагаю, теперь такие винтажные штучки пойдут нарасхват! – Он покрутил в руках старый компас. – Самолеты не знают, куда лететь, корабли не знают, куда плыть…

– Телезрители не знают, что смотреть, – мрачно вставил Левинсон.

– …автомобили не знают, куда ехать. Кстати об автомобилях – скорее всего, большинство из них теперь даже не заведутся. – Блюментрост отыскал взглядом в толпе Николая Константиновича. – Жаль твой «Фодиатор», Николай… Но согласись – разве это не волшебно, очутиться в центре потрясающего научного эксперимента?

Экс-император, на которого все посмотрели, тяжело вздохнул. Лично он, может, и не отказался бы стать подопытным кроликом ради интересного научного открытия – но вряд ли его мнение разделят простые обыватели, отягощенные маленькими детьми, тещами, комнатными собачками и зависимостью от телесериала «Пляжные амазонки».

– Профессор, уточните вот какой момент, – Кати высунула одухотворенный носик из своей толстовки, – вы говорите, что провели ряд экспериментов с Зеркалом и гироскутером. Значит, вам все же удалось их включить?

– Подсоединив напрямую к солнечным батареям у вас на крыше, – кивнул Мустафа.

– Получается, у нас есть шанс восстановить нормальную работу необходимых устройств?

А девочка молодец, с удовлетворением подумал Николай Константинович. Дельный вопрос.

– Вынужден вас разочаровать, о прекрасный северный цветок, – Мустафа шутливо поклонился императрице. – Приборы, если и включаются, реагируют на команды некорректно и в конце концов сгорают. Электромагнитные волны циркулируют по ним непредсказуемо. Вот почему столько пожаров на линиях электропередачи по всей стране – и слава Аллаху, что вчера не случилось ни одной крупной аварии на электростанции! Да, они не работают, но они и не взорвались. Какое мудрое решение принял пять лет назад его величество Николай Третий, которого я имею счастье называть своим другом… – на этот раз вполне серьезного поклона удостоился экс-император, – …за счет Российской империи оборудовать все до единой атомные электростанции в мире новейшими защитными устройствами! Вчера эти коробочки спасли мир от страшной ядерной катастрофы. Господа, что скажете, разве перед нами не пророк двадцать первого века, достойный занять в саду благодати лучшее место, под яблоней с самыми сочными яблоками, в окружении двух, нет, трех дюжин райских дев?

Все, кроме Бланка, зааплодировали. Николай Константинович поморщился – он не любил лести:

– Да мне и на земле пока хорошо, Мустафа, но спасибо за заманчивое приглашение.

– Я мог бы еще долго говорить о практических и теоретических последствиях инверсии, но времени нет, – академик махнул рукавами в сторону Дворцовой площади, заполненной разношерстной толпой. Люди всё продолжали прибывать. Сквозь приоткрытые окна доносились неразборчивые, но явно возмущенные крики. Он повернулся к Кати: – Ваше величество, нужно срочно предупредить людей о том, что сейчас ни в коем случае нельзя пользоваться электричеством. Даже компактные автономные системы на солнечных батареях, вроде тех, что используются в частных домах, могут представлять опасность. В каких-то случаях – мы пока не можем выявить закономерность – электрические устройства входят в резонанс с новым магнитным полем, происходит мощный импульс, сжигаются все схемы и катушки. Мы можем поручить нашим физикам из Академии дежурить на наиболее важных объектах – в больницах, спасательных центрах… Однако никто не даст гарантии, что мы сумеем предотвратить очередное возгорание. Рядом должна дежурить бригада пожарных с самым банальным, низкотехнологичным, простым ведром с водой. Что касается остальных граждан империи – мы настоятельно рекомендуем им вернуться в восемнадцатый век, когда расположение магнитных полюсов Земли еще не имело такого критического значения для бытовой жизни.

– Поддерживаю, – поднял руку Бланк.

– Борис Ильич, так может, вы тогда народу об этом и скажете? – наивно поинтересовалась Кати. – Я ведь только-только стала императрицей, не хочу начинать свое правление вот так. Люди наверняка будут недовольны.

Морщины барона сложились в тонкую улыбку. Он погладил лысину и пробормотал:

– Ваше милое величество, я уверен, что кредита доверия Романовых хватит и на такие манифесты.

Николай Константинович сильно в этом сомневался, однако предпочел промолчать – незачем пугать Кати раньше времени. Ей нужны внутренние силы, чтобы выступить перед агрессивной толпой. Как бы он хотел принять народный гнев на себя, защитить Кати, закрыть ее от страшной волны негодования, которая вот-вот обрушится на Зимний дворец. Но – обратного пути не было. Он мог поддержать дочь, но не мог прожить за нее жизнь.

– Но как же удержать границы, сударь? – взвился военный министр Сухомлинов, обращаясь к Блюментросту. – Как охранять рубежи, не имея даже элементарного теплового радара? И я уже молчу про наше суперпрогрессивное климатическое оружие, без которого мы как без рук. Не сегодня-завтра Испания нагрянет со своими конкистадорами! И что же мы, повалимся, как оловянные солдатики, как доминошки? У нас ведь и людей-то в армии уже почти нет, роботы да беспилотники в основном!

– Согласен, генерал, поводы для волнения у вас, безусловно, есть, – признал Мустафа, – однако имейте в виду, что аналогичная ситуация с электричеством сложилась во всем мире. Ваши коллеги из других стран говорят сейчас то же самое на точно таких же совещаниях. Чем хороша физика – что ее законы одинаковы по всей Земле.

– Генерал Сухомлинов прав, батеньки мои, – вступил в разговор Бланк, – Петербург слишком близко к границам. Предлагаю в ближайшее же время перебазировать правительство в глубь страны, куда-нибудь в Сибирь. Со всем аппаратом, казачьей охраной, семьями… В целях государственной безопасности. Все согласны, господа? Превосходно. Дума и Сенат в полном составе также переезжают в самое сердце империи, решение было принято час назад на экстренном заседании обеих палат парламента. Ваше величество, вы с нами?

Кати оглянулась на отца в поисках подсказки. Николай Константинович развел руками, как бы говоря: тебе решать, детка. С одной стороны, Бланк был прав – столицу легко было атаковать, например, с моря. С другой стороны, не менее опасной представлялась поездка императрицы по стране, кипящей раздражением и злобой.

Дочь плотнее закуталась в толстовку и привалилась к окну.

– Я останусь дома, барон. Кто-то должен держать столицу под контролем. Это все-таки главный город империи.

– Так, дорогие мои, – Мадам Столыпина, которая не пойми по какому праву осталась на сверхсекретное совещание, подошла поближе к трибуне. – Всё это очень интересно, но я хотела бы узнать, когда я смогу включить подогрев в ванной, чтобы искупать моего ребенка в тепленькой водичке?

– Мамуля! – пискнул Семён, мгновенно покрывшись красными пятнами. – Ма!.. Я моюсь сам! – жалко прибавил он, оглядываясь на окружающих.

– Конечно, сам, ты у меня такой большой, – снисходительно сказала мадам Столыпина, потом опять повернулась к Мустафе: – Ну, скажем, завтра дадите электричество?

Николай Константинович схватился за голову. Вот кого не хватало на границе. Мамули Семёна. С мадам Столыпиной ни один танк не сравнится. Все объяснения профессора ей были до лампочки. В буквальном смысле.

– Спасибо за вопрос, сударыня! – весело отозвался Мустафа. Он нисколько не растерялся. – Благодаря вашему вопросу мы плавно переходим ко второй части моего выступления, и она будет еще более захватывающей, чем первая. Потому что мы с коллегами нашли выход из безвыходного положения!

– Николай Константинович, к вам можно? – послышался вежливый шепот справа.

– Иван! – обрадовался государь, обернувшись. – Воронихин! Ты как здесь? Садись, садись вот сюда.

– Харитон меня пустил, помнит, – торопливо объяснил Иван, талантливый архитектор и один из бывших «женихов» Кати.

Он выбыл из реалити-шоу «Великая княжна. Live» в самом конце – а ведь как рассчитывал на такого зятя Николай Константинович! Насчет Генри у государя всегда были некоторые сомнения. Впрочем, свои соображения насчет личной жизни дочери венценосный отец старался держать при себе, с Генри общался ровно, хоть и холодновато порой. Зато с Алексеем Поповичем и Иваном Воронихиным Николай Константинович был поистине на одной волне. Не электромагнитной волне, так что никакие инверсии полюсов их дружбу разрушить не могли.

– Я был в командировке неподалеку, в Выборге, – тихо рассказывал Иван, пока Мустафа болтал что-то про «потрясающе интересную научную задачу», «невиданный практический проект» и «грандиозную лабораторную работу», которая им всем предстоит. – Изучал старый шведский замок – меня попросили построить нечто подобное в Шепси, на этом киношном острове, который я проектирую, помните, показывал вам голограмму? Словом, смотрел я коронацию Екатерины по телевизору, и как только понял, что всё плохо… и у нее, и у Алексея… бросился сюда. Повезло – там же рядом с замком гимназия. Попросил лошадь из школьной конюшни. Меня директор узнал по реалити-шоу, сразу дал жеребца Ланселота… Спокойный конь, красавец, белый, ухоженный… Мы с ним довольно быстро сюда прискакали – хорошо, что я на шоу научился ездить верхом… – Иван вдруг смешался. – Правда, теперь не знаю, зачем я вообще сюда помчался, вы же здесь, Николай Константинович, и Генри, наверное, скоро подъедет…

– Ты даже не представляешь, насколько правильно ты поступил, – искренне сказал Николай Константинович. – Молодец, Иван, всегда знал, что на тебя можно положиться. Твое появление – первая хорошая новость за последние сутки. А теперь давай послушаем, что там Мустафа придумал.

– Это вызов всем ученым и инженерам мира! – почти пел академик, кружась сумасшедшим ярким вихрем по танцплощадке. – Это опыт космического масштаба, эксперимент, равному которому нет и не было никогда!

Внезапно он застыл на месте и молитвенно воздел руки кверху. Цветастые рукава сложились на плечи, обнажив худые локти. Все завороженно следили за Верховным жрецом Храма Науки. Разве что глава Личной Канцелярии Её Величества барон Ренненкампф скептически поднял левую бровь.

– Мы восстановим прежнее магнитное поле Земли! Сделаем обратную инверсию своими руками.

И Мустафа обессиленно, как актер после величайшего монолога в своей жизни, уронил голову на грудь.

– Браво! – крикнул Левинсон в полной тишине и оглушительно зааплодировал. – Я бы даже сказал – бис!

Профессор оживился и продолжил:

– Мы до сих пор не знаем первопричину инверсии, и вряд ли когда-либо сможем ее установить, как бы ни убеждали меня в обратном некоторые мои дорогие коллеги. Есть у нас одна дама, госпожа Глаголева-Аркадьева, мы с ней до хрипоты спорили… Но большинство академиков все-таки склонились к так называемой «теории магнитного хаоса», которая гласит: смена полюсов является непредсказуемой и неотвратимой, всему виной белый шум турбулентных флуктуаций. Как бы вам объяснить, простым смертным… Представьте себе обычные качели, господа. Помните, как крутились на них в детстве? Если очень постараться, то можно сделать «солнышко», – Блюментрост на несколько секунд превратился в разноцветную мельницу, стремясь как можно нагляднее показать оборот качелей. – Так вот с полюсами то же самое. Белый шум постоянно их раскачивает, и в какой-то момент полюса оказываются в точках нестабильного равновесия. А уж куда они из этих точек свалятся – обратно, в привычное положение, или на противоположную сторону – одному Аллаху известно. И это подводит нас к важному выводу, глубокоуважаемый барон, – академик взглянул на Ренненкампфа и развел руками, – можете выпускать из заточения господина Поповича, которого лично я считаю весьма талантливым инженером, преданным Романовым в целом и императрице в частности…

– Боюсь, не все так просто, глубокоуважаемый профессор, – в том же тоне отозвался Ренненкампф. – В процессе расследования мы выяснили в отношении господина Поповича еще один достойный внимания факт. Выпускать его, поверьте, рановато.

– Что за факт, барон? – требовательно спросила Кати. Николай Константинович сразу понял, о чем речь, поэтому промолчал.

– Я полагаю, ваше величество, нам лучше обсудить ситуацию наедине, – с нажимом сказал глава Личной Канцелярии.

– Нет у меня секретов от моих ближайших соратников, – сердито сказала императрица. – В Алексее я уверена на все сто. Выкладывайте.

Ренненкампф оглянулся на Николая Константиновича. Государь обреченно пожал плечами. Отныне во дворце командовала его дочь, он не имел права отменять ее приказания.

– Ваше величество, дело в том… Даже не знаю, как сказать… Алексей обручился с вашей младшей сестрой Софьей. Мы подозреваем их в попытке дворцового переворота.

– Вот как. – Лицо Кати мгновенно окаменело. – Да, эту информацию и правда лучше было обсудить наедине, барон.

– У вас есть еще одна дочь, Николай Константинович? – Иван был ошарашен, как и все окружающие. До недавних пор о существовании Софи никто, кроме самых близких, не подозревал. – И Алексей хочет на ней жениться? Когда же он успел с ней познакомиться?

– Мы с ним вместе ездили в Испанию, искали мою пропавшую супругу Василису, – с горечью сказал Николай Константинович, жалея обо всех поступках без исключения, которые он совершил за последние полгода. – Нашли. Причем не только Василису, но и мою младшую дочь, о которой я ничего не знал. Никогда не думал, что стану героем дешевой мелодрамы…

– Бедная Катя, – сказал Иван.

– Да, – кивнул Николай Константинович. – Кати плохо приняла новость о том, что у нее есть родная сестра, и не лучше – известие о том, что я нашел ее мать спустя двадцать три года. В общем, про помолвку Алексея и Софи я ей решил пока не говорить. Очередная моя ошибка. Наверное, так и приходит старость – когда начинаешь делать один неверный шаг за другим.

Сановники перешептывались и переглядывались, обсуждая свеженькую, горяченькую дворцовую сплетню, затмившую собой крупнейшую техногенную катастрофу за последние семьсот восемьдесят тысяч лет. А юная императрица с болью смотрела на отца. Николай Константинович спрятал голову в ладонях.

– Господа, предлагаю вернуться к теме совещания! – Столыпин спас положение, выскочив из-за широкой спины маман, как партизан из укрытия.

– Да, профессор, – сказала Кати ужасающе спокойным голосом. – Как вы планируете восстановить прежнее положение магнитных полюсов?

– Это замечательный вопрос, ваше величество, – в голосе академика звучало сочувствие, – бессмысленно просто сидеть и ждать, когда полюса займут свои места согласно купленным билетам. Теория магнитного хаоса предполагает, что это может произойти когда угодно – или никогда. Поэтому мы не будем ждать милостей от железного ядра Земли. Перетасуем колоду и сдадим карты заново! Коллеги под моим руководством уже кое-что прикинули, сделали черновые подсчеты… Мы должны создать вокруг Земли искусственное магнитное поле нужной нам полярности. А для этого следует установить два колоссальных, титанических сверхпроводника и пустить в них электрический ток. Грубо говоря, нам придется построить два гигантских магнита в разных концах земли и усилить их свойства при помощи мощного заряда.

Все немного растерялись. Левинсон уточнил:

– Вы хотите сказать, что мы дадим жидкой мантии Земли хороший пинок, она всколыхнется и полюса улягутся на свои места?

Мустафа довольно закивал:

– Надеюсь, что так… Других идей у нас все равно нет.

Потом академик начал что-то говорить про генри, много и страстно, Кати встрепенулась было, но, поняв, что речь идет всего лишь о единицах измерения индуктивности, нахохлилась обратно. Индуктивные генри, характеризующие магнитные свойства электрической цепи, дочери явно были не интересны. В отличие от рыжих английских генри, в которых измерялась успешность ее семейной жизни. Один Генри – семейная жизнь удалась. Ноль Генри – семейная жизнь не удалась. Тут все было значительно проще, чем с индуктивностью.

– Господин Блюментрост, как же вы пустите ток по этим титаническим магнитам, если у вас даже мой гироскутер сгорел? – усомнился Семён. Мадам Столыпина тем временем все норовила пригладить его спутавшиеся кудряшки, и обер-камергеру приходилось по-крабьи, бочком пятиться от нее по стене.

– Два слова: атмосферное электричество, – радостно заявил Мустафа. – Все, что нам нужно – славные грозовые тучи. А уж мы спровоцируем в них молнии, клянусь Аллахом и воздушным змеем Франклина! Я же говорю – нас ждет эпохальный эксперимент! Небывалые времена требуют небывалых решений. Есть только одна загвоздка…

– Какая? – устало спросила императрица.

– Ну, с первым магнитом трудностей возникнуть не должно, – бодро сказал академик. – Его нужно построить на территории Российской империи, в районе Байкала.

– А второй? Второй магнит – где его нужно построить?

– Вот с ним-то как раз и проблема, – вздохнул профессор. – Чтобы система сработала, второй магнит должен располагаться в месте слияния двух рек, Апуре и Ориноко.

– Но ведь Ориноко, кажется… – пролепетал Столыпин.

– Именно, – подтвердил Мустафа. – В самом центре Венесуэлы.

* * *

18 мая

Российская империя. Санкт-Петербург. Балкон Зимнего дворца

Екатерина


Совсем рядом бахнула пушка Петропавловской крепости.

Полдень.

Пора.

Екатерина не слишком любила гуманитарные предметы, когда училась в гимназии. Классическая литература казалась ей просто пыткой. Впрочем, в технических науках она тоже ничего не смыслила, к величайшему разочарованию своего отца. Поэтому в старших классах ей ничего не оставалось, как выбрать специализацию «химия и биология», чтобы потом без особых успехов отучиться на факультете экологии Императорского Санкт-Петербургского университета. Средненький диплом выпускницы Романовой настолько не впечатлил директора Русско-Балтийского автомобильного завода, что он категорически отказался брать ее в авангардный эко-отдел, занимавшийся налаживанием дружеских связей между автомобилями и природой. В пиар-отдел, занимавшийся налаживанием дружеских связей между заводом и прессой, принцессу тоже не пустили – «слишком высоки ставки», пробурчал директор Шидловский, шевеля своими знаменитыми бакенбардами. В конце концов, «исключительно из уважения к талантливому инженеру Романову, создавшему пневмоподвеску нового поколения», Екатерину приняли на работу в колл-центр Русско-Балта – отвечать на звонки клиентов, поскольку хотя бы иностранными языками она владела неплохо.

Сейчас ей пришло в голову, что, возможно, десять лет назад стоило более внимательно слушать объяснения учителя литературы по поводу «Бориса Годунова». Она ляпнула на экзамене, что ремарка Пушкина «народ безмолвствует» говорит о безынициативности, вялости и глупой покорности подданных, готовых стерпеть что угодно от власти придержащих. Однако теперь в памяти внезапно всплыл пылкий монолог учителя о том, что народ-то молчал в пьесе совсем по другой причине – люди отказались прославлять Лжедмитрия. «Угрожающие безмолвие, страшный финал, обещание скорой революции!» – восклицал учитель, в ажитации роняя свой стул.

Но это все было давно, а сегодня, буквально полчаса назад, Екатерина случайно подслушала у лестницы разговор папеньки с Иваном:

– Народный бунт в сложившейся ситуации – вопрос времени, – взволнованно говорил Николай Константинович. – Отнимите у современного прогрессивного человека телевизор, заберите у него гаджеты – и получите агрессивного дикаря-анархиста. Боюсь я за Кати, ой как боюсь!

– Но она же ни в чем не виновата, Николай Константинович! – Иван выглядел ошеломленным. Интеллигентный лоб прорезали недоуменные морщины. – Екатерина пострадала так же, как и все, если не больше!

– Неужели ты думаешь, что простой обыватель станет вдумываться во всю эту запутанную историю с инверсией? – грустно усмехнулся папенька. – Они будут говорить не про переворот магнитных полюсов, а про государственный переворот. Во всех бедах всегда правительство виновато. Мелисса в отставке, умница, теперь я понял, почему она сбежала, – он вздохнул, – Бланка пока никто толком не знает, остается Кати. Людям нужен Азазель, нужен козел отпущения, и они найдут его в лице правящего монарха! Иван, друг мой, – Николай Константинович положил ладонь на рукав белой измятой рубашки архитектора, – я никогда и никого не умолял, даже когда решалась моя судьба, даже когда речь шла о счастье всей моей жизни, как это было несколько часов назад… Но сейчас – сейчас я на коленях прошу: позаботься о Кати. Мне не на кого ее здесь оставить. Просто будь рядом. Ты знаешь, я должен ехать в Сибирь, строить магнит, без меня там не справятся… Столыпин отправляется в Венесуэлу, курировать магнит номер два, хотя не представляю, что наш милый Сеня будет там делать, в этих диких джунглях, охваченных войной…

Семён и правда неожиданно для всех вызвался принять участие в венесуэльском этапе Великой электрической миссии. Дело был так. Незадолго до окончания совещания обер-камергер подвергся очередной атаке со стороны своей танкоподобной маман, которая во что бы то ни стало решила отвести его домой и «уложить в кроватку». Тут Столыпин наконец взорвался: «Мама! Прекрати! Я давно уже вырос из твоих пеленок! Между прочим, у меня уже и невеста есть! Да, я скоро женюсь!» «Ты еще маленький, куда тебе жениться», – рассмеялась мамочка. «Женюсь, и никто мне не помешает! Я докажу, что я не маленький! Поеду на войну, поеду мир спасать, и разрешения ни у кого не спрошу! Ваш’величество, отпустите?» Екатерина, хоть и побаивалась мадам Столыпину, согласилась. Семёну и в самом деле пора было повзрослеть. К тому же желающих тащиться в Южную Америку вот так сразу больше и не нашлось.

«Но только один ты туда не поедешь, – строго сказала императрица, пока мадам Столыпина задыхалась от слез. – Тебе нужен старший товарищ. Гавриил, – обратилась она к креативному директору «Всемогущего», – хотите в командировку? Господин Блюментрост говорит, миссионерам придется просить помощи у местных индейских племен. А кто лучше вас умеет работать с населением? Словом, качественная пропаганда венесуэльской экспедиции точно не помешает. Иначе не видать нам второго магнита, как телевидения без электричества». Левинсон даже обрадовался: «Миллион лет не был в отпуске. А здесь мне пока все равно делать нечего». Семён сделал кислое лицо, но спорить не стал. Видно, и сам чувствовал, что его расшатанную нервную систему неплохо бы уравновесить циничностью и невозмутимостью Левинсона. Напоследок Столыпин демонстративно сдернул галстук вместе с магнитным пропуском и бросил на колени рыдающей матери со словами: «Там, куда я еду, эти побрякушки не понадобятся».

– Но я не понял, а где Генри? – растерянно спросил Иван у Николая Константиновича. – Где законный муж? И почему его не было на коронации?

– Он нашел дела поважнее в двух тысячах километров отсюда, – сухо ответил папенька. – Про «Золотую щуку» слышал? Ну вот. Вернется ли он в Зимний, и когда вернется – не знаю. И честно говоря, знать не желаю.

Екатерине стало неловко. Раньше она и не подозревала, что отец может относиться к ее мужу скептически. Вообще-то папенька был на редкость доброжелательным человеком. А тут такая неприязнь к ее избраннику. Да, второй день подряд – сплошные неприятные открытия.

– Поэтому, Иван, я прошу, нет, умоляю тебя…

– Николай Константинович, – остановил его Иван, расправляя плечи. – Позвольте сказать кое-что. Даже если бы вы мне запретили, я бы все равно остался здесь. Разве могу я бросить Екатерину в столь трудный час? Считайте меня верным псом императрицы.

– Только смотри не жуй мои тапочки, пока я буду в Сибири, – с облегчением пошутил папенька и они с Иваном переключились на обсуждение инверсии магнитных полюсов.

Бывший «жених» и просто хороший друг Иван Воронихин… Его приезд стал для Екатерины настоящим подарком в эти смутные времена. Сейчас он стоял позади нее, за шторами, но она чувствовала его поддержку.

Иван и Алексей – два ее верных друга, самые лучшие ребята на земле. Формально – бывшие женихи, но в качестве возлюбленных она никогда их всерьез не рассматривала.

В предательство Алексея, о котором говорил Ренненкампф, императрица так до конца и не поверила. Пусть Попович даже обручился с этой противной Софьей, которую она никогда не видела, но хладнокровно планировать переворот? Нет, только не Алексей. Только не Попович.

Государыня вышла на балкон Зимнего дворца. Пора было сообщить людям плохие новости.

Народ безмолвствовал.

Всю жизнь, с самого ее рождения, Екатерину встречали восторженными криками. Великая княжна, любимица всей страны, всегда получала мощный заряд позитива от общения со своими подданными. И сегодня тишина была особенно тяжелой.

Люди смотрели на нее, задрав головы. И молчали. Тысячи и тысячи человек, заполнивших площадь, Невский и Адмиралтейский проезды, Дворцовый проезд, Большую Морскую и Миллионную улицу, набережную реки Мойки, толпившихся под Аркой Главного Штаба, не издавали ни звука.

Тут и там, в ярких голубых жилетах с белыми облачками на груди, стояли новообращенные глашатаи – многочисленная армия корреспондентов «Всемогущего», прощальный подарок Левинсона. Журналисты были готовы ловить каждое слово Екатерины и передавать его дальше по рядам.

Но вот вопрос: а что она должна была сказать людям? Ей нечем было их успокоить.

– Сограждане, – начала императрица дрожащим голосом, думая о том, что вот хорошо бы сейчас запрыгнуть на своего верного Кирина и умчаться прочь от всех этих проблем, куда-нибудь в параллельную реальность, где ее по-прежнему обожают подданные и муж, – сограждане, настали нелегкие времена. Для всех нас. Из-за смены магнитных полюсов Земли во всем мире отключилось электричество. Мы остались без привычной техники, без привычных удобств. Без всех достижений цивилизации – кроме главного: у нас никто не отнимет терпимость друг к другу. Россия стала могущественной империей не только благодаря техническому развитию. Но и благодаря удивительным качествам, присущим русскому человеку: доброте, сочувствию, смекалке. Толерантность и образование – вот что отличает нас от наших диких прародителей. Я призываю вас к стойкости, сограждане! Мы способны выдержать испытание, выпавшее на нашу долю, не скатываясь в хаос. Не позволим стране вернуться в Средневековье!

Екатерина оглянулась на Ивана. Тот показал большой палец. Кажется, всё шло неплохо. Еще немного, и она наконец сможет подремать. Голова болела неимоверно.

Государыня дождалась, пока вдалеке затихнет эхо глашатаев, и заговорила с новыми силами:

– По всей стране будут открыты Императорские центры помощи, в которых вас научат справляться с бытовыми и психологическими трудностями в новых условиях – без преувеличения, экстремальных. Любые электронные приборы включать запрещено – это может привести к пожару. Правительство России делает всё возможное, чтобы восстановить электричество как можно скорее. Но это не будет быстрым процессом. Потребуется приложить много усилий, чтобы устранить проблему космического уровня…

Ее прервали.

Откуда-то из-за Александровской колонны послышался одинокий отчаянный крик:

– А как же наши на Луне?

О нет.

Екатерина застыла с открытым ртом. Про тех, кто застрял на далеком спутнике Земли, она – и все ее советники – попросту забыли.

Часть II

Глава 1. И… время пошло

20 мая

Луна. Отельный комплекс «Эрмитаж»

Ангел


Доброй ночи-доброй ночи-доброй ночи, инопланетяшки мои дорогие, вы смотрите видеодневник Ангела Головастикова, первого человека, который погибнет на Луне. Очень надеюсь, что у вас имеется хотя бы по одному глазу на брата, убогие вы мои инопланетянчики, а иначе зачем я тут стараюсь, документирую свои последние деньки? Василий Иваныч, наш режиссер, сказал, что мне нужно выплеснуть негативную энергию на камеру, иначе я всех с ума сведу, прежде чем мы тут помрем с голоду или от радиации. В общем, хотите вы того или нет, друзьяшки-инопланетяшки, а вот вам реалити-шоу покруче шекспировских трагедий или того блокбастера с Василисой Прекрасной и медведем. Я очень рассчитываю, что эту запись кто-нибудь найдет, посмотрит, восхитится и увековечит меня в камне… Или из чего вы там лепите скульптуры на своих планетах – из слизи? Цветного ветра? Пепла хищных водорослей? Согласен на всё, главное – бюст мой должен быть не менее трех метров в высоту, а волосы пусть развеваются даже в тихую погоду. И будьте любезны приделать сверху императорский венец, уж постарайтесь, ленивые инопланетяшки, раздобудьте пару килограммчиков золота где-нибудь.

Сначала немного о себе: я мегазнаменитый и максипопулярный телеведущий с голубенького шарика под названием Земля, который болтается позади меня, вон там, в темном небе, видите? Родился я в семье священника, в глухой российской деревушке под названием Сарма, отсюда ее точно не разглядеть. С детства пел в церковном хоре, а потом, благодаря своим уникальным талантам, невиданной харизме и сногсшибательному обаянию, сумел пробиться на телевидение и закрепиться в столице самой классненькой страны нашего шарика. Креативный директор телеканала «Всемогущий» Гаврюшка Левинсон у меня в ногах валялся, лишь бы только я подписал контракт. Я милостиво согласился, провел пару потрясных шоу и оглянуться не успел, как весь русский народ, в едином порыве, буквально на руках внес меня в Зимний дворец, чтобы я, с высоты своей мудрости, правил страной долго и счастливо… Впрочем, подданные мне быстро надоели, в Зимнем стало скучно и я решил сменить эту кислую обстановочку. Так я оказался здесь, на богомерзкой Луне, в качестве ведущего несостоявшегося шоу «Расчетный час: Полночь».

Почему несостоявшегося, спросите вы? Три дня назад у нас прервалась всякая связь с Землей. Нет сигнала, нет автобусов, нет ежедневной доставки цветов от моих фанатов, я скучаю по утренним тюльпанам! И по фанатам. Нет еды из «Омелы»… Эх вы, инопланетяшки безмозглые, не знаете вы, что такое земные блины с арбузным вареньем. Если б знали, все парковки «Омелы» были бы сейчас забиты вашими летающими тарелками, а сами бы вы вылизывали до скрипа тарелки в кафешке. Если вдруг соберетесь на Землю за блинами – захватите меня, а? Я тут весь извелся на тошнотворной картошке и безвкусной морковке, а местные кокосы у меня уже вот где стоят. Вы только гляньте, как у меня из-за кокосов обострилась аллергия! Красное пятно на правой щечке размером с мою родную Сарму! Чешется невыносимо… Разодрал уже всю кожу, а она у меня нежная, как у младенчика. Проклятые кокосы, давлюсь, но ем, как без десерта-то…

Во всем виноват, конечно, Пабло, гнусный администратор отеля. Этот паршивец запретил нам доедать остатки нормальных продуктов с Земли, спрятал для «последнего пира». Вот и сидим на лунных овощах и фруктах, выбор невелик, но уж что выросло, то выросло, как говорится… Не знаю, почему кокосы тут растут, а бананы ни в какую. Или почему с каждым урожаем картошка становится всё мельче. Не могу вам этого объяснить, я не ученый, а величайший в Галактике развлекатель. Всё, что я знаю, это то, что запасов нам тут хватит на сто семьдесят семь дней. По крайней мере, так сказал паршивец Паблушка, и пообещал на сто семьдесят седьмой день, семнадцатого ноября, устроить тот самый «последний пир» из остатков земных деликатесов.

Как назло, среди постояльцев «Эмитажа» нет ни одного биолога, который придумал бы, как нам спастись от голода. Это только я, вечная невезучка, мог оказаться в такой дурацкой, бесполезной компашке… У нас тут парочка молодоженов-программистов – ребята просто не в себе, даже не узнали меня, вселенского кумира, с первого взгляда!.. Да, еще в отеле живет группа космических туристов – толпа бабулек и дедулек, которым уже нечего терять, они ждут с нетерпением «интересного финала замечательной жизни»… Кто еще? Специалист по строительству в условиях пониженной гравитации, что бы это ни значило… И астроном-любитель Федя, который притащил на Луну гигантский телескоп лишь для того, чтобы теперь сутками разглядывать в него Землю.

В общем, Федюнчик наш уверяет, что дома случилось что-то нехорошее – планета в один миг стала темной, нет скопления огней в больших городах… Он считает, что там все внезапно вымерли, как динозавры, не пойми от чего. Может, Земля даже уже ничем не отличается от нашей Луны, такая же пустая, пыльная и безжизненная.

Ну, что я могу сказать по этому поводу? Очень надеюсь, что у земляшек и правда есть приличное оправдание вроде этого! А иначе я им устрою – ишь, придумали, бросить посреди этого занудного космоса всеобщего любимца Ангела Головастикова!

Федюня, кстати, рассказал мне тут одну миленькую легенду про то, откуда взялась Луна. Вроде как жила себе наша Земля, никому не мешала, крутилась тихо-мирно вокруг Солнца… И тут – бац! – налетает на безвинную Земляшку злая, бячная планета по имени Тейя, здоровая, размером с Марс. Да как вышибет кусок земли из Земли! Чуть ядро из нашей планетки не выскочило, но кое-как удержалось. Тейя дальше полетела, на другие безобидные звезды нападать. А оторванный кусочек Земли начал по орбите крутиться-крутиться и в конце концов стал той Луной, которую мы сейчас знаем. Что я хочу всем этим сказать, друзьяшки мои инопланетяшки? Я чувствую себя тем самым несчастным куском Земли, который из-за столкновения с Тейей-Екатериной вынужден теперь болтаться в космосе, как одинокая фрикаделька в супе… Ух, как есть хочется… Небось Екатерина там уминает за обе щеки блины с мясной начинкой из «Омелы» да фирменными пышками закусывает…

Боженьки, поневоле упадешь духом! Особенно после того, как мерзавчик Пабло сообщил, что мы пьем переработанную воду из нашей же канализации. Фу и еще раз фу! А вы удивляетесь, почему у меня красное пятно расчесалось как сумасшедшее.

А какой он мне сегодня с утра скандал закатил, когда я включил щипцы для волос! Уму непостижимо! Паблушкины крики и на Земле наверняка слышали – если там остался хоть кто-то живой, конечно. Ну да, Паблентий всех предупреждал, что мы должны экономить энергию, потому что в любой момент у нас могут отказать солнечные батареи, и тогда конец наступит гораздо раньше, чем семнадцатого ноября… Так что же я теперь, должен все сто семьдесят семь дней выглядеть как чучело огородное? Мало им в желудок мой капусту запихать, так теперь еще и на голове у меня должен быть кочан вместо стильной укладки? Впрочем, этому жгучему испанцу меня в жизни не понять, с его-то причесоном, роскошным от природы. Вы, конечно, догадываетесь, милашки мои слизнячные, что сразу после ухода Пабло я врубил щипцы на полную. Хоть не стыдно с такими локонами перед вами, моими последними зрителями, показаться!

Тут Василий Иваныч сказал, что я слишком легкомысленный. Что, дескать, не осознаю до конца всю серьезность ситуации. А по-моему, я один тут умный, а все дураки. Потому что только я один догадываюсь, что всё это не взаправду – я имею в виду, наше лунное приключение. Конечно же, никто нас тут на самом деле не бросил! Я уверен, что мы, сами того не подозревая, стали главными героями очередного экстремального реалити. Да, от всей этой истории так и попахивает стиранным в речке бельишком креативного директора «Всемогущего»! Я ни капельки не удивлюсь, друзьяшки мои инопланетяшки, если прямо сейчас миллиарды землян наблюдают за нами по телику. И если семнадцатого ноября сюда явится Гаврюшка Левинсон и поздравит нас с окончанием шоу, ну уж я задам нахалу трепку, клянусь всеми кокосами, которые мне придется тут заглотить!

* * *

24 мая

Российская империя. Леса Новгородской губернии

Алексей


Продираться сквозь дикий лес оказалось совсем не так весело, как рассекать виртуальные просторы компьютерной игры «Леший». Не было эликсиров здоровья в симпатичных мерцающих склянках. Не было подсказок, выскакивающих поперек ночного неба в трудные моменты. И жизнь была всего одна.

Однако Алексей упорно рвался сквозь чащу. Хриплое дыхание эхом отражалось от гладких стволов вековых деревьев. Под ногами хрустел бурелом. Больше никаких звуков в лесу не наблюдалось. Странно. Вот, например, «Леший» был оснащен отличным саундтреком под названием «Майский щебет лесных птиц». Здесь же – ни намека на щебет, хотя май был в самом разгаре.

Может, птицы появятся позже, когда он выберется из этих дебрей?

С другой стороны – хорошо, что медведи и волки тоже куда-то попрятались.

Ткань на груди натянулась и треснула, взорвав церковную тишину влажного оврага.

– Елки зеленые! Второй карман, – пробормотал Алексей, пытаясь выцепить лоскут клетчатой ткани из колючего плена. Израненные пальцы плохо слушались, и вместо того, чтобы освободить то, что еще секунду назад называлось карманом, окончательно разодрали грязную материю. Алексей был все в той же рубахе, что и на коронации, и за последнюю неделю его парадно-выходной наряд пришел в полную негодность. Еще бы – сколько всего пришлось пережить: побег из Нулевого отделения Личной Канцелярии (электронная сигнализация вырубилась вместе с камерами видеонаблюдения, а раззявы агенты отвлеклись на падающие с неба квадрики); потом все эти ночевки в полях, подальше от людских глаз; а теперь вот бесконечная лесополоса.

Алексей и сам не знал, куда бежит. Знал только, от чего. Промедли он – и точно стал бы жертвой рокового «неправосудия». Его упрятали бы в темницу до конца жизни за преступление, которого он не совершал. Катя – девчонка неплохая, но она ничего не решает. Ренненкампф же повесил бы на Поповича все беды мира, вплоть до загадочной техногенной катастрофы, разразившейся 17-го мая.

Что случилось во время коронации, Алексей не мог понять до сих пор. Весь его инженерный опыт оказался бессилен перед внезапным и, кажется, повсеместным блэкаутом. В голову приходило множество версий произошедшего, одна безумнее другой. Пока что больше всего ему нравился вариант вмешательства соседей из ближайших галактик. Очень может быть, что инопланетян наконец достали все эти дурные телепередачи, которые щедрой рукой сливали в космос Левинсон сотоварищи, и взбешенные звездные слизняки решили просто выключить эту надоедливую, никогда не умолкающую зеленую планетку.

Алексей, считавший телевидение архаизмом, вполне разделял раздражение межгалактических слизняков, и даже был бы готов пожать каждому из них мужественную склизкую руку – или что там у них есть? рожки? щупальца? мозговые волны? – если бы не одно «но». А именно: из-за всей этой неразберихи он потерял Софью.

Где она сейчас? Не арестовали ли ее вслед за ним? Дождется ли она его триумфального возвращения в Петербург?

Да, у Алексея был блестящий план воссоединения с невестой. Он доберется до родной Вятки, отрастит бороду, чтобы изменить внешность до неузнаваемости. Отец скупит все швабры в окрестности, Алексей смастерит из них свои знаменитые подметалки-подмывалки – вся прелесть подметалок в том, что никакой электроники они не требуют, чистая механика. Далее. Из местного музея народных промыслов угоняется телега – что ему теперь эта жалкая кража, с его-то богатым криминальным прошлым! Телега до отказа загружается подметалками, цепляется к велосипеду (конструкцию нужно будет доработать) и Алексей отправляется в столицу в качестве солидного вяткинского купца, предлагающего домохозяйкам полезное в быту устройство. Там, под прикрытием швабр, он по всему Петербургу ищет Софью, находит ее, конечно, сажает в телегу и увозит в пылающий закат. А что? Очень даже романтично. Главное, чтобы Соня его бороды не испугалась.

В общем, всего каких-то тысяча четыреста километров, и он в Вятке. В день Алексей проходил километров тридцать – правда, в последнее время значительно меньше, потому что, во-первых, чаща была ну совсем непролазной, а во-вторых, он сильно ослаб от голода. Ну хорошо, предположим, не через месяц, а через два он будет дома. Там он сможет выспаться на нормальной кровати и отъесться на знаменитых маминых борщах с мясом и сметаной.

Кстати о борще, сказал сам себе Алексей и принялся оглядываться вокруг в поисках сегодняшнего обеда.

Вековой бор неохотно раскошелился на весьма скудное меню. План сегодняшнего питания был таким:

1) Сырые муравьи с хрустящими куколками в качестве основного блюда.

2) Рогоз на гарнир.

3) Травка кислица, она же заячья капуста, на десерт.

Никакого ручья поблизости не наблюдалось, поэтому единственный гость доморощенного (а точнее, лесорощенного) банкета остался без напитков.

Алексей решил начать с самого противного. Твердя себе «медведи тоже едят, и ничего, все живы-здоровы» он сунул руку в ближайший муравейник. Исцарапанную кожу мгновенно защипало. Сотни, тысячи, миллионы крохотных существ побежали по пальцам, забрались под рукав рубашки, защекотали спину, живот, просочились под штаны, оттуда в ботинки. Морщась от отвращения и довольно болезненных укусов, Алексей нащупал среди спревших иголок, веточек и шевелящихся насекомых что-то похожее на шарики пенопласта и захватил полную горсть этой дряни.

– Елки, ну и мерзость! – пробормотал Алексей. – А на экране компа это смотрелось вполне съедобным.

То, что муравьи и их куколки – отличный источник белка, он выяснил на 32-м уровне «Лешего», когда его аватар с аппетитом отужинал содержимым здоровенного муравейника и получил за это полную склянку мерцающего здоровья. Однако в реальной жизни выяснилось, что сырые насекомые, когда слизываешь их с руки, шевелятся и кусают тебя за щеки, язык и губы, а куколки по вкусу похожи на скисшую кашу.

Тем не менее, Алексей заставил себя проглотить как можно больше муравьев. Правда, потом долго вытряхивал из укромных уголков одежды хитрых смельчаков, решивших остаться с ним на уикенд, и вне очереди жевал кисленькую заячью капусту, чтобы перебить отвратительный привкус куколок. Пора было переходить к оставшемуся пункту меню. Попович отправился за корнем рогоза к болотцу, которое приметил неподалеку.

Как-то раз, на 78-м уровне «Лешего», его персонаж на последнем издыхании обнаружил, что не вся осока одинаково бесполезна. Оказывается, если среди зарослей камыша попадается коричневый початок, похожий на эскимо на палочке, это верный шанс на спасение от голода. Помнится, аватар тогда слопал всё растение целиком, и сия находчивость позволила ему проскочить прямиком в восьмидесятый уровень. Дальше квест застопорился – персонаж никак не мог пройти через болото, тонул как камень, а потом Алексею и вовсе стало не до игр, поскольку его выбрали для участия в реалити-шоу «Великая княжна. Live».

Алексей с сомнением осмотрел лоснящиеся толстые листья рогоза, лениво подумал, а не сплести ли ему из них рогожку для ночевки на земле; потыкал пальцем плотный стебель. Есть хотелось неимоверно. Муравьи только разожгли аппетит и, кажется, все еще продолжали шевелиться у него в желудке.

– Это просто эскимо, шоколадное эскимо от «Абрикосова», – уговорил себя Алексей, зажмурился и надкусил влажноватый, чуть бархатистый початок. Весь рот тут же оказался заполнен ватной дрянью с горьковатым привкусом.

– Тьфу ты! Елки… – Ватное месиво никак не выплевывалось до конца. – Нет, господа, это не «Абрикосов» и даже не «Конради». Похоже на тещино суфле, которое я ел в прошлом месяце.

Слегка отдышавшись, Алексей предпринял последнюю отчаянную попытку. Он сел на корточки, окончательно испачкав ботинки и джинсы, запустил руки в грязь и вытащил длинный белый корень, похожий на раздвоенную морковку. Кое-как обтер добычу краем замызганной рубахи, от чего корень стал еще грязнее. И, наконец, решился.

Рогоз Алексею неожиданно понравился. Чем-то он напоминал сырую картошку. Так же крахмалился на срезе и хрустел. После отвратительных муравьев это был просто подарок от местного лешего. Алексей радостно заурчал и вгрызся в корень, как бобер в осину.

Через несколько минут пир закончился, а голод все еще не сдавался. Алексей, воодушевившись находкой, постановил играть по-крупному и не тратить силы на всякую мелочь, а сразу добыть по-настоящему гигантский корень, чтобы еще и в дорогу остаток прихватить.

Ага, вот он – король среди рогозов, император початков, звезда болота. Возвышается над густыми зарослями, как одиннадцатиметровый памятник эскимо во дворе завода Абрикосова.

– А ну-ка, сейчас я тебя победю, – сказал Алексей и двинулся на просвет, в сторону великолепного рогоза.

С каждым метром ботинки всё больше увязали в топи, но Алексей не обращал внимания на такой пустяк – Поповича занимала только предстоящая битва с корнем-великаном. Хватит ли у него сил дернуть как следует? Сможет ли он вытянуть эту болотную царь-репку в одиночку? Эх, не было у него ни бабки, ни внучки, ни Жучки, ни кошки… А грызунов он не любил, так что ну ее, эту мышку.

Еще несколько шагов… Почему так трудно идти? Ах да, тут же болото… Топь уже почти по пояс, но это ерунда, главное – вот он, царь-рогоз, еще чуть-чуть и этой самонадеянной фальшивой эскимохе конец, вылетит из земли, как пробка из шампанского… Позвольте, а где, собственно, земля?

Ногам не во что было упереться. Именно так, наверное, чувствуют себя космонавты в невесомости.

Он оторвал взгляд от рогоза и посмотрел вниз. Буро-зеленая, дурно пахнущая жижа добралась уже до подола рубахи. Его прошиб холодный пот.

– Ёлки, – громко сказал Алексей и судорожно схватился за крепкий стебель той самой самонадеянной эскимохи, которую секунду назад собирался съесть на обед.

– Ёлки, ёлки, ёлки, – повторил он, чувствуя, как трещит под его весом гигантский рогоз, как все глубже затягивает его трясина. – Соня! – вдруг крикнул он, сам не зная почему. – Соня, Сонечка!

Его охватила такая паника, что он даже не отдавал себе отчета в том, что вообще что-то говорит и уж тем более орет, как раненый лось. Меньше всего Алексей думал о том, как бы покрасивее погибнуть с любимым именем на устах. Просто голосил, поддавшись животному инстинкту, на весь лес:

– Соооня, Сонюшка, Соня-Соня-Соня!

А сам в это время неумолимо погружался в бездонную пучину вместе с рогозом, выворачивая своим весом громадное растение – вот и корень, похожий на крокодила-альбиноса, показался надо мхом…

– Соня… – стонал Алексей.

– Лелик? – вдруг послышался неимоверно удивленный и неимоверно знакомый голос. – Лёлечка, это ты?

– А? – Алексей повел вокруг больными глазами. Жижа достигла груди, уже скрылись из вида богатырские руки, все еще зачем-то сжимавшие никчемный стебель рогоза. Вокруг были сплошные заросли осоки, и Алексей смутно подумал, что родной голос ему попросту примерещился напоследок.

– Ну и щетина… Ты что, тонешь? Папа, скорей сюда! – с новой силой зазвенел все тот же голос и прямо перед Алексеем материализовался ангел. Нет, не Ангел Головастиков, напыщенный и самовлюбленный телеведущий, а настоящий ангел, принявший обличье его невесты Софи. Голубые глаза, обычно игриво-умные, светятся изумлением, загорелая рука с бесчисленными фенечками и серебряными кольцами прижата к губам. На ангеле длинная цветастая юбка, подол подоткнут, открывает взору снегоступы, надетые поверх кожаных сандалий. Светлые волосы рассыпаны по плечам, в них, как всегда, магически поблескивают бусины.

– Я в раю, – прохрипел Алексей и впал в некое подобие легкого транса, словно бы его накачали лосиной дозой успокоительного. Дальше он только блаженно улыбался и даже не поморщился от боли, когда тонкая загорелая рука, звеня браслетами, схватила его за волосы и ангел с недюжинной силой дернул его голову вверх, не давая захлебнуться трясиной.

– Дай помогу… Да никак это наш Алёша? Чтоб я на шестеренки развалился, он, Софи, он! И откуда он тут взялся? – зазвучал еще один знакомый голос, на этот раз приятный мягкий баритон, и в весьма ограниченном поле зрения Алексея возник ангел постарше, в образе его хорошего друга и наставника Николая Константиновича Романова – тоже в снегоступах, в чистом сером комбинезоне с логотипом Русско-Балта на груди, зеленой ромашкой.

Алексей будто со стороны наблюдал за тем, как два бескрылых ангела, кряхтя и охая, выдирали его из смертельных объятий болота, а потом волокли его по жиже, словно мясную тушу, пока он спиной не почувствовал твердую почву, лишь слегка прикрытую сухим мхом. Едва только его устроили поудобнее между двух выпирающих из земли могучих корней старой березы, Алексей задал давно мучивший его вопрос:

– Скажите, а почему у вас нет крыльев? – сказал он слабеньким голоском, доверчиво переводя взгляд с одного любимого лица на другое. – Крылья вышли из райской моды? Нынешние ангелы передвигаются на квадрокоптерах?

– Лелик, тебе вредно дышать болотными газами, – строго сказал ангел помоложе. – И объясни наконец, что ты тут делаешь и почему отрастил такую противную щетину? Сегодня же чтобы сбрил! Иначе о свадьбе можешь и не мечтать. Я с таким лешим к Регистрационной Дуге и на километр не подойду.

– Софи, Софи, дай Алёше сперва отдышаться, – примирительно сказал ангел постарше. – Полагаю, у него легкое помутнение рассудка на фоне экстремальной ситуации. А как он здесь оказался, догадаться несложно. Я же тебе сразу, как только услышал про побег, сказал, что Алёша устремится в Вятку, к родителям. Готов поспорить на подвеску своего «Фодиатора» – нашему другу и в голову не пришло, что именно там его и будут искать в первую очередь агенты Нулёвки. Он слишком далек от криминального мира, чтобы мыслить как преступник. Эх, Алёша, Алёша! А вот не сбежал бы ты из-под ареста, узнал бы, что с тебя сняты все обвинения.

– Как сняты? – Алексей мгновенно пришел в себя и приподнялся на локтях. – Все?

– Если не считать побега, – уточнил Николай Константинович. – Но, друг мой, эта статья гораздо менее тяжкая, чем теракт.

– Фууух, – выдохнул Алексей. – Елки… Поверить не могу. Значит, все-таки Катя настояла на моей невиновности?

– Можно и так сказать, – согласился Николай Константинович. – Но все же в основном благодари ученых, которые выяснили причину глобального сбоя. Произошла инверсия магнитных полюсов… А впрочем, ты сейчас немного не в себе, так что подробности потом, в другой обстановке.

– Так, ясно, что ничего не ясно, – сказал Алексей. – Я понял только то, что меня перестали подозревать в заговоре против императрицы и всего света. Ну и хорошо, ну и славно. А то я, видите ли, сейчас несколько не в форме. Притомился немного, по лесам и болотам гуляючи. Скажите мне лучше вот что: как вы-то тут оказались?

– Мы едем в Сибирь, строить мегамагнит, чтобы перевернуть полюса, – туманно объяснил Николай Константинович. – Софи я прихватил с собой, не решился оставить ее в Петербурге один на один с Рененнкампфом. Не нравится мне выражение его лица. Над девочкой сгущаются тучи, а матери, как всегда, ни до чего нет дела, кроме собственной персоны.

– К тому же я верила, что встречу тебя по дороге, – нежно сказала Софи. – Папа говорил, вероятность один к миллиарду, а я чувствовала вот здесь, – она прижала руки к тонкой льняной блузке, – и сердце меня не обмануло. Хоть я и не предполагала, что вместо своего милого Лелика увижу лесное чудище. Вот так бородища, а исхудал-то, исхудал как! Глаза голодные, из зарослей так и сверкают, ух!

– А на болоте-то вы что делали? – не понял Алексей. – Все дороги отсюда далеко.

– Мы за камышом, точнее, за рогозом сюда пришли, его тут много, – серьезно сообщил Николай Константинович. – Удивительно, Алёша, что именно его ты и держишь в руках с удивительным упрямством.

Алексей с удивлением осознал, что Николай Константинович прав – богатырь и правда притащил роковой рогоз вслед за собой. Верхняя часть камыша набралась болотной грязи и потеряла товарный вид. А вот раздвоенный белый корень, гордо возлежавший у Алексея на животе, смотрелся вполне внушительно даже на фоне вековых корней березы.

– Я без кофе не могу, Леля, ты же знаешь, – пояснила Софья, – а его нигде сейчас не найти, зерна из Южной Америки не доставляют, и вообще ничего ниоткуда и никуда не доставляют… А из сушеного корня рогоза получается что-то очень похожее на кофе. Нам тут в экодеревне, в паре километров отсюда, дали попробовать – неплохо, как ни странно, очень неплохо!

– Ёлки трясинные! – вдруг осенило Алексея. – Я же до сих пор не сказал вам спасибо за спасение. Если б мог, поклонился бы вам сейчас в пояс, но, боюсь, при первой же попытке свалюсь носом в колени Николаю Константинычу.

Будущий тесть только рукой махнул. А вот Софи оживилась:

– А знаешь, Лелечка, это очень хорошо, что ты теперь мой вечный должник. Не отвертишься больше никогда от маминого воскресного суфле!

* * *

2 июня

Где-то в мировом океане планеты Земля. Паром «Королева Елизавета II»

Генри


Жил-был на свете один хитрый рыжий лисенок по имени Фокси. Ну то есть это сам Фокси думал, что он хитрый. На самом-то деле лисенок наш был глупеньким и наивным, и все время попадал впросак. Особенно когда хотел всех обмануть. Приходит он как-то к медведю и говорит… Эй, да ты меня не слушаешь!

Генри потрепал Келпи по влажной гриве, и жеребенок навострил уши, не отрывая головы от теплой палубы. Внимательные серые глаза того же оттенка, что и у хозяина, на секунду приоткрылись, оценили обстановку, решили, что ничего достойного внимания здесь не происходит, и вновь зажмурились в сладкой неге. Келпи дремал, лежа на боку, что означало высшую степень доверия лошади к человеку. Жеребенку явно было хорошо в этот жаркий июньский денек… А вот его хозяин пребывал в затяжном отчаянии.

Генри с Келпи были совершенно одни на роскошном пароме посреди Балтийского моря. Впрочем, без действующей бортовой электроники этот суперкомфортабельный титан водоизмещением четыре тысячи тонн был лишь немногим лучше дырявой рыбацкой лодки. Неуправляемая посудина болталась по волнам без руля и без ветрил. В какой именно точке земного шара они с Келпи находятся прямо сейчас, Генри не имел ни малейшего представления. Вполне возможно, что паром уже давно покинул пределы Балтики и его вот-вот захватят сомалийские пираты.

Но об этом лучше было не думать.

– На чем мы остановились? Итак, сценарий мультфильма «Фокси». Сцена первая. Интерьер: медвежья берлога. Повсюду расставлены изящные бочонки с медом, на стенах – карикатуры на пчел в стиле Джона Лича. Это элегантная берлога в одном из лучших лесных пентхаусов. Входит рыжий лисенок Фокси. Он немного робеет в такой шикарной обстановке, но воинственно топорщит шерсть на загривке, готовясь обхитрить медведицу… Я вот знаешь о чем думаю, Келпи? – прервал сам себя Генри. – Где все чайки? Где альбатросы? Странно всё это. Может, половина Евразийского континента уже стерта с лица Земли ядерным взрывом, а мы с тобой и не в курсе? Хоть бы с Кейт все было в порядке… Идиотский любитель дешевых эффектов, – в миллионный раз принялся он за самоистязание, – безмозглый киношник, собственную семейную жизнь срежиссировать не смог!

История и правда вышла дурацкая, хоть и загадочная.

Сообщив молодой супруге, что отправляется к Черному морю на вручение «Золотой щуки», Генри сел в самолет «Санкт-Петербург – Глазго» и улетел в Шотландию. Вместо того, чтобы тупо надираться стаутом и разглядывать полуобнаженных шепсинских девчонок, принц-консорт рванул к озеру Лох-Несс, где его с хорошими новостями ждали приятели – генные дизайнеры.

Ну, это они так сами себя называли. А полиция разыскивала их как биохакеров. Занимались ребята не совсем легальными вещами. Редактировали ДНК млекопитающих. Возможно, в том числе и людей. Генри не спрашивал. Все, что ему нужно было знать – как обстоят дела с его личным заказом.

Оказалось, всё «оки-доки». Парням удалось-таки создать настоящую водяную лошадь – подарок для Кейт на коронацию. Опаздывали парни, конечно, прилично, все сроки сорвали. В последние дни перед 17-м мая Генри уже так нервничал из-за непредвиденной задержки, что почти не слушал болтовню жены про подготовку бала. Ему очень хотелось успеть со своим сюрпризом до этого самого бала. Он множество раз прокручивал в голове кадры воображаемого романтического кино: вот он верхом на полуфантастическом жеребце красиво рассекает залитую солнцем Неву; вот он мчится по Дворцовой набережной, а мокрые бока скакуна отливают жидким золотом; вот он протягивает уздечку своей обожаемой императрице и небрежно так говорит: «Маленький презент для тебя, дорогая. Его зовут Келпи и это первый в мире водяной конь. Он одинаково комфортно чувствует себя как на суше, так и на море».

Проблемы начались сразу, как Генри прибыл к лох-несским генетикам. Они обещали скроить из генома обычного серого жеребенка некое подобие ДНК знаменитой Несси, которую как раз недавно выловили из глубин таинственного озера и теперь вовсю изучали. Однако как биодизайнеры ни орудовали молекулярными ножницами, а все равно жеребенок больше двухсот метров подряд проплыть не мог. Впрочем, парни клятвенно заверили, что со временем Келпи натренируется и сможет преодолевать по воде до двухсот километров. Генри не особо им поверил, но жеребенка все равно забрал – Келпи его совершенно очаровал своими тоненькими ножками, которыми он быстро-быстро, как пропеллерами, перебирал при купании в озере, и влажными умными глазами. Английский принц до мозга костей, Генри всегда был неравнодушен к лошадям.

Они с Келпи не рискнули вот так сразу лететь на самолете (лох-несские гены все же рассчитаны на применение в другой стихии), а добрели до ближайшего порта под названием Инвернесс и купили билеты на паром «Королева Елизавета II», следующий прямиком до Санкт-Петербурга. Роковая ошибка!

Примерно за сутки до прибытия в порт назначения паром сломался в самой широкой части Балтийского моря. Причем сломался капитально. Отказало всё и сразу: навигация, двигатели, связь, даже кофеварка у бармена. Создавалось полное впечатление, что корабль плыл-плыл, да и приплыл в восемнадцатый век, где еще не изобрели электричество.

Ну, хладнокровных шотландцев, из которых состоял экипаж, такой ерундой не возьмешь. Капитан Огилви, убедившись в неработоспособности кофеварки и прочих жизненно важных систем корабля, приказал спустить на воду шлюпки и организовал настолько упорядоченную эвакуацию пассажиров, будто имел дело со стадом овец, которых нужно было перегнать на другое пастбище.

Келпи в шлюпку не помещался.

– Поймите, кэп, мне без него лучше к жене не возвращаться, – Генри растерянно взъерошил рыжие вихры. – Она же мне в жизни не поверит, если не увидит мой подарок собственными глазами.

– Все они такие, – понимающе усмехнулся Огилви. – Королевы.

– В точку, кэп, – кивнул Генри.

– Тогда передаю вам командование над судном, сэр, – Огилви подмигнул, хотя нет, показалось, откуда бы шотландцу этому научиться, – раз уж паром назван в честь вашей бабушки.

Капитан прыгнул в последнюю шлюпку и повел свою маленькую флотилию куда-то на юг, предположительно – в сторону острова Хийумаа Эстляндской губернии.

Генри же остался вместе с жеребенком на пустом пароме. Он переселился на открытую верхнюю палубу, потому что спускаться в темные каюты было по-настоящему страшно. Потихоньку подъедал запасы, рассчитанные на три тысячи пассажиров, тренировал Келпи в большом бассейне на палубе и сочинял сценарии мультфильма про лисенка Фокси. Для своего будущего ребенка, которого он непременно заведет с Кейт, когда вернется.

Если вернется.

Пока что «Королева Елизавета II» неприкаянно бороздила морские просторы, как «Летучий Голландец» нового образца.

Глава 2. Испытание на прочность

27 июня

Венесуэла. Порт Ла-Гуайра

Гавриил


В грязном портовом баре было душно, как в склепе. Окна, распахнутые настежь, не давали желанной прохлады. По подоконникам бил жаркий тропический ливень. В Венесуэле начался сезон дождей. Чертовски невовремя.

Потоки мутной воды стекали на стол, а оттуда на пол. Под кривоногими стульями бурлили ручьи, смешиваясь с пролитой рисовой чичей, отвратительной южноамериканской сестрой классического европейского пива.

Левинсон хмыкнул и задрал ноги в кроссовках, бывших когда-то белыми, прямо на стол. Столыпин испуганно оглянулся по сторонам:

– Гавриил, мне думается, не стоит привлекать к себе внимание – как бы нас не выставили за дверь за подобный моветон, уж простите за резкость.

– Ага, как же, – Левинсон лениво отхлебнул кокуя, венесуэльской кактусовой водки. – Нас скорее выставят за дверь из-за твоей миленькой офисной рубашечки, приятель. Ты погляди, где мы – и кто вокруг.

Ла-Гуайра, дрянной портовый городишко у подножия зеленой горы, был переполнен озверевшими моряками, застрявшими тут на неопределенный срок. Круизные лайнеры и рыболовные траулеры, землечерпательные драгеры и рефрижераторные суда – все они зависели от работы электронных систем. 17-го мая, как в сказке про Золушку, прекрасные водные кареты превратились в обыкновенные плавучие тыквы. Поскольку тыквы в управлении не нуждаются, служащим на них экипажам ничего не оставалось, как планомерно уничтожать запасы выпивки в округе. Испанцам даже не пришлось особо угрожать Ла-Гуайре. Они просто подождали естественного развития событий, стоя на рейде в Карибском море в паре миль от берега.

24 июня 2017-го года, спустя ровным счетом 196 лет после разгрома колонистов в исторической Битве при Карабобо, на горячую южноамериканскую землю вновь ступил испанский сапог. Пьяный порт сдался без боя, кажется, даже не осознав толком, что произошло. Взять Каракас, лежащий в тридцати километрах отсюда, было делом техники. Конкистадоры справились со столицей республики за один день. Венесуэла пала, обливаясь потом: жара стояла несусветная, а городские коммунальные системы, в том числе канализационная и станция очистки воды, наглухо отключились. Ослабленная, растерянная страна не могла сопротивляться. Союзники же, в том числе и Россия, так и не прибыли на помощь – каждый был занят решением собственных технологических проблем.

Ла-Гуайру охватила апатия и злоба. Левинсон и Столыпин думали встретить здесь ожесточенные бои – но видели лишь пьяные драки; ожидали кровопролитий – но лилась тут разве что мутная рисовая чича из краника в баре. За соседними столами звучала иностранная речь. Левинсон великолепно знал английский, поскольку много сотрудничал с американскими телекомпаниями, покупавшими у «Всемогущего» успешные проекты; и немного понимал немецкий благодаря общению с Мелиссой; но он едва мог разобрать десятую часть этой разноголосой брани. Задубевшие от солнца и свежего бриза физиономии моряков опухли от постоянного пребывания в нездоровой обстановке дешевого бара; временами Левинсону казалось, что их с Семеном окружает стадо морских слонов-альбиносов. Гавриил, с его интернациональной, ничем не примечательной внешностью, никого особо не интересовал. Его крупный нос и темные проницательные глаза одинаково органично смотрелись и в совете директоров «Всемогущего», и в этой замызганной забегаловке. А вот на Столыпина, похожего на трепещущего ангелочка с картин эпохи Возрождения, нетрезвые тюлени поглядывали с подозрением и агрессией.

– Кстати, чисто ради интереса, – продолжал Левинсон, – сколько их у тебя всего, этих рубашек? Мы с капитаном поспорили. Он говорил, пять, я делал ставку на дюжину. Но ты нас всех посадил в лужу вроде этой. – Он кивнул на пенистое болото под ногами. – Переодевался на шхуне каждый день. Можно подумать, у тебя в чемодане спрятан портал в параллельный мир, забитый наглаженной одеждой.

– Мамочка собрала в дорогу почти весь мой гардероб, – страдальческим голосом сообщил Столыпин, – а то вдруг у меня аллергия откроется на местный стиральный порошок. Положила мне двадцать четыре рубашки, из них шестнадцать с коротким рукавом и восемь с длинным на случай внезапного похолодания. А также тридцать шесть пар трусов, если вам интересно.

– Поверить не могу, что я еще помогал тебе перетаскивать все это барахлище с корабля на берег! – воскликнул Левинсон и даже поперхнулся от возмущения, после чего переключил свое внимание на содержимое своего стакана. – Чертова гадость… Что за название такое – кокуй… Так же омерзительно на вкус, как и на слух… Жаль, что нет у нас все-таки портала в другой мир. Достали бы нормальную выпивку.

– И гипоаллергенный стиральный порошок, – прибавил Столыпин. – А то у меня уже чистые трусы заканчиваются.

– Расслабься, приятель, – хмыкнул Левинсон. – Найдем здесь золу и я научу тебя стирать по-новому.

Руководители венесуэльской миссии прибыли в страну вчера, 26 июня; разумеется, инкогнито, под торговым флагом Турции, союзника Испании в Третьей мировой. Прошли уже целые сутки, а доморощенные спецагенты до сих пор так и не придумали, как попасть в центр Венесуэлы к месту слияния Апуре и Ориноко, где по расчетам нужно было возвести гигантский магнит. Еще меньше идей было по поводу того, как найти индейцев, которые являлись, сами того не зная, счастливыми обладателями строительного материала для Венесуэльского Магнита. У миссионеров были подробнейшие научные инструкции от Мустафы Блюментроста; у них была подробнейшая карта Венесуэлы; но больше, по сути, ничего. Бессмысленно было тратить время на поиск русского посла в Каракасе. Скорее всего, его-то испанцы арестовали в первую очередь.

От Столыпина толку было никакого. Он хныкал, как малолетний ребенок, и капризничал всю дорогу. Четыре недели в одной каюте с Семеном показались Левинсону адом. А ведь Гавриил так ждал от этой морской прогулки единения с природой! Условия для «возвращения к истокам» были идеальными: двухмачтовая бригантина 1704-го года постройки, с десятью парами вёсел и восемью пушками, которую императрица выпросила для миссионеров из музея Петра Первого; самая настоящая солонина на завтрак, обед и ужин; джин-тоник для профилактики цинги; и отличная компания в лице забавного толстого капитана, активного участника военных реконструкций Исторического общества. Но маменькин сынок Столыпин превратил приятный медитативный вояж в утомительное и банальное мероприятие вроде поездки в пассаж Второва с четырехлетним племянником и его бесконечными писклявыми вопросами вроде: «А мы уже приехали?», «А долго еще?» и «Дядя Гаврюша, а ты мне купишь блинов в «Помеле»?». Общаясь с Семеном, Левинсон порой чувствовал себя отцом-одиночкой, которого жена-карьеристка вроде Мелиссы бросила с бестолковым ребенком на руках. Вообще он довольно часто вспоминал Мелиссу во время путешествия. Намного чаще, чем хотелось бы.

– Ой, ой-ой-ой! – заверещал вдруг Столыпин. – Вытащите его, вытащите скорей! Гавриил, у меня в какао жук!

– Ох, горе ты мое, – вздохнул Левинсон, подцепляя указательным пальцем шевелящегося усача и отщелкивая его в дождь за окно. – И зачем ты только напросился в эту поездку? От жары тебе плохо, на стиральный порошок аллергия, насекомых боишься. А еще энтоломог называется.

– Я не энтомолог, я ботаник, – с видом оскорбленной невинности заявил Столыпин. – Хотите расскажу вам всё про вон тот плакучий кактус? – Он кивнул в сторону улицы, где уродливые колючие лианы с лохматыми бутонами ползли вверх по покосившимся столбам линии электропередачи.

– Не хочу, – мрачно ответствовал Левинсон, проглатывая залпом остатки кактусовой отравы из своего стакана. – Хватит с меня местной флоры на сегодня. Мы с тобой зачем сюда пришли? Проводника искать по джунглям. Ну так давай начинать знакомиться с местной фауной.

Однако Столыпина было не остановить.

– Селеницереус грандифлорус, семейство кактусовые, ареал обитания – тропические леса Южной Америки, – детское лицо Столыпина впервые за долгое время приобрело воодушевленный вид, наивные голубые глаза светились от удовольствия чистого знания. – Воздушные побеги этого кактуса имеют ребра и воздушные корни, что позволяет ему цепляться к различным опорам – к деревянным столбам в данном случае. Ароматные цветки Селеницереуса достигают тридцати сантиметров в длину и распускаются исключительно по ночам. За эту удивительную особенность растение получило романтичное название «Царица ночи»…

– Мелисса, – сказал Левинсон.

– Что? Ну, если подумать, госпожу Майер и правда можно было назвать Царицей ночи…

– Нет, Семен, – Левинсон схватил товарища за руку. – Смотри – там Мелисса!

Экс-премьер-министр Российской империи, если это и правда была она, а не ее призрак, во что скорее был готов поверить Левинсон, подошла к барной стойке и окликнула бармена.

– Семен, Семенушка, – отчаянно просипел Левинсон. – Ты тоже ее видишь? Или у меня галлюцинации от проклятой кактусовки?

– Вижу, сударь, вижу, – так же ошеломленно отозвался Столыпин. – Только, прошу, отпустите мою руку. Вы мне сейчас все пальцы переломаете.

Левинсон хмурился и смотрел на Мелиссу, стряхивающую воду с плаща и непринужденно общавшуюся с барменом. За последние недели она сменила привычные шпильки на военные ботинки с высокой шнуровкой, а классический брючный костюм – на сине-белую испанскую военную форму с широким кожаным ремнем, подчеркивающим талию. Стрижка у нее теперь была под мальчика, и все же это однозначно была она, Мелисса Майер, бывшая возлюбленная Гавриила Левинсона и бывшая глава правительства Российской империи.

Ее появление вызвало в переполненном баре эффект брошенного в воду камня. Моряки начали волноваться и орать нечто игривое на разных языках. Мелисса обвела крикунов своим фирменным надменным взглядом и вновь повернулась к стойке. Крикуны обиделись. Некоторые из них, пошатываясь, направились к ней.

– Семаргл меня разбери, – пробормотал Левинсон. – Пора вмешаться.

Бросив взгляд на густую толпу, преграждавшую ему путь к Мелиссе. Левинсон запрыгнул на липкий, как дно помойного ведра, стол, набрал побольше воздуха в легкие и гаркнул на английском:

– Эй! Парни! Всем кокуй за мой счет! Выпьем за… – Он стал лихорадочно думать, какой тост может объединить всех этих людей. «За свободную Венесуэлу» – нельзя, в зале были испанцы. «За короля Луиса Второго» – тем более нельзя, местные льянеро прикончат его прямо на этом столе. – За электричество!

Бар утонул в аплодисментах и кокуе. За возвращение электричества, которое никто не замечал и которое оказалось почти столь же важным, как воздух, хотели выпить все.

Тяжело спрыгнув со стола – сорок лет не двадцать, – он обнаружил рядом ее.

Мелисса, чертовски хорошенькая с этой мокрой короткой стрижкой, насмешливо наблюдала за его неуклюжими маневрами, потягивая нечто волшебно-золотистое из толстодонного стакана, на удивление чистого по венесуэльским стандартам.

– Ты где угодно шоу устроишь, как я погляжу, – сказала Мелисса, и Левинсон отчего-то взволновался, как двадцатилетний мальчишка, услышав этот опьяняющий голос.

– А ты все так же где угодно раздобудешь скотч, – принюхался Левинсон. Он изо всех сил старался сохранить ироничную независимость. Хотя ему и правда было интересно, как Мелиссе удалось выпросить столь благородный напиток в океане скверной кактусовки, в котором Левинсон купался последние сутки.

– Испанский мундир плюс моя собственная неотразимость, – усмехнулась Мелисса. – Хочешь, и тебе достану?

– Мне, пожалуй, на сегодня хватит градусов, – отказался Левинсон. – Лучше скажи – какого черта ты тут делаешь?!

– Тот же вопрос и к тебе… Майн Готт! А это кто там у нас у окошка прячется? – Вот теперь Мелисса удивилась по-настоящему. – Неужто герр Столыпин собственной персоной? Здравствуй, дружок. Вот уж кого точно не ожидала здесь встретить! От Габриэля всего можно ожидать, но ты-то, Семён? Как тебя мамочка отпустила?

– А она и не отпускала! – хвастливо сказал Столыпин, ероша свои бараньи кудряшки, заметно отросшие за последний месяц. – Я ей как мужчина заявил – еду и всё!

– Похвально, дружочек, похвально, – умильно сказала Мелисса. – Ну-с, а теперь давайте все по порядку.

Столыпин взахлеб бросился рассказывать Мелиссе про инверсию, про два гигантских магнита, про то, как он пошел против мамули. Как они с Гавриилом пробирались сквозь притихшую Европу, охваченную смятением и тревогой. Как они попали в шторм посреди Атлантики. Как он боится пробовать местную кухню и питается последние сутки одним только какао. Про жука в чашке. Про то, что внезапно, уже перед самым отъездом, выяснилось, что у них строго ограничено время на выполнение миссии – академики подсчитали, что запасов на Луне хватит примерно на полгода, а значит, они с Левинсоном должны уложиться в сто восемьдесят дней. Семнадцатое ноября – час «икс». Кучу времени потратили на плавание – невозможно поверить, что раньше только так и путешествовали, черепашьими темпами! Теперь до семнадцатого ноября остается всего сто тридцать девять дней, а они пока даже не представляют, как добраться до долины Апуре, не говоря уже про всё остальное…

Семен рассказывал, Мелисса слушала, позабыв про свой виски, а Левинсон старался на нее не смотреть: разглядывал сквозь ливень силуэты испанских кораблей, пришвартованных неподалеку; считал выбитые окна в пестрых трущобах, которые сами венесуэльцы называли «барриос»; бросил это безнадежное занятие, когда понял, что никаких окон в барриос изначально не было; и не удержался, впился-таки глазами в Мелиссу.

Она была очень хороша. Загорела, помолодела. Он попытался уверить себя, что причиной теплой волны, которая поднималась у него в груди, был тошнотворный кокуй, но нет – чувство было слишком приятным. Левинсон вынужден был признать, что он рад-радешенек видеть свою бывшую возлюбленную. Сейчас, когда ей не нужно было от него ни прямых эфиров, ни ток-шоу в прайм-тайм, ни продюсерских услуг по формированию позитивного общественного мнения, ни квадрокоптеров, – она казалась такой расслабленной, несмотря на окружавшую их дикую обстановку.

Ему всегда нравились сильные женщины. В этом было несчастье Левинсона. Он завоевывал очередную неприступную крепость, после чего терял к ней всякий интерес. Теперь, когда Мелисса вновь оделась в броню гордости и самостоятельности, он готов был сорвать с нее этот синий мундир прямо здесь и сейчас, на этом липком столе.

Духота, шум тропического дождя, бьющего по крыше из сухих пальмовых листьев, острое ощущение опасности и богиня войны с короткой стрижкой напротив – о да, давненько он не испытывал таких всепоглощающих, восхитительных эмоций. Ради таких моментов и стоит жить. Каждое мгновение рискуя умереть.

Черт возьми, кажется, он все-таки перебрал проклятого кокуя.

Левинсон откашлялся и прервал очередной страстный пассаж Столыпина, посвященный малярийным комарам, которых Семён ожидал здесь встретить на каждом шагу, но пока не встретил ни одного.

– Брось, приятель, ты для них невкусный – слишком пресный, – успокоил юного товарища Левинсон. – К тому же их наверняка смыло в канализацию дождем. Предлагаю тебе почтить память малярийных комаров, погибших во цвете лет, минутой молчания, а мы с госпожой Майер пока обсудим, как она оказалась в Ла-Гуайре.

Мелисса пожала плечами:

– Примерно как Колумб, – она пригубила скотч, – я думала, что корабль плывет в Индию. Оказалось, в Южную Америку. С испанским у меня всегда были проблемы, ты же знаешь. Опомнилась, когда мы уже болтались посреди Атлантики.

Левинсон расхохотался. История показалась ему отличным анекдотом.

Мелисса, чей взгляд заметно смягчился под воздействием виски, тоже слегка улыбнулась.

– Чертов дон Карраско! Наобещал мне с три короба – лучшие пляжи Гоа, бесплатные коктейли всю дорогу, форму вот красивую подарил – и сунул на эту посудину.

– Специально? – потрясенно спросил Столыпин.

– Не будь ребенком, Семен, – пристыдила его Мелисса. – Естественно, специально. Ему нужно было услать меня как можно дальше. Желательно – в самую опасную точку мира. Боялся, что я вернусь в Россию.

– А ты собиралась? – небрежно поинтересовался Левинсон.

– О черт! Однозначно нет, – сердито отозвалась Мелисса.

– Зачем ты вообще с ним связалась, с этим сомнительным типом, Карраско? – спросил Левинсон. – Чингисхан и Маккиавелли были заняты и не ответили на твой звонок?

– Затем, – объяснила Мелисса. – Только у Испании флот и был на ходу, потому что страна застряла в средневековье. Все европейские страны слишком продвинутые, чтобы справиться с отказом всего оборудования сразу. А конкистадоры – прыг на свои развалюхи-галеоны и скрипучие каравеллы, и вперед, завоевать растерянный мир.

– Так ты тут одна? – уточнил Левинсон.

– Ухаживает за мной один офицер с корабля, охраняет от льянеро, предлагает отвезти на ближайший райский пляж, – пожала плечами Мелисса. – Но пока я предпочитаю испанцу скотч.

Она вдруг подхватила мокрый синий плащ и встала.

– Что ж, милые мои, приятно было поболтать, – сказала она, глядя в окно на дождь. – Успехов вам в вашем приключении. А я пойду, пожалуй. Буду просить моего испанца увезти меня отсюда обратно в Европу. Я все-таки не Колумб. Нечего мне тут делать.

Левинсон вскочил и загородил ей проход.

– Постой, Мелисса.

Она вопросительно смотрела на него с незнакомым выражением в глазах. Зрачки у нее были золотистые, как виски.

Левинсон понял, что у него только одна попытка.

– Мы же все-таки в Южной Америке, – серьезно сказал он. – Давай выпьем по чашке настоящей арабики.

* * *

28 июня

Российская империя. Санкт-Петербург. Зимний дворец

Екатерина


Я бы все отдала за стакан березового сока, – сказала Екатерина, глядя на свою чашку с кипятком, в которой суетились две чаинки. Чаинки были маленькими, но активными, и всеми силами старались изобразить из себя нормальный чай: группировались то так, то эдак, опускались на дно, поднимались к поверхности. Но все усилия их были напрасными. По вкусу, да и по всем остальным характеристикам, напиток как был обыкновенной невской водой, так ей и оставался.

– Я читал, что еду лучше запивать простой водой, так полезнее, – оптимистично заявил Иван. От своей сегодняшней чаинки он отказался в пользу Екатерины.

– Было бы что запивать, – вздохнула государыня.

На стоящей перед императрицей тарелке из фарфора французской мануфактуры Сен-Клу начала XVIII века высилась горка гречневой каши – настолько маленькая, что можно было в подробностях разглядеть изысканные кобальтовые узоры на дне тарелки.

– А помнишь, какие обеды давала нам Скатерть-самобранка в Царском Селе? – Екатерина мечтательно прикрыла глаза. – На телешоу, где вы с ребятами ко мне сватались… Какие времена были – беззаботные, веселые, простые… Эх, ну и дурочка я была! Надо было тогда брать от жизни всё. И всё меню Скатерти заказать целиком, от жареных груш с голубым сыром до котлет из карпа в стиле гефилте фиш, от чатни из кабачков с изюмом до овсяно-мятного пудинга с яблочным топингом… И на Генри не стоило так зацикливаться… Он ведь даже не удосужился поучаствовать в отборе! – ни с того ни с сего вспомнила Екатерина и снова жутко разобиделась на мужа. – Даже простенькую видеоанкетку не снизошел записать для меня! А еще киношник. Весь в премиях, видите ли. Весь в «Щуках», как я в проблемах. Коронацию мою пропустил. И вообще все на свете пропустил.

– Уверен, что Генри и сам отчаянно жалеет, что не смог приехать на коронацию, – вежливо сказал Иван.

– Ага, жалеет он, как же. Загорает небось в свое удовольствие, – буркнула Екатерина, сердито стуча ложкой по старинной тарелке.

Хозяйственная мадам Столыпина, присутствующая за столом, тут же сделала ей замечание.

Последние шесть недель, прошедшие со дня коронации, мамочка Семена на добровольной основе вела хозяйство неумехи-государыни. Сперва пошли в дело тюбики с разноцветным месивом для Скатерти-Самобранки. Мадам придумывала из полупластмассовой жижи странные, фантастические, но вполне съедобные блюда. Потом тюбики закончились и Столыпина стала бегать на Литейный, в ближайший Императорский центр помощи, где петербуржцам по талонам выдавали продукты со складов «Пассажей Второва». Жалкие крохи, но все же лучше, чем сомнительные тюбики. Обед она готовила в маленькой ржавой печурке на Метрдотельской Кухне; тут же кипятила воду для стирки и раскаливала утюг, несмотря на июньскую духоту. Мадам Столыпина просто не могла допустить, чтобы ее венценосная подопечная показывалась на людях в грязных мятых футболках. Пузатая пыхтелка на чугунных ножках была маловата для нужд четырех человек и безумной страсти мамули к стирке. Но за последние полвека все остальные дворцовые печи постепенно отключались от ненужной ныне системы дымоходов, спроектированной еще в 1835-м году военным инженером генералом Аммосовым. Многочисленные камины, голландки, шкафы для пирожных, плиты, русские печи, бывшие ранее устройствами жизненной необходимости, в двадцать первом веке превратились в декоративные бессмыслицы. Как, собственно, превратились в них и сами российские монархи, думала Екатерина в минуты уныния. От печного жара круглые щеки мадам, и без того всегда румяные, полыхали алым пламенем, как у купчихи с картины Кустодиева.

Большой проблемой было топливо. Чем кормить прожорливую печурку? Екатерина категорически запретила вырубать коллекционные хвойные деревья, которые ее дед разводил во внутренних двориках Зимнего. Дубок, самолично посаженный Екатериной на следующий день после свадьбы, пока не представлял из себя ничего интересного: тоненькая хворостина с робкими листиками. До питомника с елкокапустами было далеко, каждый день не набегаешься. Дикие леса находились еще дальше – столица прилично разрослась со времен Пушкина. Попробовали пустить в дело уродливые офисные стулья, оставшиеся в великом множестве после отъезда министерских клерков в Сибирь, но оказалось, что чиновники были ребятами скромными и сидели на обыкновенном дешевом пластике, который для растопки печи не годился.

Архитектор Иван грудью встал на защиту великолепных интерьеров дворца – старинный паркет и антикварная деревянная мебель могли себя чувствовать рядом с ним в полной безопасности, горнило им не грозило. Иван вообще относился к Зимнему с профессиональным упоением, часами бродил по пустым анфиладам, впитывая идеи Растрелли. Как-то раз, исследуя просторные подвалы здания, Иван наткнулся на горы верноподданнических записок с сердечками, адресованных российским императорам, начиная с Николая Второго и далее в хронологическом порядке. Были там и свеженькие, собранные на опустевшей площади 17-го мая. Но в основном попадались сердечки, датированные Днями Гнева разных лет. «Каждый раз двадцать девятого февраля нас заваливают открытками, – объяснила Екатерина Ивану. – Вместо того, чтобы высказывать претензии к власти, граждане нами восхищаются, да еще и подарочки дарят, всяких мишек плюшевых и прочую дребедень… По крайней мере, раньше дарили и восхищались», – прибавила Екатерина, подумав. «Может, тогда пламя любви народной нас и согреет?» – остроумно пошутил Иван и потащил связки разноцветных посланий на кухню.

За целый век скопились тонны записок, но вряд ли их хватило бы на предстоящую осень и уж тем более зиму. По подсчетам Ивана выходило, что топливо в Зимнем закончится в конце ноября – почти одновременно с запасами лунных блокадников. «У нас хотя бы кислорода сколько угодно, а на Луне и воздух-то в ограниченном количестве», – подбодрил Иван Екатерину, когда та стала сокрушаться, как же она будет отапливать Зимний в декабрьскую стужу. Однако его утешения возымели обратный эффект: Снежная королева Екатерина разревелась как ребенок, вообразив неотвратимую гибель Ангела Головастикова, которого вообще-то терпеть не могла, и еще восьмидесяти двух человек, застрявших на голубой планете. Иван растерялся: «Что ты, Кать… Ну правда… Не расстраивайся, раз Николай Константиныч за дело взялся – успеет! Построит магнит в срок. И Левинсон тоже парень не промах… Да-да, мадам, и Семен, разумеется, тоже, вы меня опередили. Ваш сын безусловно сыграет в Венесуэле решающую роль, я в этом уверен так же, как и вы», – галантно кивнул он мадам Столыпиной, которая прибежала на плач Екатерины.

Собственно говоря, главной целью пребывания мадам в императорской резиденции было ожидание известий о сыне, выполняющим сверхважную миссию в Венесуэле. Столыпина была готова терпеть личные неудобства, выполнять любую черную работу, лишь бы только быть рядом с императрицей в тот момент, когда к Екатерине явится посланник Семена с докладом об успешном спасении планеты. Мадам уже несколько раз показывала государыне платье с кринолином и кружавчиками, которое наденет на церемонию награждения сына Нобелевской премией мира. Екатерине уже пришлось пообещать Столыпиной учредить ради Семена новый, невиданный Орден, обязательно с голубой ленточкой, чтобы сочеталась с «красивенькими глазками моего мальчика».

От двери послышался густой бас:

– Ваше величество, почтальон! – В Малую Белую столовую заглянул казак Харитон. – Прикажете впускать?

– Да, Харитошенька, зови, скорей зови! – экзальтированно воскликнула мадам Столыпина, не дожидаясь ответа государыни. Пухлое лицо мадам все осветилось надеждой. – Вдруг от Сенюшки чего? Я уж извелась вся, нервная система у меня нежная, того и гляди заболею… Ну, не томи душеньку!

Екатерина согласно кивнула. Она бы тоже не отказалась получить пару-тройку хороших новостей. Без Интерсетки жизнь была просто невыносима. Информационный голод терзал молодую императрицу почти так же жестоко, как и пустой желудок.

– Дзинь! – сказал Флоп, бывший системный администратор Зимнего, входя в столовую. – У вас есть четыре непрочитанных письма!

С тех пор, как в 1965-м году сотрудники Оренбургского технологического университета придумали электронную почту, профессия обычного почтового служащего начала потихоньку исчезать. К 2017-му году встретить реального почтальона на просторах России было так же сложно, как найти пуховой платок в современной Оренбургской губернии, центре прогресса и высоких технологий.

В тот момент, когда мир остался без электричества, миллионы программистов лишились работы. Разработчики приложений для Разумных Перстней, администраторы серверов, дизайнеры индивидуальных ячеек в Интерсетке, – все они внезапно оказались в грубом реальном мире, который нельзя было перезагрузить и откатить к предыдущей сохраненной версии, если что-то пошло не так.

Слоняющиеся без дела молодые мужчины, да еще и расстроенные полным отсутствием компьютеров – это прямая угроза общественному спокойствию. Несмотря даже на то, что большинство программистов были вполне себе хилыми безобидными юношами, вместе они представляли силу, вполне способную перевернуть страну вверх дном. Пока Екатерина вместе с айтишниками страдала от компьютерной ломки, барон Бланк оперативно внес на рассмотрение парламента закон о временной занятости программистов. Их всех приписали к местным отделениям Почтовой службы Российской империи. Так Флоп стал официальным почтальоном Зимнего дворца.

Работа ему, похоже, нравилась, вид он имел деловой и бодрый, а ведь раньше блуждал по галереям дворца, как сонная муха. В каком-то музее Флоп выпросил старинную шерстяную фуражку с золотой кокардой и лакированным потертым козырьком. Для пущей солидности, а может, и просто от лени, сисадмин отрастил себе бородку, пока довольно жидкую. Бороденка жутко раздражала Екатерину. Императрица с уважением взглянула на гладкий подбородок Ивана – экс-жених каждое утро с риском для жизни скреб подбородок канцелярским ножом; обычные, не электрические бритвы в последние десятилетия стали дефицитом.

Флоп расстегнул молнию на своей сумке для лэптопа и достал оттуда тонкую стопку писем для императрицы, снова звонко дзинькнув при этом. В работу он привносил толику творчества – при доставке писем издавал классические звуковые сигналы электронной почты. Например, сейчас сисадмин воспроизвел звоночек почтовой программы, установленной на Перстнях серии «Кольцо Марсианского Всевластия».

Флопу предложили гречневой каши и витаминного салата из елкокапусты, однако почтальон помотал головой, с гордостью заявив, что он на службе и ему еще в Адмиралтейство нужно заглянуть, передать морскому министру письмо от Константина Алексеевича.

– Так морской министр вместе с военным и всеми остальными в Сибири, – с горечью сказала Екатерина. – Адмиралтейство пустое стоит. Я в столице, Флопчик, совсем одна. Давай мне дедов конверт.

Новоиспеченный почтальон, подумав, отказался выполнить просьбу государыни.

– Что ж ты, голубчик, письмо от моего родного дедушки мне не отдашь? – растерялась Екатерина.

– Вам он, может, и дедушка, а почтовому ведомству – абонент! – сурово объявил Флоп, запоздало прибавив: – Ваше величество.

– Флопчик, дружочек, ну как же так? – Екатерина никак не ожидала подобной щепетильности от простого сисадмина.

– Абонент доверился Почте Российской империи! – провозгласил Флоп. – И Почта Российской империи не разочарует его. Уж простите, ваше величество, но постановления суда на прочтение чужого письма у вас нет.

– А вдруг письме про Генри? – взволновалась Екатерина. – Дедуля мог узнать что-нибудь. Его домик совсем рядом с шепсинскими киностудиями.

– Но зачем бы ему писать об этом морскому министру? – резонно возразил Иван.

– Так, ну всё, – из-за стола поднялась рассерженная мадам Столыпина, – да что ж такое делается-то, люди добрые! Ты как государыне смеешь отказывать! Ну сейчас я тебя отшлепаю, маленький негодник…

– Я буду жаловаться начальнику отделения! – пискнул Флоп и выскочил из столовой вместе с дедовым письмом, бубня себе под нос «ну и дела».

– Задержать его, ваше величество? – предложил Харитон.

– Ты что, Харитон, выдумал, – Екатерина замахала руками. – Зачем нам неприятности с полицией? И без дежурного городового у нас проблем полным-полно… Как в воду глядела, – пробормотала она через пару минут, распечатав адресованные ей конверты. Мадам Столыпина, убедившись, что от Семена ничего нет, величественно уплыла в сторону кухни бороться с грязной посудой, а Екатерина принялась за чтение.

Первое письмо было от начальника юридической службы ее родного Русско-Балтийского завода, на котором Екатерина столько лет трудилась оператором колл-центра, пока отец не передал ей престол. Юрисконсульт Русско-Балта ставил Екатерину в известность о том, что предприятие подает на нее в суд «из-за грубого нарушения корпоративных правил». В ходе служебного расследования выяснилось, писал юрист, что Екатерина передала конкуренту – Русскому автомобильному заводу Пузырева – секретную технологию аква-авиа-автомобиля, принадлежащую на правах собственности Русско-Балтийскому автомобильному заводу. Несмотря на то, что в связи с глобальным технологическим сбоем аква-авиа-автомобильная технология под рабочим названием «Фодиатор» потеряла свою ценность, Русско-Балт «не намерен оставлять корпоративное преступление без внимания» и будет отстаивать свое право на возмещение убытков в суде. Урон, нанесенный имиджу предприятия, юридический отдел завода оценил в сумму, равную стоимости всего Зимнего дворца.

– Что?! Да я никогда… Да как им не стыдно… Чтобы я, верный русско-балтовец во втором поколении, предала интересы родного завода…

Захлебываясь от несправедливой обиды, ужасаясь перспективе потери императорской резиденции, Екатерина принялась зачитывать письмо Ивану, как вдруг остановилась на полуслове. Она вспомнила. Она всё вспомнила. Как-то раз в колл-центр завода обратился клиент с никнеймом «Воздушный Шар». Он интересовался перспективами серийного выпуска летающих-плавающих автомобилей. Екатерина, желая угодить клиенту, слишком подробно рассказала ему про революционную пневматическую подвеску, придуманную ее папенькой для экспериментального «Фодиатора». И даже, помнится, приложила папенькин чертеж к электронному письму. Кто же знал, что под дурацким никнеймом скрывался конкурент Пузырев.

– Чтоб меня Нептун трезубцем проткнул, – прошептала Екатерина, уставившись в елкокапустный салат невидящим взглядом.

Иван только головой покачал, услышав подробности случившегося.

– И впрямь грубое нарушение, – со вздохом согласился он. – Не расстраивайся, найдем хорошего адвоката.

– А если потеряем Зимний? – с трудом сказала Екатерина.

– Тогда пусть у директора Русско-Балта голова болит, как этот дворец зимой топить, – Иван решительно забрал у нее неприятное письмо. – Давай следующее.

Однако следующее тоже никуда не годилось. Послание было с Байкала, от барона Бланка. Он сухо сообщал, что все государственные деятели благополучно добрались до «Сибирского Петербурга», как он называл Иркутск. Далее он настоятельно рекомендовал государыне не выходить из дворца «даже в случае пожара». По словам Бланка, по всей России «разгорается гнев народный». Причин было две. Во-первых, отключение электричества, в котором люди (все, кроме ученых) винили лично Екатерину. Во-вторых, новый закон, устанавливающий особый налог на содержание монарха в размере одной копейки в год с каждого гражданина империи. Теперь уже никто не помнил, что нововведение придумал Ангел Головастиков в недолгую бытность свою императором. Подданные возмущались, что мало того, что Екатерина лишила их необходимого комфорта, так еще и денег с них теперь требует, пусть смехотворных, но тут сам принцип важен! Если верить барону, лидеры подпольной оппозиции взывали: «Романовы будут купаться в деньгах, а мы – в грязных холодных лужах?» Не нужно было иметь особые способности, чтобы подсчитать, что государыня будет получать более ста шестидесяти тысяч рублей в месяц. Это при том, что, например, пенсия императора в отставке Николая Константиновича составляла двести тридцать рублей в месяц. «Я делаю все возможное, чтобы погасить пламя недовольства, но, боюсь, ваше величество, для этого не хватит и всех байкальских вод… Ради собственной безопасности, ради спасения собственной жизни, наконец, не покидайте крепкие стены Зимнего», – повторял он в последних строчках.

Зато третье письмо было теплым и славным. Его прислал отец. Папенька коротко описывал «вполне удовлетворительные» условия жизни в деревушке Сарме, где поселилась команда столичных инженеров под его руководством, докладывал о подготовке к строительству Сибирского Магнита и сообщал неожиданную новость.

– Вань, они встретили Алексея! – радостно изумилась Екатерина. – Нашего Алешку! Посреди леса, представляешь? С ним все в порядке, он прямо герой, добыл им какой-то удивительный корень, из которого они наварили кофе на всю компанию… Так, и Софья с ними, – Екатерина слегка помрачнела. – Я все же надеялась, что она не потащится в сибирскую глушь, а вернется в свою Испанию… Но нет, прилипла к ним, как вечный пластырь… Тоже мне жена и дочь декабриста, – пренебрежительно фыркнула государыня.

– Не имею чести быть знакомым с твоей сестрой, но если она хоть немного похожа на тебя, Николаю Константинычу и Алеше повезло оказаться в ее компании, – Иван, как всегда, старался снять напряжение. – Похоже, она так же предана любимому, как и ты, Катя.

Он взглянул на молодую императрицу, и она различила в синих глазах плохо скрытую тоску:

– Ты ведь тоже отправилась бы за Генри на край света?

– А? Ну да, ну да, – рассеянно ответила Екатерина. – Отправилась бы на край света, чтобы сказать ему, что он негодяй, каких свет не видывал.

В конце письма папенька наспех пририсовал смешного совенка – совсем как в детстве, когда старался ее утешить. «Держись, милая Кати, не теряй лица, – советовал он в постскриптуме, – как можно больше общайся с народом, разговаривай по душам с простыми людьми, знай их радости и горести. Вдохновляй и поддерживай, тогда тебе и самой будет легче. Будь смелее. Будь решительнее. В русских людях твоя сила, а их сила – в тебе».

– И что это должно означать, интересно? – вздохнула Екатерина. – Ладно, раз папенька говорит, нужно отправляться в очередной объезд. Больше не будем носиться по улицам рысью, словно маленькие трусишки. Я бы даже и на карете поехала, как полагается государыне. Раз папенька сказал вдохновлять.

– Карета развалится сразу, – предупредил Иван. – Это та, в которую сердечки в День Гнева бросают? Я ее в конюшне видел. Так вот она и годится разве что в качестве почтового ящика. Попробуем сесть в нее, тут же распадется на части. Одно название – карета. А на самом деле фикция.

– Ладно, – насупилась Екатерина. – Тогда верхом. Но не быстро! С королевским достоинством. Поедем в Императорский центр помощи.

– Но ведь именно там собираются самые отчаявшиеся, – с тревогой сказал Иван. – А барон Бланк не рекомендовал…

– А папенька рекомендовал, – упрямо заявила Екатерина. – И несмотря на то, что он начал выражаться в стиле доморощенного Далай-ламы, я ему больше верю, чем какому-то лысому зануде. Так что хорошо, что там самые отчаявшиеся – иначе откуда мне горести народные узнавать?

– Может, хотя бы вуаль наденешь? Густую, – предложил Иван. – Мадам Столыпина вмиг соорудит. Как говорят французы, она может из ничего сделать шляпку, салат и скандал.

– Не хочу, – отрезала Екатерина. – Буду загорать лицом. И вообще, хватит меня от всего отговаривать. Я ничего такого не сделала, чтобы в парандже ходить. Разве что главную корпоративную тайну тысячелетию разболтала Пузырёву. Но больше точно ничего. Не понимаю, за что меня ненавидеть?

* * *

Все еще 28 июня

Российская империя. Санкт-Петербург. Центральные проспекты

Иван


Иван был совершенно согласен с Катей – ненавидеть ее было не за что. Ее можно было только любить. Отчаянно, безнадежно, тайно. Проклиная своих родителей за то, что они не Виндзоры и не Маунтбаттены. Проклиная себя за то, что год назад упустил верный шанс на руку и сердце лучшей женщины всей земли, от южного магнитного полюса до северного, в любом порядке. Проклиная свою порядочность, которая не давала ему предать Генри, будь тот худшим мужем на всей земле, от северного магнитного полюса до южного.

Ду-рак, ду-рак, ду-рак – выстукивали копыта лошадей по гладкой мостовой. Иван снова, как и всегда, сопровождал государыню в объезде пустынной столицы.

Потомок рязанской ветви архитекторов Воронихиных всегда чувствовал себя в Петербурге неуютно. Центр мегаполиса казался ему слишком надменным, высотные спальные районы – чересчур прогрессивными. Иван привык к доброжелательной малоэтажной провинции, а здесь над его головой носились красные остромордые трамваи, а на тротуарах суетились роботизированные дворники.

Точнее, раньше носились и суетились. Сейчас весь город словно поставили на паузу. Остромордые трамваи увез с собой Николай Константинович, прозрачные воздушные тоннели стояли пустые. Роботизированных дворников то ли расхитили, то ли спрятали подальше, в ожидании светлого во всех смыслах будущего. Автомобили застыли посреди проезжей части, как будто великанский ребенок разбросал свои игрушки; не было в них ни водителей, ни пассажиров. Пешеходы, даже на широком Невском, попадались редко. Печально темнели уличные экраны. Без привычной рекламы было скучно и тоскливо. Небо смотрелось совсем пустым – ни квадрокоптеров, ни птиц.

– Город стал каким-то чужим. Зловещим, – Катя эхом повторила мысли Ивана. – Всё здесь излучает враждебность. Не только люди. Даже, кажется, стены зданий.

Иван думал-то точно так же, но не мог себе позволить расклеиться при императрице. Он обязан был поддерживать ее боевой настрой. Даже если прямо здесь и сейчас упадет в голодный обморок. Свою порцию каши Воронихин тоже зачастую отдавал возлюбленной, ссылаясь на несуществующую аллергию на гречу. Аллергия у него была только на рыбу, но рыбу петербуржцы не видели на своих столах с мая, потому что за последние полвека разучились ее ловить без специальных технических приспособлений. Мимо шли косяки корюшки, маленькой вкусной селедки, но никто не знал, какую приманку цеплять на удочку, сколько минут ждать клева, как починить дырявую лодку и почему свежая корюшка пахнет огурцом. Интерсетки, всезнающей виртуальной энциклопедии, не было, обычной же сетью они пользоваться толком не умели, и рыба уходила непойманной, оставляя после себя загадочный огуречный аромат.

Больше всего Иван мечтал о толстом, истекающем прозрачным соком стейке. Как бы он на него набросился!.. Нет, не так. Больше всего он мечтал о Кате, говядина занимала призовое второе место. Однако Иван не позволял себе воображать, как бы он набросился на замужнюю государыню императрицу, поэтому заставлял себя думать о филе миньон с тающим чесночным маслом и веточкой розмарина рядом на тарелке. С поставками мяса в столице тоже были проблемы. Как хранить его летом, без холодильников, в промышленных масштабах? Толкового решения до сих пор не нашли. Любые варианты упирались в тот факт, что на производстве отсутствовало электричество. А голыми руками на всю страну мяса не накоптишь, не насолишь и не упакуешь.

Около месяца назад к императрице приходил глава Гильдии фермеров, предлагал ей индивидуальную доставку свежих продуктов с ближайших полей. Она отказалась. Оскорбленно заявила, что разделит с народом все беды, от начала до конца. Она была особенно прекрасна в ту минуту: в глазах зеленый королевский огонь, нежные скулы сияют гневным румянцем, русые волосы разметались по плечам, как мантия… Тогда, 21 мая в 10 часов 10 минут, Иван Воронихин понял, что пропал.

Он позабыл обо всем: о любимой работе, о матери с отцом, о верной собаке Золушке, которая ждала возвращения хозяина, скучая в гостях у его родителей. Но Иван думал не о Золушке. Он думал о той принцессе, которую так глупо потерял год назад. Теперь он своего счастья не упустит.

За последние неделя Катя сильно похудела, потеряв тот здоровый спортивный вид, которым всегда отличалась. Светлая кожа почти не впитывала загар, под глазами залегли черные круги. Она стала сильно сутулиться. Лишь оказавшись верхом на верном Кирине, императрица преображалась, стремительно летела вперед по страшно тихим проспектам, подшучивая над неуклюжим Иваном.

В отличие от государыни, научившейся ездить рысью раньше, чем ходить, Воронихин впервые сел на лошадь в прошлом году. Сейчас обессилевшему архитектору стоило больших усилий усидеть на белом норовистом Ланселоте. Особенно когда жеребец начинал гарцевать, соперничая с шоколадным конем императрицы. Ну разве кто-нибудь мог предугадать, что в двадцать первом веке умение управлять лошадью внезапно станет настолько важным? Трое всадников – Катя, Иван и казак Харитон, – отражаясь в пустой витрине бывшего магазина гироскутеров, казались бестелесными призраками.

Стараясь удержать поводья в слабеющих руках, Иван взял привычный беззаботный тон:

– Брось, Кать, как сказал бы Алеша, меньше народу, больше кислороду. Смотри, как с погодой-то сегодня повезло! Ни дождинки, ни ветринки. Свежий морской воздух. Одно удовольствие выйти прогуляться. Потом еще будешь скучать по такому тихому, спокойному городу. – Он торжественно обвел рукой нарядный и пустынный, как с открытки, Литейный проспект.

– Злодейка! Верни электричество! Сил нет! – крикнул измученный женский голос откуда-то сверху. Всадники принялись крутить головами, однако откуда именно раздался крик, было непонятно: большинство окон в соседних зданиях были распахнуты настежь – кондиционеры не работали, а жара к середине дня еще усилилась. – Гусыня, а не государыня!

– Уверен, что это не тебе, – откашлявшись, сказал Иван. – Нет, Харитон, не надо никуда идти разбираться, у нас есть дела поважнее… А вот и Центр помощи.

Императорский центр помощи разместился в доме номер четыре по Литейному проспекту. Здание по привычке называли Старым Арсеналом, однако ничего военного в нем давно уже не было. Да, когда-то, еще при Петре, там отливали пушки, потом в доме поселился Окружной суд, однако лет десять назад особняк целиком выкупил основатель «Владычицы морской» Кондратий Ёрш. Денег он потратил море – но, как любил говорить сам Ёрш, «работать нужно у воды, только тогда поймаешь золотую рыбку».

Особняк был оформлен в синих и голубых тонах, и ничего более эпатажного архитектор Воронихин в жизни своей не видел. Когда он учился в рязанской Академии художеств, то не раз бывал на экскурсии в местном офисе «Владычицы». Но здесь, в столице, интерьер помещений буквально сбивал с ног. Ёрш переделал абсолютно всё. Вместо полов установил толстое стекло, под которым кружили живые рыбы. Ходить по аквариуму – то еще удовольствие, подумал старомодный Иван, аккуратно ступая по прозрачной поверхности и ощущая себя плохим подражателем Иисуса.

Катя, похоже, была здесь не впервые. Оставив Харитона у дверей с лошадьми, она уверенно направилась к стойке администратора, которая выглядела в точности как нос корабля: деревянная обшивка, штурвал рядом с темным монитором и даже небольшой якорь в углу. На стене – стилизованная под морскую пену надпись: «Чего тебе надобно, старче?». За стойкой дежурил какой-то мальчишка лет восемнадцати, наряженный морским коньком. Увидев императрицу, он сдернул карнавальную остроносую шапочку и ошеломленно поздоровался:

– Ваше величество! Рады приветствовать вас в главном офисе «Владычицы»… То есть в Императорском центре помощи гражданам Российской империи, пострадавшим от Великого электрического краха. Чего тебе надобно, старче? – непринужденно прибавил он фирменное приветствие «Владычицы».

– Постойка-ка, это ведь ты устанавливал автоматы в Зале компьютерных игр для моего коронационного бала? – вдруг спросила Катя.

– Так точно, ваше величество! – обрадовался паренек. – Жаль, что гостям не удалось поиграться. Мы для вашего бала написали совершенно новую версию «Лешего», ее сам Кондратий одобрил, народ был бы в восторге… Дурацкая инверсия, так не вовремя!

– И не говори, – тяжко вздохнула императрица. – Приятно встретить понимающего человека. Который не обзывает меня злодейкой…

– Что? – удивился юноша.

– Да так, ничего. Слушай, дружище, я бы хотела пообщаться с посетителями Центра. Посидеть на лекциях, послушать инструкции по выживанию в городе без электричества. Это можно устроить?

– О чем речь, ваше величество! Ну конечно же! Будьте так добры пока присесть в этот сундук, а я все для вас устрою в лучшем виде!

Паренек, весь воодушевленный, ускакал куда-то по коридору, сплетенному из водорослей, а Иван усадил Катю на диван для посетителей. Диван был стилизован под сундук с сокровищами. Роль алмазов и сапфиров играли разноцветные многогранные подушки.

Юный сотрудник «Владычицы» вернулся через несколько минут с совсем другим, растерянным выражением лица. За ним шагал боярин, словно телепортированный прямиком из пятнадцатого века: высокая меховая шапка (это в июне-то! в помещении без кондиционеров!), расшитый золотом бордовый кафтан с длинными рукавами, красные скрипучие сапоги, окладистая борода, которой иззавидовался бы бедняга Флоп.

– Что вам угодно, матушка? – ледяным тоном обратился к государыне боярин.

– Да я тут, знаете ли, хотела посмотреть… на людей… как они смотрят лекции… то есть слушают, – забормотала императрица, смутившись под суровым взглядом боярина.

– Иван Воронихин, – вмешался архитектор, протягивая руку господину в шапке. – С кем имею честь?

– Князь Бутурлин, Федор Федорович, руководитель Императорского центра помощи «На Литейном», – неохотно представился боярин, тяжело отдуваясь сквозь бороду. Видно, все-таки жарко ему было, в шапке-то. – К величайшему сожалению, матушка, вынужден я в вашей просьбе отказать. По распоряжению куратора сети Императорских центров помощи барона Бланка, лицам, заранее не записанным на курсы, вход сюда воспрещен.

Катя заметно растерялась. Иван понял, что сама она не справится.

– Ваше сиятельство, – как можно строже сказал Иван, – вы осознаете, что перед вами государыня всея Руси? Ее величество императрица изволили пожаловать в Императорский же центр, чувствуете иронию? По большому счету, Екатерина Николаевна пришла к себе домой.

– У меня распоряжение барона Бланка… – бубнил боярин, злобно стреляя глазками в Ивана.

– А вы кем работали до того, как стали руководителем Центра помощи, позвольте спросить? – поинтересовался Иван.

– Заместителем председателя Русского исторического общества, – сухо сообщил Бутурлин. – Организация реконструкций величайших событий из истории государства Российского.

– Ну так должны знать из истории государства Российского, что правящая императрица не обязана тут стоять и выслушивать ту чушь, которую вы несете! – неожиданно для самого себя крикнул голодный Иван. – От имени ее величества приказываю вам немедленно провести нас на занятия в Центр!

Князь Бутурлин прекратил бубнеж и исподлобья посмотрел на Катю. Барышня вовремя собралась, подтянула джинсы, выпрямила спину, приняла царственный вид, уж как смогла.

– Это против всяких правил, я представлю доклад барону Бланку, – брюзгливо сказал боярин, но все же уступил, провел гостей по коридору из водорослей в самое сердце Центра.

Прошли мимо матовых стеклянных дверей с надписью «Сокровища Владычицы». Хромированные ручки были обмотаны ржавой цепью с замком.

– Выставка продукции, – тоскливо сказала Катя. – Пару раз была я там на презентации новых гаджетов. Внутри все переливается, мерцает, сплошные голограммы, русалки на ветвях какие-то. Кормят молекулярной кухней – на вид икра, а по вкусу тушеная репа, любимое блюдо Кондратия… А посередине зала – мини-модель их нового станка с левитационной лентой. Понимаешь, Вань, детали для Перстней такие маленькие, что даже одна пылинка может все испортить. И детальки перемещаются над лентой по воздуху, при помощи магнитов, как крошечные трамвайчики…

Боярин прервал горячечный шепот императрицы.

– Наш конференц-зал, – мрачно сообщил Бутурлин. – Здесь организована творческая встреча для формирования хорошего настроения у граждан.

Иван с Катей остановились в дверях конференц-зала, стараясь не шуметь.

Зал был отделан бежевым песчаником и имел сводчатый потолок, как настоящий морской грот. В креслах, похожих на полураскрытые раковины с мягкой сердцевинкой, устроились посетители Центра, чувствуя себя, должно быть, бесценными жемчужинами. С трибуны лился журчащий женский голос:

– Король Луис очень мил, правда. Такой обходительный мужчина, это что-то! Он, конечно, сразу же в меня влюбился, с первого взгляда. Называл меня «королевой снов», смотрел таким взглядом, о-о-о, это не передать… А какой красавец! Одет с иголочки, изящнейший деловой костюм, я думаю, от Лидваля. А трость – вы бы видели эту прелесть! Элегантная, тонкая и, говорят, при необходимости превращается в шпагу. Да, так на чем я остановилась? Умный, поразительный мужчина. Он же все мои фильмы пересмотрел, наизусть цитировал «Крестьянку и госпожу»! Я вам серьезно говорю, такие проницательные у него глаза, темные, как смоль… Я просто не верю, что человек с такими глазами может вот так просто взять и напасть на какую-то там Венесуэлу! Наверняка Венесуэла сама виновата. Что-нибудь натворила, обозвала там его как-нибудь, я не знаю…

Потрясающей красоты женщина средних лет откинула за спину толстую пшеничную косу и случайно оглянулась на незваных гостей. Ее завораживающие голубые глаза, и без того огромные, распахнулись еще больше и она воскликнула:

– Кати! Детка, а ты что здесь делаешь?

– Ма… маменька? – Катя покачнулась, Иван едва успел ее подхватить. Он чувствовал, как императрицу бьет крупная дрожь.

– Вот, дамы и господа, пожалуйста! – Женщина, в которой Иван узнал знаменитую актрису Василису Прекрасную, мать Кати, бросившую ее в возрасте трех лет и укатившую в Испанию, театральным жестом указала на молодую государыню. – Познакомьтесь, моя дочь! Да, она не пригласила меня на коронацию, забыла про мать, но я не в обиде. И на то, что она сломала мировое электричество, тоже не сержусь, вы же понимаете, мои дорогие, деткам всё всегда прощается, а как же иначе? У меня широкая душа! Мое сердце умеет любить! То же самое я сказала и королю Луису, когда он меня спросил, а не разочаровалась ли я в мужчинах после предательства Ангела Изумительного, вы наверняка помните этого великого артиста по классическому фильму «Бзики любви»…

Иван почти вынес Катю из Центра. «Не могу… не могу больше», – говорила она в полубессознательном состоянии, едва переставляя ноги. Императрицу штормило.

На улице ей вроде бы полегчало. Катя прислонилась к голубой стене и стала смотреть на Неву, поблескивающую, как рыбья чешуя. Иван встал рядом. Харитон дежурил в нескольких шагах, готовый подать лошадей.

Жаркое июньское солнце слепило, не давало трезво мыслить.

– За что мне все это, а, Вань? – тоскливо спросила императрица, щурясь от солнца. – За что? Я ведь даже никогда не хотела быть государыней… Все, чего я всю жизнь хотела – чтобы мама вернулась. Теперь она вернулась, и стало только хуже.

Иван молчал. На этот раз у него не было под рукой подходящего оптимистичного ответа.

– Какого лешего она плетет все эти сказки про нашего главного врага? – В голосе государыни прорывалась злость. – Зачем все это? Кто вообще ее позвал в Центр? Что за подрывная психологическая атака на мой народ?

Она помолчала. Потом тихо сказала:

– И у меня еще один вопрос: почему вокруг нее всю жизнь вьются мужчины, а меня даже мой собственный муж не любит? А, Вань, ты не знаешь случайно?

Зеленые глаза, восхитительные, бездонные, были наполнены печалью и тревогой.

В этот момент в душе Ивана что-то надломилось. Все так же, молча, он взял Катю за руку и сперва несмело, потом более настойчиво притянул к себе.

Он понял, что она не сопротивлялась.

Ее волосы пахли ванилью, его любимыми ванильными вафлями. У Ивана закружилась голова.

Он поднял худенькое личико за подбородок, всмотрелся в бездонные глаза и прочитал в них «да».

Ивана накрыл девятый вал.

Архитектор Воронихин страстно целовал замужнюю государыню императрицу посреди Литейного проспекта, и она самозабвенно целовала его в ответ.

Шоу «Великая княжна. Live» получило неожиданное, умопомрачительное продолжение – в тот самый момент, когда его создатель Левинсон и бывшие участники боролись за жизнь в разных уголках перевернутого земного шара.

Глава 3. Сибирский Петербург

28 июня

Российская империя. Сибирь. Иркутск. Особняк Бланка

Барон Бланк


Эй, кто там? Тишка, чтоб тебя! Куда пропал? Неси, батенька, «Крюг» двадцать восьмого года, да поживее! Случай особый, отметить надо.

Лакей со всех ног бросился исполнять поручение хозяина, а сам барон Бланк утомленно опустился в упругое атласное кресло у окна Золотого кабинета. После всех трудов он заслужил передышку. Тем более, что случай действительно был особый. Первая газета, напечатанная после Великого электрического краха! Барону и самому не верилось, что он держит в руках долгожданный «Факел». Факел, призванный вывести русский народ из тьмы страшных слухов, отчаяния – и ничем не обоснованной, нездоровой, пагубной, как вредная привычка, любви к Дому Романовых.

Разжечь пламя массового информирования граждан в условиях полного отсутствия электричества было непросто. За последние пару десятилетий новости прочно поселились в электронном мире. Они лились с экрана телевизора, барахтались в Интерсетке, распылялись с мониторов в вакуумных трамваях. Даже журнал светских сплетен «Желтенькая уточка» стал выходить в виртуальной версии, потому что онлайн-формат, в отличие от классического, позволял изданию не ограничивать себя в количестве вываливаемых на читателя сомнительных слухов, непроверенной информации и скабрезных фотографий. Печатные газеты давно уже потеряли свою популярность. А значит, и типографского оборудования в стране почти не осталось, разве что в музеях.

Новый премьер-министр великолепно понимал, что невозможно управлять государством, не имея налаженной системы доставки новостей в головы граждан. А иначе откуда люди будут знать, против кого им настраиваться сегодня? Глашатаи, в которых переквалифицировались корреспонденты телевидения, со своей работой справлялись из рук вон плохо. Перевирали сообщения правительства, додумывали то, чего и не было никогда, словом, несли полную отсебятину в зависимости от своих умственных способностей. Так, например, среди бывших политических журналистов была весьма популярна невесть откуда взявшая легенда о том, что электричество во всей стране отключилось из-за происков испанского шпиона, который проник в Зимний дворец и опустил там некий мифический центральный рубильник. Народ волновался. Нужно было срочно что-то с этим делать.

Первые дни после Великого электрического краха барон почти не спал. Пытался найти ответ на безнадежный вопрос: как воссоздать хотя бы одно нормальное средство массовой информации?

19-го мая с Николаевского вокзала по маршруту Санкт-Петербург-Иркутск отправился спецсостав: музейный паровоз Черепановых 1835-го года выпуска, работающий на дровах, и двенадцать вагонов, битком набитых членами правительства, народными избранниками и судьями. Представители трех ветвей власти мирно храпели на своих местах, а премьер-министр Бланк думал, как поднять из руин власть четвертую. Ночью процессу напряженного думанья изрядно мешало пыхтенье трудяги-локомотива, днем – ругань и звон топоров на лесных стоянках; барон заставил депутатов и министров собственноручно вырубать деревья на паровозное топливо. Глядя на пухлого, обливающегося потом министра просвещения Ширинского, пытавшегося подтащить поближе к поезду колючую сосну, Бланк внезапно понял, что делать с прессой.

По прибытии в Иркутск он сразу отправился в местное отделение Русского исторического общества. Насколько он помнил, центральный холл здания общества украшал забавный артефакт – ротационная печатная машина 1845-го года с паровым приводом. Да, «мамонт-машина» была по-прежнему там, громоздкая, многоярусная и способная выдавать двенадцать тысяч листов в час… при ручной подаче бумаги, разумеется.

Оставалось только найти эту бумагу. С эти были проблемы. После того, как в 1957 году в России ввели государственный праздник под названием «День кленовых листьев», с бумажным документооборотом в стране было по сути покончено. Еще тогда все чиновничьи процедуры переместились на главный сервер Центрального статистического комитета Министерства внутренних дел, большинство бюрократов были безжалостно уволены, а их многотомные, никому не нужные труды отправлены на переработку. На госслужбу набрали молодых прогрессивных компьютерщиков, не использовавших бумагу вовсе. Каждый из них посадил по клену, поскольку девизом реформы стал лозунг «Кленовый лист лучше бумажного». С тех пор производство бумаги упало в разы. Если и печатали, то какие-то несерьезные рисовые листочки, расползавшиеся в руках.

Однако барон отыскал выход и из этого тупика. Приговаривая «бумажный лист лучше кленового», Бланк распорядился вырубить по всей стране те самые клены, посаженные в 1957-м, и пустить их на газеты. Народ даже не пискнул – кому какое дело до экологии, если сам отчаянно пытаешься выжить!

И вот наконец – «Факел» в руках.

Всего один листок, больше похожий на плохую афишу без картинок. Буквы расплываются и прыгают по странице, бумага бугристая, серая. Но это без сомнения было средство массовой информации. Причем целиком подчиненное ему, Борису Ильичу Бланку. Скажи он только слово – и Русское историческое общество, почетным председателем которого он оставался и по сей день, сразу заявит свои права на «мамонт-машину», и на этом «Факел» быстренько потухнет.

Барон раскурил трубку с личной монограммой, положил ноги в лакированных туфлях на пуфик, с удовлетворением осмотрел свои бальные полосатые панталоны сливочного оттенка, сшитые на заказ у Лидваля, и принялся за чтение своего бумажного детища.


«26 июня 2017 года

ВСЕОБЩАЯ ГАЗЕТА «ФАКЕЛ»

Выпуск №1


Центры помощи открыты круглосуточно

Cотрудники Императорских центров помощи гражданам, пострадавшим от Великого электрического краха, рядом с вами 24 часа в сутки 7 дней в неделю. Здесь вы найдете психологическую и бытовую поддержку. Работают курсы: «Ведение домашнего хозяйства без приборов», «Уход за младенцем без впитывающих подгузников», «Уход за мужем без телевизора», «Как пережить потерю сериала «Пляжные амазонки» и других любимых шоу», «Целебные травы вместо таблеток», «Оплата налогов дарами леса» и многие другие. Центр помощи также предоставляет услуги по поиску работы. Наиболее востребованными профессиями сейчас являются: приходской священник, психотерапевт, рыбак, кузнец, косарь, шахтер, плевальщик (сажать мелкие семена репы и аналогичных растений при помощи плевков), дегтекур (гнать деготь из бересты), обдиратель бересты. Переобучение бесплатное. Занятия ведут члены Исторического общества, досконально знакомые с нюансами древнерусской жизни. Приходите, будет полезно и весело: ежедневно у нас выступают артисты. Центры помощи располагаются в бывших офисах компании «Владычица морская»».


А ведь Великий электрический крах сплотил нацию, подумал барон Бланк. Раньше все сидели по своим домам, бессмысленно смотрели в телевизор. На работе – то же самое, только вместо телевизора монитор компьютера. Перед сном – полное погружение в виртуальность Перстня-Разумника. А теперь? Люди постоянно в коллективе, общаются друг с другом, как в старые добрые времена. Чувствуют себя частью веника, усмехнулся Борис Ильич. Понимают соломинки, что выжить они могут только вместе.

Он перевел взгляд на следующую новость.


« Все страны в едином порыве

Экстренное заседание Лиги Наций состоялось в Париже 12 июня. Полномочные представители 182 стран единогласно приняли резолюцию о всемирном запрете на использование электричества. Срок действия запрета – 6 месяцев. Представитель Российской империи, вице-президент Императорской академии наук Александра Глаголева-Аркадьева представила на совещании план спасения магнитного поля Земли (известный также как «Великая электрическая миссия»), который позволит вернуть привычный образ жизни предположительно к 17 ноября текущего года. План миссии также был утвержден собравшимися единогласно. Весь мир теперь с трепетом смотрит на русских героев, взявших на себя самую ответственную научно-техническую задачу за последние 780 тысяч лет (подробности в следующем выпуске «Факела»). На совещании Лиги Наций отсутствовали представители Испании, Турции, Венесуэлы и Швейцарии, однако юридически резолюция о запрете на использование электричества и максимальной помощи исполнителям Великой электрической миссии распространяется и на эти страны».


Барон нахмурился. Что-то не понравился ему этот анонс про русских героев, спасающих планету. Неизбежно всплывет имя Николая Романова. Его причислят чуть ли не к лику святых. И это совсем не поможет Бланку основать собственную монархическую династию на территории Российской империи.

Может, тогда его сын снова станет с ним разговаривать. Другого способа выманить Юрку из тайских трущоб барон не видел. Не нужны были Юрке ни богатства, ни влияние. Парень навсегда обиделся на отца из-за преждевременной кончины матери, и не без оснований. Баронесса Елена быстро угасла, страдая от неприкрытых измен мужа. Сын бросил тут всё, банковское дело, особняк, друзей – и уехал в Азию. Теперь барон Бланк крепко надеялся, что престол поможет ему наладить отношения со своевольным отпрыском. Пусть Юрка почувствует себя цесаревичем Российской империи. Разве от такого можно отказаться? Пусть учредит императорский фонд имени Елены Бланк. Пусть назовет в честь матери ее родной Екатеринбург – и неплохо получится: Еленбург. Покороче, по крайней мере. Юрка должен согласиться. Из него выйдет цесаревич ничуть не хуже, чем из буддиста Алексея Николаевича Романова.

Нет, в следующем выпуске «Факела» не должно быть никаких подробностей «самой ответственной научно-технической задачи за последние 780 тысяч лет». Незачем забивать головы граждан всякой ерундой. И про Третью мировую официального объявления пока давать не будем, решил барон. Война пока где-то далеко, у людей и без нее забот хватает. Слухи про испанскую агрессию по стране ходят, но и пусть ходят дальше. Вот в этом случае разгильдяйство глашатаев ему очень даже на руку. Напуганным, дезориентированным народом легче управлять.

Барон затянулся сладким вишневым дымом и блаженно прикрыл веки. Он был искренне благодарен Великому электрическому краху. На жизнь в отсталых странах, вроде того же Таиланда, отсутствие электричества никак не повлияет. Копошились они там в своих шалашах, ну и дальше будут копошиться. За Юрку барон был спокоен. А вот в чрезмерно высокотехнологичной Российской империи крах еще сделает свое черное дело.

Средневековый хаос, наступивший после 17-го мая, выявит – уже выявил – истинные качества лидеров империи. Главы государств сейчас должны показать характер – или его отсутствие. Екатерине больше не помогут гаджеты и прочие новомодные вау-эффекты. Народ наконец-то разглядит, насколько это жалкая, безвольная личность. И насколько хорош он, Борис Ильич Бланк. Великий потомок великого предка. Человек с сумасшедшей харизмой и бесценными генами.

Тряхнув лысой головой, барон очнулся от сладких грез и продолжил изучение серого листка.


« Взрыв на заводе огнегасителей

30 мая на предприятии под Сердоболью (Выборгская губерния, Великое княжество Финляндское) прогремел мощный взрыв. Как признался директор завода, он проигнорировал распоряжение Её Величества Императрицы Екатерины Николаевны и отдал приказ запустить солнечные генераторы – с тем, чтобы подать электрический ток на производство. По словам руководителя предприятия, он был «обеспокоен резко возросшим количеством пожаров в округе и не мог оставить пылающую страну без огнегасителей, а потому решил рискнуть». Уже через 40 секунд воспламенились провода, зашитые в стены здания, а еще через 7 секунд взорвался пульт управления главным конвейером. К счастью, обошлось без серьезных жертв. Поскольку специализация завода – огнегасительные порошки на основе различных минеральный солей, пожар в цехе потух, не успев начаться».


Вот и хорошо, будет другим ослушникам наука, – удовлетворенно пробурчал Бланк. – Да и зачем оно вообще, это электричество? Если у человека есть слуги, никакое электричество ему и даром не нужно… Эй, Тишка, чтоб тебя! Где мой «Крюг» двадцать восьмого, в конце-то концов? Да куда паршивец запропастился? – В дверь торопливо вбежал лакей с ведерком, из которого торчало золотистое горлышко бутылки. – Ну наконец-то, сподобился… Так, батенька, что-то я не понял. А лед где? Что значит – не заморозить на жаре? И что же я, по-твоему, должен пить мой «Крюг» двадцать восьмого года теплым? – Барон был не на шутку раздражен. – С тем же успехом, паршивец ты эдакий, я могу и березовый сок тут хлебать из чашки. Нет, бестолковая твоя голова, не надо мне нести березового сока. Лед лучше притащи. А мне откуда знать, откуда тебе его взять! Все, пошел вон.

Морщась от неправильной температуры шампанского стоимостью в одну тысячу восемьсот сорок рублей, или в восемь пенсий императора в отставке, барон сделал пометку в кожаной записной книжке: «Декабрь – начать заготовку ледяных блоков на Байкале». Потом лениво пробежался глазами по «подвалу» газетки: «Императрица голодает вместе с остальными петербуржцами… Отказалась от льготных пайков… Заметно похудела и осунулась… Разделяет с народом все тяготы кризиса…»

Бланк неодобрительно покачал головой. Ход мыслей корреспондента «Факела» ему категорически не нравился. Нет, сама новость была очень даже хороша – Екатерина по-прежнему тихо сидела в Петербурге, явно не собиралась сбегать в Сибирь и мешать новому премьер-министру руководить ее государством. Но подача, батеньки мои, что за подача новости! Что за неуместное сочувствие к ее (пока еще) величеству! И это в его-то ручном «Факеле»!

Барон черкнул в тисненом блокноте: «Уволить автора заметки про Е. Р.» и залпом допил горячее шампанское, обругав лакея Тишку последними словами за отсутствие льда в тридцатиградусную жару. Затем он взглянул на циферблат карманных золотых часов на цепочке, с кряхтеньем поднял себя из кресла и принялся готовиться к вечернему балу. Через несколько минут начнут подъезжать гости. А Бланк пригласил решительно весь «сибирский Петербург», а также новоприбывших министров с депутатами, на прием в своем роскошном фамильном особняке.

Тишка подал барину белый шейный платок из тонкого накрахмаленного муслина. Бланк, стоя перед зеркалом в белой же щегольской рубахе и сливочных полосатых панталонах, перекидывал концы платка то так, то эдак, пока под его обвисшим двойным подбородком не образовалось наконец нечто вроде пачки Жизели из одноименного репертуарного балета Мариинского театра.

Потом Тишка чуть не уронил расшитый заморскими павлинами жилет – единственную яркую деталь в монохромном бальном гардеробе хозяина – за что тут же получил увесистый подзатыльник и страдальческий выкрик: «До инфаркта, паршивец… До инсульта ведь доведешь, батенька!» Исключительно в медицинских целях барону пришлось выпить залпом еще один бокал кипяченого «Крюга» двадцать восьмого года. После лечебной процедуры жилет был благополучно застегнут на выдающемся вперед животике барона, Тишка торжественно, как царскую мантию, подал Бланку черный фрак – короткий спереди, с длинными хвостами сзади. И завершающий штрих – белые хрустящие перчатки, без которых кавалер мог даже не рассчитывать на танец с великосветскими леди.

Барон, похожий на самую толстую ласточку за последние 780 тысяч лет, отправился к парадной лестнице дышать на прибывающих гостей шампанским.

Особняк Бланка располагался в центре Иркутска, но несколько в отдалении от шумных проспектов, посреди уютного тенистого парка. Усадьба была обнесена кованым забором, который по своей затейливости мог поспорить и с оградой столичного Летнего сада. Семья Бланков ни в чем не нуждалась с тех самых пор, как в 1840-м году военный врач Александр Дмитриевич Бланк дослужился до потомственного баронства. Сын его Илья закрепил фамильное благосостояние, сделавшись успешным сибирским финансистом. Внук Дмитрий и правнуки тоже не подкачали, продолжили династию банкиров, и вот результат: у семьи Бланков был самый изысканный дворец от Байкала до Ладоги, акции двух крупнейших банков империи в кармане и Историческое общество для души.

Окружающие всегда считали Бланков не только самыми богатыми, но и самыми скучными людьми от Байкала до Ладоги. В начале двадцатого века никто и не подозревал, что занудный, достопочтенный банкир Дмитрий Ильич Бланк, подслеповато рассматривающий просителей в треснутое пенсне, хранил под замком не только их деньги, но и собственную шокирующую фамильную тайну, касающуюся его сына Егора.

На самом деле, тихий и замкнутый Егор, примечательный разве что своими мышиными усиками, был не сыном, а племянником Дмитрия Ильича Бланка. А настоящим отцом Егора был брата Дмитрия Ильича – Владимир Ильич Бланк, известный всему миру как Владимир Ленин, идейный вдохновитель швейцарской революции 1905-го года.

Только в узком семейном кругу знали: перед тем, как погрузиться в революционную деятельность, молодой Владимир Ильич с головой окунулся в сумасшедший роман с певичкой кабаре по имени Мари – эффектной, дерзкой, жизнерадостной. Полная противоположность его законной жене, Надежде Николаевне Крупской. Словом, совершенно неподходящая спутница жизни для такого важного государственного деятеля, каким намеревался стать Ленин. А потому запретный роман закончился печально: Владимир Ильич бросил беременную Мари в России и забыл о ее существовании. Во избежание скандала – Мари умела закатывать сцены на всю Сибирь – брат Владимира Дмитрий Бланк принял на воспитание новорожденного племянника, позволив певичке и дальше раскатывать по гастролям и вести бурную личную жизнь. Бездетная супруга Дмитрия была рада появлению в доме младенца, Егора официально усыновили и биографы Ленина так никогда и не узнали, что у вождя революции были прямые потомки. По правде говоря, к моменту рождения Бориса Ильича Бланка в 1956-м году уже и члены семьи с трудом верили в эту легенду. История была не слишком красивая, да и к Ленину в России относились с большим предубеждением, а потому ее предпочли забыть. Однако недавний тест ДНК, доказавший родство Бориса Ильича с тем самым Ильичом, всколыхнул в его душе нечто глубинное и мощное, как Лох-несское чудовище.

Он и сейчас, стоя на верхней площадке белой мраморной лестницы, декорированной бордовым персидским ковром, думал о том, как бы ему превзойти великого прадеда, исполнить то, что не удалось Ленину. Обстоятельства складывались великолепно. На фоне грандиозных катастроф толковый человек всегда может сделать себе имя.

Главное – завоевать расположение сливок общества. Мнение народа можно не учитывать. Восемьдесят восемь процентов населения – обыкновенные серые мышки. Они пойдут за элитными двенадцатью процентами туда, куда им скажет идти газета «Факел».

Потому барон не пожалел личных средств на сегодняшний бал. Несмотря на тот коллапс, в котором находились все финансы в стране, несмотря на то, что люди позабыли, как управляться с неэлектронными деньгами, несмотря на трудности с доставкой абсолютно всех компонентов бала, – Борис Ильич все-таки сумел его организовать. Большую часть продуктов для праздничного стола повара добыли при помощи натурального обмена; где-то барону пришлось применить административный ресурс – но сейчас его особняк сиял, вкусно пах и приятно звучал.

– Добро пожаловать… очень рад… приветствую, господин министр… благодарю, батенька, старались, да-с… позвольте приложиться к ручке, милая госпожа министр… очень рад, очень рад… прошу, проходите… – твердил Бланк, раскланиваясь налево и направо, как заведенный. – Вы великолепны, как всегда, мадам… добро пожаловать… благодарю, что пришли, господин Сухомлинов… о, вы очень милы, мерси, батенька… ах, пустяки, моя дорогая, свечи достать было нетрудно, гораздо труднее не обжечься о вашу красоту… да-да, абсолютно традиционный бал, с мазуркой и котильоном, всенепременно… нам все эти новоделки ни к чему, мы за проверенную классику…

В холле уже было не протолкнуться, а к парадному подъезду прибывали все новые и новые экипажи. Кареты принадлежали завзятым сибирским франтам, которые не представляли свою жизнь без традиционных старосветских балов у Бланков. Среди фыркающих лошадей и орущих кучеров робко пробирались петербургские министры и депутаты. Скромные чиновники и парламентарии, чье жалованье было меньше зарплаты клерка в банке Бланка, привыкли к передвижениям пешком, в крайнем случае – на велосипеде. Им странно было вдруг очутиться на страницах романа Толстого. Гости были одеты в стиле кэжуал, популярном в административной среде Петербурга, и на фоне сибирских пышных платьев их наряды смотрелись по-гоголевски жалко. Иркутский бомонд в безупречных фраках окидывал столичный десант презрительным взглядом. Одна пожилая дама, вся в кружевах и бриллиантах на сморщенной коже, перепутала министра просвещения Ширинского, одетого в несвежую футболку поло, с барменом. Приперев вспотевшего чиновника к стене вестибюля, дама долго и настойчиво растолковывала ему, как именно он должен приготовить коктейль «Грезы Шепси» (три капли морской воды, две ложки варенья из инжира, мандариновый сок, одесский ликер «Закат Европы», безалкогольная водка «Купец Сумасбродов и супруга», всё хорошенько взбить и подать в широком бокале).

«Ну и зачем я, спрашивается, старался, заставлял Тишку писать на всех приглашениях: «На балу категорически не рекомендуются джинсы и любая одежда массового пошива»? – сердито думал барон, оглядывая непрезентабельные фигуры петербургских администраторов. – А тут сплошная «Лама» вокруг. Воробьи мокрые. Совсем Катька их распустила. Сама вечно в толстовке, и эти туда же».

Ладно хоть великосветский Иркутск принарядился. Бланк с удовлетворением разглядывал очаровательные бутоньерки на лацканах гостей и радовался, что его бутоньерка лучше всех – красный цветок миддлемист, произраставший только в его личной оранжерее, ну и еще в одной частной теплице в Новой Зеландии. Миддлемист и сам по себе был шикарен, он напоминал упругий пион, а Бланк еще добавил к нему булавку с синими королевскими сапфирами – по совету флориста, оформлявшего цветочные скульптуры и настольные композиции для сегодняшнего бала.

Из Золотой галереи зазвучали первые аккорды торжественного полонеза. Прославленный симфонический оркестр Иркутска согласился играть весь вечер всего лишь за горячую еду – музыканты, не приспособленные к быту, с трудом справлялись с новыми суровыми условиями жизни.

В танце-шествии, открывающем бал, должны были принять участие все приглашенные, даже если они намеревались просиживать штаны за зелеными карточными столами.

– Вы позволите, мадам?

Бланк пригласил на первый полонез одну упрямую депутатшу, известную своими феминистскими взглядами. Та, несколько замявшись, все же согласилась пройти с ним под ручку по всей Галерее, заполненной осуждающими взглядами и завистливым шепотом, шелестящими платьями и оголенными плечами. Депутатша – без помады, в потертых брюках, отвисших на коленках, – явно чувствовала себя неловко в этой затейливой обстановке девятнадцатого века, да еще и рядом с таким холеным кавалером, и Бланк готов был поставить свою бутоньерку на то, что в следующий раз она явится на бал в пышной юбке. Женщины перестают быть феминистками, как только им попадается по-настоящему достойный мужчина.

После шествия начались танцы. По залу, освещенному тысячами свечей, мчались разгоряченные пары: мужчины щелкали каблуками, падали на одно колено, дамы неистово кружились, музыканты играли всё громче… Кадриль, мазурка, вальс… Четыре часа промелькнули, как вакуумный трамвай над Невой.

Настало время садиться за стол. Торжественный ужин для гостей готовили два, а то и три десятка высококлассных поваров – Бланк и сам толком не знал, сколько прислуги у него скопилось сегодня на кухне. Барон уже открыл было рот, чтобы объявить: «Прошу всех к столу!» – как к нему, звеня шпорами и придерживая на боку длинную шпагу, подошел таинственный брюнет в полумаске, закрывающей верхнюю часть лица.

Судя по четко очерченному подбородку и гордо расправленным плечам, незнакомцу было не более тридцати. Однако, в отличие от современной молодежи, он явно с уважением относился к традициям: юноша был облачен в синий бархатный камзол, а за такие белые обтягивающие брючки Бланк не пожалел бы и пару акций своего банка. В бальный комплект немного не вписывался современный, хоть и выключенный, Перстень-Разумник. Но барон тут же простил юноше эту маленькую слабость, как только взглянул на его пышные белые манжеты и еще более пышный воротник.

С некоторой опаской поглядывая на шпагу незнакомца, барон учтиво осведомился:

– Что вам угодно, сударь?

– Прежде всего, прошу прощения за маску, – отозвался юноша, слегка поклонившись. У него был довольно сильный акцент, но барон пока не понял, какой именно. – Я знаю, что бал не маскарад. Но у меня не было выхода, клянусь богом!

– Ну что вы, – барон кивнул. Он был весьма заинтригован и в то же время польщен. Мало кто из нынешних молодых людей осознавал, что такое бальный этикет и почему его нельзя нарушать. Юрка вот никогда не понимал. – Я к вашим услугам.

– Для начала позвольте представить себя, сеньор барон, – юноша понизил голос. – Мануэль Хавьер Франциско Гарсиа Мартинес де Родригес лос Сантос.

– Сын короля!.. – воскликнул барон и тут же испуганно оглянулся. К счастью, музыка заглушила его выкрик. Окружающие были увлечены энергичным танцем галопом. – Сын короля Луиса Второго, – повторил Бланк шепотом. – Какая честь для меня.

– Счастлив быть здесь, – принц снова поклонился, прижав руку к груди. – Я прибыл по поручению отца. Он прочитал вашу записку, переданную с доном Карраско. Отец весьма рад вашему предложению о сотрудничестве.

– Может быть, пройдем в кабинет, батенька? – засуетился барон. – Я прикажу шампанского… «Вино Большой кометы»…

– Это вызовет подозрение, – отказался Мануэль. – Лучше здесь. Как светский разговор. Барон, Великая Испания предлагает вам альянс. Мелисса ушла, с Катриной мы точно не договоримся, – даже под маской было видно, как лицо принца перекосилось от плохо сдерживаемой ярости. – О небо, что за глупая, ветреная женщина! Променять меня, наследника величайшей державы тысячелетия, на рыжего неудачника… Клянусь всеми святыми, она еще раскается, она еще пожалеет!..

– Ээ, принц?.. – Бланк вежливо покашлял, чувствуя, что еще немного, и страстный испанец перекричит весь симфонический оркестр.

– Ах да, пердон. Итак, сеньор барон, наши интересы совпали. Мы предлагаем альянс лично вам. Нам нужен преданный союзник во главе России. Мы понимаем, что совсем скоро империя очнется и вступит в войну за Венесуэлу. Мы знаем, что вы уже строите магниты, чтобы вернуть электричество. Нам не нужно электричество. Нам нужен хаос, чтобы доминировать в мире. Отец предлагает вам сделку: Испания поддержит вас, сеньор барон, всей мощью своего флота. Диабло, вся Непобедимая Армада за вашей спиной, если вы пожелаете убрать лишних людей с русского престола! Вы же в обмен гарантируете отсутствие электричества как минимум на три года. А лучше – навсегда. Никаких магнитов, никакого современного оружия у наших противников. Вы согласны, сеньор?

Бланк только что в пляс не пустился от радости. Даже сделал пухлыми ножками несколько па, которые весьма удачно сошли за польку, ее как раз сейчас наяривал оркестр.

– Я готов на всё, батенька, – счастливым голосом заявил барон.

Юноша сдернул с мизинца Перстень-Разумник:

– В таком случае – это вам. Вы догадаетесь, как им воспользоваться.

Бланк с некоторым недоумением покрутил бесполезный гаджет в руках и сунул в карман жилета. Потом отколол от лацкана фрака цветок миддлемиста:

– Передайте отцу в знак закрепления союза.

Принц кивнул и растворился в толпе.

Барон Бланк, словно во сне, вышел в центр Золотой галереи, сделал знак рукой музыкантам и в наступившей тишине провозгласил:

– Дамы и господа, прошу всех к столу! Нас ждет осётр по-царски, выловленный в нашем родном Байкале сегодня рано утром, маседуан из земляники, собранной в соседнем лесу; а также салат из лепестков роз, выращенных прямо здесь, в моем саду, на нашей сибирской земле. Добро пожаловать на патриотический ужин, батеньки мои!

Глава 4. Становится жарко

4 июля

Российская империя. Сибирь. Долина вулканов

Николай


Николай Константинович совсем не думал о Мелиссе.

Он не думал о Мелиссе, когда советовал Алексею, как строить баррикаду из вагонов бывшей столичной вакуумки.

Он не думал о Мелиссе, когда запускал с Мустафой экспериментальный квантовый двигатель, единственный в своем роде, и тот, вопреки ожиданиям, о чудо, заработал, раскрутил подводный бур.

Он не думал о Мелиссе, когда угощался сладкой княженикой, которую Софи насобирала в лесу, хотя вот именно Мелиссе эта чудо-ягода с ананасно-персиковым ароматом и вкусом малины наверняка бы пришлась по душе.

Он совсем не думал о своей несчастной любви, когда по ночам лежал без сна на спине в кузове фуры и сквозь вентиляционный люк смотрел в темное небо с необычайно большой и чертовски романтичной луной.

Слушая фырканье полутысячи лошадей, разбредшихся по окрестным холмам, бывшим когда-то кипящими вулканами, Николай Константинович совсем не сравнивал свое окаменевшее сердце с застывшей лавой.

Ну уж нет, история с его четвертьвековой тоской по Василисе не повторится вновь.

Он не позволит еще одной женщине, пусть даже и самой сногсшибательной на всей Земле, взять верх над его чувствами и разумом.

У него только сейчас одна-единственная цель – запустить Сибирский Магнит, и он в достаточной степени владеет собой, чтобы на сто процентов отдаться величайшему делу своей жизни.

А в любовные бирюльки пусть молодежь играется. «Я слишком стар для всех этих ромашек, – часто повторял про себя экс-император, тут же прибавляя: – Если не речь не идет о ромашке Русско-Балта, конечно».

– Николай Константиныч, айда со мной! – заорал Алексей, разбежался и гигантской бомбочкой плюхнулся в ледяную воду, качнув массивную буровую платформу. Софи, восторженно наблюдавшая за женихом, пискнула и зааплодировала, позабыв про своей кофе из корня рогоза. Руководители экспедиции, в том числе экс-император, его младшая дочь, глава Академии наук и еще шесть человек обедали посреди горного озера, наслаждаясь коротким перерывом в тяжелой работе.

– Как пельмень, который увидел, что вода в кастрюльке закипела, – прокомментировал пируэты Алексея один из сидящих за столом, усатый инженер Савельев, считавший своим долгом брюзжать как минимум четырнадцать часов в сутки, а иногда и все двадцать четыре, в зависимости от того, сколько длилась очередная смена.

Алексей плескался в ледяном озере, фыркая и отдуваясь, как большой лохматый пес. Несмотря на укоризненные взгляды и поджатые губки Софи, кудрявую русую бороду он так и не сбрил.

Кроме богатыря Поповича, желающих лезть в прозрачную горную воду не наблюдалось. В Долине вулканов не было и намека на ту удушающую жару, которая охватила всю империю в начале июля. К полудню воздух здесь нагревался градусов до двадцати, а по ночам и вовсе заморозки могли прихватить. Раньше по долине гулял еще и злой ветер, но в этом году Сарминское ущелье перегородила ветровой дамбой Мелисса, о которой Николай Константинович совсем уже не думал, и ураганы прекратились. Тем не менее, местная погодка по-прежнему не только не располагала к погружению в воду, но и всячески этому препятствовала.

– Замерзнешь, Лелечка! – заботливо крикнула Софи, однако Алексей расхохотался и, провозгласив: «Меня твоя любовь греет!» – перевернулся на спину.

– Эти двое умудрились оказаться в саду благодати еще при жизни, обнаружив под сенью ажурной листвы самый сладкий источник – неисчерпаемый гейзер юной страсти, – заметил Мустафа, налегая на княженику. Неистовый сладкоежка, он с трудом переносил отсутствие в экспедиции приторных медовых пирожных, заменяя их скромными лесными дарами. При этом каждую минуту, словно наивный ребенок, хвастался, что он прекрасно справляется со своей медовой зависимостью и вовсе не мечтает об истекающей сиропом выпечке каждую миллисекунду. – А мы с тобой, Николай, найдем наивысшую сладость в научных экспериментах, которые гарантируют мне еще одну Нобелевку. У меня, знаете ли, стол дома совсем расшатался, двух медалей уже не хватает, нужно третью, ножку подпереть… Кстати о хлипких конструкциях – я тут подумал о нашем Магнит-Колоссаль…

Блюментрост махнул фиолетовым рукавом в сторону берега, где громоздились привезенные из Петербурга трамвайные вагоны. Пока что из великанских «кирпичиков» удалось построить только небольшую часть стены. Конечной же целью инженеров было грандиозное кольцо вокруг озера. Высота кольца – три вагона, то есть семь с половиной метров, периметр – шестьдесят пять вагонов, или чуть меньше двух километров. Вроде и небольшим было горное озерцо, заполнившее жерло заснувшего вулкана Перетолчина, но обнести его оградой оказалось делом непростым. Особенно если учесть, что использовать приходилось такие сомнительные стройматериалы, как тридцатиметровые магнитно-левитационные трамваи.

Мустафа широким жестом забросил в рот еще несколько ягод.

– Николай, предлагаю срочно изменить концепцию вертикального крепления вагонов. Аллах послал мне чудесную мысль: изоляцию с проводов следует снять! Мы-то использовали провода как банальные веревки, как обыкновенные тросы, забытые нами в Петербурге… Какими же глупцами мы были до сегодняшнего дня! Провода – это наша конфетка, а мы облизываем фантик, не тронув восхитительный шоколадный батончик. – Блюментрост мечтательно вздохнул. – Словом, мы должны выбросить фантик и взяться за шоколад. Прочь изоляцию! Раз мы применяем провода – нужно использовать и их магнитный потенциал.

– Они же медные, Мустафа, – нахмурился Николай Константинович. Он пил чай из листьев земляники, которые Софи каждое утро приносила ему из леса. – Сам же говорил, что медь не магнитится. Какой же у них может быть магнитный потенциал?

– А вот именно, что никакой, очень сильно никакой, а точнее – очень сильный отрицательный потенциал! – торжествующе воскликнул Мустафа и в ажитации вскочил с пенька, заменявшего ему стул. Темные глаза академика восхищенно глядели на будущую магнитную крепость на берегу озера.

Странное это было сооружение. Что-то подобное Николай Константинович видел в фильмах про апокалипсис – сошедшие с рельсов, нагроможденные друг на друга вагоны, потерявшие свой единственный путь и вместе с тем смысл своей стремительной жизни. В одной такой техногенной антиутопии сыграла его бывшая жена Василиса. Она весьма убедительно изобразила шикарную инопланетянку со сверхспособностями. Первая ее сверхспособность заключалась в умении сжигать сердце противника огненным взглядом, а вторая – укладывать русую косу в модном стиле а-ля грек.

– Медь – диамагнетик, так? – быстро заговорил Мустафа, крутясь на одном месте, как фиолетовая ветряная мельница. – Отталкивается от магнита. Левитирует, понимаешь? Как вагон вакуумки над рельсами. Но рельсы мы не смогли взять из Петербурга. Вот их нам и заменят провода. Зря мы, что ли, обдирали все близлежащие линии электропередачи? Провода толстые, с мою руку. А значит, как только мы вдарим молнией в наш магнит, поддадим атмосферного электричества, вагоны, обмотанные голыми медными проводами, начнут отталкиваться друг от друга, левитировать, плавать в воздухе! Высота магнита увеличится метра на полтора! Вообрази, Николай – парящие в воздухе вагоны!

– Отче наш, иже еси на небеси… – забормотал Ерофеич, староста Сармы, добравшийся к ним на платформу вплавь и сидевшей за столом прямо, как стержень. – Тьфу-тьфу-тьфу, дьявол попутал… – Он принялся истово креститься, враждебно поглядывая то на Мустафу, то на вагоны.

Николай Константинович вздохнул:

– Сколько работы по переделке… Двенадцать вагонов уже смонтировано… А результат, Мустафа? Что это нам даст?

– Увеличение мощности магнита процентов на пятнадцать, если Аллах поможет, – прикинул академик Блюментрост.

– Но заложенной мощности ведь и так должно хватить для наших целей, – уточнил Николай Константинович.

– Должно, но перестраховаться не помешает, – Мустафа немного успокоился и сел обратно. – Вы только вообразите: парящие в воздухе маглевы, один над другим, – повторил он. Затем схватил с общего блюда трех жареных карасей и попросил всех представить, что это вагоны и они зависли друг над другом. – Вот где истинная красота, вот на что стоит поглядеть в этой жизни!

Караси Николая Константиновича не впечатлили, но дело было не в этом.

– Красота красотой, Мустафа, но если мы еще будем тратить время на переделки – можем не уложиться в сроки. Сколько дней осталось до семнадцатого ноября?

– Сегодня четвертое июля, – принялась считать Софи, краем глаза поглядывая на плещущегося Алексея, который изображал из себя дельфина, но был при этом похож на кашалота, – значит, еще сто тридцать дней… Леля, простудишься! Давай к нам!

– Вот видишь, чуть больше четырех месяцев. А если непредвиденные обстоятельства? А мало ли что? Ребята не железные, – он кивнул на Алексея, вынырнувшего откуда-то из глубин, как веселое Лох-Несское чудовище. – Инопланетян со сверхспособностями ждать не приходится… Нет, Мустафа, оставим как есть. Мы не можем себе позволить поворачивать вспять по доброй воле, как бы ни хотелось полюбоваться научной красотой.

– Поверить не могу, что я слышу эти слова от создателя первого аква-авиа-автомобиля в мире, – Блюментрост насупился, как ребенок, у которого отняли ту самую шоколадную конфету в тот самый момент, когда он уже вытянул язык, чтобы ее лизнуть, – сам-то небось в небе полетал на славу. А бедным маленьким вагончикам летать не даешь.

– Тогда, мой друг, я был свободным и одиноким изобретателем, а сейчас возглавляю важнейшую за последние семьсот восемьдесят тысяч лет экспедицию, тут уже не до порхания… Хотя да, полеты на «Фодиаторе» – это сказка…

Ерофеич исподлобья взглянул на Николая Константиновича и вновь перекрестился.

– А что же вы, дорогой староста, ни к чему не притронулись? – участливо спросил экс-император, подвигая к сармовчанину блюдо с карасями. – Угощайтесь, прошу вас. Или вот, будьте любезны, княженика – великая княжна среди лесных ягод, – благодушно пошутил он.

Ерофеич замотал головой:

– Благодарствуем, батюшка, не хочим мы ести…

– Так по какому вы вопросу, друг мой? – Николай Константинович и так знал ответ.

– Прибавить надобно лошадочек, – прогудел Ерофеич, – невмочь уже терпеть ваше зло. Одна лошадка в день – дюже мало. Вече гневается. Дажь ми пять лошадочек в день – сберегу вас от гнева народного.

Николай Константинович сделал вид, что обдумывает грабительское предложение старосты. Плата в три лошади в день за возможность беспрепятственного пребывания экспедиции в Долине вулканов – это было слишком даже для этих неприветливых ребят.

Столичные инженеры прибыли в Сибирь с караваном из 219 беспилотных фур, набитых всевозможным оборудованием. В том числе притащили и 195 автовозов с вагонами, по одному вагону на автовоз.

В отличие от венесуэльской экспедиции, стартовавшей налегке, сибирский отряд собирали в дорогу всем Петербургом. Сначала спустили на тросах трамваи, застывшие в вакуумных трубах. Поставили их на открытые платформы на колесах. С закреплением проблем не возникло – магнитные подушки намертво прилепились к металлическому полу грузовиков, так что потом, уже в Сарме, пришлось изрядно попотеть, чтобы их отсоединить.

После отключения электричества автомобили-беспилотники, как в сказке про Золушку, превратились в подобие тыквы. Поэтому в каждый грузовик пришлось запрячь от двух до четырех лошадей. Николай Константинович сам бегал по столичным гимназиям, выпрашивал коней из учебных конюшен. Директора школ, измученные отсутствием электричества и вынужденные проводить уроки по старинке, без Разумных Экранов, интерактивных фильмов-квестов и электронной системы оценок, с радостью соглашались отдать Романову-спасителю хоть коняшек, хоть всех учеников вместе взятых. За два дня экс-император достал 486 лошадей, сначала очень обрадовался, и только потом сообразил, что за всем этим табуном кто-то должен ухаживать. Это же вам не под капотом 486 лошадиных сил, это великий поход, сравнимый с турне Александра Македонского.

Не растерялся, кинул клич по всем факультетам родного Санкт-Петербургского университета. К 21-му мая собралось несколько тысяч студентов, горящих желанием отправиться в экспедицию, чтобы в буквальном смысле перевернуть мир. Помощников оказалось слишком много, пришлось устроить блиц-кастинг, вызвав на помощь тех самых психологов, что проводили первоначальный отбор женихов в телешоу «Великая княжна. Live». В итоге отобрали полтысячи физически крепких, выносливых оптимистов, выгодно отличавшихся от женихов Кати презрением к охам-вздохам под луной. Эти ребята стремились под луной не вздыхать, а работать – так же эффективно, как и под солнцем. В команду Николая Константиновича попали молодые физики, химики, инженеры, двое юристов, несколько десятков биологов и ни одного гуманитария. Провиант с собой не брали, чтобы не оставлять Петербург без запасов, еду придумывали по дороге. Для ученых добывание пищи в дикой природе стало еще одним любопытнейшим приключением, «интересным эмпирическим материалом». По вечерам путешественники жгли уютные костры, а с появлением в команде Алексея – еще и песни пели под гитару. Караван подвод брел по тем самым Разумным дорогам с особым покрытием, которые совсем недавно в автоматическом режиме заряжали электромобили прямо во время движения.

Курировать все лошадиные вопросы взялся министр спорта Телегин, бравый и вспыльчивый молодец, обожавший скачки и все, что с ними связано. Предлагали поучаствовать в экспедиции и министру просвещения Ширинскому, но тот испугался, что в глухой деревне ему придется самому рубить дрова для печки. Поэтому отправился на поезде с Бланком.

Сейчас Телегин, доедавший салат из щавеля, возмущенно отбросил в сторону самодельную деревянную вилку и крикнул:

– Да что ж вы себе такое позволяете, сударь? Николай Константиныч, ну что в этой Сарме вообще творится? Может, мы перепутали маршрут и оказались в Чикаго? Может, это переодетый гангстер? Знает, подлец, что мы в безвыходном положении, и банально нам угрожает! – Телегин весь раскраснелся, как гусар, выпивший на спор бутылку шампанского залпом прямо из горлышка. Ерофеич бросил на него угрюмый взгляд и отвернулся. – Неужели вы не прогоните это чучело с нашей платформы, Николай Константиныч?

– Ну-ну, мой дорогой, вернитесь к своему салату, сейчас мы все решим, – экс-император сохранял полное спокойствие, – всегда и со всеми можно найти общий язык. Уважаемые сармовчане были настолько любезны, что позволили нам разбить лагерь возле своей деревни, и мы должны отплатить им тем же добром.

На самом-то деле, Николай Константинович был полностью согласен с Телегиным. Сармовчане занимались самым настоящим вымогательством – и это в тот момент, когда весь мир терпел страшную катастрофу.

Однако сармовчана масштаба этой катастрофы не понимали – и не желали понимать.

В Сарму экспедиция прибыла в середине июня. Деревушка, затерянная среди спящих вулканов, была крошечной, но с характером. Жили здесь славяне-староверы. В пятидесяти километрах бурлил многолюдный Иркутск, в соседних селах зазывали гостей нарядные буряты, превратившие свои национальные обычаи в яркое коммерческое шоу, а в Сарме время будто замерло, причем году эдак в 1236-м, как раз до начала монгольского нашествия на Русь. Говорили сармовчане на дремучем древнеславянском языке, пили довольно гадкую травяную водку под названием «ерофеич», да еще и называли в честь нее своих детей. Одевались странные ребята во все домотканое, верили в Стрибога, метрическую систему не признавали, а к нашествию петербургских инженеров отнеслись с большим подозрением. Историю про инверсию магнитных полюсов назвали «лисьей брехней», аргументировав свою позицию тем, что если б время повернулось вспять, то все ходили бы задом наперед, а раз все ходют по-старому, лицом вперед, то и нет никакого переворота. В общем, мешать экспедиции не мешали, но и не помогали ни в чем. Располагаться гостям пришлось в кузовах тех же самых фур, на которых они привезли оборудование. В свои избы сармовчане никого не пустили. Да еще и заставили платить за пребывание в Долине – по лошади в день. Добытых лошадей деревенские пастухи уводили далеко в забайкальскую степь, очевидно, чтобы петербуржцы не приманили их обратно.

Телегин просто извелся, ежедневно отрывая от своего сердца по отборному школьному жеребцу. Ерофеича, лидера сармовчан, он возненавидел и не стеснялся свои чувства демонстрировать. Николай Константинович держал себя со всеми одинаково ровно и приветливо, хотя и кипел в глубине души от гнева на меркантильность дремучих деревенских жителей. Единственный, кому все было нипочем – это Алексей. Ему как жертве болота выделили отдельный номер люкс – обзорную кабину одной из фур. Там он и поселился вместе с Софи. Кабина беспилотника предназначалась для наблюдателя за грузом и была оборудована эргономичными кушетками из антибактериальной ткани, небольшим карбоновым столиком, мини-версией Самобранки и плоским телевизионным экраном. Скатерть и монитор сейчас не работали, а вот кушетки и столик никуда не делись. «И зачем я, дурак, на инженера столько лет учился? – часто приговаривал Алексей, подкладывая вторую подушку себе под голову. – Елки-фурки! Надо было экспедитором-дальнобойщиком устраиваться сразу после гимназии. Путешествовал бы по стране бесплатно, лопал бы свежую яичницу из Самобранки, смотрел бы «Пляжных амазонок» и в ус бы себе не дул. Точнее, в бороду». Софи вздыхала, глядя на русую швабру, захватившую лицо любимого, и ставила на столик вазу со свежими цветами. В их домике на колесах всегда восхитительно пахло летом и счастьем, и Николай Константинович любил бывать там по вечерам, спасаясь от отчаянного одиночества. Ему вроде и стыдно было мешать счастливой парочке, но Алексей и Софи встречали его улыбками, не давали почувствовать себя обузой.

– Так что с лошадочками, батюшка? – загудел Ерофеич из глубин своего потрепанного овечьего тулупа времен князя Владимира Рюриковича. Пахло от тулупа так, словно он с тех самых времен и не стирался. – Прибавишь?

– Ну считайте сами, дорогой господин Ерофеич, – рассудительно сказал Николай Константинович, стараясь не дышать носом. – Шесть лошадей мне нужно оставить, чтобы на лебедках поднимать вагоны вверх, строить стену. Нам тут жить еще сто тридцать дней, а лошадей у меня осталось – сколько, господин министр?

– Четыреста семьдесят, черт возьми, всего четыреста семьдесят, – мрачно ответствовал Телегин, ковыряясь в кислом салате.

– Получается, я никак не могу отдавать вам по пять лошадей в день. Давайте остановимся на двух, – предложил Николай Константинович.

– Четыре, – буркнул Ерофеич. Телегин сардонически расхохотался.

– Три – и договорились.

– Вы серьезно?! – страдальчески воскликнул Телегин. – Без ножа режете, Николай Константиныч!

Но экс-император уверенно протянул старосте руку. Ссориться с местным населением было нельзя.

Ерофеич неохотно пожал ладонь экс-императора. Потом демонстративно вытер руку о полу грязного тулупа и мстительно сказал:

– Дроля матушка Мелисса Карловна дала бы и пять лошадочек.

– Что? – очнулся Николай Константинович. Ему послышалось, или из этой нечесаной бороды и правда прозвучало имя его любимой? Именно в тот момент, когда он усиленно не думал о ней?

– Мы с матушкой Мелиссой ведаем друг друга, – Ерофеич был явно доволен произведенным эффектом. – Я ее тулупом своим укрывал в стужу лютую.

– Что? – беспомощно повторил Николай Константинович. Он не понимал, что происходит.

– Госпожа Майер приезжала в Долину вулканов этой зимой, уговаривала этих негодяев не препятствовать возведению ветровой дамбы, они же тут строителей с ума посводили, – пояснил Телегин, испепеляя Ерофеича взглядом. – А этот ухарь посмел накинуть на плечи Мелиссы Карловны свой мерзкий тулуп. Она на заседании правительства рассказывала про его наглые проделки.

Николай Константинович заставил себя промолчать и стал смотреть на отражение паруса платформы в золотистой воде. Алексей барахтался в отражении, как фотон, который попался в солнечную ловушку.

– Леля, ну хватит уже, – ласково сказала Софья, когда он в очередной раз вынырнул на поверхность. – Иди к нам, я княженики в лесу набрала, меня студенты-биологи научили. Вкусно! Давай, а то тут господин Блюментрост к корзинке основательно присоседился.

– Должен же я себя чем-то утешить, – оправдался Мустафа, – это у вас, моя милая, и любовь, и ягоды, а у меня – ни парящих вагонов, ни шоколада.

– А ты уже восхитилась моей молодецкой удалью? – строго спросил мокрый Алексей, подтягиваясь к бортику платформы.

– Мы все, все восхитились, милый. Правда, пап?

– Такую бы энергию – да на магнит наш пустить, инверсия сразу бы и произошла, – усмехнулся Николай Константинович. – Не пришлось бы тогда нам тут заниматься бурением тоннеля в адские глубины.

Буровую установку, которую тащили сюда на двадцати четырех фурах, не так давно разработали в Императорском политехническом университете, причем исключительно в научных целях. Россия была слишком прогрессивна, чтобы бурить нефтяные или газовые дырки в хрупкой скорлупке нашей планеты. Проект «Сверхглубокая арктическая скважина» был посвящен детальному исследованию событий, происходивших на Земле примерно… 780 тысяч лет назад. Авторы проекта собирались искать в толще земной останки древних животных вроде Лох-несского чудовища. Впрочем, ребята были рады предоставить свою плавучую платформу Николаю Константиновичу. В мире высокой науки нет места мелочности и глупой зависти. Политехники еще и техподдержку организовали: укомплектовали сибирскую команду куратором «Сверхглубокой», усатым занудой Савельевым. На его фоне задумчивый Николай Константинович казался чуть ли не озорником Локи, скандинавским богом бесшабашного веселья. Каждый день, пока все идиллически пили рогозный кофе, Савельев сидел весь недовольный и бубнил: «Интересненько, а что вы будете делать, если ваш пленочный двигатель сломается, вручную бур крутить, что ли?» Он был большим консерватором и считал, что лучше классического электропривода быть ничего не может.

Николай Константинович и сам так считал, но электричества-то во всем мире сейчас не было, так что вариантов оставалось два: сколотить деревянное колесо, подсоединить его к буру и запрячь в него лошадей, либо все-таки сделать ставку на достижения третьего тысячелетия. Фотонную технологию придумали инженеры Императорской космической службы буквально пару лет назад для проекта «Второе солнце». На околоземной орбите предполагалось развернуть зеркало диаметром 5 километров из тончайшей фольги, чтобы отражало на унылый зимний Петербург солнечные лучи. На борту зеркала находились разные разумные устройства, заставлявшие его круглосуточно освещать именно столицу Российской империи, а не все подряд. Работали эти устройства без дополнительного топлива, исключительно от светового давления. Так, почти случайно, отечественные ученые наткнулись на решение давнишней физической проблемы. Вот эту-то космическую фольгу вместе с одним из новейших фотонных двигателей Николай Константинович и захватил с собой из Петербурга. Сейчас блестящий парус трепетал над платформой, как золотистый флаг научного прорыва. Конечно, при установке над озером его сильно обрезали – Долина вулканов это все-таки не бескрайний космос. Нынешний диаметр паруса не превышал пары сотен метров. И все равно зрелище было величественным. Особенно если осознать, что прямо сейчас парус собирал мириады фотонов и заставлял их бурить дно горного озера.

– Зря ты, Мустафа, расстраиваешься, – сказал Николай Константинович. – Будет тебе научная красота, когда мы добуримся до магмы. Озерная вода устремится вниз, пар устремится вверх… Ты представь, какая тут баня-то начнется! Вениками можно уже запасаться. Грозовые облака над нами будут грохотать без остановки!

– О, Аллах – воистину великое событие! – Мустафа молитвенно сложил руки и закатил глаза к небу, а точнее, к парусу. – Что может быть прекраснее, чем самодельное атмосферное электричество! Вообразите: летающие вагоны, и в них бьют наши личные молнии! Сладчайшее зрелище во Вселенной, верно, Николай?

Николай Константинович не успел ответить, поскольку Ерофеич внезапно вскочил со своего места, кинулся в воду темной стрелой и необычайно быстро поплыл к берегу.

– Удивительное создание, клянусь Аллахом, – Мустафа пожал плечами.

– Дрянь, а не человек, – вынес приговор Телегин.

Тут все отвлеклись на Алексея, который наконец-то вылез на платформу и начал шумно обтираться своей клетчатой рубахой, которую Софи бережно подшила шнурами от своих многочисленных браслетов. Богатырь тряс мокрой бородищей и во всех брызгался. Потом плюхнулся на один из свободных пеньков поменьше. Пенек побольше заменял команде стол.

– Только простуды нам тут и не хватало, – забормотал геолог Савельев, отъезжая со своим пеньком от встрепанного Алексея. – Таблеток мало, котел Ершова не работает, до ближайшей больницы тащиться полсотни километров, да и неизвестно, действует ли она сейчас, а он плещется во льду, как пингвин беззаботный.

– Нет тут никакого льда, Савельев, не хнычьте, – степенно ответствовал Алексей. – А если что, ерофеичем полечитесь.

Парень жадно набросился на жареного карася. С мясом тут было плохо: охотиться на крупных животных было некогда, лошади рассматривались исключительно как друзья, сармовчане своих яков не продавали ни за какие деньги, все лесные птицы куда-то подевались, зато откуда-то взялись городские голуби, которым делать среди вулканов было решительно нечего. Студенты-биологи уже готовили научные работы на эту тему, однако вся их писанина не меняла тот факт, что есть голубей, переносчиков разнообразных болезней, было никак нельзя. Оставались озерные рыбы, однако Николай Константинович не без оснований опасался, что этот источник питания отнюдь не бесконечен. Кое-кто из студентов-биологов предполагал, что рыбы в озере не будет уже через месяц. Студенты-химики срочно осваивали производство сыра из лошадиного молока.

– А от ерофеича потом чем лечиться? – уныло спросил Савельев.

Алексей не обратил внимания на зануду и потянулся к полупустой корзинке с княженикой:

– Эге-гей, Мустафа, а вы, как я погляжу, времени зря не теряете! Я понял, чем вы там в своей Академии наук занимаетесь! Изучаете способы скоростного поедания вкусняшек, угадал?

– Совершенно верно, мой милый Алешенька, – кивнул академик, умудрившись подцепить очередную горсть ягод прямо у Поповича из-под носа. – А я в этом чемпион, клянусь Аллахом! Иначе как бы я президентов Академии стал, по-твоему? Выбрали за особые заслуги в поедании сладостей, разумеется! «Омела» на Университетской набережной – наш любимый испытательный полигон, или главная лаборатория, если угодно.

Алексей расхохотался:

– Так вы, должно быть, ждете не дождетесь возвращения электричества, чтобы возобновить свои исследования, прерванные на самом интересном месте?

– Ну конечно! – Блюментрост театрально вскинул руки к золотому парусу, а заодно захватил и несколько ягод из корзинки. – Я же семнадцатого мая как раз исследовал семнадцатый способ поглощения торта «Ореховый взрыв»!

В этот момент на берегу, в трехстах метрах от платформы, раздался страшный грохот. Гремело, ревело железо, содрогалась земля, штормило тихое озеро, как буйное море. Платформа ухала на волнах вверх-вниз. Пеньки переворачивались на бок и скатывались за борт вместе с жареными карасями и последними ягодами княженики. Николай Константинович с коллегами хватались друг за друга, за столб с буром, за мачты паруса.

Научная элита империи бессильно наблюдала, как неграмотные, но дюжие сармовчане под предводительством Ерофеича в мокром овечьем тулупе рушили магнитную стену, построенную с таким трудом. Деревенские парни раскачивали вагоны и опрокидывали их в озеро, один за другим. Вокруг метались растерянные студенты, и Николай Константинович, надрываясь, кричал им через озеро: «Отойти! Всем отойти! Отойти из опасной зоны!» Только бы не случилось массовой драки, только бы студенты не попали под падающие вагоны! «Отойти, приказываю! Приказываю отойти!» – во всю мощь легких кричал он, как никогда в жизни. И это был единственный раз за последние 47 дней, когда он действительно не думал о Мелиссе. Сейчас он думал только о своих подопечных и кричал, кричал им отойти от берега. Но его почти не было слышно из-за протяжных завываний Ерофеича.

– Не дозволим грешникам злодействовать! – гудел над вулканом низкий голос старосты. – К батюшке Перуну лезут, молнии воруют! К демонам в подземную хатку стучатся! Будят демонов грешники! Не дозволим! Взялись, робятки, ать-два!

И еще один вагон со стоном рухнул в золотистую воду.

* * *

8 августа

Венесуэла. Долина реки Апуре

Мелисса


Проклятая сигара никак не кончалась, а горло уже сжимала тошнота. Желудок, в котором болтался осточертевший рыбный бульон с гренками из маниока, скручивался все сильнее, хотя еще минуту назад казалось, что дальше некуда. Тяжелый влажный воздух облепил все тело жарким одеялом. Укусы насекомых, расчесанные до крови и набухшие, непереносимо зудели и чесались. Голова кружилась из-за не прекращающейся даже по ночам духоты, и от этого тошнило еще больше.

Однако Мелисса продолжала обаятельно улыбаться и вдыхать сигарный дым, пока Кармен переводила ее пламенную речь индианкам племени яномамо. Как говорил когда-то, много лет назад, ее первый наставник-имиджмейкер: «Опытный политик не то что желудок и легкие, жизнь отдаст ради электората. По крайней мере, до того момента, как электронный избирательный бюллетень поступит на главный сервер Центрального статистического комитета Министерства внутренних дел».

В данном случае перед экс-премьером стояла гораздо более трудная задача, чем заполучить виртуальные голоса лояльных избирателей. Она должна была уговорить затравленных дикарок выкрасть главную святыню племени. И не просто выкрасть, а еще и доставить к месту назначения – пересечению рек Апуре и Ориноко в четырех сотнях километров отсюда.

Кармен закончила воспроизводить ужасные звуки, которые дикари считали своим языком (хотя по мнению Мелиссы, все эти уханья, визги и лай больше походили на саундтрек к гипотетическому фильму «Апокалипсис в зверинце»), и выжидательно уставилась на экс-премьера. Нужно было продолжать любой ценой, даже если в разгар выступления ее вывернет прямо на пятнистого тапира, который вился вокруг индианок наподобие домашней собачонки, а сейчас был жутко занят обнюхиванием промокших ног Мелиссы в закатанных брюках.

– Сестры! Подруги! Дети Луны! – возопила Мелисса с надрывом. Про Луну это не она придумала, сами яномамо так себя называли. – Вас избивают ваши мужья, отцы и братья. Вас заставляют производить потомство в одиннадцать лет. Вас изгоняют из дома на время критических дней. Вам приходится бросать своих новорожденных дочерей в лесу, потому что от вас ждут наследника и никого больше. Вы должны таскать дрова и воду, пока ваши мужчины курят у костра. Традиции убивают вас. Так давайте сломаем их! – крикнула она и втянула полные легкие горячего дыма, с трудом удержав кашель. – Я женщина и я курю, пока мой мужчина пресмыкается передо мной, как ручной тапир!

В полном согласии со сценарием, из густых кустов папоротника вылез Левинсон, изобразив на своем волевом лице жалкую просящую улыбочку. Индианки испуганно ахнули, однако не разбежались. Униженно пригибаясь к земле и подобострастно кланяясь своей повелительнице, креативный директор «Всемогущего» подполз поближе и бухнулся перед Мелиссой на колени:

– Богиня! Умру за тебя!

Кармен торопливо переводила речь Мелиссы и стенания Левинсона, пытавшегося всучить повелительнице ветку железного дерева, чтобы богиня как следует его высекла за плохое поведение. Плохое поведение, по словам Левинсона, заключалось в том, что до сих пор не сумел умереть от любви к ней, хотя очень старался любить ее до разрыва сердца. Другой рукой Левинсон незаметно отпихивал тапира, который совал свой висячий нос за шиворот русской косоворотки шоумена и сильно портил представление. Однако целевая аудитория не обращала на длинноносую свинью никакого внимания и завороженно наблюдала за невиданным раболепством сильного мужчины перед слабой женщиной.

Головокружение набирало обороты. Последняя затяжка была совершенно точно лишней. Мелисса почувствовала, что вот-вот упадет и ухватилась за железно-деревянную палку, которую протягивал ей Левинсон.

– Бей меня со всей силы! – драматично воскликнул Левинсон, балансируя палкой, чтобы обеспечить богине хоть какую-то опору. – Твои тумаки слаще бананов!

– Пора закругляться, Габи, – прошептала Мелисса. – Меня сейчас или вырвет, или вырубит.

– Садись на меня, – пробормотал Левинсон, отпустил палку и встал на четвереньки. Мелисса осела на него, как на скамеечку, опередив тапира, который тоже приготовился запрыгнуть на спину креативному директору.

– Сестры Луны! – сказала Мелисса нормальным голосом, потому что на исступленные крики уже не было сил. – Вы хотите жить, как я? Вы хотите, чтобы все мужчины были у ваших ног?

Кармен что-то ухнула и индианки заголосили, простирая к Мелиссе руки.

– Отлично, – деловито сказала госпожа Майер. – Тогда вот что. Вы должны уйти от своих мужей, чтобы они поняли, что без вас они пропадут. И не просто уйти, а унести с собой всю их удачу. Вы должны забрать дух племени! Камень Куэка уйдет вместе с вами!

Услышав священное имя, индианки ужаснулись. Похоже, они боялись даже приближаться к святыне, не что брать ее без спроса.

– Я посланница Луны, – успокоила аудиторию Мелисса, – и я веду женщин всех племен яномамо к Ориноко. Там, где Апуре сливается с Ориноко в одно целое, Луна свершит свое волшебство! Мы придем к Ориноко, сложим на берегу все камни Куэка, небеса вспыхнут и Луна пошлет вам безграничное могущество! С Ориноко вы вернетесь сильными и смелыми, сильнее и смелее любого мужчины!

Пожилые дикарки, чьи носы были украшены самыми длинными палочками, а уши – самыми пышными перьями, попятились. Однако их удержали молодые женщины со свежими шрамами по всему телу. После короткого бурного спора, одна из юных, но уже сильно беременных девушек спросила через Кармен, долго ли идти. Мелисса сказала, что идти не придется, они поплывут на каноэ – кстати, каноэ тоже нужно будет украсть у племени. Дорога по затопленным мангровым зарослям займет дней тридцать. А если они отвергнут зов Луны, небрежно прибавила экс-премьер, то обиженная Луна накажет их особенно изысканно: следующие 780 тысяч лет в племени будут рождаться одни девочки. Кармен немного растерялась, переводя фразу про 780 тысяч, поскольку язык племени яномамо предполагал счет только до пяти. В итоге индианкам пообещали бессрочное наказание. Тут уже и пожилые дикарки спохватились. Стукаясь ноздревыми палочками, они собрались в тесную кучку и после небольшого брейнсторма вынесли решение: эх, пропади все пропадом, терять нам нечего, идем к Ориноко!

Кармен объяснила, как найти их стоянку среди лабиринта воздушных корней мангровых деревьев, и предупредила, что беглянок будут ждать только до заката. Индианки привычно взвалили на себя охапки сучьев и, тяжело ступая, затерялись в джунглях. Тапир, озабоченно похрюкивая, потрусил следом.

– Думаешь, придут? – спросила Мелисса, отбрасывая прочь сигару и со стоном облегчения падая на влажную траву, пропитанную болезнями и кишащую насекомыми.

– Я бы поставил на это свое чувство собственного достоинства, но у меня его нет, так что могу поставить свою любовь к тебе, которой хватит с избытком на нас обоих. Такой ответ тебя устроит? – хмыкнул Левинсон, стряхивая с колен разноцветных многоножек. – Не они первые, не они последние. Шестьдесят четыре шоу за шестьсот километров, и каждый раз – безоговорочный успех. Лучшие гастроли в истории Южной Америки. Если бы ты захотела, мы бы тебя уже двинули в президенты Венесуэлы. Эта аудитория ходит перед тобой на задних лапках.

– Спасибо, хватит с меня политики, – вяло отказалась Мелисса. Ее по-прежнему сильно мутило.

– О, смотри-ка, – Левинсон указал куда-то вверх, в спутанный клубок мокрых лиан, свисавший с густо-зеленого дерева. – Оказывается, у тебя есть фанаты среди всех представителей местной фауны.

Мелисса взглянула наверх. Среди лиан, прямо над ней, угнездилась пестрая змея.

Экс-премьер равнодушно отвернулась. Прошли уже те времена, когда она подпрыгивала и взвизгивала из-за каждого крокодила, скорпиона, паука или попытки Левинсона положить ей руку на колено. Теперь она просто мысленно переносила себя на узкие улочки родной Риги и отстранялась от всего происходящего в этой мерзкой реальности. Крокодилы, Левинсон и другие хищники, не встречая никакой реакции с ее стороны, с позором отступали.

– Поверить не могу, что всего пару месяцев назад я мечтала о сигаретах и жарком пляже, – с отвращением сказала Мелисса, расстегивая жесткий воротничок испанского мундира, задубевшего от пота и грязи. – Сегодня какое? Восьмое августа? Черт возьми, а как будто уже год бредем через проклятые джунгли. Ненавижу эту страну. Везде дикость, тупость и агрессия. Интересно, за сколько лет Россия станет такой, если не вернется электричество?

– Сеньора Мелисса, пойдемте в укрытие, прошу, – Кармен беспокойно оглядывалась по сторонам. – Мужчины яномамо свирепы. Они могут всё узнать. Если они придут сюда – нам будет плохо.

Кармен была потрясающе красивой бразильянкой с томными длинными глазами и угольно-черной косой, заплетенной на русский манер. Она училась на этнографическом факультете Императорского Томского университета и потому неплохо владела языком Пушкина и Толстого. В составе экспедиции Левинсона она оказалась случайно. В конце мая Кармен отправилась на летние каникулы домой, в Рио-де-Жанейро. Маршрут она себе проложила сложный, через Венесуэлу, чтобы попутно собрать материал для курсовой работы про традиции местных индейских племен. После отключения электричества она вместе с другими путешественниками застряла в грязной Ла-Гуайре. Через месяц моряки озверели настолько, что начали набрасываться на девушек прямо на улицах мерзкого городка. Кармен едва не стала жертвой дюжины сомалийских матросов, переполненных кокуем и отчаянием. Как ни странно, ее спас доблестный Столыпин, который, впрочем, стал героем не специально. Инцидент случился у него под окном. Семен затеял постирушки, а грязную воду вылить было некуда – трубы в жуткой квартирке на втором этаже, которую они сняли по прибытии, давно засорились. По циничному совету Левинсона Столыпин выплеснул содержимое таза в окно, на грунтовую дорогу, где в этот момент матросы приставали к Кармен. Сомалийцы посмотрели на удивительно ясное в тот день небо, потом – на мокрые рубахи друг друга, на сухое платье Кармен и слегка протрезвели. Решив, что кто-то всемогущий пытается им что-то сказать, парни сочли за лучшее разойтись. А Кармен мгновенно и страстно влюбилась в Столыпина, робко выглядывавшего из окна второго этажа. Дополнительным бонусом для Семена стало также отсутствие у него аллергии на венесуэльский стиральный порошок.

– Да, надо уходить, – согласилась Мелисса, пытаясь приподняться на локтях. На дереве (не том, где притаилась змея, а на другом, с мелкими редкими листьями) сидела обезьяна и потешалась над ней. – Чертова мартышка. Чертова тошнота.

– Может, этот букет развеселит тебя, дорогая? – Левинсон протянул ей ветку с желтыми цветами.

– Орхидеи? – мрачно спросила Мелисса, не разбиравшаяся в растениях. – Очень вовремя.

– Побеги лимонного дерева, – объяснил Габриэль. – Пожуй листок. Перестанет тошнить.

Свежий цитрусовый вкус и правда оказался кстати. Мелисса немного взбодрилась и сумела встать.

– У вас гораздо больше сил, чем кажется окружающим, сеньора Мелисса, – сказала Кармен с сочувствием.

– Умно! – похвалила ее Мелисса.

– Так это ваши слова, сеньора.

Кармен пожала плечами, облаченными в ультрамариновое индейское пончо. Жаль, что такую роскошь умели изготавливать только высокоразвитые венесуэльские племена, а не те первобытные, с которыми приходилось работать Мелиссе. Что ж делать! Только дикие яномамо владели обломками уникальных магнитных пород. Каждое племя хранило в священном шалаше камень-талисман, который они называли Куэка. Если верить ученым из Академии наук, а их сведения подтверждала и Кармен, когда-то давно в северной части Венесуэлы высился черный, будто пузырящийся холм, целиком состоявший из магнетита. По индейской легенде, холм появился после того, как Луна и Земля решили выяснить, кто сильнее, и Луна послала вниз могучий луч, вскипятивший земную кору. Яномамо справедливо решили, что черный пузырчатый камень, свидетельство безграничной силы Луны, отлично охранит их от злых духов, стихийных бедствий и нехороших испанских болезней. И растащили гору по разным уголкам джунглей. Теперь экспедиция Левинсона должна была собрать магнитную мозаику по кусочкам. Причем сделать это на берегу Ориноко, там, где в нее впадает Апуре, в единственной в мире зоне непрекращающихся молний.

Словом, Мелиссе опять достались отсталые слои населения. Электорат не выбирают. Увы.

Кармен с воодушевлением продолжала:

– Еще мне понравилось: «Женщина стала рабом прежде, чем появились рабы». Как это верно! Мужчины нас совсем не ценят! Я знаю только одного мужчину, боготворящего женщин. Это Симеон, конечно. – В голосе бразильянки зазвучала страсть. Простой русский Сеня представлялся ей томным романтическим героем. – О Диос мио! Он ангел, сеньора, ангел! Скорее бы увидеть его!

И Кармен с удвоенной энергией взялась за топорик, без которого в джунглях делать было нечего.

Мелисса пробиралась вслед за Кармен сквозь чужой, недружелюбный, жаркий лес, а сама представляла, что гуляет вдоль разноцветных рижских домиков, уютно приткнувшихся друг к другу. Кармен ловко прорубала среди лиан узкий проход, Мелисса отводила от лица хищные сорняки, воображая, что открывает гладкую дубовую дверь, ведущую в старую кофейню. Рядом завизжала то ли птица, то ли обезьяна (наверное, все-таки обезьяна, птиц тут почему-то было совсем мало), а Мелисса услышала мелодичный перезвон колокольчика, при помощи которого бариста извещал посетителей о том, что испеклось свежее печенье с шоколадной крошкой. В нос ударило прелое зловоние болот, приближались затопленные мангровые заросли, – Мелисса же чувствовала только аромат неповторимого рижского эспрессо, в миллион раз вкуснее любого венесуэльского кофе. Вкуснее просто потому, что рижский эспрессо подавали в ее любимой керамической чашечке с квадратной ручкой. Таких больше не было в целом мире.

– Надеюсь, ваш ангел Столыпин нарвал нам папайи, как обещал, – пропыхтел Левинсон из-за плеча Мелиссы. – Я устал и голоден, как вон тот ягуар.

Он махнул в сторону широкой толстой ветви, на которой по-кошачьи небрежно развалился пятнистый хищник. Ягуар подрагивал хвостом и лениво следил за путешественниками, но активных действий не предпринимал.

– А ты-то, Габи, почему устал? – возмутилась Мелисса, отключаясь от своего параллельного мира и мысленно возвращаясь с берега прохладного Балтийского моря в душные +35. – Это же я перед ними распиналась! Твоя роль – на три секунды, а я целый вечер на арене! Переложил на меня всю работу, телевизионщик чертов. Ты весь в этом. Называет еще себя руководителем кампании. Ха!

– Моя работа, милая, это придумать идею шоу и найти талантливых ведущих, – нравоучительно сказал Левинсон сзади. – И я нашел лучшую ведущую за последние семьсот восемьдесят тысяч лет.

– Что-то ты лучшую ведущую в эфир «Всемогущего» не пускал, – язвительно заметила Мелисса, прихлопывая на руке какую-то летающую дрянь.

– Я знал, что твой звездный час впереди, – мгновенно отозвался Левинсон. – Гарантирую, что если всё это закончится как надо, место в прайм-тайме «Всемогущего» тебе обеспечено. Прайм-тайм моих мыслей ты уже заняла, – не удержался-таки он.

– О Майн Готт, Габриэль, мы же договорились, – Мелисса мгновенно преисполнилась раздражением. – Никаких больше личных отношений. Просто спасем мир и останемся друзьями. Ты невозможный спутник жизни.

– Да-да, – покаялся Левинсон. – Прости, подруга. Я, наверное, сегодняшним рыбным супом отравился, вот и несу всякую чушь.

– Сеньор Габриэль, я все хотела спросить – а что же будет с женщинами яномамо, когда наша миссия завершится? – Кармен утомленно откинула черную косу за спину и остановилась перевести дух. – Мы идем за электричеством, но оно им не нужно. Они идут за волшебным могуществом, которое мы не сможем им дать. Что дальше? Они вернутся в свои племена? Но там их ждет погибель! О святая Мария! Мужья убьют их!

– Наивная ты еще девочка, Кармен, – усмехнулся Левинсон. – Это твоя первая избирательная кампания? Я так и думал. Вас в университете не учили, что интерес политика к проблемам электората заканчивается в день выборов? Кандидату нужны голоса избирателей, а не сами избиратели. В данном случае – нам нужны магниты яномамо, а со своими мужьями эти индианки пусть потом разбираются самостоятельно. Их личная жизнь нас не касается.

– Но вы обещаете им…

– Мы же не в плен их угоняем, в конце концов, – Левинсон был чертовски привлекателен в такие моменты, потому что был чертовски уверен в своей правоте, не имея на то особенных оснований. – Разве мы ведем их силой? Просто применяем проверенные пропагандистские технологии. Не самые грязные, прошу заметить. Бывает и погрязнее. Да, милая?

Мелисса была вынуждена согласиться.

– В самом деле, Кармен, мы не должны чувствовать себя виноватыми. Во-первых, мы устраиваем им чудесный отпуск – без орущих детей, без утомительного домашнего хозяйства. Да за такую познавательную туристическую экскурсию они нам должны еще доплачивать! А мы ведем их в интересный поход к Ориноко совершенно бесплатно. Во-вторых – ну я же и правда подаю им пример свободной сильной женщины! Чем не мастер-класс? И опять же не беру с них ни копейки!

– Но вы берете у них священные магниты, сеньора! – Темные глаза Кармен излучали укоризну. – Вы оставляете племя без талисмана.

– Освобождаю их от суеверий, мешающих начать новую прогрессивную жизнь, – твердо сказала Мелисса.

Кармен снова пожала плечами и заторопилась вперед – наконец-то среди жутковатых воздушных корней мангров показались первые индейские каноэ. Сотни женщин яномамо со Столыпиным во главе терпеливо ожидали руководителей экспедиции.

– У нас с тобой супер тандем, – тихо шепнул Левинсон по-немецки, спеша за Мелиссой. Его акцент был смешон и ужасен одновременно. – Работает безотказно.

Не успели путешественники добраться до главной лодки, как без всякого предупреждения вновь хлынул ливень. Проклятый сезон дождей был в разгаре. Им еще повезло, что небо привернуло кран на время их выступления перед новыми индианками.

Грохот небесных потоков смешивался с криками тропических животных и резким говором женщин в соседних каноэ. Индианки, как всегда, ссорились из-за колючих ягод оноко и уруку, красным соком которых они разрисовывали свои смуглые лица и руки. Столыпин кудахтал из лодки, приветствуя товарищей. Однако среди привычного шума Мелисса стала различать новые звуки.

– Это что, мужские голоса? – Она встревоженно остановилась в паре метров от своего каноэ.

– Чтоб меня Семаргл разодрал, – с чувством сказал Левинсон. – Неужели настучали-таки мужьям про нас?

Внезапно из зарослей показались несколько молодых индианок. Двое бегом несли каноэ, как громадный деревянный зонтик, прятались под лодкой от дождя. Еще шестеро с трудом тащили коврик из пальмовых листьев, на котором возлежал он – магнит Куэка во всей своей подземной крупнозернистой красе.

Женщины, заметив ярко-синее пончо Кармен, ускорили шаг и уже издалека стали голосить, умоляя о чем-то.

– Говорят, за ними гонятся мужчины племени… Их ведет шаман… О Диас мио! Разъяренный, как пять игуан… – торопливо переводила Кармен. – Похоже, они украли магнит, пока мужчины курили ядовитую траву тимбо…

– Дикари еще и под наркотиком! – ахнула Мелисса.

– Женщины просят спасти, – закончила Кармен и вопросительно посмотрела на руководителей экспедиции. – У мужей могут быть ядовитые стрелы, сок тимбо парализует мгновенно… Возьмем их с собой – мужья будут стрелять в нас.

– А, к черту! – махнул рукой Левинсон. – Первый раз, что ли? Если бы я боялся всех обманутых мужей, которые открыли на меня охоту… Да и Мелиссе не привыкать. Два развода – и оба некрасивых. – Мелисса открыла было рот, чтобы возразить, но сказать ей было нечего. Левинсон между тем выглядел необычайно оживленным. – По коням!.. – крикнул он. – Тьфу ты – по каноям все! Приготовились к отплытию! Девчонки, давайте быстро к нам! – скомандовал он новоприбывшим.

Пока Столыпин ахал, охал и хватался за сердце, Левинсон оперативно и четко срежиссировал массовый старт экспедиции. Внушительный флот из шестидесяти шести каноэ двинулся на запад. Индианки искусно маневрировали в лабиринте мангровых корней. Капитанским каноэ управляла Кармен, время от времени бросая восхищенные взгляды на растерянного Столыпина. Так же как и все остальные миссионеры, Семен выглядел не лучшим образом: голодная лихорадка в глазах, мокрые сосульки отросших волос, красные блямбы в местах укусов насекомых, грязные лохмотья вместо отутюженных офисных рубашечек. Сейчас его и родная мать не узнала бы. А если бы и узнала, свалилась бы тут же с сердечным приступом.

– Догнали-таки, негодяи, – процедил Левинсон. Мужчины яномамо пробились через густые джунгли к краю болота, попробовали идти дальше, начали тонуть, догадались уцепиться за воздушные корни мангров и теперь прыгали, как обезьяны, с дерева на дерева, преследуя своих жен и их похитителей. Руки у них были заняты, но они все равно пытались пускать в экспедицию стрелы, возможно, что и отравленные.

– Габи, они быстрее нас! – с ужасом воскликнула Мелисса. – Что делать?

– Что делать, что делать! – Левинсон был горел каким-то диким, первобытным весельем. – Открыть ответный огонь! Сеня, где папайя?

– Вот, Гавриил, я все собрал, как вы сказали, – залепетал Столыпин. – Самые спелые плоды искал. Почистить вам? Хотите перекусить?

– Я-то не хочу… А вот эти паршивцы – даже очень! – Левинсон размахнулся и швырнул папайей в ближайшего дикаря. Ярко-желтая граната разорвалась в центре голой груди индейца, страшно напугав его и ослепив едким соком. Противник мешком свалился в воду.

– Один готов! – радостно завопил креативный директор и подхватил следующий упругий снаряд.

Индианки в каноэ торжествующе заулюкали и дружно последовали примеру Левинсона. Потоки воды, льющиеся на преследователей сверху, дополнились массированным обстрелом папайей. Через десять минут сладкая битва закончилось. Индейцы с позором капитулировали.

– Это было… Майн Готт! – Мелисса не находила слов. – Майн Готт, Габи, как ты был хорош!

Мелисса вся была во власти пещерного инстинкта, заставлявшего женщину флиртовать с самым удачливым и смелым охотником племени. Всего несколько швыряний фруктами в стиле обезьяньей драки – и Мелисса уже сама не своя, словно и не она совсем недавно лично курировала разработку высокотехнологичных, интеллектуальных средств обороны и нападения в сверхсовременном научном центре «Емеля»: климатического оружия, рыб-шпионов, жучков-роботов и мало ли чего еще. А теперь вот ее трясет от желания немедленно наброситься на стоявшего перед ней красавца с шикарным носом и помочь ему смыть с себя весь этот сладкий сок папайи. Тоже мне, предводительница новообращенных феминисток, запоздало устыдилась она.

– Да ладно, – Левинсон победоносно расправил плечи и вроде бы даже стал выше ростом. – Не страшнее, чем прямой эфир проводить.

– Правда, Габи, я… Черт, даже не знаю, как сказать… В общем, я тут подумала…

– Эстар! – раздался грубый голос откуда-то сбоку.

На Мелиссу и всех остальных руководителей экспедиции нацелились дула средневековых аркебуз. Дорогу капитанскому каноэ перегородил плот с десятком испанских конкистадоров.

– Тэ аррестан пор энтрар илегалменте эн ун обхето протегидо! – прорычал один из них, в совершенно нелепом старинном шлеме лодочкой. Такие Мелисса видела в учебниках истории Европы.

– Мы арестованы за незаконное проникновение на охраняемый объект?! – ошарашенно перевела Кармен.

– Какой еще объект? – едва слышно произнесла Мелисса. Всё это было уже слишком.

И тут она поняла – какой. Справа по ходу движения мангры редели. Сквозь проливной дождь мутно виднелась поляна, на которой возвышались разнокалиберные деревянные строения и что-то вроде доморощенного конвейера с обвисшим испанским флагом на крыше. Между зданиями был растянут красочный непромокаемый постер, явно напечатанный на вполне современном оборудовании. Испанская надпись на вывеске гласила: «Трансмутационная шахта №42 Великой Испанской Империи».

Глава 5. Дневники смутного времени

Екатерина


«4 июля.

Всё просто супер. Я придумала самую прикольную за последние 780 тысяч лет идею.

За мою сообразительность потомки будут именовать меня «вишенкой на торте династии Романовых».

Решила вести дневник, чтобы мои будущие биографы ничего не напутали.

Пишу на оборотной стороне народных сердечек с признаниями, поэтому тексты будут короткими. Краткость – сестра таланта и все такое. Так что зовите меня Екатерина Чехова. Шутка. Я по-прежнему Екатерина Романова. И останусь ей. Не буду я больше миссис Маунтбаттен-Виндзор. Подам на развод, как только электричество вернется. Я бы и сейчас отправила заявление, но сервер ЦСК МВД, понятно, не работает.

Каждую секунду поглядываю на свой Перстень – вдруг всё само собой починится и он внезапно включится?! Но нет, бирюлька бирюлькой. Экран темный, ничем не отличается от малахита. Как будто это обыкновенное глупое кольцо. Не понимаю женщин, которые носят украшения просто ради украшения. Бред. Зачем?! Как дикари какие-то. Папуасы.

В общем, очень жду возвращения электричества. А пока мы с Иваном только целуемся. Ждем официального расторжения моего брака, чтобы повысить ставки, если вы понимаете, о чем я.

Ах да, я же должна буду дать интервью Левинсону про развод. Откуда он вообще знал, что мы с Генри расстанемся??? Он что, колдун??? Неохота мне перед всем честным народом распинаться про свою личную жизнь. Меня это все уже достало еще во время шоу «Вел. кн. Live».

Но я так мечтаю развестись, что готова уже чуть ли не раздеться перед камерой. Если это поможет мне раздеться перед моим новым возлюбленным. (Дорогие биографы, не показывайте эту строчку моему отцу! Вот Василисе – сколько угодно. Она как раз наверняка все это одобрит. Во имя Нептуна и всех рыб мирового океана, неужели я с годами стала копией своей матери?!! Поверить не могу!)

Короче, пусть Левинсон подавится, я ему хоть 780 тысяч интервью про развод дам. Только бы он выполнил свою миссию в Венесуэле!!!

Интересно, что там у них с Семеном в джунглях-то творится? Мадам Ст. мне проходу не дает».


«Все еще 4 июля.

Тьфу ты, поняла, что о главном-то и не сказала. Взяла новое сердечко.

Итак, вот что я должна устроить в самое ближайшее время. Праздник воздушных шаров!

Как вам идейка? Копирайт – Екатерина Третья. Придумано самолично, вот этой самой непричесанной головой (ну разучилась я без советов Разумного зеркала косы плести, что теперь, стричься, что ли? вернется электричество, причешусь, не беспокойтесь).

Народ сейчас жутко унылый. Бродят по улицам, как будто весь мир рухнул.

Нет, ну их можно понять. А значит, и простить за то, что они орут на меня каждый раз, когда я выхожу на улицу. Но ничего, всё изменится, когда я устрою Праздник воздушных шаров.

Смысл в том, чтобы отвлечь людей от мрачных мыслей.

В последние годы шары были запрещены. Мешали квадрикам летать. В общем, квадрики сейчас не летают, птицы все куда-то подевались, а у нас в Зимнем обнаружился громадный запас воздушных шариков – Иван нашел в подвале. Судя по датам, это всё Василиса накупила, когда я родилась. Тоже мне, женщина-праздник. Лучше бы себе порядочности и материнского инстинкта прикупила. А то как поняла, что с ребенком возиться – это не в свете софитов блистать, так сразу свинтила в Африку. И зачем только папенька ее нашел! Да еще и Соньку приволок! Хотя Иван говорит, я должна быть мягче к сестре. Я без матери росла, она без отца.

Ну не знаю. Соньке небось дурацкий престол никто в нагрузку не давал. Папенька приводил ее ко мне знакомиться. Я с ней и разговаривать не стала. И на коронацию не позвала. Ничего у нас с ней общего. Зря Ренненкампф думал, что она заговор дворцовый могла учинить. Не нужен ей никакой дворец. Хиппи чистой воды. Я, может, тоже хочу слоняться в сандалиях туда-сюда и цветочки в волосы вплетать.

Так, кажется, я опять отвлеклась.

И бумажка у меня опять закончи…»


«По-прежнему 4 июля.

Так вот!!! Праздник воздушных шаров!!!

Я так себе это представляю.

Народ собирается на Дворцовой площади, со мной во главе. Все весело и дружно надувают разноцветные шары, пишут на них всякие хорошие пожелания и выпускают в небо. Очень может быть, что наши шарики увидят и с Луны – мне кажется, она стала такой большой, явно приблизилась к Земле. Как-то там наши лунные блокадники справляются? У Головастикова наверняка уже нервный срыв случился, и не один. Небось всех там изводит.

В общем, после запуска шаров я говорю что-нибудь вдохновляющее в духе моей пра-и так далее-бабушки Екатерины Второй. Мне все аплодируют. Радость льется через край, настроение у людей резко поднимается. Меня перестают ненавидеть, начинают звать в гости на жидкий чай и пироги с крапивой. Мадам Ст. говорит, пироги с крапивой это довольно вкусно. Особенно если больше есть нечего. Обещала взять у подружек рецепт. А то греча у нас почти закончилась.

Кстати о мадам Ст. Вот кто меня реально раздражает! Она бывает просто невыносима. Недавно, например. Сидим мы с Иваном в моей Опочивальне. И под словом «сидим» я имею в виду страстно целуемся. Тут мадам бесцеремонно врывается в дверь! Якобы ей постельное белье срочно нужно менять. Согнала нас с кровати. Иван со стыда чуть не умер, такой щепетильный – это, кстати, он настаивает, что я сперва должна развестись, а потом уже мы перейдем на следующий уровень. Лично я отомстила бы Генри по полной программе прямо сейчас. И вот в тот светлый вечер я была очень близка к победе!

Короче, я вежливо указала мадам Ст. на тот факт, что она стелила свежие простыни всего три дня назад. И заботливо спросила, зачем же ей утруждать себя лишней домашней работой. Однако этот танк в накрахмаленной юбке ничем не остановишь. Она рассвирепела и заявила, что стиркой снимает стресс и не мне ей указывать, сколько раз в неделю менять наволочки, будь я хоть государыней всея Вселенной. Она забрала с собой Ивана и заставила его натаскать воды из Невы. Потом он еще приволок ей очередную груду народных записочек для растопки, чтобы вскипятить в печи воду для стирки. По дороге в подвал он обнаружил те самые воздушные шарики.

Мадам загрузила Ивана так, что бедняга еле дополз до своей кровати. На меня у него сил уже не оставалось.

Начинаю сочувствовать Семену. Я уже готова сбежать от его мамаши хоть в Венесуэлу, хоть на Марс.

Хм, получается, мне даже повезло, что моя настоящая мать знать меня не желает? По крайней мере, никто ко мне не лезет, когда я расстегиваю рубашку классного парня.

Папенька никогда не позволял себе ничего подобного. Деликатнейший человек.

Хотя вот сейчас я была бы не против, если бы год назад он стукнул кулаком по столу и крикнул: «Выйдешь только за Ивана Воронихина! Он порядочный парень, из хорошей семьи и к тому же ужасно похож на меня. Знать не желаю никакого английского рыжика!»

Ну почему папенька не удержал меня от дурацкого брака?»


«5 июля.

Проблемка!!!

Очень большая проблемка, дамы и господа!!!

Иван пришел сегодня утром ко мне в Опочивальню. Я подумала – чтобы продолжить с того места, на котором мы остановились в прошлый раз. Но нет. Он уселся в кресло и сказал, что Праздник воздушных шаров под угрозой срыва. Ведь для запуска шариков в небо нужен гелий. Иначе они будут просто лениво валяться на брусчатке, совсем как я сейчас в кровати. Эффекта не будет.

Я взволновалась, вскочила в одной футболке – и тут, конечно же, снова она. Мадам во всей своей стокилограммовой красе. Неодобрительно так посмотрела на мои голые ноги и позвала всех завтракать.

Если это можно назвать завтраком – запеканка из рисовых листов, прослоенных все теми же елкокапустными побегами. Рисовую бумагу мадам Ст. отыскала в кабинете моего отца – он по старинке распечатывал документы на принтере. Ну, его можно простить, почти 50, пожилой человек! Для растопки тоненькие листочки не годятся, а в еду еще куда ни шло. Хотя и гадость редкостная – безвкусные, склизкие, бррр!

Я немного покапризничала за столом, похныкала, что вот бы сейчас блинов со взбитыми сливками. Мадам Ст. пробурчала, что она бы и сама не отказалась от взбитых сливок, но кроме рисовой бумаги и елкокапусты во дворце ничего нет, она и так старается как может, а некоторые неблагодарные принцессы плохо воспитаны, о чем она не преминет сообщить Николаю Константинычу, как только его увидит.

Иван же воскликнул: «Эврика! Катя, ты чудо!» – и сказал, что я навела его на отличную мысль. Ведь в баллончиках со взбитыми сливками используется гелий. Все производства сейчас стоят, а значит, кондитерские фабрики вполне могут дать нам баллоны с гелием для Праздника.

Поскачем к «Абрикосову и сыновьям» прямо сейчас!»


«Вечер 5 июля.

Фирмой «Абрикосов и сыновья» управляет довольно вредная девица Аграфена Абрикосова. Долго уговаривали ее дать нам гелий. В конце концов, она согласилась – в обмен на расторжение контракта, вообразите только!

Дело в том, что пару месяцев назад Семен заключил с ними от моего имени договор. Я дала им право печатать мой портрет на особой серии мороженого в честь моей коронации – они там напридумывали всякие дикие вкусы, пломбир со вкусом щей, эскимо со вкусом тыквенной каши, бред. Взамен они должны были перечислять мне 10% доходов с продажи этой серии мороженого. Я рассчитывала хоть немного заработать на этой сделке!

А теперь Аграфена потребовала разорвать контракт. Говорит, мой рейтинг сейчас так упал, что подрывает репутацию компании! Короче, не хотят они больше видеть мою царственную физиономию на своих десертах.

Я ей, конечно, колко так ответила: «Можно подумать, вы за последние полтора месяца хоть один десерт произвели! Было бы что дискредитировать!» – но потом скисла. Совсем как их мороженое со вкусом квашеной капусты. Переговоры за меня заканчивал Иван.

Потом он меня утешал в Малахитовой гостиной, что вот проведем мы Праздник, так мой рейтинг взлетит вместе с шарами до небес, и вся семья Абрикосовых еще локти будет кусать, что упустили такое потрясающее лицо компании.

Ну, тут я снова стала хныкать, что никакое у меня не потрясающее лицо, раз я никому не нужна, ни матери своей, ни мужу, ни даже вот Абрикосовым не нужна. Никого я не могу вдохновить, поскольку сама не знаю, что делать. Всех только разочаровываю. Если бы референдум был сегодня, меня бы точно никто не выбрал. Хожу целыми днями в Перстне, хоть он и не работает, потому что надеюсь, что он включится и это будет значить, что все само собой наладилось.

Иван тогда ласково погладил меня по голове и сказал: «Да ты только посмотри на себя в зеркало, ты же удивительная. У тебя профиль Клеопатры и глаза Афины». Я взглянула в выключенное Разумное зеркало и еще больше расстроилась: «Какая-то старуха, а не двадцатишестилетняя барышня». «Это просто еще один потухший экран, – спокойно отозвался Иван. Он всегда спокоен. – Во дворце полно глупых, но честных старых зеркал с обыкновенной амальгамой, и все скажут, что ты прекрасна».

Разве он не прелесть??? Генри мне никогда ничего приятного не говорил. Не припомню. Дурацкая английская сдержанность!!!

Только-только я потянулась к Ивану, как угадайте кто вошел? Да-да, снова тень матери Столыпина!

Невозможная женщина».


«6 июля.

Еще одна идея!!!

Наверное, это у меня от голода открылся какой-то новый центр в мозге.

Сплошные гениальности.

Я придумала, как нейтрализовать мадам Ст. Мы ее усадили за невиданное шитье. Я решила, что мне нужен гигантский воздушный шар. Помните на старинных картинках аэростаты с корзинками? Вместо корзинки возьму свою хрустальную коронационную платформу. На нее – несколько баллонов с гелием, нашу верную печурку из Метрдотельской кухни и самое главное – полотняный купол.

Вот как я поднимусь на прежнюю высоту! Прикольно, да? Буду декламировать народу свою вдохновляющую речь чуть ли не из космоса.

Вопрос, где взять столько ткани для купола, решился очень просто. Я отдала мадам Ст. все старые мамины платья, которые папенька зачем-то бережно хранил все эти годы. И все мои бальные платья, вряд ли они мне пригодятся в ближайшее время. Ну кому придет в голову устраивать бал в такое кризисное время? Глупая трата всех ресурсов. К тому же прием во дворце – мероприятие элитное, только для избранных, верно? А папенька говорил, что нужно быть ближе к народу.

Мадам зарылась в платья, как заяц в капусту (фу, меня от слова «капуста» до конца жизни будет трясти). Кроит, наметывает, до нас с Иваном ей и дела нет.

Впрочем, и нам тоже не до любовных игр. Принтеры-то не работают! Вручную делаем объявления о Празднике воздушных шаров. Запястье правой руки горит огнем.

Все, не могу больше писать».


«8 июля.

Поверить не могу! Просто не могу поверить в это хамство, в эту наглость! Да как они смеют!

В общем, сегодня с утра мы с Иваном поскакали в Центр помощи – не на Литейный, туда я больше не вернусь, а на Большой проспект Петербургской стороны. Вы же знаете этот офис «Владычицы» – возле стеклянного особняка Левинсона.

Короче говоря, нас там даже на порог не пустили. Не успели мы с спрыгнуть с коней и отстегнуть седельные сумки с листовками, как выскакивает очередной боярин в этой глупейшей меховой шапке и давай кричать, что они закрыты. Я говорю: «Что значит закрыты? Вы же должны работать круглосуточно!» А он: «Все жалобы направляйте Его благородию барону Бланку! В Сибирь!»

Так и не пустил нас. И листовки отказался брать для распространения.

Пришлось нам встать на Тучковом мосту и самим эти листовки предлагать прохожим. Проведу свой Праздник любой ценой! Хочу вдохновить народ! Я решила изменить мужу, но не стране. Останусь верна ей, даже если до конца жизни придется листовки на мосту раздавать.

Унизительное занятие, доложу я вам.

Как будто себя продаешь.

Ох, и как же мы были счастливы с электронной почтой! И не замечали этого ежедневного счастья!»


«18 июля.

Отчет о Празднике воздушных шаров. По-военному лаконичный.

1) На праздник никто не пришел. Мы с Иваном были на всей Дворцовой площади одни-одинешеньки, если не считать Харитона и вездесущей мадам Столыпиной. Сами надули все шары и написали на них одно и то же пожелание: «Пусть вернется электричество». Я на одном шарике приписала «и Генри», но потом стерла. Ну его, этого Генри.

Иван старался развеселить меня, вдыхал гелий и говорил тоненьким голоском. Я не могла удержаться от смеха, несмотря на тоску, разочарование и бесконечный, бесконечный голод. В какой-то момент почувствовала себя ребенком, к которому никто не пришел на день рождения. И которого к тому же лишили торта ни за что.

113 лет назад в Российской империи ввели День гнева. А сегодня родился еще и День игнора.

2) В конце праздника к воротам Зимнего промаршировал Флоп. Посмотрел по сторонам, поинтересовался, почему столько шариков и никого нет. Пошутил, что я устроила бета-тестирование своего правления и получила отчет об ошибках с кучей багов. Я чуть не разревелась. Иван строго спросил, зачем Флоп явился, если даже не знал о празднике. Оказывается, Флоп принес письмо от деда, на этот раз адресованное лично мне.

Я открыла конверт (он пахнул крыжовником), и вот тут уже расплакалась навзрыд.

Дедуля сообщал, что он с 11-го июня держит оборону южных границ империи. Испанские корабли подошли к самому побережью Черного моря. Дед в тот же день написал морскому министру, военному министру и премьер-министру Бланку, но ни один из них до сих пор не ответил. Офицеры из местных военных частей отказались действовать без приказа сверху. Жандармерия тоже.

Тогда дед сам возглавил сопротивление.

Он собрал киношников. Кинодеятели-то сразу поняли, что с испанской инквизицией им не по пути. Кого еще и сжигать на кострах, как не создателей эфемерных движущихся картинок! Сотни крепких операторов, образованных сценаристов, креативных режиссеров, пожилых, но опытных консультантов военных картин заняли позицию на Гвидоне – насыпном острове, строящемся по проекту Ивана в Черном море в полутора километрах от берега. Это комплекс универсальных локаций, и в нем есть все: средневековые замки, деревянные теремки, китайские пагоды, американские небоскребы, лондонские пабы. Есть там и пушки с ядрами, завезенные для съемки очередного исторического фильма. Остальное оружие оказалось бутафорским. Деду приходится сражаться с испанцами, как говорится, дедовскими методами.

Отдельный спецотряд он сформировал из знаменитых актеров, сыгравших воинов в разных известных киношках. Спартак там у него, Конан-варвар, Илья Муромец, супергагент Яков Связкин. Правда, в жизни они все оказались довольно слабенькими, дед их в армрестлинге всех победил.

Женский батальон, составленный из актрис сериала «Пляжные амазонки», защищает берег. Батальоном командует бабуля Мадлен. Дед пишет, что она похожа на скандинавскую богиню Снотру (не помню, кто это, а Интерсетка не работает).

Пока до высадки испанцев на побережье дело не дошло. Дедуля не пропускает корабли дальше острова. Однако силы уже на исходе. Хотя с питанием (и вином, конечно) у них там получше, чем у нас – все-таки плодородная Черноморская губерния.

3) Я так расстроилась из-за всего, что не хотела идти домой. Решила все-таки подняться на своем хрустально-воздушном шаре. Стало жаль мадам Ст., которая столько сил вложила в купол. И вообще нужно было проветриться. Иван начал потихоньку топить нашу переносную печку старыми сердечками, лоскутное полотнище надулось – такая красота! Разноцветное, нарядное, сочетающее в себе все тенденции моды конца 80-х – начала 90-х. Василиса, как вы поняли, обожает все яркое. А Дворцовая площадь с ее терракотовыми зданиями, честно говоря, скучновато смотрится, хоть и величественно. Мой аэростат ее мгновенно преобразил.

Наверху было классно. Бриз, солнце, свежесть, цветные шарики в облаках, цветные блики в Неве. Мужественный Иван. К площади стал подтягиваться народ, привлеченный моим чудо-аэростатом.

Да, всё было просто супер.

Пока я не увидела в Финском заливе Непобедимую Армаду.

Ветер, унесший наши воздушные шарики прочь, надувал паруса испанских кораблей.

Десятки каравелл и галеонов приближались к столице.

Итак, это официально Третья мировая война. И на Россию нападают со всех сторон».

* * *

«8 августа. Санкт-Петербург.

Уровень секретности документа: Высшая Императорская тайна.

Передать лично в руки Его Благородию премьер-министру Российской империи барону Бланку.

Милостивый Государь Борис Ильич!

Надеюсь, сие письмо застанет Вас в добром здравии и благополучии. Посылаю его с моим хорошим знакомым, известным под именем Флоп. Сей пылкий юноша годы положил на добросовестную службу системным администратором Зимнего дворца, а ныне он с не меньшим рвением трудится на ответственном посту курьера Почтового ведомства Российской империи. Флоп не раз доказал свою преданность Родине; ему я осмелюсь доверить историческую миссию доставки бесценного послания, могущего послужить единственным ключиком к спасению Отечества.

Позвольте также отметить, Ваше Благородие, что оформление спецдоставки в Санкт-Петербургском отделении Почтовой службы Российской империи обошлось мне в кругленькую сумму, что позволяет надеяться на качественное исполнение моего заказа. Для оплаты дорогостоящей услуги «Личное сопровождение письма курьером» я не пожалела фамильной тиары моей прапрапрабабушки Марии Федоровны – это та тиара, которая с жемчужинами и бриллиантами; Вы могли видеть ее на моих официальных портретах. Или в своих любимых учебниках истории.

Итак, к делу, Милостивый Государь.

Я, правящая императрица Екатерина III Николаевна Романова, обращаюсь к Правительству Российской империи с просьбой, нет, с требованием немедленно прислать войска для защиты Столицы Российской империи от нашествия испанских конкистадоров. Непобедимая Армада пришвартовалась в Финском заливе; нужно ей противостоять.

На данный момент город находится в ужасающем положении. Мы обороняемся при помощи подручных средств. Офицеры и солдаты военных частей в окрестностях Санкт-Петербурга бездействуют, ссылаясь на отсутствие приказа военного министра. Жандармерия бездействует, ссылаясь на отсутствие приказа министра внутренних дел. Более того! В это невозможно поверить, но даже агенты моей собственной Личной Канцелярии отказываются мне подчиняться, поскольку по Уставу они обязаны слушаться барона Ренненкампфа. А между тем, г-н Ренненкампф, вопреки моему прямому распоряжению, давно покинул Столицу – отправился в погоню за Алексеем Поповичем, несмотря на тот факт, что лучшие умы Академии наук признали г-на Поповича невиновным.

Вы изволите заметить, и совершенно справедливо: правящий монарх в России давно уже не является единоличным главнокомандующим; офицеры не обязаны и даже не имеют права меня слушаться без одобрения премьер-министра; но есть же исключительные ситуации! Сейчас как раз такая. Конституция Российской империи устанавливает, что в случае недоступности премьер-министра функции командования принимает на себя двухпалатный парламент. Но что делать, если и парламент недоступен? Конституция не знает. Я так думаю, что в этом варианте, будучи официальным лидером нации, я должна принять на себя статус единоличного главнокомандующего.

Вынуждена также донести до Вашего сведения, Милостивый Государь, что представители Исторического общества, Ваши воспитанники, также заняли необычайно пассивную позицию, похожую на забастовку. Они не желают применять свои знания и навыки для защиты родного города от агрессора. И это после всех Ваших реконструкций! После всех этих широко разрекламированных, зрелищных битв древности, которые Ваше Общество устраивало каждые три месяца! Когда напряжение спадет, мы еще поговорим с Вами по поводу недопустимого поведения членов Общества, которое на сей момент больше напоминает недружелюбную секту, уж простите за резкость, Милостивый Государь.

Но Вы вообразите! Захватчикам сейчас противостоят только и исключительно мирные жители. Горожане сплотились перед лицом страшной опасности, нависшей над любимой Империей. Я не в силах скрыть гордость за стойкость петербуржцев!

Мы строим на улицах баррикады из бесполезных нынче квадрокоптеров и гироскутеров.

Мы собрали по всему городу и восстановили старинные пушки и ядра, украшавшие городские набережные; обстреливаем ими вражеские корабли. Даже пушку Петропавловки взяли в оборот.

Мы раскололи мою коронационную платформу на тысячи острых хрустальных осколков и используем их против испанцев – как метательное оружие, удивительно эффективное. Потом только поняли, что хрустальную платформу с куполом и печкой можно было использовать как боевой летательный аппарат для воздушной атаки на испанцев. Но было поздно, платформу к этому моменту мы уже разбили.

Мы обустроили убежище для женщин и детей под землей, на бывших станциях метрополитена. Конечно, за последние годы мощные городские сервера заняли почти всё место на перронах (как жаль, что они сейчас не работают!); но мы сумели разместить там все необходимое: спальные мешки, оставшиеся запасы провианта. Я раздала всем доспехи и оружие из Рыцарского зала Нового Эрмитажа. Но его катастрофически не хватает.

Каждый день я с болью гляжу на громадные русские корабли, обездвиженные, парализованные из-за отсутствия электричества. Они победили бы пресловутую Непобедимую Армаду за несколько секунд. Могучий имперский флот сейчас – как Нептун, попавший в плен, связанный, вынужденный смотреть, как по его морскому трону безнаказанно ползают крабы и медузы, коих он мог бы уничтожить одним движением своего трезубца. Скорее бы, скорее бы заработали магниты!

Милостивый Государь! Не слышно ли, как продвигается работа по строительству Сибирского Магнита? Вы же изволите находиться буквально в нескольких километрах от сего объекта. К несчастью, я уже очень давно не получала никаких известий от папеньки. Почтовому ведомству очень мешают испанские лазутчики, развернувшие активную деятельность на дорогах Империи. Скорее всего, послания Николая Констаниновича перехватывают вместе с остальными письмами. Волнуюсь. И еще волнуюсь, удастся ли Флопу прорваться аж до самого Иркутска.

Барон, вся Столица очень рассчитывает на Вашу немедленную помощь. Не знаю, сколько нам еще удастся продержаться здесь.

Засим остаюсь на страже интересов Российской Империи, до последней капли крови,

Екатерина Р.

P. S. Милостивый Государь, потрудитесь сообщить, получали ли Вы аналогичное письмо с просьбой о помощи от моего деда Константина Алексеевича. Если нет, то в таком случае сегодня же отправляйте войска и к Черному морю – неприятель атакует Шепси.

P. P. S. Также считаю нужным донести до Вашего сведения, что актриса Василиса Горшкова, более известная как Василиса Прекрасная, 3 дня назад сбежала к испанцам и находится сейчас на одном из их галеонов.

P.P. P. S. Барон! Умоляю! Пришлите помощь, и поскорее, пожалуйста! И спасите дедушку!


Резолюция премьер-министра: отказать в прошении

* * *

«17 августа 2017 года

ВСЕОБЩАЯ ГАЗЕТА «ФАКЕЛ»

Специальный выпуск


АРХИВАЖНЫЙ МАНИФЕСТ


Мы, Борис Второй, Биг Босс Российской Империи, объявляем волею Нашей верным подданным:


1) Сим Манифестом упраздняются должности императора Российской Империи и премьер-министра Российской Империи.

2) Отныне у страны есть только один руководитель, лидер и глава – Биг Босс Российской Империи.

3) Сей Манифест провозглашает Нас, Бориса Ильича Бланка, Биг Боссом Российской Империи.

4) Под Нашим Верховным Руководством страна меняет курс на консервативный патриотизм.

5) Сей Манифест упраздняет партию «Вольнодумцы». В Государственной Думе и Государственном Сенате остается только одна партия «За Веру, Царя и Отечество».

6) Сей Манифест переименовывает партию «За Веру, Царя и Отечество» в партию «За Веру, Биг Босса и Отечество».

7) Любые противники Сего Манифеста будут жестоко, но справедливо наказаны в соответствии со статьей Уголовного Уложения Российской Империи «Подрыв государственного строя».

8) Все представители бывшей императорской семьи Романовых объявляются вне закона, лишаются всех выплат из бюджета, в том числе пенсий, и подлежат немедленному изгнанию из страны.

9) Все работы по строительству магнитов в Сибири и в Венесуэле подлежат немедленному прекращению как опасные, несущие под собой непредсказуемые последствия и могущие навредить Отечеству.

10) Правительство Российской империи в срок до 2 октября текущего года представляет на рассмотрение Биг Боссу План развития Империи с учетом отсутствия электричества, на основе архивных государственных документов 1533–1584 гг. (правление Ивана IV Васильевича).

11) В каждом населенном пункте, численность населения которого превышает 50 человек, следует в течение трех месяцев установить золотые скульптуры Биг Босса Российской Империи Бориса Второго на добровольные пожертвования подданных. За несдачу добровольных пожертвований устанавливается наказание в виде конфискации всего имущества гражданина Российской Империи.

12) Начиная с 18 августа текущего года, следует провести Всеобщую классификацию населения, которая разделит всех граждан Российской Империи на две категории: Слуги и Господа. Слугой будет считаться тот, кто хотя бы единожды обратился в Центр помощи гражданам, пострадавшим от Великого электрического краха. Господином – тот, кто ни разу в Центр помощи не обратился.

13) Новый Свод законов для Слуг и Господ Российской Империи будет издан в течение трех месяцев.

14) Все граждане Российской Империи обязаны оказывать всемерную помощь любым представителям Великой Испанской Империи, оказавшимся на территории Российской Империи. Сопротивление представителям Великой Испанской Империи в любых их действиях запрещено.

15) Сей Манифест обязателен к исполнению всеми гражданами Российской Империи.


Подпись:

Биг Босс Российской Империи Борис Второй »

* * *

18 августа

Луна. Отельный комплекс «Эрмитаж»

Ангел


Доброй ночи-доброй ночи-доброй ночи, милые мои инопланетяшки! С вами восемьдесят восьмой выпуск видеодневника Ангела Головастикова, вашего лучшего друга, звезды эфира и межзвездного пространства.

У меня для вас плохая новость, наивные вы мои инопланетные слизни. Вы смотрите одну из последних моих видеозаписей. Две страшных, гадких, противных угрозы нависли над вашим беззащитным красавчиком.

Во-первых, лунный реголит. Ну вот он как раз не то чтобы навис, скорее уж я над ним навис, потому что это песок, который покрывает всю поверхность проклятой Луны. Он тут повсюду, друзьяшки мои склизкие, буквально везде. В том числе и у меня в легких. И ведь это не тот мягкий пляжный песочек, невинный, как на моей родной Земле. Нет, наивняшки мои, реголит – это мириады острых каменных иголок, крошечных и жестоких, кромсающих меня изнутри и снаружи. В бронхах будто кактусовая плантация. Я и говорю-то с трудом, слышите, какой у меня стал брутальный хриплый голос? Наверное, у меня аллергия именно на эту колючую дрянь, а вовсе не на кокосы… Потому что кокосы давно у нас закончились, а красное пятно на щеке, как видите, разрослось на всё лицо и даже, кажется, на шею… Этот проклятый реголит меня скоро прикончит.

Если мои товарищи по несчастью не сделают это раньше.

Милые вы мои инопланетяшки, вам и невдомек, какими безжалостными могут быть земные людишки! До чего только не доходит людская жадность и крохоборство!

Да, я в одиночку слопал все продукты, которые наш Паблушка припас для всеобщего «последнего пира». Да, я знал, что никто не имел права трогать все эти замороженные булочки, консервированную ветчину и великую и могучую гречу. Да, Пабло предупредил всех, что мерзкая водянистая картошка и нечто под названием «витаминная смесь», которую мы между собой называем «кислая жижа», – это всё, что мы можем себе позволить в ближайшие полгода.

Но! Друзьяшки! Разве ваш лучший друг не заслужил себе маленький гонорарчик за то добро, которое делал все это время? Ангел Головастиков щедро облил милостью всех постояльцев-лунатиков до единого! Да я буквально утопил наш отель в культурных событиях! Еще чуть-чуть, и наш герметичный купол треснул бы от количества светских развлечений!

Я пел им жизнеутверждающие песни. Кое-кто из неблагодарной публики выкрикивал, что у меня слуха и голоса не больше, чем у вас, инопланетных слизней – но я ехидненько так сказал: «А как же тогда быть с моим участием в песенном конкурсе на «Всемогущем» в юности, а?» Поставил этих хамов трамвайных на место. И пусть они потом пищали, что я не прошел в том конкурсе дальше первого тура, факт остается фактом: голос и слух у меня просто обескураживающие, как восторженно выразился наш режиссер Василий Иваныч.

Дальше. Я устроил в холле отеля потрясающую выставку собственных картин. Поверите ли – впервые взял в руки кисть и краски. Сделал их сам из своей косметики, того же реголита и топлива для генераторов, за что снова получил незаслуженный нагоняй от паршивца Паблушки. Но это мелочи, выеденного яйца не стоит. Кстати, яичко-то я бы сейчас скушал всмяточку, с жидким желточком, как расплавленное солнце… Так о чем я? Ах да, рисовал я первый раз в жизни, а такая роскошь получилась! Планета Земля – ну просто как настоящая! Немного неправильной формы, круг у меня не вышел, но астроном Федя сказал, что на самом деле Земля и не должна быть круглой, она овальная, так что все классненько. В общем, творческое наследие мое пополнилось еще и живописными полотнами. Талантливый человек талантлив во всем! Это я про себя, разумеется. Надеюсь, моя биография как первого лунного художника будет изучаться в ваших слизнячьих школах, милашки мои славные? Ваши маленькие зеленые слизнячки должны знать имя лучшего живописца Солнечной системы!

И вообще, постояльцы сами виноваты, что я с горя сжевал всю их вкуснятину. Я в этой складской комнатке от них же и прятался. С чего-то они вдруг решили, что если я сын священника, значит, я должен основать первую лунную православную церковь и без конца выслушивать их скучные исповеди. А мне, может, и самому есть что вспомнить и рассказать! А я, может, не хочу ничего слушать, а хочу говорить, говорить, говорить! Короче, отказался я быть их духовным лидером. Я ни капельки не похож на своего отца. Не собираюсь я их крестить, читать с ними молитвы и всякое такое. Не знаю, во что верите вы, славные слизняки, а лично я с недавних пор почитаю только одного бога – того, которому удастся вытащить меня отсюда. Поэтому обращаюсь по очереди ко всем богам, которых только могу припомнить, от Перуна до Святой Репки. Пока никто не отозвался. Начинаю думать, что прав был Гаврюшка Левинсон, говоря о том, что религия – это самая крутая маркетинговая кампания за всю историю человечества.

А между тем, милые мои инопланетные друзьяшки, времени на обратную связь у богов почти что не осталось! Время-то поджимает! Вскоре начнется судилище, на котором постояльцы будут решать, как наказать меня за мою минутную слабость. Мерзавчики хотят выгнать своего лучшего друга и просветителя из отеля, поверите ли вы в это? Нас тут восемьдесят пять человек, и все, кого я не спрашивал, все собираются голосовать против меня. Даже верный режиссер Василий Иваныч!

Говорят, я приблизил голодную смерть нашего лунного отряда как минимум на месяц, а то и больше. Числа до пятого октября продержимся, а дальше бог знает.

В общем, эти изверги планируют выдать мне скафандр и отправить восвояси, запретив приближаться к отелю. И что же мне тогда делать, друзья вы мои слизнячные? Закопаться в реголит и тихо ждать конца?

Глава 6. Мир лихорадит

18 августа

Венесуэла. Трансмутационная шахта №42 Великой Испанской Империи

Гавриил


Багровое, болезненное солнце ненадолго показалось из-за туч.

Кроваво-красный закат напомнил Левинсону стейк рибай, который он ел в том маленьком ковбойском ресторанчике накануне коронации. Всего-то три месяца прошло, а как будто вечность. Словно это не он тогда зажигал в Баронском квартале Петербурга. Креативный директор «Всемогущего» умел работать и умел отдыхать. Эх, вечно кипящий жизнью и весельем Баронский квартал! Русская Ибица! Место, где можно было найти кухню любого уголка Вселенной и приключения, каких старушка Вселенная и не видывала. Что-то сейчас там творится? Потух квартал, наверное, замер, заснул – впервые в своей истории.

Сказал бы Левинсону кто-нибудь три месяца назад: «Дружище, к десятому августа ты окажешься в самодельной темнице в джунглях Венесуэлы, в компании пары сотен грязных полуголых индианок, разительно не похожих на Покахонтас из мультика студии «Старевич». Ты будешь рад мутной водичке из дрянной речки Апуре, кишащей стафилоккоками. Кормить тебя будут отнюдь не стейками, а корнями банановой пальмы. Кстати, выкапывать корни из земли придется тебе самому, вот этими самыми руками, так что насчет маникюра можешь не беспокоиться. Что? Сами бананы? О нет, друг, бананы для твоих испанских хозяев. Тебе только корни. А шкурки, питательные шкурки, ручным тапирам испанцев. Ты будешь знать, что от твоих дальнейших действий зависит судьба всего мира, но не будешь знать, как вырваться из плена. Да что там! Ты даже не будешь знать, когда в следующий раз тебе разрешат поспать. И вся твоя надежда сведется к одному человеку. Единственной, кто сможет тебя спасти, станет та самая Мелисса, которой ты прямо сейчас изменяешь с этой юной кудрявой барышней, уверенной, что Колумб перепутал континенты из-за глюка в приложении «Клубок-навигатор». Более того, Гавриил. К середине августа ты навсегда позабудешь всех мимолетных красоток Баронского квартала. К середине августа ты прочно, страстно, болезненно влюбишься в Мелиссу – а она предпочтет тебе рослого, чертовски высокого испанского офицера. И нос у него будет наверняка посимпатичнее твоей оглобли».

Услышь такое Левинсон, он бы ответил: «Приятель, ну и развезло тебя! Закажи-ка себе кофейку за мой счет. Эй, бармен, никакой больше выпивки этому придурку! Двойной эспрессо ему, да покрепче!», – после чего усадил бы кудрявую девицу себе на колени и спросил: «Ну, детка, хочешь попасть на телевидение?». Идиот. Лучше бы той ночью Мелиссе позвонил. Тогда еще работали Перстни-Разумники.

– Гавриил, Гавриил! – Левинсон почувствовал, как его безжалостно трясут, и очнулся.

– Ну что тебе опять, Сеня? – недовольно сказал он, потирая свинцовые веки. Кажется, он на пару минут отключился.

– Меня только что укусили, Гавриил, что делать? – Семена и самого трясло от ужаса. – Какая-то гигантская страхолюдная бабочка. С головой как у ящерицы. Ой, мамочка, мамочка родная! Что же теперь со мной будет?

– В бабочку превратишься, наверное.

Левинсон равнодушно пожал плечами. Столыпинская ипохондрия, бессмысленная и беспощадная, надоела ему уже почти так же, как эта влажная удушливая жара. Семен постоянно жаловался: на астму, на повышенное давление, на головную боль, на сыпь. И все это было выдуманным. Про обострение астмы он рассказывал громким дикторским голосом, размеренно дыша диафрагмой. Про повышенное давление и головную боль – жадно чавкая свежей папайей. Приметив крошечный прыщик на бедре, он сразу ставил себе диагноз «краснуха», а потом изводил Мелиссу с Левинсоном просьбами пощупать все его лимфоузлы, не воспалились ли. Осмотреть пациента обычно вызывалась Кармен – девчонка давно положила глаз на обер-камергера. Однако тот, со свойственной ему детской наивностью, ни о чем не догадывался: пока нежные пальцы бразильянки ласкали его кожу, Столыпин бормотал всякую чушь об инкубационных периодах, вирусах и интоксикациях организма.

Сейчас Кармен снова встрепенулась.

– Симеон, о Диас мио! Где укус?

Левинсон закатил глаза. Они застряли в гнуснейшем бараке, вокруг ад и снова ливень, впереди, очевидно, позорная гибель, а черноглазая девица никак не может успокоиться. Дай да подай ей Сеню, хоть на блюдечке, хоть на банановом листочке.

– Вот, – Столыпин протянул руку. Нижняя губа его предательски дрожала. – Кармен, как вы думаете, насколько это опасно?

Бразильянка откинула волосы за спину и увлекла Столыпина поближе к окну, а точнее, к дыре в деревянной стене, сквозь которую пробивался дневной свет вместе с каплями дождя.

Внезапно барышня громко вскрикнула и выпустила руку обер-камергера.

– О нет, Симеон, о нет! – зарыдала она, как акционер «Владычицы морской» после Великого электрического краха. – Нет, во имя святой Марии, только не это!

– Да что там еще, маленькие негодяи? – пробурчал Левинсон и с кряхтеньем поднялся из своей уютной ямки, выкопанной им самолично во влажном земляном полу барака.

Семен громогласно страдал, баюкая правой рукой левую. На полупрозрачной коже предплечья, среди пульсирующих вен, алела рана странной формы: два полукруга размером с хороших гусениц. Зрелище было жутковатым, однако Левинсон не собирался идти на поводу у распущенного маменькиного сыночка.

– Ну и что такого? – Креативный директор пожал плечами и зевнул во весь рот. – До свадьбы заживет.

– Не заживет! – прокричала сквозь рыдания Кармен. – Это укус летающего крокодила!

– Кого? – остолбенел Левинсон.

– Мачака, жук-арахис, летающий крокодил, – в отчаянии повторила бразильянка. – Голова как арахис, как орех арахис, зубы мини-крокодила, пятнистые крылья… Размером почти с летучую мышь, но гораздо, гораздо опаснее! Нелепый, страшный уродец! Его укус смертелен! Ооо, дева Мария, о Диас!

– Сме-смертелен? – пролепетал Столыпин. – Как – как смертелен? Как? Я умру? Прямо здесь, в джунглях? А как же моя мамочка? Кто о ней позаботится? Кармен, неужели я умру? О, я уже чувствую жар… Это она, лихорадка! Подступает! Погибнуть во цвете лет из-за крокодильей бабочки? Из-за арахисового жука? Как же так? Не может быть! Бедная мамочка!

– Стоп, Сеня, – Левинсон сурово пресек истерику обер-камергера. – Неужели нет противоядия?

– Есть, есть одно, – Кармен перестала заливаться слезами и нерешительно прикоснулась к драному рукаву Сениной рубахи, когда-то нежно-голубой, а нынче перепачканной папайей, рыбным бульоном и гниющей тропической зеленью. – Всего одно. Но… О Диас… Я даже не знаю, как сказать.

– Все, все сделаю! – вскинулся Столыпин. – Что нужно съесть? Или выпить? Или приложить? Готов на все!

– Вообще-то… О, помоги мне Мария… – Кармен спрятала лицо в ладонях. – У нас есть поверье… Человек, которого укусил летающий крокодил… Этот человек должен в течение двадцати четырех часов заняться… ну, вы понимаете… Или он умрет.

– Что? – расхохотался Левинсон, хотя вообще-то сейчас ему было совсем не до смеха. – Я правильно понял? Укушенный должен немедленно заняться сексом? Или ему, простите за невольный каламбур, конец?

– Ой, – громко сказал Столыпин.

– Галиматья какая-то, – не поверил креативный директор. – Бред сивой кобылы. Точнее – бред пятнистой бабочки.

– Клянусь девой Марией! – Кармен размашисто перекрестилась и молитвенно сложила руки. – Я понимаю, как это звучит, сеньоры! Но это то, что я знаю. Это то, что все венесуэльцы, эквадорцы, колумбийцы знают. Все говорят так. Других противоядий нет. Простите.

Столыпин беспомощно хлопал белесыми ресницами. Левинсон с усмешкой наблюдал за наивным барашком. Он не особо поверил страстной Кармен, но уже почти жалел, что арахисовая бабочка укусила не его. Тогда Мелисса не смогла бы отказаться от объятий милого Габи. Во имя спасения жизни. Она бы точно согласилась. А если нет – зачем Габи тогда вообще жить?

– Но… но кто?.. С кем мне…? Кто мне поможет вылечиться? – спросил наконец Столыпин, не отрывая глаз от красного укуса на руке. Гладкие, в юношеском пуху щеки Семена покрылись пятнами, неплохо сочетавшимися с его заляпанной рубашкой.

Кармен потеребила бахрому своей синей накидки, потом сказала:

– Симеон – вы спасли мне жизнь однажды. Помните, там, в Ла-Гуайре? Это было прекрасно. Я ваша вечная должница. Я бразильянка, я не забываю добро. Я помогу вам выздороветь. Даже если это будет стоить мне чести.

Левинсон хмыкнул на весь барак. Кармен бросила на него огненный взгляд.

Столыпин уткнулся лбом в бревенчатую стену.

– Я… Я не могу, – глухо вымолвил он наконец. – Спасибо, но… нет, не могу. Я помолвлен… У меня невеста. Алиса. В Лондоне – вы бывали в Лондоне, Кармен? Там очень красиво весной. Очень романтично. Тюльпаны повсюду…

– Но вы никогда не говорили о ней! – вспыхнула Кармен. – Невеста? Не верю! Мама – си, кларо! Она вас любит и ждет – живого, Симеон. Живого и здорового! Но невеста – нет у вас никакой невесты! Но крео! Не верю!

– Вообще-то есть у него невеста, – влез Левинсон, хотя его никто не спрашивал. – На корабле он мне все уши про нее прожужжал.

– Но импорта! Неважно! – Кармен гордо вскинула голову. – Я все равно спасу ему жизнь!

– Гавриил, что мне делать? – Семен схватил Левинсона за плечо. Сильно вцепился, до синяка. Левой, укушенной рукой. – Умереть? Или изменить невесте?

Левинсон приготовился было процитировать любимейший афоризм Гора Видала: «Никогда не упускай случая заняться сексом или выступить по телику», потому что случай тут был просто идеальным, – но в последний момент просто сказал:

– Ты зачем сюда приехал, приятель? Доказать мамульке, что ты уже не маленький? Ну так покажи себя мужчиной. Отличный шанс.

– Но… Я не совсем понял, что именно вы мне советуете…

– Габриэль! – послышался знакомый голос от двери. – Рапидо! В шахту!

Левинсон обернулся.

В светлом проеме вырисовывался четкий силуэт. Мелисса. Он не видел возлюбленную с позавчерашнего дня, когда их всех потащили в этот отвратительный барак, а ее подхватил под локоток красавчик в доспехах – высокий, очень высокий, выше Левинсона на две головы, – и со всем возможным почтением повел пить кофе. Скорее всего, дело было в испанской военной форме, которую все еще носила Мелисса. Но может, сработала ее убийственная харизма.

– Я! Я тоже в шахту! – Столыпин отцепился от Левинсона, отстранил возмущенную Кармен и бросился к Мелиссе, перепрыгивая через лежащих на земле индианок. – Мелисса Карловна, возьмите меня тоже!

– Семен, тебе там точно делать нечего, – устало возразила Мелисса, проходя в барак.

Ее снова сопровождал рослый конкистадор, тот самый, что увел ее пить кофе два дня назад. Сегодня испанец опять был в доспехах, но уже без шлема, и можно было во всех подробностях разглядеть его одутловатое потное лицо с красным хлюпающим носом, тоже немаленьким, и треугольной бородкой.

– Ты слабенький, сразу там сгинешь, – продолжила Мелисса. – Я договорилась, чтобы тебя оставили наверху, чистить бананы. Сказал бы лучше спасибо.

– Нет, хочу в шахту, – заупрямился Столыпин, оглядываясь на Кармен. Бразильянка сердито скрестила руки на пышной груди. – Здесь, эээ, слишком много соблазнов, – Он принял мученический вид осужденного на смертную казнь. – Я все равно умру через двадцать три часа. Так пусть же я погибну в дикой шахте, но благородным человеком! Меня Гавриил научил.

– Чему? – Мелисса выглядела ошарашенной. Но все равно прекрасной. Ей чертовски шла эта короткая стрижка, очаровательно-кудрявая от повышенной влажности. – Чему он тебя научил? Как умереть через двадцать три часа?

– Он научил меня мужскому благородству! – торжественно провозгласил Столыпин.

– Ты просто смешон, приятель, – сказал Левинсон, подходя к Мелиссе. – Не слушай придурка. Где я и где благородство?

– Верно, – прищурилась Мелисса.

Левинсон метнул максимально пренебрежительный взгляд на мрачного испанца – насколько вообще можно облить презрением человека, на которого приходится смотреть задрав голову. Тот демонстративно высморкался в грязную тряпку, не обращая ни на кого внимания.

Левинсон адресовался к Мелиссе:

– Где ты была все это время? И зачем меня посылают в шахту?

Мелисса, мило улыбнувшись своему устрашающему кавалеру, перешла на немецкий:

– Боюсь, русский они немного знают. Ты еще помнишь Дойч?

– Я все помню, любовь моя, – ответил Левинсон с ужасным произношением.

– Твой акцент уродлив, – поморщилась Мелисса. – Но это неважно. Буду говорить коротко, чтобы ты все понял. Меня приняли за посланницу короля Испании Луиса Второго. Окружили комфортом. Этот милый мальчик по имени Карлос, – она покосилась на испанца в доспехах, – боится пальцем меня тронуть. Мечтает на мне жениться, чтобы приблизиться к королевскому двору.

– Каждый может надеть форму их армии и сказать, что он приятель короля, – с трудом собрал лексику Левинсон. – Почему они поверили вранью?

– Я доказала, что я человек неслучайный. Я знаю секрет философского камня.

– Нет, – сказал Левинсон. – Шоу «Воздушный замок» видели все. Но никому не удалось повторить трансмутацию. Ты знаешь не больше остальных.

– А вот и знаю, мой милый, – Мелисса самодовольно усмехнулась. – Точную формулу мне передал граф Вяземский.

– А, владелец секрета, – вспомнил Левинсон. Граф немало судился с программистами, просчитавшими формулу философского камня в прямом эфире «Всемогущего», и доказал-таки свои права на алхимический святой Грааль. – Негодяй.

– Но что будет с нами, Фрау Майер? – проныл Столыпин на превосходном немецком. Потом, видимо, вспомнил, что ему немного осталось на бренной земле, и добавил в голос немного безысходности и трагизма: – Я не для себя спрашиваю, мне-то уже все равно. Просто любопытствую, чтобы отвлечься от мыслей о неизбежной смерти. Но я не жалуюсь, нет! Как говорил Шиллер, «великие души переносят страдания молча». Я просто молчу и жду, когда мое сердце остановится. Коротаю время в светской беседе. Так что вы сказали испанцам про нас?

Левинсон пригляделся к обер-камергеру. Что-то не похож он был на умирающего. Даже и красные пятна на щеках прошли. Мелисса закатила глаза, как давеча и сам креативный директор:

– О Майн Готт, Семен, когда ты прекратишь неистово жалеть себя? Даже не собираюсь интересоваться, почему ты так уверен, что скоро отправишься на небеса.

– Но… – вякнул Семен.

– Неинтересно! – отрезала Мелисса. – Про индианок и Кармен я сказала, что это новые рабыни короля, которых я везу Луису по спецзаказу. А магниты Луису Второму якобы нужны, чтобы построить доселе невиданный, парящий в воздухе памятник.

– Кому? – задал глупый вопрос Столыпин.

– Что кому? – не поняла Мелисса.

– Памятник.

– Себе, разумеется, – вздохнула Мелисса. – Не рабыням же. Семена они считают нашим поваром, а тебя, Габриэль, ловцом жемчуга.

– Чего? – растерянно переспросил Левинсон на чистейшем русском. Испанец подозрительно на него посмотрел, но потом отвлекся на серию чихов с последующим вытаскиванием грязной тряпки.

– Ловец жемчуга, ныряльщик, – нетерпеливо перевела Мелисса и снова перешла на немецкий: – Мне нужно было объяснить, зачем ты с нами. Карлос решил, что ты мой любовник и хотел тебя убить. Из аркебузы. Слишком глупый финал нашего путешествия. Я ему наплела, что у нас тобой ничего нет и ты нам нужен только для того, чтобы искать жемчуг в Апуре. Будто бы король заказал жемчужную корону для своего нового магнитного памятника. Карлос простой вояка, он не в курсе, что жемчуг не магнитится, а потому успокоился на твой счет.

– Почему же нас всех до сих пор не отпустили? – встрял Столыпин. – Король Луис ведь ждет! – прибавил он по-русски, очевидно, специально для Карлоса, который одарил его высокомерным взглядом.

– Они совсем не дураки, – призналась Мелисса. – Поверили мне во всем, но на всякий случай решили проверить. Отправили гонца в Каракас, к наместнику короля. Как только гонец вернется с интересным известием о том, что наместнику ничего не известно о моем вояже по джунглям, нас тут же и пристрелят. В лучшем случае – отправят вниз, добывать чертов свинец.

– Не понял! – возмутился Левинсон. – А почему меня уже сейчас отправляют под землю?

– Да, ну, тут незадача вышла, – Мелисса несколько замялась. – Из-за проливного дождя затопило одну шахту. Карлос пошел туда оценить ущерб, наклонился над колодцем, у него с шеи сорвался золотой крест, очень ценное распятие, фамильное сокровище. Крест упал на самое дно. А ты же у нас ныряльщик, так что… Прости. Не знаю, как теперь выкрутиться. Может, ты придумаешь, Герр Креативный Директор? Только быстро. Идти надо прямо сейчас.

– Я знаю, Гавриил, – торжественно сказал Столыпин, глядя на Левинсона с выражением канонизированного святого, только что оказавшегося на самой почетной створке триптиха, – я знаю, что мы вскоре встретимся с вами в другом, лучшем месте. Видно, такой сегодня день. Роковой для всех нас. Но ничего! Ничего! Не падайте духом, мой дорогой Гавриил. Через двадцать три часа мы увидимся с вами в раю. Забронируйте мне там хорошее местечко под яблоней. Сорта «Апорт», пожалуйста.

– Боюсь, я в твой рай фейс-контроль не пройду, – пробормотал Левинсон, потирая горбатый нос. Он лихорадочно соображал, чего бы такого креативненького предпринять. – Ладно, вперед, по дороге подумаю.

Мелисса обреченно кивнула Карлосу. Испанец, трубно сморкаясь и гремя ржавыми доспехами, как старая консервная банка, грубо схватил Левинсона за плечо и вытолкнул под возобновившийся дождь. За спиной креативного директора с лязгом захлопнулся свинцовый засов, отрезав его от Столыпина, Кармен, индианок и уютной ямки в земле, к которой он так привык за эти два дня.

«Трансмутационная шахта №42 Великой Испанской Империи» располагалась на небольшой поляне, над которой угрожающе нависали мокрые кроны тропических деревьев. Джунгли наступали круглосуточно, без перерыва, и людям приходилось ежедневно расчищать агрессивную поросль, пробивавшуюся сквозь густую траву. С южной стороны на поляну надвигалась еще и разлившаяся река. Вода блестела повсюду, подкрадывалась к индейским каноэ, сваленным грудой на краю поляны, к магнитам, брошенным неподалеку неаккуратной, тускло мерцающей кучей.

За последние пару дней Апуре захватила столько земли, что добралась уже и до первого спуска в шахту, представлявший собой деревянный колодец с ручным подъемником. Остальные спуски пока работали. Возле каждого стояли стражи в испанских доспехах, прикрываясь от ливня нелепыми самодельными зонтиками из ярких индейских пончо. Вокруг, как муравьи, суетились шахтеры-венесуэльцы с серыми лицами. Наматывая трос, они поднимали из глубины деревянную платформу, груженую кюветами с токсичной свинцовой рудой, переставляли кюветы на примитивный конвейер, приводимый в движение другими тросами, и ядовитая руда медленно уплывала в бревенчатый цех. Двери цеха были нараспашку, очевидно, потому, что иначе там нечем было бы дышать – внутри на медленном огне стоял огромный чугунный котел, в котором кипело нечто невообразимое. Вдоль дальней стены высились колонны золотых слитков. Рабочие опрокидывали в котел кюветы с рудой и ведрами доливали жидкую дрянь – тот самый пятый элемент, над разгадкой которого безуспешно бились поколения алхимиков и который за один сезон телешоу обнаружили программисты Российской империи. Жаль, что они не успели все объяснить зрителям, мерзавец Вяземский влез в самый интересный момент… Левинсон опомнился – его ждали вопросы поважнее.

Например, как спасти свою жизнь? Их делегация, возглавляемая железным Карлосом, уже подходила к затопленному колодцу. Карлос поигрывал полированным ружьем с изящной гравировкой. Мелисса бросала на Левинсона тревожные, печальные взгляды. Кажется, она действительно за него беспокоилась. Лицо ее было мокрым – наверное, от дождя, хотя может, и от слез.

Через пару минут Левинсону придется нырять.

Или можно сдать Мелиссу, раскрыв всем ее вранье, вдруг подумал креативный директор, убирая потоки воды с бровей и ресниц. Теоретически испанцы могли помиловать его за честность – военным не чужды некоторые благородные порывы. К тому же Левинсон мог попробовать убедить Карлоса в своей полезности и нужности делу Великой Испанской империи. Опытный пропагандист всегда на вес золота. Особенно при сомнительных политических режимах.

В конце концов, Левинсон пять лет подряд получал награду «Золотые слова», даже когда работал простым корром в дрянном журнальчике «Желтенькая утка». А сколько у него «Золотых перьев» за статьи в солидном издании «Делу время»? И это не считая его блестящей карьеры на «Всемогущем», про которую один уважаемый обозреватель Соломон Жмыхов как-то сказал: «Господин Левинсон подобен царю Мидасу; любое шоу, за которое он берется, превращается в чистое золото».

Жаль, что не в магнит все превращается, тоскливо подумал креативный директор. Тогда не пришлось бы бродить по джунглям в поисках дурацких индейских камней, не оказался бы он в плену у фантастических средневековых рыцарей, упакованных с ног до головы в дурацкое музейное железо…

Ага.

Вот оно.

– Мелисса, передай высокородному дону, что мне нужен магнит, чтобы достать со дна этот крест, – выпалил Левинсон.

– Зачем тебе магнит, – устало ответила Мелисса, все еще по-немецки, – золото же не магнитится.

– Ты серьезно хочешь прямо сейчас это обсудить? – саркастически вопросил Левинсон.

Мелисса вскинула брови, но сказала Карлосу несколько слов по-испански. Тот с недоверием посмотрел на Левинсона, однако все-таки развернулся и направился к темной горе магнитов.

– Похоже, система школьного образования в Испании нуждается в серьезных реформах, – хмыкнул Левинсон, собираясь с силами для решительного броска.

Дальнейшие события развивались стремительно.

Левинсон толкнул Карлоса на гору магнитов. Испанец был в два раза тяжелее истощенного креативного директора. Он не упал, всего лишь покачнулся. Однако и этого было достаточно.

Магнитное поле, многократно усиленное ливнем, неумолимо притянуло рыцаря и опрокинуло его на спину, как жалкую черепаху. Карлос намертво приклеился к камням, беспомощно дрыгая руками и ногами. От неожиданности конкистадор выронил свою аркебузу. Левинсон мгновенно подхватил ружье и приставил дуло к мокрому виску испанца. Мелисса ахнула.

– Предупреди всех, что я выстрелю, если хоть кто-то шевельнется! – крикнул Левинсон, чувствуя, как вода струится у него по лицу, по спине, льется в рот. Но он был чертовски рад этому дождю.

Мелисса торопливо прокричала что-то по-испански. Карлос яростно зарычал, дернув головой. Левинсон крепче прижал дуло к его виску. Поляна замерла. Испанские стражники застыли под своими зонтиками, не успев поднять мушкеты. Шахтеры-венесуэльцы трусливо пригнулись.

– Иди выпусти всех, – скомандовал Левинсон.

Мелисса бросилась к бараку.

Левинсон поставил ногу на железную грудь поверженного конкистадора и победоносно продекламировал, аккомпанируя себе свободной рукой:

– Невольник чести беспощадной, вблизи видал он свой конец, на поединках твердый, хладный, встречая гибельный свинец… Александр Сергеевич Пушкин, дамы и господа! «Кавказский пленник»! Надеюсь, это ружье свинцовыми пулями заряжено? А то мое выступление получится несколько не в тему…

Тем временем, Мелисса с трудом отодвинула визжащий засов и крикнула всем выходить. Первым выбежал Столыпин, за ним Кармен.

– Шнелле, шнелле! – нервно требовала Мелисса. – Рапидо, черт вас всех побери!

Однако индианки решились выглянуть наружу лишь через несколько минут. Они выбирались почти ползком, боязливо, неохотно, как прирученные зверьки, которых долго продержали в клетке, а потом привезли в Африку и предложили пробежаться по свободной саванне.

Под руководством Левинсона, продолжавшего держать на мушке разъяренного Карлоса, всех испанцев и на всякий случай венесуэльцев, бывших на поляне, заперли в бараке, предварительно отобрав у них оружие. Сам Карлос не мог освободиться без посторонней помощи из магнитного плена. Путь был свободен.

Но тут возникла очередная проблема.

Женщины яномамо наотрез отказались бросать здесь даже один священный камень Куэка. А между тем, только магнит и удерживал Карлоса на месте.

Левинсон прикинул, а не пристрелить ли ему испанца, но потом отказался от этой затеи в пользу более элегантного решения.

– Эй, приятель, ты там еще не отбыл на свои небеса? – позвал он Столыпина, который прыгал по мокрой траве, как счастливый барашек, и, кажется, слегка подзабыл про свой приговор. – Давай сюда.

Дальше Левинсон сказал Семену вытащить кортик из инкрустированных ножен, прицепленных к поясу испанца. Простое на первый взгляд задание оказалось довольно трудным – кортик, как и все остальное железо, хотел слиться в объятиях с магнитом и отказывался повиноваться слабым рукам обер-камергера.

Наконец Столыпину удалось совладать с ножиком и он принялся разрезать многочисленные кожаные ремешки, скреплявшие массивные доспехи конкистадора. Все это гремящее великолепие держалось на сложной системе обычных завязочек.

– Не то это раздевание, которого ты ждал, а, приятель? – глумился Левинсон, пока Семен с кряхтением ползал вокруг обездвиженного рыцаря. – Небось рассчитывал, что тебя освободит от бренных одежд сеньора Мелисса? Ну уж нет, дружище, это моя собственная амор, не отдам.

Карлоса извлекли из раскрытых доспехов, как мягкий орешек из скорлупы, и завели в барак под дулом аркебузы.

– Полагаю, дверь они выломают за полчаса, – сказал Левинсон, прислушиваясь к реву испанцев, запертых в хлипкой деревянной постройке. – Вот теперь и правда шнелле, – бросил креативный директор и первым кинулся к груде каноэ.

Магниты грузили быстро и дружно. Через четверть часа экспедиция в полном составе отплывала вниз по Апуре, навстречу почти уже севшему солнцу. Темнота застала команду Левинсона в безопасности. Они преодолели критическое расстояние – испанцы уже не могли их догнать.

Каноэ забрались поглубже в мангровые заросли. Воздушные корни образовали над путешественниками довольно уютный свод. Еды не было, но Левинсон в ней сейчас и не нуждался. В крови все еще бурлил адреналин.

– Ну-с, что скажешь по поводу моего выдающегося героизма? – Он придвинулся поближе к Мелиссе. Тропическая ночь в сезон дождей была непроглядной. Он почти ничего не видел, только ощущал сладкое дыхание Мелиссы на своей щеке. – А впрочем, я готов поспорить на философский камень, что ты в восторге. Я прав или я прав?

– Черт тебя возьми, Габриэль Левинсон, – тихо сказала Мелисса. – Ты же знаешь, что меня тянет к тебе магнитом.

Следующее, что почувствовал Левинсон, – это как кто-то заламывает ему за спину руки. Рядом вполголоса ругалась Мелисса, похоже, ей тоже приходилось несладко. С другого конца каноэ тоненько пискнул Столыпин.

– Что происходит? – успел крикнуть Левинсон, пока рот ему не заткнули кляпом из жестких пальмовых листьев.

– Дети Луны мстят вам за свои страдания, – зазвучал во тьме мелодичный голос Кармен.

* * *

18 августа

Российская империя. Сибирь. Долина вулканов

Николай


Ничего страшного, все еще можно спасти, – говорил Николай Константинович. – Рано падать духом. Вот если бы великий Фрезе Петр Александрович сдался после первого же своего провала в 1896-м году, были бы мы сейчас мировой автомобильной державой? Вот то-то же. А ведь как обидно-то ему было! Собрал первый русский автомобиль, цену разумную назначил, полторы тысячи, при том что Бенцы стоили все три; своим ходом пригнал его на выставку в Нижний Новгород – и что? А ничего! Никому и даром не надо! Ни один промышленник не заинтересовался. Смеялись над Фрезе, мол, у тебя тут сколько, две лошадиных силы? Изволь, сотню тебе дадим, по полтиннику за каждую лошадь! А ты уж, любезный, загнул – полторы тысячи просить! С позором уехал с выставки наш Петр Александрович, как оплеванный. Брось он тогда все – и не видать нам сегодня наших «русско-балтов»…

Тащить со дна затонувший вагон – дело монотонное и тяжелое, в тишине же и вовсе невыполнимое. Бурлацких песен Николай Константинович не знал, а ведь как бы сейчас пригодились! В голове крутились лишь особо навязчивые композиции голографической певицы Беты, но в качестве саундтрека к трудовому подвигу они не подходили – слишком замысловаты.

Вот и приходилось экс-императору импровизировать, на ходу сочинять утешительные речи, подбадривать миссионеров – грязных, мокрых, истощенных, с кровоточащими ладонями. Руководитель экспедиции и сам каждый день впрягался в самодельную лебедку, сооруженную из автомобильных тросов, рычагов подвески и запасных колес грузовиков. Потому что больше было некому.

Всех студентов до единого Николай Константинович отослал из Долины вулканов сразу после нападения сармовчан на магнитную стену. Современная молодежь, избалованная всеобщей терпимостью и уважением друг к другу, оказалась совершенно не готова к первобытной агрессии жителей деревни. После четвертого июля, дня диверсии, в рядах студентов вскипела паника. До сих пор любые бытовые трудности – тоска по блинам из «Омелы», молчащие гаджеты, навязчивое желание принять нормальный горячий душ, – переносились ребятами легко и непринужденно. Пожалуй, им даже нравилось играть в пещерную жизнь. Но только до тех пор, пока они не столкнулись с безжалостными законами доисторического мира, где самое изящное научное достижение ничего не стоило по сравнению с дикой силой, косностью и непоколебимой уверенностью узколобых неандертальцев в своей правоте. Внезапно домотканые одежды и лапти сармовчан перестали казаться смешными; они стали попросту страшными.

После того, как первый шок после затопления вагонов прошел, студенты разбились на два лагеря. Самую многочисленную, трусливую группу представляли робкие физики и стеснительные биологи, привыкшие иметь дело с динамическим хаосом и волчьим лыком, но не с суровыми деревенскими мужиками. Ребята попрятались по фурам и заперлись там.

Между тем, студенты инженерного, химического, юридического факультетов буквально за несколько часов сколотили отряд возмездия, который втайне от Николая Константиновича возглавил неугомонный Алексей. Наиболее решительные молодые люди и барышни замыслили нанести сармовчанам ответный удар. Уже разрабатывался план атаки на деревню с применением изысканного химического оружия на основе разных автомобильных жидкостей. Пока инженеры придумывали защитные щиты и каски для членов отряда, молодые юристы планировали судебную защиту от будущих исков сармовчан.

К счастью, Софи вовремя рассказала отцу о готовящейся диверсии. Николай Константинович не мог допустить междоусобицы. Так же как и все, он был преисполнен гнева и отчаяния, но не имел права подчиняться эмоциям. «Гражданская война – последнее, что нужно сейчас империи», – вздохнул он, подзывая к себе министра спорта Телегина. На следующее утро полтысячи юных интеллигентов-пехотинцев выдвинулись в Иркутск. Телегин бодро покрикивал: «Веселее, господа, веселее! Объявляю тотализатор! Делаем ставки на однокашников, кто быстрее придет к финишу! Физикам и биологам даем фору! Играем на княженику!»

В Долине вулканов остались пятеро: сам Николай Константинович, его дочь Софи, глава Академии наук Мустафа Блюментрост, унылый инженер Савельев, который отказался бросить буровую установку, и Алексей, упросивший руководителя экспедиции дать ему второй шанс.

Софи, конечно, освободили от всей этой возни с вагонами, несмотря на ее возмущение и желание трудиться наравне с мужчинами. Николай Константинович категорически заявил, что пусть дочь подаст на него в суд за дискриминацию, если пожелает, но надорваться он ей не позволит.

Геолог Савельев, в свою очередь, даже и не просился на берег. Остался на платформе сторожить буровую установку и предрекать экспедиции всевозможные несчастья.

Восстановление магнитной стены легло на плечи троих: самого Николая Константиновича, Мустафы и Алексея. За полтора месяца, ценой немыслимых усилий и многочисленных травм разной степени тяжести, им удалось извлечь из озера все двенадцать вагонов. Но время утекало так же стремительно, как и вода из окон поездов. Строительство магнита нужно было начинать с нуля, а до назначенной даты оставался 91 день. Миссионеры понимали, что физически не смогут монтировать по два, а то и три вагона в день. Но, как сказал Мустафа, «время – штука относительная, так что о нем думать?» И экспедиция продолжала работу.

Николай Константинович сменил на лебедке Мустафу. Глава Академии наук рухнул на землю прямо тут же, в метре от приятеля.

Чувствуя, как дрожат колени и ломит грудь, экс-император начал с усилием, маленькими шажками, переставлять ноги по истоптанному кругу, будто ломовая лошадь, к которой прицепили борону. В тридцати метрах от себя он видел согнутую спину Алексея, отвечавшего за подъем противоположного конца вагона. Тросы со скрипом наматывались на катушки-колеса, серая крыша поезда потихоньку вздымалась из воды, как спина Лох-несского чудовища, и Николай Константинович, чтобы не заплакать от тяжести и боли, продолжил рассказ про своего кумира:

– А известно ли вам, господа… известно ли вам… что Петр Александр…ксандрович Фрезе… изобрел эл… электромоб… электромобиль, – выдавил он наконец, делая еще один шажок, – изобрел он его в тысяча восемьсот… девяносто девятом году… Прогрессивно… Слишком прогрессивно для… своего времени… Уфф-ффу… Никто… ни один чиновник… не поддержал… Не было тогда… Не было у них Мелиссы… Она лучше всех… лучше всех понимает важность… важность новинок… Вакуумку ведь она пробила… Да, господа, помните?.. Билась за вакуумку… со всеми… Без Мелиссы не было бы… не было бы у нас сейчас этих вагонов… Электромобиль она бы тоже приняла… Он был хорош… Тридцать семь… и четыре десятых… километра в час… скорость он развивал. Уфф… Как хорошая лошадь… Кстати о лошадях… – Сквозь пот, застилавший глаза, он заметил дочь, подходившую к берегу со стороны леса. – Софи… Как там наши… кони…

– С коняшками-то все хорошо, папа, – голос дочери звучал обеспокоенно, – пасутся, лоснятся, что им сделается. А вот вы тут, как я погляжу, на последнем издыхании.

Алексей буркнул издалека что-то неразборчивое. За последние недели он растерял весь свой веселый флер. Стараясь оградить будущего тестя и хрупкого академика от самых трудных работ, выкладывался на двести, триста процентов. На шутки сил у него уже не оставалось.

– Ничего… – прохрипел Николай Константинович. – Ничего, детка… Еще чуть-чуть… Уфф… Совсем немного осталось.

Вагон и правда наполовину показался над гладкой поверхностью озера.

– Расскажи… расскажи что-нибудь… – попросил он Софи, чувствуя, что говорить сам он больше никак не может, разве что только про Мелиссу, но эта тема точно закончилась бы постыдными слезами. Однако и тишину терпеть не было сил. Ровный рокот буровой установки с озера усыплял, отключал уставший мозг. А следовало оставаться в сознании.

– Что же рассказать? – задумалась Софи. – Я вот крапивы и подберезовиков принесла нам на обед, сейчас буду варить питательный супчик, как меня биологи учили… Решила сегодня сделать перерыв в нашей рыбной диете. Карасей видеть уже не могу.

В последние пару недель с рыбами в озере стало твориться что-то странное. Караси, сиги, омули, таймени, даже парочка осетров сами выбрасывались на берег, целыми косяками. Никто не знал, почему. Рыбная истерика, а также непонятное отсутствие орлов, чаек, уток, плюс бестолковое метание среди деревьев типичных городских птиц, – всё это по-настоящему пугало Николая Константиновича. Сложный механизм экосистемы Земли начинал давать сбои, и это было гораздо хуже, чем поломки любых произведений рук человеческих.

Софи тем временем умиротворяюще журчала:

– Пока искала грибы, видела подлых сармовчан на склоне дальнего вулкана. Устроили шаманские пляски, всей деревней. И женщины, и дети там, и старики. Танцуют вокруг деревянного Перуна, под дубом большим. Жаль, не работает Перстень, такие фотки можно было бы сделать!.. Лошадей они уже всех увели куда-то, наверное, спрятали от нас на других пастбищах. Ох, папа, поверить не могу, что мы отдали этим негодяям в лаптях всех нашей коняшек, кроме пяти последних!.. Да-да, не хрипи, я знаю, почему ты их отдал, я в курсе, что ты был вынужден это сделать, иначе нам не позволили бы здесь остаться… Не позволили бы продолжить наше дело… Я все знаю, но это же подло до невозможности! Шантаж, вымогательство! Правильно Телегин говорил, это Чикаго двадцатых годов в плохом исполнении парней в овечьих тулупах!.. И я по-прежнему не могу поверить, что вы сами впряглись в эти лебедки, когда рядом пасутся здоровые выносливые лошади! Я очень, очень сержусь на всех вас, папа! Посмотри, до чего вы себя довели!.. Нет-нет, молчи, знаю я все твои объяснения наизусть! Эти лошади – наше единственное средство передвижения, а мало ли что, а вдруг непредвиденная ситуация… Слышала миллион раз! И все равно мне кажется, что это попросту глупо. Мама всегда говорила, что излишняя предусмотрительность и осторожность тебе только мешает в жизни… Ой, а кто это там?

Николай Константинович бросил мутный взгляд на другой берег озера. Потом еще один взгляд. Не может быть. Этого просто не может быть, потому что этого быть не может.

Прямо на него смотрел барон Ренненкампф. Начальник Личной канцелярии Ее Величества, который в эту минуту должен быть в Санкт-Петербурге, охранять Кати от народного гнева. Экс-император уже давно не получал писем от старшей дочери. Но мысль о том, что рядом с ней не только преданный Иван, но и опытный Ренненкампф, придавала ему спокойствия.

– Стоп… стоп-машина, – просипел Николай Константинович. – Перерыв.

Софи звонко повторила команду для Алексея. Напарники зафиксировали трос и выпряглись из лебедки. Алексей медленно опустился на землю и привалился к катушке-колесу, закрыв глаза.

Николай Константинович шатающейся походкой подошел поближе к озеру, стараясь разглядеть сутулую фигуру на том берегу. Или у него от усталости уже начались галлюцинации, или там действительно стоял Ренненкампф.

Барон – если это был он – поднес ко рту блестящий рупор.

– Всем оставаться на своих местах! – прокричал Ренненкампф. Вот теперь Николай Константинович был точно уверен, что это начальник Личной канцелярии. Этот въедливый голос, усиленный жестяной трубой, ни с чем не перепутаешь. Барону удалось даже перекрыть шум буровой установки. – В соответствии с Манифестом Биг Босса Бориса Второго, вы объявлены вне закона!

– Что? – сказал Николай Константинович.

– В соответствии с манифестом кого? – сказала Софи.

– Как человек, посвятивший жизнь безопасности Дома Романовых, – барон размеренно говорил в рупор; все более странные слова разливались над горным озером, – я не стану препятствовать исчезновению Николая Константиновича; но только в том случае, если мне выдадут господина Поповича. – Алексей поднял голову и стал искать источник звука. – Попович сбежал из-под ареста и заслуживает наказания, – продолжал Ренненкампф. – Еще раз повторяю: всем оставаться на своих местах до моего прихода. Я подойду и оформлю повторный арест Поповича. Если будет зафиксирована попытка скрыться – я открою охоту на всех участников экспедиции. Включая Николая Константиновича. Простите, ваше величество. Но или вы выдаете мне преступника, или я буду вынужден применить Манифест Биг Босса Бориса Второго.

Реннекампф сунул рупор за пояс и направился в сторону своей жертвы, аккуратно ступая по берегу озера.

– Какого Бориса? – слабым голосом спросил очнувшийся Мустафа. – Что тут вообще происходит, во имя Аллаха?

К ним тем временем подполз Алексей:

– Немезида в кафтане к нам пожаловала, – мрачно пошутил он, хватаясь рукой за натянутый трос, чтобы не упасть. – Выследили меня все-таки. Только я не пойму, причем тут какой-то босс Борис. Кто это вообще такой?

– Не Борис ли Бланк? – Николай Константинович и сам ужаснулся своей догадке. – Может, пока мы тут с вагонами мучаемся, в стране переворот случился? Где же Кати? Что с ней?

– Сейчас у Рененнкампфа все узнаете, – сказал Алексей, тяжело вздыхая. – Я ему сдамся, конечно, не беспокойтесь.

– Нет, Лелечка! – отчаянно вскрикнула Софи. – Ты только представь, что сейчас в тюрьмах-то делается!

– Да не в этом дело – как Николай Константиныч без меня магнит будет строить, вот в чем вопрос. Может, Ренненкампф разрешит мне тут задержаться на три месяца?

– Этот бюрократ? Никогда, – удрученно сказал Николай Константинович, наблюдая за уверенной поступью начальника Личной канцелярии. – Только чудо может нас сейчас спасти. Только если небо упадет на землю. Или нечто в этом роде.

Земля под ногами экс-императора ощутимо содрогнулась.

– Ой! – отчаянно взвизгнул геолог Савельев с середины озера.

Сразу после этого громадная волна взметнула вверх платформу с торчащей из нее буровой установкой и выбросила все это сооружение на берег неподалеку от миссионеров. Савельев благополучно приземлился в пушистые кусты и тут же выпрыгнул из них, как теннисный мячик.

– Началось! Ой, началось! – крикнул он и понесся по направлению к поляне, где паслись лошади. – Не рассчитали! Добурились! Спасайся кто может!

Ренненкампф замер на другом берегу.

– Что началось? До чего добурились? – воззвал к нему вслед Николай Константинович, а потом понял – что началось и до чего добурились.

Очевидно, магма в вулкане Перетолчина оказалась ближе, чем думали инженеры. Гораздо ближе. Видимо, в исходных чертежах была допущена роковая ошибка – может, запятую не там поставили, кто теперь разберет. Ясно одно: без мощных компьютеров и профессиональных программ русские инженеры считать разучились. Совершенно. Выяснилось, что неумелое умножение в столбик равняется неожиданному подъему столбика магмы.

Бурение было распланировано на пять месяцев. Авторы проекта были уверены, что ни при каких обстоятельствах сверло не дойдет до жидкой сердцевины вулкана. Шахту бурили относительно неглубокую, целью было добраться до горячего слоя почвы, чтобы вода из озера постоянно кипела на естественной конфорке, собираясь в плотные грозовые облака. Алексей как-то в шутку спросил: «А что, если мы вулкан взорвем?», так геолог Савельев единственный раз в жизни вышел из себя и наорал на Поповича, что если он ничего не смыслит в науке, так пусть занимается своими швабрами-копалками-намывалками, или на чем он там специализируется, и не лезет к взрослым серьезным дядям.

А теперь вот оказывается – взрослые серьезные дяди сели в лужу размером с горное озеро.

Миссия завершилась уже сейчас, восемнадцатого августа, на три месяца раньше срока. Завершилась полным и безоговорочным провалом. Причем провалом в буквальном смысле слова.

Острый бур уколол вулкан прямо в сердце. И пробудил Перетолчина к жизни.

По крошечному озеру ходили океанские волны с белыми бурунчиками – зрелище масштаба Айвазовского.

Но вот волны прямо на глазах трансформировались в тяжелые горячие облака. Всю вершину вулкана заволокло густым непроглядным паром. Пара было слишком много. Слишком. Намного больше, чем планировали инженеры. Николай Константинович мгновенно покрылся потом с ног до головы. Легкие не могли втянуть ни грамма безвкусного молочного коктейля, бывшего когда-то чистым горным воздухом.

Руководитель экспедиции надрывно закашлялся в унисон со своими миссионерами. Где-то слева жалобно заржали лошади.

Земля снова дернулась, как взбесившийся конь.

Справа послышался страшный грохот. «Дамба Мелиссы рухнула», – мельком подумал Николай Константинович, почти уже теряя сознание от недостатка кислорода.

Не встречая более на своем пути препятствий, по Сарминскому ущелью пронесся ураган – радостно, как гончий пес, которого выпустили из конуры погулять. Ураганный ветер в клочья растерзал белое марево над вулканом.

Николай Константинович жадно задышал, с ужасом наблюдая, как дно озера мгновенно высыхает, вздымается, словно корочка дрожжевого пирога в духовке, и покрывается сетью трещин, которые тут же заполняются кипящей лавой.

«Как глупо умереть, не выполнив свой долг. Бедная Кати. Бедная Софи. Куда подевался Ренненкампф? Интересно, Мелиссе будет жаль, что я умер?»

Трещины на дне озера превратились в огненные рвы.

– Елки-вулканки, – прошептал где-то позади Алексей. – Сейчас рванет.

* * *

18 августа

Российская империя. Санкт-Петербург. Зимний дворец

Екатерина


Екатерина швырнула в испанца свою хрустальную корону. Тяжеленький символ власти врезался в железную голову конкистадора, оставил в шлеме приличную вмятину и раскололся на мириады сверкающих осколков, которые с приятным перезвоном посыпались за металлический шиворот налетчика. Испанец неразборчиво заорал из-под шлема, выпустил мадам Столыпину и принялся подпрыгивать, страшно гремя доспехами. Хрустальная крошка блестящим ковром усеяла старинный паркет Зимнего дворца.

– Бежим! – крикнула Екатерина, схватила за руку растерявшуюся мадам Столыпину и потащила ее к сдвоенным малахитовым колоннам в дальнем углу своей гостиной.

Нет, все-таки что бы ни говорила оппозиция, а все-таки не зря Екатерина провела столько времени на ипподроме! За двадцать лет верхом бицепсы накачала будь здоров. Даже несмотря на истощение, императрица все еще была значительно сильнее среднестатистической европейской королевы. А скорее всего – и среднестатистического короля.

Да, сейчас пришлось как следует поднапрячь мышцы! И корона-то хрустальная была неподъемной, что уж говорить про крупногабаритную мадам Столыпину! Спорт и ежедневные тренировки – вот что спасет мир. Ну или не целый мир, а хотя бы мамочку Семена. Это уже немало. Примерно сотня килограммов живого веса.

– Скорей, скорей, – говорил Иван, придерживая узкую дверь, спрятанную позади малахитовых колонн.

Екатерина легко скользнула внутрь, а с мадам Столыпиной Ивану пришлось повозиться. Все это было похоже на процесс обминки дрожжевого теста – Иван изо всех сил давил, сжимал, мял и наконец впихнул мамулю в тесный проем за колоннами.

Следом в тайную дверь протиснулся Харитон, только что уложивший мощными ударами еще троих чересчур резвых конкистадоров. Иван заскочил в укрытие последним и задвинул за собой дубовый засов.

– Пожалуй, минут пять-десять у нас есть – пока они не найдут этот проход, – сказал Иван, переводя дух. – Или не догадаются, что в подвал ведут и другие двери.

Екатерина осмотрелась.

Вокруг было темно если не на сто процентов, то процентов на девяносто пять точно. Эхо солнечных лучей проникало в подвал Зимнего дворца через узкие световые щели под самым сводом подполья. Назвать эти прорези окнами язык не поворачивался.

Вокруг громоздились связки открыток от подданных, старые видеокассеты (папина коллекция киношедевров Василисы), потрепанные детские игрушки самой Екатерины (плюшевые лошадки всех мастей). Потолок был совсем черным из-за сотен проводов, обеспечивавших жизнедеятельность здания в прежние счастливые времена, до Великого электрического краха.

Здесь пахло сыростью, но не кошками. Картины дворца давно уже не нуждались в живой охране от мышей. Необходимость в пушистых смотрителях отпала после установки в Зимнем электронной системы отпугивания грызунов, а заодно и насекомых.

Тем временем Екатерина, убежденная собачница, поймала себя на мысли, что не отказалась бы прямо сейчас погладить антистрессовую киску. Старый подвал напоминал декорации к фильму ужасов. А через пять, максимум десять минут, в кадре появятся главные персонажи воображаемого фильма. И это будет вовсе не Василиса Прекрасная, и не звезда восьмидесятых Ангел Изумительный. А агрессивные, жестокие, закованные в железо испанцы, захватившие сердце династии Романовых – оплот русской монархии, главное здание Санкт-Петербурга и всей империи, Зимний дворец.

Весь адреналин куда-то испарился. Четыре недели, четыре бесконечные недели обороны родного города закончились полным поражением. Ровно месяц прошел с тех пор, как Екатерина увидела в Финском заливе мачты чужих кораблей. Квартал за кварталом сдавалась столица – обескровленная, изможденная, растерянная. Оказалось, что война – это сложная наука, и у императрицы с ней было так же плохо, как и с другими предметами – что в школе, что в университете.

Архитектурные познания Ивана могли пригодиться разве что для строительства изящных баррикад из квадрокоптеров, но он не мог помочь Екатерине с организацией снабжения петербуржцев провиантом. В ближнем бою он был беспомощнее мадам Столыпина, которая своим оглушительным визгом наводила на врага страх. Что делать с музейным ружьем, Иван толком не знал. К тому же музейные патроны закончились очень быстро и без всякой ощутимой пользы.

Сегодня было 18 августа. Сегодня Санкт-Петербурга не стало. Теперь это был Сиудад де Сан Педро.

– Что делать-то, Ваня, что же нам теперь делать? – тоскливо сказала Екатерина. – Все кончено. Все кончено, да? Через пять-десять минут нас все-таки схватят… И, наверное, расстреляют. Сразу. Тут же. Мы их сильно разозлили. Убьют нас прямо тут. Стану первой Романовой, расстрелянной в подвале. И последней.

– Не станешь, – твердо сказал Иван. – У меня есть план. Пошли.

Архитектор направился вперед, уверенно лавируя между обломками прошлого. Екатерина последовала за ним. С одной стороны ее поддерживал Харитон, с другой оправившаяся мадам Столыпина.

Позади послышались глухие удары – испанцы ломали секретную дверь.

– Крушат мою гостиную! Мою чудную Малахитовую гостиную, мерзавцы! – До Екатерины вдруг дошло, что это и правда конец. – Да как они смеют… Да кто им разрешил, мой дом, мой родной дом… Четыреста лет, нет, в Петербурге триста, но все равно – три века! Три века Зимний был нашей резиденцией! Домом Романовых, понимаете? Да лучше бы я дворец Русско-Балту отдала! Они все же свои, русские…

Удары усилились. Засов трещал. Мадам Столыпина с Харитоном заторопились.

– Мне физически, понимаете, физически больно за него! За мой Зимний! Они не по двери, а по мне сейчас бьют! – Екатерина резко затормозила. – Вот что. Я остаюсь тут.

– Что? – сказал Иван.

– Не надо, ваше величество, – прогудел Харитон слева.

– Катенька, деточка, ну что ты такое придумала? – поддержала мадам Столыпина справа.

Но Екатерина была непреклонна:

– И не надо меня разубеждать! Я погибну вместе с ним, с моим дворцом. Я капитан этого корабля. Я останусь здесь и приму свою судьбу.

– Прости, Кать, – решительно сказал Иван.

– За что? – только и успела промолвить Екатерина.

Иван нагнулся, ухватил ее под колени, с усилием перекинул императрицу через плечо и побрел дальше, шатаясь от напряжения.

– Отпусти! Отпусти, кому говорят! Это госизмена! Я на тебя в суд подам! – бубнила Екатерина в нос – вся голубая кровь Романовых прилила сейчас к ее голове. – А ну поставь меня обратно! Негодяй! Мерзавец! И почему у тебя такое жесткое плечо?

Негодяй и мерзавец прохрипел:

– Харитон, видишь хвост кобры? Ну, ручку дверную в виде хвоста? Ага, вот эту. Кать, да замолчи ты! Харитон, дерни хвост два раза вниз, потом потяни вправо, потом сильно нажми от себя и досчитай до пяти… Отлично.

Дверь с ручкой в форме змеиного хвоста бесшумно открылась.

– Теперь достань у меня из заднего кармана спички – Катерина, не мешай ему, убери руки! Мадам, а вы нащупайте на стене, справа от двери, факел – примерно на уровне вашей головы, вставлен в жестяной конус – он должен быть там, я недавно проверял – да, прекрасно. Харитон, зажигай.

Факел в руках мадам Столыпиной заискрил, вспыхнул.

Екатерина висела вниз головой, кольчуга съехала на лицо, обзора не было никакого, а потому она так и не поняла, куда завел их Иван.

Архитектор спустил пленницу на землю только после того, как Харитон запер за ними змеиную дверь на хитрую систему металлических засовов в руку толщиной.

Екатерина поправила старинную кольчугу, снятую с какого-то экспоната в Рыцарском зале, и наконец-то смогла оглядеться.

Перед императрицей простирался широкий, выложенный светлым песчаником тоннель. Очевидно, очень старый – кое-где стены уже осыпались, приоткрыв толщу земли. На некоторых плитах были нарисованы темно-красные кобры с королевскими капюшонами. В неверном пламени факела змеи казались почти живыми.

Тоннель уходил куда-то вглубь.

– Где мы? – изумленно спросила государыня. Она всю жизнь прожила в Зимнем дворце, но никогда и слыхом не слыхивала ни про какие подземные коммуникации.

Иван, смертельно бледный от усталости, нашел в себе силы усмехнуться:

– Привет от твоей бабули, Екатерины Второй. Не напомнишь, как ее в народе называли? Великой, кажется?

Часть III

Глава 1. Повелители стихий

Все еще 18 августа

Российская империя. Санкт-Петербург. Подземный тоннель

Екатерина


Вода.

Где-то капала вода.

Кап. Кап. Кап.

Звук сильно действовал Екатерине на нервы.

Так же как и самодовольная болтовня Ивана.

– Я нашел чертежи в подвале буквально четыре дня назад, – хвастался Иван, помогая Екатерине перебраться через очередную разломанную плиту. Препятствий в тоннеле хватало, совсем как в компьютерной игре «Пирамида» – довольно безмозглой аркаде, целью которой являлось спасение от орды разъяренных египетских мумий, гнавшихся за героем по лабиринтам гробницы фараона. Екатерина непроизвольно прикоснулась к спящему Перстню. Она жутко скучала по своему славному маленькому Разумнику.

Беглецы торопились.

– Не найдут ли негодники нашу змеиную дверку? – причитала мадам Столыпина. Они с Харитоном брели по тоннелю позади молодежи. Екатерина уже оправилась и могла идти без посторонней помощи. – А если найдут, то быстро ли взломают? Как вы считаете, милый Харитоша? Увидит ли Сенюшка когда-нибудь свою родную мамочку? Как же он будет без меня жить, мой бедный малыш! Как думаете, Харитоша, испанцы нас догонят?

Харитон в ответ только тяжко вздыхал. Он был молчалив и не любил пустые разговоры. Болтунишкам нечего делать в личной охране ее величества.

Императрица всерьез рассердилась на Ивана за то, что тот не дал ей красиво умереть в стенах родного дворца. Злость придала ей сил. Екатерина быстро шагала рядом с архитектором, раздумывая, как ей жить дальше.

Трудно ответить на вопрос, как жить дальше, если пару минут назад ты приготовился к величественной гибели. Жить Екатерине было в общем-то незачем. Как государыня и лидер нации она полностью провалилась. Как дочь, которую отец попросил присмотреть за семейным имуществом в виде Зимнего дворца и Российской империи, тоже. Как оператор колл-центра Русско-Балтийского завода – безусловно. Как жена – тем более.

Потное лицо Ивана в изменчивом свете факела показалось ей вдруг совсем чужим.

– Представляешь, нашел целый альбом со старинными рукописными схемами! – разглагольствовал Иван. – Да не на рисовых промокашках, а на настоящей александрийской бумаге. «Тайный рапорт Князя Потемкина Императрице Екатерине II о строительстве подземных ходов в Санкт-Петербурге». Начинается со слов: «Всемилостивейшая государыня!» И подпись – «Вашего Императорского Величества всеподданнейший раб Князь Потемкин».

Иван перескочил затхлую лужу, подал руку Екатерине, та проигнорировала жест, резво прыгнула сама. По царской щеке скатилось что-то мокрое. Нет, плакать ей не хотелось, что толку теперь плакать. Это просто были капли воды из щели в каменном потолке.

– Забавный факт – эти двое обменивались подобными сухими документами в самый разгар своего сумасшедшего романа, – сказал Иван. – Там на полях такие пометки! Скоро покажу. Покраснеешь, честное слово! Я этот альбом спрятал в постаменте одного из коней Клодта. Собственно, именно туда мы и направляемся, друзья. Этот ход ведет к Аничкову дворцу, где жил Потемкин. На самом деле, история довольно неприличная. Судя по записям на полях, Екатерина Великая хотела видеть своего фаворита ежедневно, ежечасно. Страстная женщина! Вот и приказала вырыть под Невским проспектом тоннель от Зимнего дворца к особняку Потемкина. Чтобы не оглядываться на окружающих. И встречаться с князем в любое время дня и ночи. А бабушка-то твоя была той еще проказницей, а, Кать?

Раздухарившийся Иван приобнял Екатерину за талию. Фривольно так приобнял. Екатерина еще никогда не видела его таким самоуверенным.

– Ванечка, а мне вот интересно, почему тут кобры везде? – вмешалась в разговор мадам Столыпина. Мамочка догнала Ивана с Екатериной и решительно втиснулась между ними – так ловко, будто и не ее недавно пришлось заталкивать в малахитовую дверку всем миром. – Я уже с дюжину насчитала. Такие страшные змейки, что аж симпатичные! Я бы себе такую над плитой нарисовала, пожалуй. Тонизировала бы меня по утрам. А то у меня нервная система нежная. Ее нужно постоянно тонизировать.

– Дело в том, мадам, – вежливо отозвался Иван, обходя мамулю Столыпину с арьергарда и приближаясь к Екатерине с другой стороны, – дело в том, что князь Потемкин являлся одним из рыцарей Ордена Королевской кобры. Орден ненавидел Екатерину, а князь ее любил. Потемкин специально вступил в Орден, чтобы заранее узнавать все планы заговорщиков и докладывать императрице. Ну разве не романтично? Любовь на острие кинжала! Каждый день как последний! Безумие, страсть, опасность, от которой чаще бьется сердце… Что-то мне это все напоминает, – он подмигнул Екатерине.

Игривость Ивану совершенно не шла. Таким он императрице совсем не нравился.

И, откровенно говоря, истории про бабушку-резвушку ее тоже не вдохновляли. Она предпочла бы сейчас услышать что-нибудь героическое, нечто вроде «Старшей Эдды», только вместо Одина – Екатерина Великая. А Иван ей вместо героической саги какие-то сомнительные сплетни подсовывает. Ему бы в ток-шоу Ангела Головастикова выступать. Кстати, как-то там наш красавчик на Луне, жив ли еще?

– Что любопытно, Потемкин был в первую очередь другом своей венценосной возлюбленной, и остался таковым навсегда, даже после завершения их романа, – Иван взял императрицу под локоток. – Дурак этот князь! Как он вообще мог упустить такую женщину? Разве кто-нибудь мог сравниться с Екатериной Великой?

– Постойте, здесь что, пахнет едой? – Екатерина высвободила руку и принялась оглядываться. – Кто-нибудь еще чувствует запах каши, или у меня уже начались галлюцинации?

– Ты права, Катюша, – изумленно подтвердила Столыпина. – Это овсянка! Но откуда ей взяться под землей?

– Там станция, ваше величество, – прогудел Харитон откуда-то из темноты. – Там люди в убежище сидят.

Иван поднес факел поближе к казаку. Харитон стоял на плите песчаника, отвалившейся от стены, и указывал на дырку в толще земли. Отверстие величиной с баскетбольный мяч располагалось на уровне глаз и явно было сквозным, поскольку из него сильно дуло. Пахло метро, костром и вкусной кашей.

Все по очереди заглянули в дырку. Кажется, она выходила в систему вентиляции метрополитена, поскольку дальше виднелась характерная решетка, а уже за ней – сотни людей и небольшой уютный костер, разведенный прямо на мраморном полу перрона. Над пламенем была установлена палка, на которой весело болтался дымящийся котелок.

– Хочу к подданным, – заявила Екатерина. – Хочу овсянки. Это меня взбодрит.

– Исключено, – жестко заявил Иван. Он сегодня сам на себя был не похож. – Тебе нечего им сказать. Скорее всего, они тебя и растерзают. И уж совершенно точно, никакой овсянки не дадут.

– А что же ты предлагаешь, Ваня? – воскликнула Екатерина. – Ну выйдем мы к Аничкову дворцу, а дальше-то что? Прятаться там? Сидеть в другом подвале до конца жизни?

– Вообще-то я думаю, что тебе следует искать убежища в Англии, – неохотно сказал Иван. – У английской королевы, бабушки твоего Генри. Ты же теперь тоже ее родственница. Можешь попросить приюта. В России тебе оставаться никак нельзя. Я провожу тебя до Лондона. А там решим, как быть с нами – я имею в виду – ну, ты поняла.

– Вы тоже так считаете? – пораженно спросила Екатерину у мадам Столыпиной и Харитона. – Вы тоже уверены, что я должна покинуть родную империю?

Мадам Столыпина отвела глаза.

Харитон пробасил:

– В Англии – стаут и Аскот. А здесь ни стаута, ни будущего.

Екатерина опустила плечи, молча развернулась и побрела дальше. Личное метро Романовых выведет ее в будущее. В ее скучное эмигрантское будущее, отягощенное ее личным позором и чувством вечной вины за судьбу империи.

Где-то вдалеке забрезжил тусклый свет. Белые ночи закончились еще месяц назад, и теперь петербургские сумерки казались еще более унылыми, чем раньше. Конец августа – вообще грустное время. Впереди – осень с ее долгими, бесконечно долгими ночами, которые начинаются в четыре часа вечера, а завершаются в одиннадцать утра. Хотя, наверное, в Лондоне солнце встает и садится как-то иначе, подумала Екатерина.

В конце тоннель раздвоился. Один коридор был темным – по словам Ивана, он вел в подвал Аничкова дворца. Второй заканчивался чем-то вроде грота, выложенного все тем же песчаником. Сюда и направились друзья. Выход из грота перекрывался кованой решеткой с вензелем «ЕГ» – вероятно, «Екатерина» и «Григорий». Харитон с легкостью снял решетку с петель. Беглецы осторожно ступили на узкий каменный карниз. Над ними совсем близко нависали тяжелые гранитные своды Аничкова моста. Внизу колыхались черные воды Фонтанки. Здесь Потемкин ждал свою любимую, когда та изъявляла желание покататься на лодке.

Слева от грота к гранитной опоре моста крепилась узкая техническая лестница, ведущая на набережную. В отличие от Екатерины Второй, Екатерину Третью никакие князья с лодками тут не ждали, поэтому императрице пришлось последовать за Иваном и карабкаться по холодным металлическим перекладинам наверх, как простому рабочему. Падать в Фонтанку было нельзя, кольчуга сразу утянула бы на дно.

Потом долго и мучительно поднимали мадам Столыпину, которая охала на весь Невский и пугалась, что Харитон снизу разглядит ее панталоны. Харитон в ответ только тяжко вздыхал, и гулкое эхо его вздохов гуляло под мостом. Хорошо, что вокруг никого не было – местные жители скрывались под землей, а испанцы хозяйничали в Зимнем.

Пока мадам Столыпина приходила в себя после спецоперации «Затаскивание мамусика», Екатерина с болью в сердце смотрела на Невский проспект – центральную улицу столицы, главную артерию Российской империи. Ничего хорошего на Невском не было. Разве что сумерки, постепенно прикрывавшие разгром темным покрывалом. Но пока еще можно было разглядеть разноцветные обломки хрупких квадрокоптеров и гироскутеров; разбитые стекла старинных зданий – последствия отчаянных и бесславных уличных боев с завоевателями; угольные надписи на опорах вакуумки – «Monarquía universal española», «Gran Imperio español», «Viva Luis II», «Plus Ultra»6

Нет, видеть родной город в таком состоянии было решительно непереносимо. Екатерина перевела взгляд дальше по течению Фонтанки. Мерный плеск волн успокаивал расстроенные нервы государыни – теперь уже точно бывшей.

Иван тем временем сбегал к одному из четырех коней Клодта – тому, что уже подкован, но еще не до конца покорен человеком, – и принес из потайного отделения в бронзовом постаменте тот самый альбом с чертежами. «Я такую ценность врагам не оставлю», – заявил он, а потом принялся зачитывать из альбома Екатерине афоризмы ее великой бабули:

– «Таково-то с вами знаться, господин казак Яицкий!» – Харитон позади хмыкнул. Иван продолжал: – «Прощай, Гаур, москов, казак, сердитый, милый, прекрасный, умный, храбрый, смелый, предприимчивый, веселый»… А вот еще какая прелесть: «О Боже мой, как человек глуп, когда он любит чрезвычайно. Это болезнь. От этого надлежало людей лечить в гошпиталях. Нужны, сударь, унимающие боль лекарства, много холодной воды, несколько кровопусканий, лимонный сок, чуть-чуть вина, есть мало, много дышать свежим воздухом и так много двигаться, чтобы приходить домой без задних ног, и черт знает, можно ли и за сим еще тебя вывести из мысли моей. Я думаю, что нет»7

– Бабушка была права, – задумчиво сказала Екатерина, не отрывая взгляд от черной реки. – От истинной любви излечиться невозможно, сколько ни ешь елкокапусты. Ваня, – она все еще глядела на Фонтанку, – слушай, у нас с тобой ничего не выйдет. Я люблю Генри. Прости.

– Что? – Иван выронил альбом на гранитную мостовую. – Но мы… Но как же все, что было… Мы же были почти уже вместе…

– Прости, правда, ты лучший друг на свете и невероятно благородный человек, такой же благородный, как мой отец, а это высшая похвала, – Екатерина наконец сумела заставить себя посмотреть на Ивана. Его синие глаза стремительно чернели вместе с небом. На лице застыло страдание. – Получается, я тебя так же подвожу, как и всех остальных, не оправдываю твоих ожиданий. Я вряд ли смогу тебя по-настоящему полюбить. Не надо тебе со мной связываться.

– Опять. Второй раз за последний год, – пробормотал Иван. – Кошмарный сон повторяется. Дежа вю. Это все уже было.

– Нет, теперь все по-другому, – с горечью сказала Екатерина. – Тогда у нас с Генри была взаимность. А сейчас – сейчас я просто буду любить его безответно, без надежды на счастье, понимаешь?

– Я? – криво усмехнулся Иван. – Понимаю.

Екатерина по-дружески взяла Ивана за руку и еще раз прошептала: «Прости».

– Генри! – напомнила мамуля Столыпина.

– Все в порядке, мадам, я только что объяснила Ване, что у нас с ним никогда ничего не будет, – вяло отозвалась Екатерина. – Можете снимать с себя полномочия блюстительницы моей нравственности. Которые вам, кстати, никто не давал, если уж говорить начистоту.

– Нет, Катюша, Генри! – воскликнула мадам Столыпина. – Там Генри!

– Обернитесь, ваше величество! – взволнованно крикнул Харитон.

Екатерина выпустила руку Ивана… Повернула голову…

Он.

Это был он.

Ее Генри.

Он плыл против течения реки.

На чем?

– Это что – катамаран? – растерянно сказала мадам Столыпина.

– Слишком быстро идет, – не согласился Харитон. – И у катамарана нет такой гривы.

Генри сидел верхом на чудо-жеребце. Синевато-сером, с необычно длинными и проворными ногами, которыми конь перебирал, как в ускоренной съемке. Мощная грудь жеребца разрезала Фонтанку, вокруг вздыбленного корпуса взбитыми сливками вскипали белые бурунчики. Голубоватая грива коня отливала льдом. Последние лучи закатного солнца выскочили из-за горизонта и выхватили несколько рыжих прядей в растрепанной шевелюре всадника.

Это точно был он.

Генри. Верхом на незнакомом и прекрасном жеребце. Как пятая композиция Клодта.

И он ничего вокруг не замечал.

Еще несколько мгновений – и ее муж пронесется мимо. Вот теперь уже точно навсегда.

– Генри, – тихо сказала Екатерина. – Генри! – отчаянно крикнула она. Он не слышал. – Гаур, москов, казак Яицкий! – заголосила она во всю силу своих легких, сама не понимая, что несет.

Однако это сработало.

Генри повернул голову. И резко натянул поводья. Чудо-конь притормозил, сменил курс и пристал к набережной.

– Кейт! – радостно заорал Генри, бросаясь к жене. – Кейт! Слава богу, ты жива! – Он инстинктивно говорил на английском. – Как ты похудела! Ты же едва держишься ногах. Что ты тут делаешь? Почему не во дворце? Ты в кольчуге. Все плохо, да? Мы с Келпи плыли мимо испанских кораблей. Они здесь? Испанцы в Зимнем?

Екатерина молча кивнула, прижимаясь носом к мокрой футболке мужа.

– Кейт, детка, я так виноват – так виноват перед тобой! Я должен был быть рядом. Никогда не прощу себе, что меня не было тут, когда все началось!

– Ну, зато премию свою получил, «Золотую щуку», – довольно-таки ехидно сказала Екатерина, слегка отстранившись от супруга. – Хотя дед тебя не упоминал в своем письме про оборону Шепси. Где ты вообще был? Загорел, сытый, здоровый. На каком курорте отдыхал? И с кем?

– О, детка, я знал, что ты это скажешь, но я вообще не ездил в Шепси, я отказался от «Щуки» и ни на каких курортах не был. И уж тем более тебе не изменял! – Екатерина опустила глаза, Генри легко прикоснулся губами к ее лбу и весело продолжил: – Понимаешь, любимая, я глупо соврал, чтобы сделать тебе подарок к коронации. Прости, я уже понял, что сюрпризы в семейной жизни неуместны.

Муж повлек Екатерину к мокрому жеребцу, который стоял на гранитных ступенях и с интересом посматривал на всех умными серыми глазами. Вблизи конь оказался еще более потрясающим. Немыслимо длинные ноги с гораздо большим количеством суставов, чем у обычных лошадей. Плотный хвост, очевидно, игравший роль руля во время движения в воде. И мягкая голубая грива, чем-то напоминавшая водоросли. Жеребец был фантастически прекрасен.

– Я тогда полетел в Ирландию вот за этой модернизированной версией Несси, – сказал Генри. – Поздоровайся – это твой Келпи.

– Келпи, – зачарованно выдохнула Екатерина. – Это что же, настоящий водяной конь?

– Ага, – кивнул Генри. – Прости, что доставка немного запоздала.

– Ой, да ерунда, – поспешно ответила императрица по-русски. – Ради такого можно и подождать. Привет, Келпи. Добро пожаловать в Российскую империю. Точнее… Нет, клянусь Нептуном, все еще Российскую.

Пока Екатерина знакомилась с чудо-питомцем, Генри пожал руки Харитону и Ивану, поклонился мадам Столыпиной. Его прибытие, кажется, воодушевило всех. Даже Ивана, который, по идее, должен был бы возненавидеть рыжего англичанина. Однако то ли архитектор смирился со своей участью третьего лишнего, то ли отложил выяснение отношений на потом, – но он вместе со всеми бросился хлопать Генри по спине и спрашивать, как принц добрался из Ирландии и что вообще в мире делается. Генри рассказывал, что бесконечно долго болтался посреди Балтийского моря на пустом пароме, сутками напролет тренировал Келпи и наконец так его натренировал, что конь сумел буксировать этот самый паром аж до Морского порта Санкт-Петербурга. Нет, отсюда судно не видно, но вообще – такая громадина, что дух захватывает. По сути – целый город. Все стали восхищаться находчивостью Генри и наперебой рассказывать ему про трудное петербургское лето.

Однако вся эта идиллия не могла продолжаться вечно. Екатерина, образно выражаясь, держала в руке гранату с выдернутой чекой и рано или поздно эта граната должна была взорваться. Следовало признаться мужу в измене.

Ну хорошо, дальше поцелуев у Екатерины с Иваном дело так и не зашло – в основном, благодаря бурной деятельности мадам Столыпиной. Но и простые лобызания с посторонним мужчиной не были предусмотрены брачным контрактом, заключенном между гражданкой Романовой и гражданином Маунтбаттен-Виндзором в январе текущего года.

Императрица так не хотела признаваться супругу в предательстве, что была готова на что угодно, лишь бы только оттянуть этот неприятный момент. Ужасно обидно было бы потерять мужа через две секунды после долгожданного обретения!

Мысли крутились, как ноги коня-катамарана. Мозг, получив заряд эндорфинов, работал на полную мощность.

– Готово, – уверенно сказала государыня наконец.

– Что готово? – повернулись к ней друзья.

– План спасения Петербурга готов. Это дерзко, смело, почти невыполнимо… Но только это и может сработать.

И Екатерина Третья принялась раздавать сподвижникам задания.

Она попросила у Ивана – нейтральным деловым тоном попросила – выделить ей лист из альбома с чертежами. Иван откашлялся, хотел что-то сказать, передумал и аккуратно отделил кремовую страницу, на которой написано было только «Душенька моя!» Карандаш архитектор всегда носил в нагрудном кармане.

Ночь была ясной, луна помогала императрице.

Екатерина стиснула зубы, набросала несколько строк. Остановилась на полуслове, скомкала листок. Замахнулась, чтобы швырнуть его в Фонтанку – но справилась с собой, расправила бумажку, разгладила ладошками, дописала задуманное.

– Дорогой, к тебе двойная просьба, – обратилась она к Генри. – Ты же знаешь, что Васильевский остров делит нашу Неву на Малую и Большую, которые обе затем впадают в Финский залив. Садись на Келпи, отправляйся обратно на паром. К рассвету нужно пришвартовать его на Морском вокзале, ближе к Большой Неве, то есть у самой южной пристани Васильевского острова. Все испанские корабли стоят в устье Малой Невы, на севере острова. Будем надеяться, что в ночи они твою махину не заметят. – Екатерина сделала паузу. Следующие слова дались ей с трудом. – Но прежде чем плыть к парому, проскочите с Келпи через испанский рейд. Найдите там каравеллу «Нинья» – ее легко заметить, она самая иззолоченная из всех. Постарайся тихо забраться на борт и отыскать там свою тещу.

– Василису Ивановну? – изумился Генри. – Она в плену у испанцев?

– Наоборот. Потом объясню. В общем, передай ей от меня эту записку, не вступай с ней в пустые беседы и скорей на паром. Повторяю, очень важно, чтобы на рассвете паром уже был на Морском вокзале. Все ясно?

– Ты очень хороша, когда командуешь, – невпопад ответил Генри, окидывая супругу легко идентифицируемым взглядом. Иван отвернулся.

– Если все ясно – приступай, – строго сказала Екатерина, не позволяя себе расчувствоваться. Генри сунул поглубже за пазуху записку для тещи, подмигнул на прощание жене, запрыгнул на Келпи и бесшумно растворился в темной реке.

– Остальные – за мной, – распорядилась государыня и первая спустилась обратно к гроту.

Факел сгорел еще в первый раз. Сейчас ориентироваться в тоннеле пришлось наощупь. Шли на запах костра и овсянки, стараясь не споткнуться о каменные плиты.

Вот и окошко в метро – чуть светится красноватым отблеском.

– Харитон, земля вроде сухая, сама осыпается, – сказала Екатерина куда-то в темноту, – сможешь проделать проход, чтобы мы попали в вентиляцию?

Казак без лишних слов принялся за дело, используя в качестве лопатки обломок песчаника.

Отверстие получилось настолько просторным, что даже мадам Столыпина, пробираясь внутрь, охнула и крёхнула всего раза три-четыре, не больше.

Харитон снял вторую за сегодняшний вечер решетку, и Екатерина вышла к подданным.

Толпа, собравшаяся на перроне вокруг костра, зашевелилась. Кто-то вскрикнул, узнав государыню. Лиц было не разглядеть, но она кожей чувствовала враждебную атмосферу. Харитон с Иваном встали слева и справа от императрицы.

Прежняя Екатерина стала бы мямлить, теряться, болтать жалкую чушь и еще больше восстановила бы народ против себя.

Новая же Екатерина громко объявила:

– Сограждане! Я знаю, у вас ко мне масса претензий. Предъявите их потом в письменном виде. Кстати, на бумаге в этот раз не экономьте, берите листы побольше. Теперь к делу. Я прошу – нет, я требую – дать мне последний шанс. Я знаю, как вытащить вас отсюда. И знаю, как вернуть город. Слушать ваши возражения у меня времени нет. Опять же – пишите, присылайте. Почта России, как видите, у нас блестяще работает в любых условиях. Итак, дамы и господа, все встали, быстренько собрались – и вперед, за мной!

Екатерина подошла к краю платформы и шагнула на плоскую крышу сервера.

Она не оглядывалась. В полной тишине сделала первые несколько шагов вглубь тоннеля. Наступил решающий момент. Пойдут или нет? Последуют ли за ней, великой неудачницей?

Из толпы позади раздался женский голос:

– Господа, миленькие! Ну что нам терять, в самом-то деле? Помните, как в третьем сезоне «Пляжных амазонок» они все полезли в сокрытую пещеру, не побоялись, и нашли там клад – сундук с самыми модными мини-бикини от Лидваля?

Несколько голосов подхватили:

– Классная серия!

– Амазонка Амели прелесть, такая хорошенькая в новом купальнике!

– А помните, как Жанетта подумала, что ей идет красный цвет, а оказалось, что нет! Вот умора!

Екатерина боялась пошевелиться.

Первый голос воодушевленно продолжил:

– Девочки, миленькие дамы и господа! Да вы посмотрите, кто перед нами-то. Это же дочка Николая Константиныча, а он такой обаяшка, жизнь мне спас недавно! И, кстати, разрешил мне называть его Николаша, вот так-то. Очаровательный мужчинка, и такой красавец, прямо князь Фуржет… И потом, ну поголодали мы пару месяцев, ну и что, ну и хорошо! Прелестная диета. Я вот килограммчиков пять-семь точно сбросила. Как дадут электричество, сразу кинусь к весам. Так что я очень даже довольна. Пойду за нашей Катюшкой в огонь и воду. Ай-да за мной, девочки!

Государыня ощутила за спиной некое оживление, защебетали девичьи голоса, зашевелилась толпа.

– Русичи! Екатерина Николавна – это луч света в нашем темном царстве, – в густом мужском басе императрица с удивлением узнала вредного боярина Бутурлина из Центра помощи на Литейном. – История учит нас, что Романовы не раз выводили свой народ из беды. Вперед, к светлому будущему, опираясь на прошлое!

Гул сзади усилился. Вот теперь с насиженных мест, похоже, снялись и мужчины.

Екатерина двинулась вперед. «Идут, все», – шепнул догнавший ее Иван.

Из глаз императрицы катились непрошенные слезы.

Все тоннели метрополитена с недавних пор были заполнены сетевым оборудованием, старые рельсы демонтировали. Многокилометровые серверы, похожие на квадратные вагончики, нужно было как-то обслуживать, а потому над ними оставили вполне комфортное пространство для передвижения технических специалистов. Сейчас по серверной цепи уверенно двигалась государыня. Рядом следовал Иван, освещая ей путь головешкой, которую он успел достать из костра и обмотать негорючим кабелем, так что головешка болталась на кабеле наподобие кошачьей игрушки. В другой руке архитектор держал старинный альбом, символ запретной любви старой императрицы. Харитон, как всегда, бдительно охранял свою венценосную начальницу. Мадам Столыпина семенила где-то в толпе – у нее было спецзадание: разогреть монархические настроения в обществе. Судя по оживленной болтовне мадам с Мари, любительницей «Амазонок», поддержавшей Екатерину, дело продвигалось более чем успешно.

Станций в столичном метрополитене было много, но обитаемыми были только три – за последние месяцы население города уменьшилось в десятки раз. После Великого электрического краха большинство петербуржцев устремились в деревни, где пережидать отсутствие энергии было легче. Поэтому сегодня задача императрицы была не такой сложной, как могла бы быть, например, в конце мая.

Через несколько часов собрали всех, кто остался – и Екатерина повела их по тоннелям метро к Морскому вокзалу. Поднялись по бесполезному эскалатору наверх. Сегодня сплошные лестницы, подумала Екатерина. Общими усилиями разобрали баррикаду, которую несколько дней назад сами же и построили из крупных компьютерных деталей. Вышли на поверхность.

Над городом занимался волшебный рассвет. Но на солнечные лучи, окутывавшие столицу золотом и светом, никто не смотрел. Все восхищались белым паромом, пришвартованным у южной пристани. Мари визжала от восторга. Корабль «Королева Елизавета II» был огромным, как квартал небоскребов в новом спальном районе на Черной речке. От него кружилась голова.

Келпи нигде не было видно. Зато верный Генри – а ведь он и правда оказался верным! – встречал супругу уже на пристани. Он был неотразим в белой капитанской фуражке, из-под которой выбивались рыжие вихры. Екатерина провела пальцами по гладкой загорелой щеке – он даже успел побриться к ее приходу.

– Я страшно соскучился, – прошептал он ей на ухо.

– Потом, милый, потом, – поспешно отстранилась Екатерина. Ей было немного неловко перед ним. Ну хорошо, ей было ужасно неловко. А еще стыдно. – Ты же видишь, мы тут не одни.

– Не слишком ли много зрителей ты привела на наше свидание? – Генри покачал головой, глядя на толпу оборванных, голодных людей с серыми затравленными лицами.

– Это не зрители, – серьезно ответила Екатерина. – Это мои подопечные. Надеюсь, на пароме еще остались припасы?

– Конечно! Келпи питается исключительно свежей рыбой, я тут в основном стаут пил, жара же невозможная…

– Так и я знала, – вставила Екатерина.

– …В общем, весь трюм забит едой и напитками. Принести тебе березового сока?

– Потом, все потом, – отмахнулась императрица, хотя от этих слов у нее задрожали коленки. – Награду нужно заслужить. Дай-ка мне сюда вот эту штуку. – Она распустила свой вечный конский хвост и нацепила капитанскую фуражку: – Екатерина Третья принимает управление этим кораблем!

Потом запрыгнула на кнехт – чугунную тумбу для швартовки, похожую на постамент для памятника, – и громко объявила:

– Дамы и господа, прошу всех на борт! В главной кают-компании на верхней палубе вам подадут сытный завтрак и прохладительные напитки. Ответственная – мадам Столыпина. Да, и не забудьте надеть спасательные жилеты. Просто на всякий случай. Бон вояж, милые подданные!

Народ, не спрашивая о цели путешествия, ринулся на борт. Уверенный голос мадам Столыпиной, руководившей посадкой пассажиров, разносился над спокойной гладью Финского залива. Генри, прихватив с собой Харитона, отправился в трюм за припасами.

– Так куда мы плывем, Екатерина Николаевна? – официально-равнодушным тоном поинтересовался Иван. Кажется, это была первая его реплика за все время путешествия по тоннелю.

– Доверьтесь мне, господин Воронихин, – предложила императрица. – Не могу вам этого сообщить. Не хочу тратить время на пустые споры. Но обещаю, что совсем скоро все это закончится. Так или иначе.

– Боюсь, что я никогда уже не смогу доверять вам, Екатерина Николаевна, – тихо сказал Иван. – Но сейчас у меня, кажется, нет выбора.

Опустив плечи и обхватив покрепче заветный альбом, Иван поплелся наверх вместе со всеми.

Екатерина дождалась, пока последний пассажир поднялся на борт, и на всякий случай проверила Перстень. Нет, экранчик по-прежнему отказывался с ней общаться. Электричество само не вернулось. Чуда не произошло. Значит, придется делать его своими руками.

Она выловила Генри в толпе – он уже общался с какими-то знакомыми со «Всемогущего», – и распорядилась стартовать.

– Куда стартовать, расскажешь наконец? – спросил Генри.

Государыня объяснила.

– Ну ты даешь! – поразился Генри. – Чем вдохновлялась? Библией? Хотя… Была не была!

Он наклонился над поручнем и позвал Келпи. Конь вынырнул откуда-то из синей глубины и посмотрел снизу вверх на хозяина. Генри принялся размахивать руками, показывая Келпи направление движения. Жеребчик выпустил веселую струйку воды и элегантно ушел обратно под воду. Там он уперся широким лбом в корму парома, завертел-закрутил ногами – Екатерина явно ощутила, что судно двинулось вперед.

– Сколько же в Келпи лошадиных сил, – подивилась императрица, подставляя лицо свежему морскому бризу.

– Думаю, что сотни тысяч, – предположил Генри. – Как и у его чудовищной прародительницы Несси.

– Кстати о чудовищных прародительницах, – вспомнила Екатерина, – ты Василису нашел?

Генри кивнул:

– Записку прочитала при мне, обещала подумать.

– На большее я и не рассчитывала, – вздохнула Екатерина. – Хорошо хоть так… Как она тебе показалась? – спросила императрица после небольшой паузы.

– Конечно, она скучает по тебе, – сразу понял Генри. – По тебе невозможно не скучать.

Тем временем, паром уверенно входил в Большую Неву. Екатерина смотрела сверху на полуразрушенный город и думала, что никогда больше не допустит ничего подобного. Целый мир должен был остановиться, чтобы императрица поняла, как дорожит своим семейным призванием. Как дорожит своим народом. Как дорожит своим браком.

Взросление – это всегда больно. И не только для самого человека. Но и для всех, кто его окружает.

– Ваше величество, справа по борту, – предупредил из-за спины Харитон.

Корабль приближался к самой узкой части Большой Невы. Галерный остров треугольником врезался в русло реки.

– Не пройдем, – встревоженно прогудел казак. – Нас несет боком. Длина судна – метров триста. А тут вполовину меньше. Да и глубина здесь меньше – посмотрите, повсюду предупреждения.

– Не волнуйся, Харитон, – отозвалась Екатерина. – Все под контролем. Все под полным контролем.

Келпи, умница, все делал правильно. Перед самым Галерным островом он уперся лбом в левый борт и окончательно развернул паром поперек реки. Снизу послышался жуткий скрип. Корабль уже елозил по дну реки.

Еще один сильный толчок – еще более невыносимый скрежет, словно крик раненого динозавра, – корабль намертво сел на мель.

Белая махина плотно перекрыла Большую Неву.

Келпи уперся ногами в морское дно и всем телом прижался к парому.

Импровизированная дамба – или, если угодно, самая гигантская в мире затычка для раковины, – была готова. Теперь – самое трудное.

Сумеет ли чудо-конь выдержать безумный напор речного потока? Не разломается ли сам паром пополам?

Генри, свесившись с левого борта, подбадривал Келпи, болтая всякую чушь про какого-то лисенка Фокси. Келпи поглядывал на хозяина с большим интересом, но в особой поддержке, похоже не нуждался. В отличие от «Королевы Елизаветы II».

Корабль дрожал и трепетал каждой клеточкой своего металлического тела. Вода в бассейне будто кипела – буквально выпрыгивала на палубу. Встревоженные люди, все в оранжевых жилетах, выбежали из кают-компаний.

– Что происходит? Нам садиться в шлюпки? – раздавались повсюду перепуганные голоса.

– Пока нет, – спокойно отвечала Екатерина, – все под контролем.

Уверенный тон императрицы – и отсутствие на ней спасательного жилета – сделали свое дело. Народ, закаленный событиями последних месяцев, немного успокоился. Все скопились у правого борта, откуда открывался наилучший вид на происходящие в городе события.

Вода в главной реке империи стремительно поднималась. «Невы державное теченье» стало неуправляемым и хаотичным.

Верхняя палуба парома была в безопасности – высота современного Ноева ковчега позволяла его пассажирам расслабиться и получать удовольствия от реалити-шоу «Всемирный потоп-2».

Гранитные набережные почти мгновенно скрылись под водой. Река разливалась по брусчатым мостовым, водопадами лилась в разбитые окна подвалов. Строгий и элегантный Санкт-Петербург сейчас больше напоминал дельту тропической Ориноко. Яркое августовское солнце равнодушно отражалось в волнах, гулявших по Дворцовой площади.

Зимний дворец сдался стихии. Вода врывалась в окна первого этажа.

Хорошо хоть, Кирин с Ланселотом паслись сейчас на свободном выгуле в парке Царского села. Обычным, не водяным коням сейчас пришлось бы трудно.

Екатерина вспомнила, сколько старинных картин, фамильного антиквариата, бесценной электроники осталось в Зимнем, и в глазах у нее помутнело.

Но пусть лучше все это погибнет в буйном водовороте, чем достанется врагам.

А вот и они.

Испанцы, на ходу срезая с себя железные доспехи, прыгали из окон дворца в воду – и шустро плыли к своим каравеллам, лавируя между обломками гироскутеров и одинокими винтами квадрокоптеров. Как и рассчитывала Екатерина, захватчики не на шутку всполошились из-за возможной потери всей своей Непобедимой Армады. Уровень воды в соседней Малой Неве неудержимо рос, испанские корабли срывало с якорей и уносило в открытое море. Насколько могла разглядеть императрица, золоченая «Нинья» пока держалась на рейде. Екатерина искренне надеялась, что с Василисой все будет в порядке. И не только потому, что та обещала подумать над ее просьбой.

Конкистадоры поспешно забирались на свои парусники, поднимали якоря и уплывали прочь – подальше от бесполезного затопленного города.

Спустя несколько бесконечных часов Санкт-Петербург был свободен.

Екатерина осела на палубу.

– Всё, – устало сказала она Генри. – Мы молодцы. Справились. Папенька будет доволен.

Потом императрица как в тумане слышала команды Генри, отправлявшего Келпи к противоположному борту. В какой-то момент паром дрогнул, снова доисторически заревел и сошел с мели. Еще через некоторое время вокруг нее стали бегать радостные люди с вкусно пахнущими котомками, которые им выдавала мадам Столыпина, чтобы каждый мог «накрыть сегодня столик в честь возвращения домой». Многие подходили к императрице и благодарили ее. Некоторые извинялись за прежние недоразумения. Кто-то (Мари, кажется) приглашал в гости. Она всем улыбалась и никому ничего не могла ответить от усталости.

Она была растрепанной, грязной и уставшей, совсем не похожей на красивую императрицу со своего парадного портрета. Но именно это и делало ее настоящей государыней.

В одном из благодарных пассажиров она узнала главу Русско-Балтийского завода Шидловского. Директор весело пошевелил густыми бакенбардами, будто два бобра устроили дуэль на хвостах, и сообщил, что отзывает все претензии к ней. Разве можно подавать в суд на национального героя, которым сегодня стала Екатерина? Нет и еще раз нет, ответил Шидловский на свой вопрос. Хотя не исключено, что практичный директор просто не хотел возиться с ремонтом залитого дворца, подумала Екатерина. Между тем, Шидловский заявил, что в знак своего восхищения императрицей Русско-Балтийский завод хотел бы назвать в честь Екатерины новый автомобиль представительского класса, и Шидловский очень надеется, что ее величество согласится стать лицом этого проекта, когда электричество вернется. А в том, что оно вернется, он теперь не сомневается, с такой-то государыней. «Наверное, следовало все-таки взять вас тогда в эко-отдел, Екатерина Николаевна», – задумчиво сказал директор напоследок.

Подошел Иван с какой-то бутылкой в руках, очень взволнованный. В бутылке, которую он выловил только что у пристани, оказалось письмо от деда Екатерины. В записке, закапанной вином и скрученной в узкую трубочку, Константин Алексеевич докладывал, что Шепси он благополучно отстоял, испанцев прогнал, но киношный остров весь разрушен, его теперь придется строить с нуля. «Я нужен там, Екатерина Николаевна, – сказал Иван. – У меня там проект, родители. Собака Золушка. А здесь мне делать нечего. Пойду туда пешком. Есть мне над чем подумать по дороге». Екатерина кивнула. «Передавай дедуле от меня привет, – прошептала она на прощание. – Прости, если сможешь. И спасибо… спасибо тебе за всё. За всё».

Потом в солнечном мареве возник знакомый до боли силуэт. Вокруг головы Генри светился рыжий нимб.

– Березовый сок победительнице! – провозгласил муж и с шутливым – а может, и не очень шутливым – поклоном передал Екатерине знакомую бело-зеленую упаковку. Затем устроился на палубе рядом с женой.

– Наконец-то я могу тебя как следует поцеловать, – сказал Генри, обнимая Екатерину за плечи.

Екатерина отставила в сторону запечатанный сок.

– Милый, подожди. Сначала я должна тебе кое-что рассказать.

* * *

21 августа

Венесуэла. Долина реки Апуре

Семен


Воздух.

Сырой воздух джунглей, насквозь пропитанный запахами гниющей листвы, тухлой рыбы и болезни.

Столыпин ненавидел этот воздух всеми бронхами своих легких.

Это был просто вопрос времени – когда же тропики все-таки прикончат его.

Ему удалось выжить после того смертельного укуса. Летающий крокодил! Жук-арахис! Как обидно было бы погибнуть от челюстей бабочки с таким комическим названием!

Он выстоял. Выжил одной только силой духа. Но это была всего лишь единичная победа. Чем закончится следующая битва? А ведь она уже началась. Еще страшнее прежнего.

Эпидемия.

На их маленький отряд спустился гнев индейских богов. По крайней мере, так думали сами индианки. Семен, блестящий выпускник факультета политологии, в совершенстве владевший четырьмя языками, научился понимать несложный диалект яномамо, пока ждал возвращения Мелиссы Карловны и ее антрепренера Гавриила с ежедневных гастролей. Томительные часы «за кулисами», в каноэ, Столыпин коротал однообразно: прислушивался к резким возгласам индианок, ловивших рыбу на обед, и изучал поразительные тропические растения, которые до сих пор видел только на картинках в Интерсетке или в оранжерее. Подумать только, а ведь когда-то он больше всего на свете любил Императорский ботанический сад на Аптекарской набережной. Проводил там все выходные.

Дурак. Лучше бы забрался в морозильник и сидел там, впитывал холод на будущее. Нынешнюю жару уже не было сил выносить.

Три дня назад их спасение из испанского плена закончилось неожиданно. Дождавшись наступления темноты, индианки под руководством Кармен набросились на Гавриила и Мелиссу Карловну и связали их лианами. Яномамо обвинили руководителей турпоездки в обмане. Женщинам не понравилось сидеть в бараке, раны от домашних побоев у них подзажили и беглянки осознали, что скучают по своим законным супругам. Не так уж наши мужчины и плохи, говорили между собой смутьянки. Бьют – значит, любят. Начали даже хвастаться, у кого повреждения тяжелее. Чем серьезнее травма – тем серьезней любовь. Словом, яномамо решили вернуться домой. Попросили Кармен помочь. Бразильянка, которую Семен, очевидно, глубоко оскорбил своим отказом, согласилась. Однако у нее был свой Кодекс чести. Связывать Столыпина Кармен не разрешила. Она все еще была благодарна ему за спасение в Ла-Гуайре. К тому же безвольный, вечно напуганный Семен не представлял для бунтарок никакой опасности.

Мятежницы планировали стартовать обратно, как только рассветет. Но утром Дети Луны проснулись насквозь больными. Легкая простуда, заставившая Карлоса чихнуть пару раз, уложила яномамо на дно каноэ с температурой и страшным кашлем. Мировая история повторялась. Испанская инфлюэнца достала свои старые болотные сапоги, отлично сохранившиеся с шестнадцатого века, и пошла гулять по джунглям Южной Америки. Индианки, привыкшие к летающим и плавающим крокодилам, оказались беззащитны перед крошечными бактериями простенькой европейской инфекции.

И что хуже всего – яномамо были уверены, что боги наказывают их за побег из родной деревни. Побег, отягощенный кражей священного камня Куэка. Они кашляли и молились, молились и кашляли, просили пощады у Луны ночью, а днем забывались тяжелой болезненной дремой.

Вирус не пощадил и Кармен. Ее иммунитет рухнул вместе с надеждой на ответные чувства Столыпина. Страстная бразильянка просто не могла пережить равнодушие любимого мужчины. Как говорит мамуля, «если нервная система нежная, заболеть немудрено».

Мамочка, милая мамочка… Как же она там одна, без него? Семен думал о мамуле постоянно. Огромных трудов ему стоило не говорить о ней каждую минуту.

Алису он тоже помнил, но как-то размыто, неотчетливо. Весь их стремительный лондонский роман, закончившийся спонтанной помолвкой, казался ему теперь чем-то не совсем реальным. Как будто бы он сходил в синематограф и увидел там чудесную, пронзительную мелодраму под условным названием «Апрель в Блумсбери». Они гуляли по Британскому музею, смотрели Микеланджело и Рембрандта, а Семен рассказывал Алисе о том, как искал себя: учился сперва на рекламщика, понял, что не его, перевелся на факультет политологии, пришел на стажировку в Зимний дворец, да так там и остался – Николай Константинович, бывший тогда императором, совершенно неожиданно взял его на службу. Государю ужасно надоел прежний обер-камергер, властный педант, приверженец традиций, который заставлял начальника участвовать в куче статусных мероприятий, которые Николай Константинович терпеть не мог, и не пускал его в Императорский гараж собирать «Фодиатор», который Николай Константинович обожал. В конце концов император стукнул кулаком по столу, что позволял себе крайне редко – да, пожалуй, никогда, – и заявил, что лучше он будет работать с первым попавшимся практикантом, чем с таким замшелым занудой. К счастью, первым государю в коридоре попался как раз Семен.

Алиса смеялась до слез, а потом они купили в киоске фиш-энд-чипс и ели их на скамейке в Рассел-сквере.

Рыба в Лондоне была изумительной. Рыба в Венесуэле – отвратительной. Но еще более гнусными на вкус оказались местные улитки, которые составляли теперь основной рацион экспедиции. Ловить рыбу было некому – индианки болели. Так что приходилось выбирать между прыгучими жабами-гигантами, наводившими ужас одним своим монструозным видом, и тихими спокойными улитками, которые прилеплялись к корням мангровых деревьев и терпеливо ждали, пока их найдут и проглотят просто так, без соли и хлеба, потому что про ржаную муку в Венесуэле никто слыхом не слыхивал. Возможно, в составе супа склизкие брюхоногие были бы еще ничего, но разводить костры тут было негде – повсюду либо вода, либо жидкий ил.

Разумеется, Семен при первой возможности освободил Мелиссу Карловну и Гавриила. Мятежницы-индианки валялись с горячкой и не осознавали происходящее, а значит, никто не мог помешать руководителям неудавшейся экспедиции уплыть восвояси.

Однако они решили остаться. Столичные жители были слишком хрупкими (особенно Столыпин) и избалованными (снова Столыпин), чтобы без посторонней помощи дотащить камни до места назначения. Возвращаться не выполнив миссию было стыдно. Мамочка будет очень разочарована, чувствовал Семен, хоть и обрадуется сыну. А уж Алиса точно после этого разорвет с ним помолвку. Кому нужен герой, проваливший задание мирового масштаба? Даже если этот герой выжил после смертельного укуса ядовитой бабочки?

А потому Столыпин и его друзья продолжали сидеть в «проклятой жиже», как называла мангровое болото Мелисса Карловна. Каждое мгновение Семен ждал, что заразится от индианок какой-нибудь жуткой мутацией бронхита. И умрет прямо здесь, под чужим мокрым небом. Этим-то двоим, экс-премьеру и креативному директору, все было нипочем, без конца хохотали друг с дружкой, перешучивались, перемигивались, вообще не беспокоились, что могут заболеть! Вот что бывает, если у людей совсем нет фантазии! Легкомысленные, безответственные шалопаи, ругал их про себя Столыпин. А как они себя повели, когда Семен оказался на грани жизни и смерти после того памятного укуса? Полное безразличие! Видимо, некоторые индивиды просто не способны представить себе все последствия различных болезней, которые могут приключиться с человеком в джунглях.

У самого Семена, в отличие от его безрассудных товарищей, с воображением все было нормально. Поэтому он не мог себе позволить завалиться на сиесту после очередного противного улиточного обеда. Нет, он брел среди фантасмагорического буйства орхидей и сердился на них.

– «В бассейне Ориноко насчитывается до семисот видов орхидей», – бормотал он под нос отрывок из старой энциклопедии «Цветы для царицы», выученной в детстве наизусть. Под ногами хлюпала грязная каша, в которую превратилась местная почва после обильных дождей. Вокруг высились гладкие и шершавые, толстые и тонкие стволы деревьев, все до единого оплетенные разноцветными, немыслимыми, великолепными эпифитами. Орхидеи здесь росли пучками, гроздьями, букетами, гирляндами, полянами и гнездами. Семен словно оказался во сне художника-импрессиониста, махнувшего пол-бутылки абсента и закусившего галлюциногенными грибами. – «Нигде больше вы найдете такого богатства форм и красок», – бубнил он, просто чтобы не сойти с ума, – «во влажных тропических лесах императрица цветочного мира чувствует себя лучше всего. Неудивительно, что бледно-лиловая орхидея стала национальным цветком страны». Лучше бы ромашка или полынь были символами Венесуэлы. Как жаль, что тут они не растут. От этих сумасшедших фаленопсисов и каттлей никакого проку для будущего больного.

Столыпин откинул с лица особенно навязчивую гроздь – необычайно эффектную, синюю в белую крапинку, – и остановился перевести дух. Цветы, цветы, цветы. Вокруг одни бесполезные орхидеи. А Семен поставил себе задачу найти какое-нибудь лекарственное растение. Не стоит недооценивать значение профилактики.

– Позвольте, а это что?

В первый момент Столыпин испугался, что он уже заразился от индианок, потому что иначе как высокой температурой нельзя было объяснить явившееся ему видение. В нескольких метрах от него росла ольха. На ней сидел снегирь. С красной грудкой. Скажите на милость, ну откуда в жарких гнилых тропиках могла бы взяться наша среднерусская ольха? Да еще и со снегирем на ветке?

Семен крадучись подошел поближе. Нет, не мираж. Снегирь был самым настоящим. Зимним, северным. Но что он тут делал, было совершенно непонятно. А вот дерево оказалось совсем не ольхой, а хиной. Издали хинное дерево смахивало на ольху. Однако листья у хины были блестящими и розоватыми. А самое главное – целебными.

– Мы спасены, – прошептал Столыпин, интуитивно прикасаясь к шраму от укуса летающего крокодила. Шрам этот всегда теперь будет напоминать ему о том, что он счастливчик, неуязвимый и избранный. – Я не умру.

Он бросился собирать крупные кожистые листья, напугал снегиря, тот упорхнул восвояси. Столыпин нарвал целую кучу лечебных листьев, потом понял, что их некуда складывать. Снял рубашку от Лидваля, в которой когда-то представлял интересы монарха на заседаниях парламента. Расстелил на мокрой земле, набросал листья туда. Связал в плотный, тяжелый узел, взвалил на плечо и потащил обратно, в свой плавучий лазарет.

Следующие несколько дней прошли в огромных хлопотах. Самым трудным было высушить хинные листья. Дожди шли почти без перерыва. Но и тут Семену повезло – рядом с их стоянкой нашлось редкое дерево чапарро. Наверное, этот счастливчик Столыпин и правда был избранным. Огнеупорная кора чапарро стала отличной площадкой для разведения костра прямо на дне командирского каноэ. Над лодкой Семен с Гавриилом натянули навес из своих рубашек. Наконец-то можно было готовить! Суп варили на всех, и на Кармен, и на индианок – во время болезни нет ничего лучше горяченького бульона, даже если он и из улиток. Над дымом от костра сушили хинные листья. А потом катали из них лечебные сигары.

Семен взял Мелиссу Карловну и они вдвоем ходили по индейским каноэ и заставляли пациенток вдыхать хинный дым. Мелисса Карловна показывала больным, как правильно курить, а Семен читал им познавательную лекцию про ингаляции и местные антибиотики. Впрочем, язык яномамо был весьма беден на различные медицинские термины, так что Столыпину приходилось ограничиваться фразами вроде «дым – это хорошо» и «курительные палочки – дар богов», однако эффект от лечения говорил сам за себя.

Спустя неделю индианки начали поправляться. Даже Кармен понемногу приходила в себя, хотя по-прежнему не желала разговаривать со Столыпиным.

Как-то раз, в самом конце августа, Семен сидел у костра под навесом, дышал антисептическим дымом, исходящим от связок розовых листьев, и рассказывал Гавриилу, которому все было интересно, про первооткрывателя хины Бернабе Кобо – члена могущественного Ордена Иезуитов и гражданина Великой Испанской империи. Как вдруг к их каноэ подошла целая делегация женщин яномамо – человек десять. Кармен среди них не было. Она все еще дулась в самой дальней лодке.

По невыразительным лицам индианок трудно было понять их намерения. Гавриил напрягся:

– Эге-гей, девочки, в чем проблема? Не успели выздороветь, как опять взыграло ретивое? Жизнь не мила, если кому-нибудь кляп в рот не сунули? Что за кровожадный народец, Семаргл их покарай! Так, Мелисса, передай-ка мне вон ту палку. Я из нее факел сооружу. Смертоносный. На этот раз они так просто нас не возьмут!

– Габи, если бы они хотели на нас напасть, они бы уже сто раз это сделали, пока ты тут разглагольствовал, – усмехнулась Мелисса Карловна. – К тому же эта палка – из чапарро. Она жаростойкая.

– От моего пламенного сердца что угодно вспыхнет, – самоуверенно заявил Гавриил. – Тебя же вот зажег. А ты была жаропрочная, как чугунная сковорода. И ледяная, как чугунная сковорода, которую тысячу лет хранили в вечной мерзлоте. А сейчас огонь любви тебя буквально пожирает изнутри. Я прав?

Мелисса Карловна расхохоталась так искренне, как никогда не смеялась в Зимнем дворце. Столыпину было приятно видеть ее в таком хорошем расположении духа.

– О Майн Готт, Габи, мы же договорились с тобой перенести эти обсуждения в менее людное место! Решили ведь отложить всякие любовные штучки до завершения миссии. Не позорь меня перед коллективом, Габриэль! Думаю, что девушки пришли принести мне свои извинения. Я же их духовный лидер! Возглавляю их борьбу против мужчин! А ты тут лезешь со своей любовью. Отстань. Не порти мне имидж сильной и свободной женщины. Сейчас мои клиентки скажут, что одумались и готовы вновь идти за мной куда угодно.

От толпы отделилась старшая индианка, с длинной зеленой веткой бамбука в носу. Нос был все еще красным и воспаленным от насморка, бамбук наверняка причинял индианке страшную боль, однако женщина, очевидно, не собиралась жертвовать красотой ради здоровья.

Индианка отвесила поясной поклон президиуму в каноэ и залопотала что-то на своем смешном языке.

– Ну что, Сеня? – спросила Мелисса Карловна. – Все, как я и говорила? Они за мной в огонь и воду? И к устью Апуре с магнитами под мышкой?

– Не совсем, – растерянно отозвался Столыпин. – Они действительно готовы продолжить путь к Ориноко. Но не под вашим руководством, Мелисса Карловна. Они считают, что вы довели их до беды, и отныне будут покоряться только мужчинам.

Гавриил кивнул:

– Понимаю. Что ж, я готов возглавить этот девчачий батальон!

Семен почувствовал, что краснеет, нерешительно взъерошил белые кудри, отросшие за последние месяцы до самых плеч, но все-таки продолжил:

– Вы не поверите, друзья, но эти сударыни назначили меня своим предводителем. Говорят, я подарил им новый воздух, а то старым они не могли дышать. Похоже… Похоже, они считают меня богом.

И Столыпин смущенно улыбнулся.

* * *

2 сентября

Российская империя. Холм Кропоткина

между Долиной вулканов и озером Байкал

Николай


Огонь.

Огонь был повсюду. Пузырился в алых разломах свежей лавы. Вспыхивал искрами на верхушках черных деревьев. Прятался в обугленных остовах изб, среди полуразрушенных печей, узнавших пламя гораздо более жестокое, чем то, что мирно трудилось в уютном домашнем очаге.

Зеленая, полная свежести и мягкой прохлады долина превратилась в темную пустыню, пышущую жаром и враждебностью. Николай Константинович словно оказался на чужой планете – агрессивной, не желающей признавать право человека на жизнь.

Но Николаю Константиновичу этот пейзаж ужасно нравился. Лава была для него просто подарком Перуна, в которого он не верил.

Руководитель экспедиции порылся в кармане своей клетчатой набедренной повязки. Софи смастерила ему этот пещерный наряд из старой рубахи Алексея. Духотища здесь стояла такая, что мужчины ходили в одних шортах, переделанных из штанов. Один только Николай Константинович был вынужден носить неудобный театральный реквизит. Когда выдаешь себя за верховного славянского бога, приходится идти на некоторые имиджевые жертвы. К большому сожалению экс-императора, сармовчане представляли себе Перуна именно таким – в легкомысленной юбочке, прелестном варианте для любого бога на каждый день.

Николай Константинович вытащил из кармана истрепанный листок. Когда-то государь не расставался с фотографией Василисы, но те времена давно прошли. Теперь он носил с собой «Высочайший Указ о назначении г-жи Майер Мелиссы Карловны на должность Главы Правительства Российской Империи», который он сам же и подписывал пару лет назад. На документе также красовался росчерк самой Мелиссы: «С Указом ознакомлена», так что сей правовой акт являлся воплощением высокопоставленной романтики.

Экс-император достал карандаш, который по старой студенческой привычке тоже всегда таскал в кармане и принялся за дело.

«МЕЛИССЕ КАРЛОВНЕ МАЙЕР. ЛИЧНО В РУКИ.

Ненаглядная моя Мелисса!

Ненаглядная – потому что не вижу тебя и не знаю, что с тобой и где ты. Но я уверен, что ты не пропадешь даже на Марсе.

Очень скучаю по тебе. Нет-нет, я больше не рассчитываю на взаимность. Но ты единственная, к кому может обратиться с просьбой опальный монарх.

Я сейчас нахожусь в Долине вулканов, рядом с твоей ветровой дамбой. Жаль, что ее смело огненной лавой. Прекрасное было произведение инженерного искусства.

Да, у нас тут много чего произошло за последние месяцы. Возможно, ты слышала, что мы должны были построить в долине большой магнит. Даже привезли сюда вакуумные трамваи из С.-Петербурга. Среди них был тот, в котором я признался тебе в любви, №1193. Этого вагона тоже больше нет. И его не пощадила кипящая магма.

К счастью, она пощадила моих друзей и меня самого. Хотя именно мы вулкан Перетолчина и разбудили. Мы – это я, моя дочь Софи, мой будущий зять Алексей, глава Академии наук Блюментрост и инженер-геолог по фамилии Савельев, ты его не знаешь.

Извержение случилось 2 недели назад. Магма вырвалась из жерла и разлилась по всей долине, как красная гуашь из опрокинутого стаканчика. Мы едва успели. Прыгнули на лошадей и помчались. Лава преследовала нас по пятам. Обезумевшие лошади неслись, не разбирая дороги. Как повезло, что на нашем пути оказался этот холм в конце долины! Ты наверняка его помнишь – это старый, спящий вулкан Кропоткина. Мы из последних сил вознеслись на вершину холма. Лава бурлила у его подножия, но до нас ей было не добраться. Алексей, помнится, еще сострил: «Разве не прикольно, что один вулкан нас чуть не убил, а другой спас?» – это перед тем, как потерять сознание и свалиться с лошади. Бедняга был истощен. Он практически в одиночку монтировал магнитную стену из вагонов. Увы, плоды его труда сохранились только в нашей памяти.

Мы в ужасе наблюдали сверху, как кипящий поток лавы раздвоился у основания нашего холма. Две огненных реки выжгли широкие параллельные полосы в лесу позади Кропоткина и ушли в Байкал. Ты бы слышала это шипение! Участникам ВулканФеста, даже самым отвязным рокерам, такие децибелы и не снились. Тут все сразу заволокло не только дымом, но и паром.

Честно говоря, дышать и сейчас, спустя полмесяца, тяжело. Сверху постоянно моросит пепел. Отмыться от копоти невозможно. С озера сильно пахнет рыбным бульоном. Вода на мелководье до сих пор так горяча, что нам на берег выносит вареных осетров и сигов. Без соли и хлеба они совсем невкусные. К тому же приходится конкурировать за рыбу с дикими животными, которые оказались вместе с нами на этом необитаемом острове посреди безбрежной лавы. У нас тут пара бурых медведей, гигантская змея полоз, похожая на питона, и три рыжих лисицы. Они прячутся в кустах возле пляжа и время от времени совершают проворные вылазки к импровизированному фуршетному столику, который ты бы наверняка в шутку назвала «Дары Байкала». Ты не обидишься, если я скажу, что одна лисичка очень напоминает мне тебя? Она так же насмешливо на меня смотрит и так же быстро от меня прячется. Иногда я ей отдаю всю свою рыбу. Но она все равно убегает.

Ночевать в такой компании неуютно. Мы составляем график дежурств от заката до рассвета.

Чувствую себя Робинзоном Крузо. Только ответственности у меня примерно в семь миллиардов раз больше, чем у него. Мистер Крузо отвечал только за свою жизнь; я отвечаю за все человечество».

Николай Константинович задумчиво посмотрел вдаль. Сложно было решить, что включить в письмо, а что оставить на потом. У него был всего один листок, и нужно было отобрать самое важное. Неизвестно, когда еще представится случай отправить почту на большую землю, к людям.

Экспедиция и правда была отрезана от всего окружающего мира. Вокруг зеленого оазиса холма простирались раскаленные магмовые поля, по уровню приветливости сравнимые с рекой Стикс. Застывающая лава сверху была похожа на грубую слоновью кожу, которую какой-то дерзкий дизайнер вроде Константина Алексеевича додумался набросить на лава-лампу. Позади холма плескался Байкал, плавать в котором было так же приятно, как в кипящем чайнике. Видимость была не слишком хорошей – все дымило и парило.

А впрочем, может, и к лучшему, что группа экс-императора находилась в полной изоляции. Не следовало забывать, что барон Бланк открыл на них охоту.

Николай Константинович привалился спиной к раскидистому дубу и перевел взгляд на деревянного идола, вкопанного в землю в центре священной поляны. Он подмигнул Перуну:

– Будем рассказывать Мелиссе про наши проделки? Не припомню, как там у Робинзона складывались отношения с его дикарями?

Да, компанию миссионерам на зеленом острове составляли не только хищники, но и сибирские туземцы.

Сармовчанам повезло – в момент извержения Перетолчина они как раз водили беззаботный хоровод вокруг любимого идола на склоне спасительного холма Кропоткина. Так что ребятам довелось из партера наблюдать за тем, как их дома сносит огненным валом. Также им хорошо были видны миссионеры, улепётывавшие от магмы. Когда группа Николая Константиновича на распаренных, изможденных лошадях влетела на вершину холма, ее уже ждали. Экс-император, очутившись в окружении взбешенных бородачей, сразу понял – сейчас его обвинят в том, что он потревожил вулкан. Действовать нужно было немедленно. Права на ошибку не было. Поручив заботу об Алексее Мустафе, Софи и геологу Савельеву, которого они догнали по дороге, Николай Константинович спрыгнул с коня и встал рядом с деревянным идолом.

– Я наказал вас, дети мои! – провозгласил он тогда как можно более грозно. – Вы помешали мне делать дело, которое вы своим земным умом не в силах постигнуть. Вы посмели скинуть в озеро мои железные кирпичи. Я долго ждал вашего раскаяния. Не дождался. И решил проучить вас! Оглянитесь вокруг, дети мои. Ваша деревня сожжена. Но сами вы пока еще живы. Я спас вас от огненного потока, призвав сюда, в это священное место, под свою защиту!

Николай Константинович обхватил деревянного коллегу, чтобы не упасть, поскольку сил у него не осталось совсем. Но жест получился очень даже в тему.

– Я спас вас для того, чтобы дать вам еще один шанс на искупление вины, – заявил Николай Константинович, продолжая держаться за столб. – И если снова не будете меня слушаться – погибнете в огне, который я вызову уже из этого вулкана!

– А кто же ты, батюшка? – прерывающимся голосом спросил Ерофеич, напуганный и присмиревший. – Али ты дух?

– Я? – Николай Константинович вздохнул. – Я воплощение Перуна на земле! Неужели вы еще не поняли, бестолковые дети мои?

Сармовчане повалились на колени. Аргументы у новоиспеченного Перуна были весьма сильными.

После этого на холме воцарилась атмосфера благоговения и беспрекословного подчинения руководителю экспедиции. На всякий случай и остальных своих товарищей Николай Константинович наделил небесной пропиской. Алексея он представил как Леля, юного и веселого бога любви. Свою дочь Софи, в полном соответствии со славянской мифологией, нарек Деваной, богиней, умевшей превращаться в птицу. Унылый геолог Савельев получил почетное звание бога огня Сварога. Сложнее всего было с Мустафой Блюментростом, который ни своим внешним видом, ни поведением нисколько не походил на персонажа древнерусских преданий; однако Николай Константинович ловко выкрутился из ситуации, назвав Мустафу Семарглом, божеством неясных функций, про которого все слышали, но никто толком не знал, откуда этот Семаргл взялся в дружном славянском пантеоне и чем он там занимается.

Сармовчане были буквально раздавлены осознанием своей вины перед столь представительной делегацией. Теперь они были готовы на все, лишь бы только угодить Перуну и его высокопоставленным коллегам. Оказалось, что деревенские ребята обладают немыслимой производительностью. Их коэффициенту полезного действия мог позавидовать даже самый энергоэффективный двигатель «русско-балта». Две недели пролетели с огромной пользой. Сармовчане взяли на себя самую тяжелую физическую работу. Это позволило руководству экспедиции немного прийти в себя. Алексей вновь начал шутить, Мустафа – мечтать об очередной Нобелевке и халве, а Николай Константинович – думать о Мелиссе. Впрочем, Мелисса и так всегда была в его мыслях, надо было уже это признать. Всегда, даже в тот момент, когда он изо всех сил гнал лошадь вперед, чувствуя позади обжигающее дыхание вулкана.

Экс-император вздохнул и решил не писать Мелиссе про всю эту ерунду со славянскими богами. С любимой хотелось поделиться более важными мыслями.

«Тебе, наверное, интересно, что мы тут делаем…» – начал было он, но почувствовал, что бедру что-то мешает. А, еще один лабрадорит. До чего же все-таки великолепны эти камни, осколки доисторической лавы. Как из сказки Бажова. Переливаются небесным синим и морским зеленым, вспыхивают солнечно-яркими желтыми всполохами. Вот где истинное чудо.

Лабрадорит здесь повсюду выглядывал из травы – это же был не просто холм, а старый вулкан. Как будто кто-то рассыпал в лесу шкатулку с драгоценностями.

Как человек, родившийся и выросший в мраморно-малахито-лазурито-яшмо-порфирном Зимнем дворце, Николай Константинович умел ценить красоту самородков. И как инженер – умел ценить их плотность и острые края, позволявшие соорудить из камней неплохие топорики и прочие примитивные орудия труда. Ведь все достижения цивилизации, привезенные из Санкт-Петербурга, были уничтожены лавой. Извержение отбросило техническое оснащение экспедиции на десятки тысяч лет назад.

Николай Константинович с удовлетворением прислушался к перестуку топориков, разносившемуся по холму, и вернулся к письму:

«Тебе, наверное, интересно, что мы тут делаем.

Наша новая идея проста и элегантна. Приятно рассказывать об этом.

Сибирская миссия состоит из двух этапов:

1. Строительство гигантского магнита.

2. Обеспечение молний вокруг него.

Так вот этап №1 природа выполнила за нас! Магма – это же жидкий магнит! Наша оплошность при бурении вулкана обернулась блестящей победой. Как часто повторяет Алексей, «мы просто жжем»!

Геолог Савельев сразу после извержения определил, что лава из вулкана Перетолчина необычайно магнитновосприимчива. Он обнаружил в магме огромное количество вкраплений плагиоклаза, гиперстена, железистых разностей оливина и клинопироксена. Такие сложные названия – и какая сладкая музыка для нас! Теперь у нас есть магнит площадью во много квадратных километров. Никакие вагоны не смогли бы дать такого эффекта.

С этапом №2 природа нам тоже помогла. Пара над нашим естественным магнитом предостаточно, благодаря кипящему Байкалу. Облака над берегом плотные, почти грозовые. Осталось только спровоцировать в них молнии».

Николай Константинович почесал карандашом в давно немытых волосах. Пожалуй, стоило чуть подробнее остановиться на том, что такое молния и откуда она берется. Школьный курс, конечно. Но иногда Мелисса могла быть невнимательной. Если только речь не шла о ток-шоу Ангела Головастикова. А это письмо отстояло от привычной тематики ток-шоу примерно на семьсот восемьдесят тысяч световых лет.

«Милая моя Мелисса, позволь тебе напомнить, что молния – это когда грозовая туча дает разряд электричества. Чтобы разряд случился, в воздухе должно быть много ионов. А ионы образуются, если в воздухе есть посторонние частицы, например, пыль. Частицы трутся друг об друга и электризуются. Получается молния. Чем больше частиц – тем больше молний.

По первоначальному плану, «провокаторами молний» должны были выступать конфетти, мы привезли их с собой из Петербурга, много. Но они, конечно, уничтожены лавой вместе со всем остальным.

Ты можешь сказать: «Николас, у вас же там куча пепла в воздухе!» – и будешь совершенно права. Мы сперва тоже на пепел понадеялись. Но он не оправдал ожиданий. Очевидно, частицы мелковаты. Молний у нас нет. Пока нет. Потому что сегодня мы будем испытывать дробилку для деревьев!

Это Мустафа предложил запустить в облака опилки. Ты же знаешь его оригинальный склад ума. Истинного ученого никакое стихийное бедствие не остановит. Наоборот, подарит вдохновение. Он шутит, что опилки – это топливо для молний.

Рубить деревья нам помогают сармовчане – помнишь Ерофеича?

Мы построили дробилку из сосны (недолговечный материал, но других вариантов нет!), режущие элементы выполнили из обломков камня лабрадорита. Приводные ремни сделали из самой надежной ткани, моего рабочего русско-балтовского комбинезона. Распылять опилки будем при помощи кузнечных мехов – мы соорудили их из льняных сармовских рубашек. Машина, к сожалению, чисто механическая. Я хотел сконструировать паровой двигатель, раз уж пара у нас тут сколько угодно. Но времени катастрофически не хватает».

Николай Константинович не на шутку увлекся описанием дробилки и даже набросал для Мелиссы схематичный чертеж своего детища. На этом его листок и закончился. Однако внизу, мелкими буковками, ему все же удалось втиснуть главное:

«Моя дорогая Мелисса, сделай все возможное, чтобы известить венесуэльскую экспедицию о переносе даты запуска магнитов! Сроки миссий резко сокращаются, 17 ноября отменяется. Слишком поздно. Наша лава стремительно остывает. А если лава остынет – озеро перестанет кипеть – облака уйдут – молний не будет и взять их будет неоткуда. У нас остался всего 1 месяц. Новая дата запуска Сибирского и Венесуэльского магнитов – 2 октября

Люблю тебя. Скучаю. Николас».

Вот вы где! А я вас обыскался, Николай Константиныч, думал, грешным делом, может, вы уже на небо в огненной колеснице вознеслись, – раздался бодрый голос и из зарослей молодого сосняка вывалился закопченный, всклокоченный бородач. Сейчас чумазый Алексей гораздо больше походил на Пятницу, чем на милого романтичного Леля. – Дробилка готова к первому испытанию.

– Превосходно! Идем скорее, – обрадовался Николай Константинович. Поднял дубовую ветку, стряхнул ей сухую траву со своей юбочки и прибавил: – А огненная колесница, если мне не изменяет память, была у Ильи-пророка, Алешенька. Это из другой оперы.

– Пардон, пардон! – расшаркался богатырь. – Вы же у нас из дремучих славянских времен. Тогда таких прогрессивных транспортных средств, как колесницы, не было. Колесо-то уже после Перуна изобрели. Наверное.

– Вообще-то, Алеша, я совсем не в восторге от того, что приходится выдавать себя за мифологическое существо, – признался Николай Константинович, аккуратно ступая между искристыми лабрадоритами и белоснежными эдельвейсами. – Но уж если выбирать, то я предпочел бы быть Тором. Больше симпатизирую скандинавской мифологии.

– Понятно, у вас же мама шведка, – кивнул Алексей.

– О, совсем не поэтому. Понимаешь, мне нравится их идея Скидбладнира, складного корабля, который был настолько вместителен, что мог вместить все воинство Асгарда, и в то же время легко убирался в заплечную сумку. Я в детстве часто думал над его конструкцией… О нет, опять?!

– Батюшка! Свет очей! Родненький! – загундосил знакомый голос. Путь перегородили молельщики под руководством Ерофеича. Несмотря на парилку, староста щеголял все в том же овечьем тулупе. – Бааатюшка! Благослови! – потребовал Ерофеич, подползая к Николаю Константиновичу на коленях.

– Да сколько же можно! Имейте же чувство собственного достоинства! – в очередной раз рассердился на молельщиков новоиспеченный Перун. – Перестаньте валиться передо мной, как подкошенные!

– Благослови на тяжкий труд, – пробубнил Ерофеич. – Для тебя же истязаемся, робим день и ночь.

Алексей подхватил старосту под мышки и попробовал его поднять. Ерофеич упрямо поджимал ноги и вставать не хотел ни за что.

– Ну что ты будешь делать, отпусти уже его, – вздохнул Николай Константинович и прикоснулся к плечу сармовчанина веткой дуба: – Благословляю, сын мой. И запрещаю в дальнейшем падать передо мной на колени.

– Сила твоя рубежей не имеет, но почитать нам тебя не запретишь, – самодовольно заявил Ерофеич. – Во веки станем колены преклонить.

Николай Константинович закатил глаза и отправился дальше.

По дороге к озеру их сопровождали приветственные возгласы сармовчан. Большую часть этой публики за две недели удалось-таки отучить валиться на колени при виде любимого бога. Николай Константинович втолковал им, что благоговение не должно мешать работе. Парни и правда трудились в поте лица. Валили не себя на колени, а деревья на землю – медленно, очень медленно, но все же что-то получалось. Несколько стволов уже лежали на траве, с них отсекали ветки. Вспыхивали самодельные лабрадоритовые топорики.

– А я, Николай Константиныч, наконец-то понял, на что похоже извержение вулкана, – сказал Алексей, пробираясь сквозь багряные кусты осенних рододендронов. Парень просто не умел молчать. И это было одно из лучших его качеств. – Однажды меня послали в командировку на ВАЗЗ… Вы бывали на ВАЗЗе? Бесконечно кайфовое местечко!

Николай Константинович кивнул. Он вспомнил светлые просторные цеха Волжского альтернативного завода, где всегда вкусно пахло едой и технологиями. Будучи императором, Николай Константинович не раз посещал презентации значимых новинок ВАЗЗа – стал «крестным отцом» компотовара «Жердель 3000», мини-модели Самобранки «Вот такие пироги», компактного блинного конвейера «Домашний Чичиков с припеком». Каждый раз, когда он аплодировал запуску в массовое производство очередного шедевра от ВАЗЗа, государь преисполнялся гордостью за родную страну. Но, конечно, сердце Николая Константиновича навсегда принадлежало Русско-Балту – предприятию, где мечты рождались, ставились на колеса и оснащались самой прогрессивной в мире пневматической подвеской. РБЗ был его happy place, «счастливым местом», как говорят американцы. Какой контраст по сравнению с тем уголком ада, в котором он сейчас находился!

– Так вот, попал я на испытания «Пшенного безумия» – автоматической кашеварки, – рассказывал Алексей, осторожно обходя толстого сытого полоза, свернувшегося кольцом на усыпанной иголками тропинке. – В общем, не знаю, в чем там было дело, но на этих испытаниях что-то пошло не так, и горшочек начал извергать кашу, как наш вулкан. Они никак не могли его остановить – пульт залило все той же кашей. Ёлки-кашёлки! Вся лаборатория погрязла в разваренном пшене, просто цирк. А каша-то еще, вообразите, сладкая, кнопки у них все залипли… Я там буквально по полу валялся от смеха. Потом сбегал в столовую за ложкой и отобедал, прямо с панели управления, пока они думали-рядили, как все починить. А каша вкусная, как не знаю что! Мед, фрукты, язык проглотишь! Ну, ем я эту кашу и говорю им так в шутку, чтобы разрядить обстановку: «А вы не пробовали приказать своему котелку: «Горшочек, не вари!»?». А сам, представьте, Николай Константиныч, в этот момент случайно ногой задеваю какой-то провод под столом. Ну и горшок тут же выключается. Меня потом вызвали к начальнику отдела. Я думал, он у меня пропуск отберет, а он мне предложил перевестись к ним на ВАЗЗ с повышением, в бригаду инженеров-оперативников. Ну я отказался, меня как раз отобрали для вашего реалити-шоу, поехал я в Петербург к Кате свататься. Кто знал, что в итоге я полюблю другую вашу дочь?

– Ложку-то в столовую вернул? – спросил Николай Константинович, которого Алексей, как всегда, изрядно поразвлек.

– Вернул; зачем мне ложка-то, я на завтрак больше яичницу люблю, а для нее вилка нужна, – простодушно отвечал Попович. – А я вот знаете что еще понял, Николай Константиныч? Восстание машин – оно совсем не такое, каким мы его себе представляли. Восстание машин – это когда машины сперва приучают людей к своей нужности, делают нас рабами технологий, а потом подленько так ломаются. Когда без них мы уже не можем.

За разговорами друзья незаметно вышли к туманному берегу Байкала. Над пляжем, как всегда, стоял тяжелый рыбный дурман. – Софи! Жар-птица на старте?

– Так точно, пап! – отрапортовала Софи. Кто бы узнал сейчас в этой темнолицей брюнетке, покрытой копотью с ног до головы, наряженной в грязные многослойные тряпки, бывшие когда-то летящим шифоновым платьем, – кто бы узнал в этой дикарке дочь императора и величайшей киноактрисы двадцатого века? Однако Софи была преисполнена оптимизма. Единственное, из-за чего она расстраивалась, – что пропускает начало занятий на своем философском факультете в Барселонском университете. Алексей ее утешал: «Да не кисни, может, твой универ уже вообще закрыли. Твой факультет так точно. Я полагаю, нынешней Испании философы не особо нужны».

Софи вытащила из-за пазухи голубя. Николай Константинович называл его Жар-птицей, Мустафа – Фениксом, Алексей – сизарем, пессимист Савельев – переносчиком заболеваний, а сама Софи – бедняжечкой и еще почему-то Аргошечкой. Она нашла голубя под дубом на вершине холма на следующий день после извержения вулкана. У него была ранена лапка. Софи его выходила, кормила мелкими цветками полевых ромашек, прикладывала к царапине подорожник, и теперь Аргошка был готов к полету. Голубь стал единственной надеждой миссионеров на связь с остальным миром. Аргошка был самым обыкновенным серым городским голубем, поэтому Николай Константинович отчаянно надеялся, что крылатый посланник полетит к людям.

– Где записка? – спросила Софи. Экс-император вытащил из кармана исписанный листок. – Пап, ты что, серьезно? Аргошке такую тяжесть не поднять!

– Пожалуй, ты права, – смутился Николай Константинович. – Что-то я совсем расчувствовался, расписался. Тоже мне, инженер. Полезную нагрузку простой птицы не смог рассчитать. Сейчас все исправлю.

Под сочувствующими взглядами Софи и Алексея несчастный влюбленный оторвал от большого листа узкую полоску с последним абзацем, в котором содержалась самая нужная информация. Скатал полоску в маленькую трубочку, отдал дочери. Пока та привязывала записку к лапке Аргошки, Николай Константинович торопливо скомкал никому не нужное письмо, как следует размахнулся и швырнул бумажный шар в ближайшую пылающую трещину. Указ мгновенно вспыхнул и бесследно растворился в лаве. Тонкая полоска дыма – вот и все, что осталось от робкой романтики экс-императора.

– Командуйте, Николай Константиныч, – пригласил Алексей. – Запускаем нашу пернатую ракету.

Руководитель экспедиции, подавив печаль, подхватил игру:

– Три, два, один – пуск!

Аргошка, хлопая крыльями, взметнулся в облака. И сразу же пропал. Проследить его путь в этом тумане было невозможно.

– Вот и всё, – вздохнула Софи.

– Нет, детка, сейчас самое главное! – И Николай Константинович широкими шагами направился к дробилке, установленной в дальнем конце пляжа, где песок граничил с лавой.

Здесь кипели не только лава и озеро, но и бурная деятельность. Вокруг симпатичного, пахнущего деревом сооружения черной кометой носился Мустафа и унылым орбитальным спутником бродил геолог Савельев. Сама дробилка была чем-то средним между типографским станком пятнадцатого века и космическим кораблем наиболее отсталой расы Галактики Андромеды.

– Николай, мы готовы к тесту, клянусь Аллахом! – восторженно объявил академик.

– Готовы-то готовы, да вот только ни черта из этого не выйдет, – буркнул Савельев. – Ерунду придумали. Откуда вы знаете, может, это все уже когда-то было? Может, семьсот восемьдесят тысяч лет назад прямо здесь, на этой планете, существовала цивилизация вроде нашей? Потом – бах, инверсия полюсов, природные катаклизмы, все накопленные цивилизацией знания мгновенно теряются, потому что хранятся в электронном виде… Без этих знаний вернуть электричество невозможно, замкнутый круг… А дальше – темнота, пещеры, и вся история заново… Так зачем нам вообще стараться, если мы все равно обречены, как наши предшественники?

– Что ж теперь, друг мой, прикажешь сесть на берегу и покорно ждать, пока нас всех занесет пеплом? – Николай Константинович пожал плечами. – Не хочу быть похожим на ту вареную рыбу.

Он заглянул в сопло кузнечного меха, сделанное из полого стебля хвоща, и примирительно сказал:

– Лично мне идея с опилочной машиной кажется вполне перспективной.

– А если уж самому Перуну кажется что-то перспективным, то это стопроцентный верняк, – поддакнул сзади Алексей.

– Итак, господа, – торжественно провозгласил Николай Константинович, – церемонию испытания Сибирского Магнита объявляю открытой! Приступим, друзья!

Усатый Савельев с тяжким вздохом сунул в приемную воронку измельчителя первую ветку. Мустафа крутанул рычаг пресса. Машина закряхтела, заскрипели самодельные шестеренки – и на комбинезонном конвейере показалась первая охапка свежих опилок.

– Пошли, пошли, мои сладкие! – возликовал Мустафа, прыгая вокруг агрегата. – Николай, твой ход!

Николай Константинович резко сжал ручки мехов. Воздушная струя вырвалась из стеблевого сопла – и эффектным фейерверком впрыснула опилки в ближайшее облако.

– Люблю грозу в начале сентября, – прокомментировал Алексей. – Когда осенний, первый гром, как бы резвяся и… Ё-о-олки! Ложись!

Облако загрохотало, забурчало, заискрилось – и прямо в раскаленную лаву ударила золотая молния.

Над Сибирским Магнитом расцветало полярное сияние.

Глава 2. Шестеренки

2 сентября

Российская империя. Сибирь. Иркутск. Особняк Бланка

Тишка


Лакей Тишка стоял под дверью Золотого кабинета и ждал приказаний.

Барон предупредил его, что если все сегодня пройдет удачно, то нужно будет сбегать в винный погреб за дивной «Вдовой Клико» 1811-го года, года Большой кометы. «И если ты бутылку, паршивец, по дороге разобьешь, – пригрозил барон, – клянусь, я из тебя ростбиф окровавленный сделаю, строго по Пушкину8». Потом пошутил, что лучше бы шампанское называлось «Вдовец», а не «Вдова Клико», а когда Тишка робко спросил, почему, – обозвал его дураком, сказал «меньше знаешь – лучше спишь» и послал за новой коробкой табака с вишенкой.

Гость пришел во время обеда. Это был юноша в шикарном черном плаще с алой подкладкой. Почему-то Тишке было знакомо его надменное лицо, но он никак не мог вспомнить, откуда. Представляться юноша не стал, процедил, что его ждут. И правда, барон тут же бросил недоеденный черепаший суп и приказал звать.

Встреча в кабинете продолжалась уже полчаса, и пока все было тихо.

Потом из-за дверей донеслось: «Тащи, батенька, тащи, паршивец!» – и Тишка рванул вниз по лестнице.

Бутылку с надписью «Vin de Bouzy 1811 de la Comete»9 на полуистлевшей от времени этикетке он нес, как новорожденного младенца.

В кабинете стояла радостная, расслабленная атмосфера. В воздухе витал легкий аромат вишневого дыма. Гость развалившись сидел в кресле и вертел в руках Перстень. Барон одной рукой вальяжно опирался о каминную полку каррарского мрамора, другой расстегивал тугой коралловый жилет. Тишка поклонился и приготовился открыть шампанское.

– Не трожь пробку, сам сделаю, – сердито сказал барон. – Ведь ты же, паршивец, весь нектар разольешь. Эх, и где найти достойных, выдрессированных слуг старой школы? О времена, о нравы! Ну и лакеи нынче пошли, сплошные непрофессионалы. Но ничего, через пару-тройку лет научатся, деваться им будет некуда… Сейчас, граф, вы испытаете убийственное наслаждение. Позвольте, батенька мой, познакомить вас с «Вдовой Клико» одна тысяча восемьсот одиннадцатого года!

Пробка хлопнула в потолок. Барон собственноручно разлил золотые пузырьки по бокалам.

Гость пригубил сияющий напиток и кивнул:

– Люблю все французское. Особенно если это вино или женщины.

И тут Тишка вспомнил, где он слышал этот высокий ломаный голос. Шоу «Великая княжна. Live». Точно. Честно говоря, Тишка и сам хотел принять в нем участие, но на носу как раз была сдача одного важного проекта, и ему ни на что не хватало времени. Все эпизоды он потом посмотрел в записи, и граф Вяземский на протяжении всего конкурса вызывал у него стойкое отвращение. Тишка отказывался верить, что интеллигентная Екатерина по своей воле взяла в женихи этого хама трамвайного с мелированными прядками и жутким самомнением. Не иначе как дворцовые интриги.

Но зачем граф явился сегодня к барону? И о чем они договорились?

Тишка перекинул через руку накрахмаленное полотенце и с отстраненным видом встал возле камина. Есть в лакейской службе один плюс – тебя считают за предмет мебели и не замечают. И прятаться за шторой не надо. Ты сам как штора.

Барон и правда не обратил на Тишку ни малейшего внимания. Залпом махнул половину бокала, потом стал смаковать шампанское скупыми глоточками, продолжив прерванный разговор:

– До меня дошли слухи, что она изменяет мужу с тем архитектором, Воронихиным…

– С кем, с Иваном? – Граф визгливо расхохотался. – У всех императриц судьба одна. Я знал, что не бывает порядочных женщин! А ведь какой недотрогой прикидывалась. Цену себе набивала, понятненько… Все, распечатана коробочка, пошли фавориты.

– Совершенно согласен, батенька, подпишусь под каждым словом, – удовлетворенно сказал барон, поглаживая лысину. – Где один фаворит, там и другой, и третий. Вот почему я уверен, что вы как по маслу войдете к ней в доверие… и быстро станете близким другом. Вы меня понимаете?

– Еще как! – Граф скабрезно ухмыльнулся и махнул Тишке: – А ну-ка мне еще шампусика, да пошевеливайся.

– Вы ее старый знакомый, сколько всего вместе пережили, темы для долгих задушевных бесед найдутся, – рассуждал барон. – А там, слово за слово, предложите выпить на брудершафт… и выполните задуманное.

– А яд надежный? – Вяземский с озабоченный видом потряс Перстень возле уха. – Не хочу ее казаку в лапы попасться. Он здоровый. Шире меня в два раза, деревенщина волжская.

– Надежный, батенька, надежнее не бывает, – успокоил графа Бланк, набивая трубку вишневым табаком и с наслаждением затягиваясь. – Из запасников испанской инквизиции. Насыплешь ей в березовый сок, – он доверительно перешел с сообщником на «ты», – поболтаешь часик, она почувствует, что у нее слипаются глаза, ляжет спать… и никогда уже не проснется. И вот так, мой милый, благодаря твоему героизму закончится четырехсотлетняя история мучений России под игом семьи Романовых. Катюшка последняя из них осталась. Старика смертельно ранили при обороне Шепси, Николашку смело вулканом – мне Ренненкампф доложил.

– А он-то откуда знает? – без особого интереса спросил Вяземский, поглядывая на свое отражение в мраморной глади полированного камина.

– Сам видел извержение – и как только выжил, паршивец, не представляю! – Барон пожал плечами. – Колдун он, что ли?

– Вот что, дайте мне двадцать рублей подъемных, – прервал его граф. – Куплю себе перекиси водорода. Еще прядок нужно насветлить. Перед встречей-то со старой любовью.

Барон усмехнулся.

– Тишка! Чего столбом стоишь, негодяй? Шкатулку мне с камина, и поживее.

Тишка с неловким поклоном и неким подобием реверанса подал хозяину резную шкатулку для мелких купюр. Барон возвел глаза к золоченой люстре, всем своим видом выражая возмущение дурными манерами лакея. Затем, не считая, бросил Вяземскому охапку бумажных рублей, которые из-за полной отмены электронных банковский операций ценились нынче дороже, чем когда-либо.

– Да тут не меньше сотни! – радостно сказал граф. Потом нахмурился: – Но это не отменяет обещанный пост посла в Париже!

– Само собой, батенька, само собой, – добродушно подтвердил барон. – Может, лучше в мои советники пойдешь? Я сегодня добрый, на все согласен.

– Нет, в Париж хочу, – наивно сказал граф. – Мне очень нравится Франция. Понимаете, барон, я изумительно смотрюсь в черном берете.

– Ну что ж, тогда выпьем за успех нашего благородного дела! – Бланк поднял бокал. – А, батенька? Чок?

– Чок! – поддержал тост Вяземский.

– Чпок, – сказал Тишка, запирая дверь кабинета со стороны холла. Потом присел на корточки и сказал в замочную скважину: – Вы арестованы за госизмену и попытку покушения на императрицу. Я вас отсюда не выпущу.

В кабинете поднялись страшные крики, в дверь забарабанили.

– Ты что себе позволяешь, паршивец? – возмущался барон. – Это – это же просто незаконно!

Граф вопил, что он опаздывает к брадобрею.

Тишка бросил лакейское полотенце на подоконник и с индифферентным видом уселся на стул возле двери. Он был готов дать отпор любому, кто пожелает освободить пленников. И пусть после этого барон еще раз скажет, что «компьютерщики – армия бесполезных людей».

До Великого электрического краха Тимофей был профессиональным дизайнером виртуальной реальности.

Он твердо решил и сейчас спроектировать ту реальность, в которой хотел бы жить.

* * *

2 сентября.

Российская империя. Сибирь. Иркутск. Парк при особняке Бланка

Флоп


Вот уже шестнадцать дней подряд Флоп каждое утро и каждый вечер приходил к барону Бланку в надежде получить ответ для Екатерины. Кровавые мозоли, натертые седлом с внутренней стороны бедер, давно уже зажили; жуткий насморк, подхваченный где-то на маршруте Петербург-Иркутск, прошел; а ответа все не было.

Новости в империи распространялись медленно и неохотно; слухов было много, но все это было сплошное вранье; единственная газета «Факел» печатала только хвалебные оды Биг Боссу Барону Бланку; потому Флоп не представлял, что творится сейчас в столице. Не сожгли ли город испанцы? Жива ли еще императрица? Не брала ли мадам Столыпина его дворцовый лэптоп, чтобы резать на нем елкокапусту для салата?

Наверняка Флоп знал только одно: ему поручили передать секретное письмо премьер-министру. Он передал, хотя ради этого ему пришлось впервые в жизни сесть на лошадь, настоящую, страшную, огромную лошадь, и сразу же проскакать на ней пять тысяч километров. Точнее – пять тысяч семьсот тридцать два километра. Он их все пересчитал своими бедрами. И теперь Флоп обязан был привезти абоненту ответ. Потому что абонент оплатил и обратную доставку. А еще потому, что на кону стояла судьба родного города.

Но сегодня, как и вчера, и позавчера, бородатый швейцар пожал плечами. Опять ничего. А на прием к барону записаться можно? Велено никого не принимать.

Не в окно же к барону лезть за ответом, в конце концов.

Хотя…

Флоп сошел с дорожки, усыпанной золотистым гравием, и шмыгнул в открыточные кусты роз. Укололся, конечно, и даже умудрился поцарапать многострадальные мозоли на бедрах – штаны порвал, когда лез через дурманящие алые дебри. Кое-как выбрался на аккуратную лужайку с фонтаном, раскинувшуюся под окнами столовой. Заглянул внутрь. Пусто. Много заманчивой еды на столе, в том числе тарелка с прозрачным бульоном, но людей нет.

Зато на лужайке творилось кое-что интересное. Во-первых, здесь работал фонтан. «Без электричества?» – удивился Флоп. Потом сообразил, что фонтаны были придуманы задолго до открытия электричества, так что, возможно, все дело было в хитрой системе труб.

Во-вторых, посреди широкой мозаичной чаши купался голубь. Флоп ни разу не видел в Иркутске нормальных птиц. Иногда по городу метались какие-то сумасшедшие какаду, а как-то раз в окно иркутского отделения Почтового ведомства врезался здоровенный тасманский буревестник. А тут – вот вам, пожалуйста. Самый обыкновенный голубь. С серыми перьями и красными кожистыми лапами.

Хотя нет, постойте. Одна лапа у голубя была белой.

Флоп подкрался поближе. Еще чуть-чуть. Сизарь косил на него желтым глазом, но продолжал плескаться в журчащей воде.

– Лучше квадрокоптер в небе, чем голубь в руках, но выбирать не приходится, – пробормотал Флоп и схватил птицу. – Как гарью-то пахнет от крыльев… Что тут у нас на лапке? Ага! – Он бережно размотал промокшую бумажку – к счастью, достаточно плотную. – Письмо! Ну и дела… Рад знакомству, пернатый коллега!

Голубь всем своим видом показал, что он тоже очень обрадуется знакомству, как только Флоп его отпустит, и почтальон не стал затягивать, посадил птицу обратно в фонтан. Сам стал изучать расплывшиеся буквы: «Моя дорогая Мелисса… известить венесуэльскую экспедицию… Сроки миссий резко сокращаются… У нас остался всего 1 месяц. Новая дата запуска Сибирского и Венесуэльского магнитов – 2 октября!.. Николас».

– Ой, – сказал Флоп. – Ну и дела.

Голубь шумно захлопал крыльями по воде, соглашаясь с коллегой.

– Что ж, дружок, письмо ты принес и правда важное, – сказал Флоп голубю. – Пожалуй, самое важное за последние семьсот восемьдесят тысяч лет. Думаю, ее величество будет не против, если я займусь доставкой этого письмеца. Ответа от барона мы все равно не дождемся… Так, теперь осталось понять – куда его доставить. Адресовано Мелиссе. От Николаса. Ну, тут все ясно. Зря я, что ли, столько лет работал в Зимнем? Сто раз слышал, как Мелисса Карловна называет государя Николас. Значит, это для нее послание. От Николая Константиновича. Вопрос: где искать Мелиссу Карловну? Последний раз я видел ее на Дворцовой площади, в день Великого электрического краха. С тех пор ничего про нее не слышал.

Флоп вздохнул. Очевидно было, что поиски адресата в мире, где не работает Интерсеть, радио и телевидение, могут затянуться. А до рокового 2-го октября времени было в обрез.

– Остается одно. Повезу письмо в Венесуэлу! – сказал Флоп голубю. – Как-никак целый мир на кону. Доставка до джунглей Южной Америки, конечно, подороже будет, чем до Санкт-Петербурга. Но, думаю, абонент потом разницу оплатит. Этому абоненту можно доверять.

Флоп стартовал тем же вечером.

2–12 сентября. Безумный, изматывающий галоп до Атлантического побережья. С каждой минутой седло причиняло Флопу все большие страдания. Он ревел, как девчонка, но терпел. Гнал лошадь и думал о том, как плюхнется в ванну с целебной мазью, как только все это закончится. А в ванну возьмет с собой лэптоп с рыбкой. И будет несколько суток сидеть в Интерсетке, безвылазно. Маглевом его оттуда не выдернут.

12–25 сентября. Незабываемое плавание по маршруту Лиссабон – Ла-Гуайра. Незабываемое – потому что такой кошмар невозможно выбросить из памяти. Португалия, конечно, стала первой жертвой ненасытных имперских амбиций Луиса Второго. Теперь именно отсюда отплывали корабли в Южную Америку. Флоп каким-то чудом устроился гребцом на испанскую боевую шебеку со скошенными парусами. Впрочем, парусов-то он ни разу за все путешествие и не увидел. Потому что сидел скрючившись в затхлом трюме и ворочал неподъемные весла. Отлично, теперь у него был полный комплект кровоточащих, до кости, мозолей – и на руках, и на бедрах. Плюс изнурительная морская болезнь в качестве бонуса. Просто великолепно.

25 сентября. Бессмысленное шатание по шумной, грязной, мокрой Ла-Гуайре. Мучительные раздумья на тему того, как найти в этой страшной незнакомой стране маленький русский отряд. Полное отсутствие взаимопонимания с местными жителями из-за незнания иностранных языков. Английским Флоп владел на уровне компьютерных терминов, которые ничем ему сейчас помочь не могли.

26 сентября. Счастливая встреча с Кармен, проводницей экспедиции Левинсона. Прямо на улице! Она спасла Флопа от стаи бездомных собак. Его окружили голодные оскаленные морды, он прижался спиной к обшарпанной зеленой двери, влажной от вечного дождя. Вжимался в дверь так сильно, что прямо чувствовал, как лопатками сдирает с нее слои старой краски. Внезапно дверь распахнулась и он упал в объятия прекрасной принцессы с длинными черными волосами. Сказочно красивая барышня понимала русский и, более того, знала актуальное местоположение команды Левинсона в джунглях. Однако Флопу пришлось потрудиться, уговаривая Кармен отвести его к миссионерам. Сударыня была смертельно обижена на Столыпина – что-то там у них с обер-камергером не заладилось, Кармен сбежала, в одиночку преодолев обратный путь до Ла-Гуайры. Ничего удивительного, подумал Флоп, у этого маменькиного сыночка всегда были проблемы с женщинами. В конце концов почтальон упросил свою принцессу проводить его к месту назначения. Сработало обещание сходить с ней в синематограф, когда все закончится. На новый фильм Василисы Прекрасной «О чем молчат белые львы». По итогам переговоров Флоп натер мозоль еще и на языке.

26–29 сентября. Кармен где-то раздобыла двух дрессированных буйволов. От них пахло еще хуже, чем от ненавистных лошадей. Флоп, проклиная верховую езду во всех ее проявлениях, сел на буйвола бочком, как избалованная дамочка девятнадцатого века. Хорошо хоть буйволиное седло оказалось по-настоящему широким, как ореховый диван в Рыцарском зале Нового Эрмитажа, и поездка получилась неожиданно комфортной. Путешественники отправились к устью реки Апуре короткой дорогой, не делая тысячекилометровый крюк по джунглям и не отвлекаясь на выступления перед индианками, как их предшественники. Таким образом, до места слияния Апуре с Ориноко удалось добраться всего лишь за четыре дня.

30 сентября. Флоп до последнего не верил, что и правда встретит ее. Но вот же она, Мелисса Карловна собственной персоной, адресат того самого письма, которое он почти целый месяц таскал за пазухой.

2 октября. Над Ориноко бушевали грозы, сверкали молнии, левитировали магниты и разгоралось невообразимое полярное сияние. А Флоп думал только о том, как же ему хорошо в этой душной, дождливой Венесуэле, пропитанной водой, как кухонная губка на дне немытой раковины.

Флоп был счастлив в квадрате: он встретил здесь сказочную принцессу и выполнил долг почтового служащего.

* * *

2 октября

Луна. Отельный комплекс «Эрмитаж»

Ангел


Доброй ночи – доброй ночи – доброй ночи, друзьяшки мои космические. В последний раз с вами я, ваш падший Ангел Головастиков, изгнанный из лунного отеля. Сегодня, милые мои, завершился этот позорный, постыдный, мучительный обвинительный процесс над вашим лучшим другом. Гадкий общественный суд, сляпанный на скорую руку из постояльцев «Эрмитажа», приговорил меня к выдворению из милой уютной гостинички. И ведь ничего-то я подлецам не сделал, всего лишь съел их жалкие продукты! Видно, судьба у меня, страдальца великого, такая – из всех эрмитажей меня выкидывают на мороз, как котенка.

Да и ладно. Ну их к чертовой бабушке. Потом слезами будут обливаться, что лишились моей уникальной компании. Небось уже сейчас смотрят мне вслед затуманенным взором, хотят догнать, остановить, вернуть! А я иду по лунной пустыне, весь такой гордый, голодный, холодный, одинокий. Иду и снимаю для инопланетных слизняков на мини-камерку в шлеме свои последние часы. Эта запись войдет в анналы космической истории, в золотой фонд инопланетного телевидения! Если, конечно, мои любезные слизняки когда-нибудь додумаются своими желеобразными мозгами до изобретения телика.

А знаете, друзьяшки, что в скафандре самое противное? Невозможно почесать щеку. Пятно мое несчастное разгорелось так, что хоть блины на нем жарь. С любыми начинками. Зудит, зудит, зудит, зудит… Я вам не наскучил? А оно все еще зудит. И до конца моей короткой жизни будет зудеть. Полагаю, осталось мне тут немного. Кислород в скафандре скоро кончится. Я упаду в реголит, весь скрюченный… Какой некрасивый финал великолепнейшего шоу под названием «Моя жизнь»…

Хотя позвольте, мои милые – я могу прямо сейчас принять какую-нибудь симпатичную позу. Улягусь прямо тут, под этой миленькой стальной стеной нашего купола и буду покорно ждать кончины. Так, ну что, какая поза отразит все мое величие? Морская звезда – как будто я обнимаю всю Вселенную? Или лечь на пузико, лицом вниз, вытянуться стрункой – словно я стрела, которая стремительно несется к бессмертию в зале славы космических слизняков?

Нет, на пузе неудобно. Лягу на спину, правую руку под голову, нога на ногу. Знаете, как деревенские пареньки валяются в поле с травинкой и смотрят на облака. А я буду смотреть на родную Землю. Что-то там сейчас творится? Я вот все думаю, почему она вся темная, наша планета. Может, там Судный день случился, а друзьяшки? Неужели мой отец-священник был прав? Ну нет, не верю. Не может он быть прав, никогда. Я скорее поверю в то, что благодаря моему появлению здесь Луна стала настолько притягательной, что многократно усилила земные приливы и все океаны одновременно вышли из берегов… Или это тоже библейский сюжет? Всемирный потоп, Ной, морской вояж с запахом навоза и все такое. Нет, не годится. Ладно. Тогда буду думать, что инопланетные мои друзьяшки слизняки напали на Землю и слопали все осветительные приборы до единого, включая карманные фонарики и прожектора на Эйфелевой башне. Такого отец точно не пророчил.

А все же скучаю по старому зануде. Только ему не говорите, ладно?

Хорошо, друзьяшки, давайте вернемся к теме увековечивания моего наследия во Вселенной. Предлагаю назвать моим именем первую в истории нашей Галактики космическую статую. Требую, чтобы статуя была видна с любой планеты нашей Солнечной системы. Следовательно, она должна быть размером примерно с Солнце. И еще она должна светиться, это обязательно. Хочу быть маяком в звездном океане, чтобы по мне ориентировались космические корабли.

Щека чешется просто невыносимо, с ума меня сведет раньше, чем я задохнусь от недостатка кислорода.

Теперь поговорим о наряде для моей статуи. Уж будьте любезны, мои милые слизнячные друзьяшки, постарайтесь, изобразите на мне что-нибудь остромодное и в то же время неустаревающее. Хотя знаете что, дорогие мои? Прислушаемся к советам греческих классиков. Ангела Головастикова следует подавать а натюрель! Вообще без одежды! Я прекрасен и сам по себе. Ваяйте меня во всей моей первозданной красе. Какие части тела должны в таком случае светиться? Хороший вопрос, мои милашечки, просто отличный…

А это что такое? Позвольте, друзьяшки… Что-то я не пойму. У меня галлюцинации от недостатка кислорода? Или я уже сошел с ума от нестерпимого зуда? Или ваш Ангел умер и попал… в рай?

Земля… Земля светится. Земли светится, друзьяшки!!!

Зеленый, фиолетовый, сиреневый, белый… Лучи, яркие, как прожектора, но далеко друг от друга, а между ними темнота – будто на темном плаще одновременно раскрыли две шкатулки с самоцветами.

Вот это шоу! Похоже на дело рук Гаврюшки Левинсона, больше никто на такое не способен…

Скорей, скорей рассказать всем об этом. Нужно срочно бежать назад, в отель…

Боженьки! Друзьяшки, вы это видите? Теперь она вся переливается! Земля – как гигантский диско-шар.

Это лучшая дискотека во всей Вселенной!


В скафандре, молчавшем все эти месяцы, вдруг включилась связь. Зашипели помехи, потом что-то щелкнуло, и Ангел услышал самые прекрасные слова на свете:

– Здравствуйте, в эфире телеканал «Всемогущий», и это наш первый выпуск после Великого электрического краха…

* * *

2 октября.

Российская империя. Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Опочивальня императрицы

Екатерина


Перстень Екатерины ожил.

«У вас 255 непринятых звонков и 581 непрочитанное сообщение».

А, ну это в основном от меня, – сказал Генри, – хотел предупредить, что опаздываю на твою коронацию.

– Не отвлекайся, милый, – прошептала Екатерина, – потом посмотрю.

Глава 3. Корона Российской империи

17 ноября

Российская империя. Санкт-Петербург. Дворцовая площадь

Государыня всея Руси Екатерина III Николаевна


Императрица примерила корону Екатерины Великой.

– Попадание в стиль – сто процентов, – сказало Зеркало обворожительным голосом известного киноактера Ангела Изумительного. – Сочетание с цветом глаз, оттенком волос, румяностью щек – сто процентов. Величие – семьсот восемьдесят тысяч процентов. Образ рекомендован к использованию.

– А температуру твое Зеркало умеет мерять? – поинтересовался Генри, легко прикасаясь губами к шее Екатерины. – Если что, могу помочь. По-моему, ты самая горячая императрица из всех Романовых.

– Температура тела тридцать шесть и шесть, – заявил Перстень Екатерины, хотя его-то уж точно никто сейчас не спрашивал.

– Милый, мне самой не терпится завести ребенка, – сказала Екатерина, перебирая пальцами короткие рыжие волосы мужа, – но не прямо же сейчас. Церемония через двадцать минут. Я должна держать себя в руках, а корону на голове.

Генри коротко простонал и отошел к окну.

– Ты смотри, сколько народу, – он присвистнул, – кажется, даже в День гнева такой толпы не было. И это в ноябре-то! В минус пять!

– Подогрев мостовых включен на полную, так что там вполне комфортно, я утром сама ходила проверять, – отозвалась государыня, поправляя перед Зеркалом локоны, слегка пострадавшие от пылкости супруга. Сегодня императрица сделала высокий начес а-ля Екатерина Вторая – поскольку с любой другой прически двухкилограммовая корона попросту сползала. – Попробуй вай-фай, работает? Не хотелось бы опозориться в такой момент.

Генри активировал свой Перстень.

– Прием максимальный. Кто бы мог подумать, что я женюсь на ходячем роутере.

– Ха-ха, как смешно, – невозмутимо сказала Екатерина. – А по-моему, идея гениальная. Государыня, раздающая бесплатный вай-фай вместо милостыни. Да ведь это же монархия третьего тысячелетия! Императрица три точка ноль, если угодно!

Да, старинный бабушкин аксессуар пришлось несколько доработать. Испанцы украли главное украшение короны – ярко-малиновую шпинель размером с куриное яйцо. Очевидно, перепутали камешек с гораздо более драгоценным рубином. Впрочем, Екатерина не особенно расстроилась – шпинель в этой короне ей всегда казалась чересчур помпезной. В пустующую оправу она вставила пористый черно-серый кругляш, обломок магнитной лавы с Байкала. Это папенька привез ей гостинец из командировки. После полировки лавовый камень приобрел загадочный матовый блеск. Темная магнитная магма эффектно оттеняла 75 чудесных лабрадоритов – самородки, переливающиеся всеми оттенками моря и неба, смотрелись в короне намного интереснее прежних жемчужин, также утраченных во время испанского нашествия.

А самое главное – Флоп с Алексеем каким-то немыслимым образом вмонтировали в магнит крохотный, но мощный маршрутизатор. И теперь корона излучала устойчивый высокоскоростной сигнал. Сегодня, когда Екатерина окажется на площади, народ сможет бесплатно подключаться к дворцовой сети – и слать государыне электронные сердечки… Или любые другие сообщения. Только не на бумаге – это так несовременно!

Из соседней Белой столовой пахнуло блинами. Сегодня за фуршет в честь церемонии награждения отвечала «Омела». Вообще-то сеть кафешек не занималась выездным обслуживанием банкетов. Но ради героев Великой электрической миссии «Омела» сделала исключение.

– Боженьки! – завопил телевизор. Екатерина вздрогнула. – Друзьяшки, вы это видите? Теперь она вся переливается! Земля – как гигантский диско-шар…

– Перстень, телевизор потише, – попросила императрица. – Генри, зачем ты его включил? В миллионный раз я этот видеодневник вижу. Первые десять раз еще захватывало, но теперь уже, честно говоря, надоело. Сколько же можно его крутить? Я весь текст уже наизусть знаю. Сейчас Ангел скажет, что это лучшая дискотека во Вселенной.

– Это лучшая дискотека во всей Вселенной! – вполголоса сообщил телевизор.

– Подожди, сейчас новости будут. Мало ли что, надо посмотреть, – сказал Генри, отходя от окна. – «Всемогущий» больше Зимнего знает о том, что в стране творится.

К этому моменту на экране закончилась восторженная истерика Ангела, зазвучали фанфары, приправленные легким роком, замелькала знакомая сине-зеленая отбивка программы «Финал дня».

– Светлого дня, дамы и господа, в эфире Ричард Кинг, – Малахитовую гостиную заполнил великолепный бас, – и сегодня наш выпуск будет коротким. Сразу после нас смотрите в прямом эфире «Всемогущего» торжественную церемонию награждения героев Великой электрической миссии. А теперь к главным новостям.

Из экрана запиликали трубы глашатаев.

– Весь мир переходит на двойные стандарты электроприборов, – торжественно объявил Ричард Кинг. – Российские ученые разработали всеобщую инструкцию для производителей электрического оборудования – начиная от Перстней-Разумников и заканчивая солнечными генераторами. Документ предусматривает принципиально новую схему работы всех без исключения электрических устройств. После введения двойных стандартов инверсия нам будет не страшна – оборудование сможет работать при любом положении магнитных полюсов. Инструкция составлена за рекордно короткий срок коллективом авторов из Императорской академии наук, куратор проекта – вице-президент Академии Александра Глаголева-Аркадьева.

– Познакомилась я на днях с госпожой Глаголевой-Аркадьевой, – заметила между делом Екатерина, вдевая в уши затейливые сережки из лабрадорита. – Мировая тетенька. Голос звучный, как у Ричарда Кинга, плечи как у Харитона, мужской сюртук носит, анекдоты про физиков рассказывает. Все академики по струнке перед ней. На Блюментроста, своего начальника, снисходительно смотрит, говорит, что он фантазер, в облаках витает, а главное в физике – практика.

– «Теория теорией, Мустафа, но конечная цель физики как науки – улучшение жизни людей», – это к разговору присоединился Перстень Екатерины. Включил запись совещания в Академии наук месячной давности. Громоподобные раскаты голоса Глаголевой-Аркадьевой заглушали звук телевизора. Их сменил уверенный и звонкий голос Мустафы: – «Физика – это в первую очередь искусство, как живопись или литература. Это творчество, это красота, клянусь самым ароматным жасмином садов благодати!»

– Да что ж такое-то, – Екатерина с некоторым раздражением вручную выключила запись, – уж слишком Разумным этот Перстень стал после обновления системы. Его и не просишь ни о чем, а он уже лезет со своими предложениями. Прямо слова при нем не скажи. А ведь это я еще Палочку-Выручалочку не включала. Некогда пока с ней возиться.

– По оценкам специалистов, – продолжал Ричард Кинг с экрана, – мировой переход на новые электростандарты займет около пяти лет. Все это время оба Магнита, сибирский и венесуэльский, будут находиться под особой охраной. Напомню, месяц назад закончилось возведение новых магнитных конструкций на месте временных, построенных двумя спасательными миссиями. Прочность модернизированных Магнитов не вызывает сомнений даже у скептиков. Эксперты уверяют, что новые конструкции способны выдержать любое стихийное бедствие и простоять не менее двухсот лет.

Ведущий помолчал. В эфире каждая секунда – на вес золота, а потому эта пауза показалась особенно значительной.

– Подчеркну, дамы и господа, – сказал он, глядя в камеру, – Великий электрический крах никогда больше не повторится.

Екатерина кивнула электронному Ричарду Кингу. После возвращения электричества императрица первым делом (ну, если не считать некоторых личных отвлекающих занятий) распорядилась направить в Сибирь и Венесуэлу грузовые самолеты с кучей всевозможного оборудования. На Байкале и в устье Апуре буквально за несколько дней возвели гигантские мощные магниты и обеспечили устойчивые молнии при помощи климатического оружия, разработанного на оборонном предприятии «Емеля». Опилочную машину Николая Константиновича бережно упаковали и привезли в Петербург, в музей Великого электрического краха, тут же организованный активистами Исторического общества.

– Внимание! Кивание головой может привести к смещению короны с заданной позиции, – предупредило Зеркало. – Рекомендовано: сохранять голову в неизменном положении.

– Нас тут как будто четверо, – с некоторым неудовольствием заметил Генри. – Пятеро, считая Ричарда. Телевизор-то ладно, он для того и создан, но до чего же болтливые у тебя гаджеты! Я вот на свой Перстень обновление закачивать не стал. Молчит, умница, не встревает в беседу. Иногда скучаю по тем временам, когда разумные устройства не мешали нам думать самостоятельно. Порой даже жаль, что Великий электрический крах больше не повторится.

– С чего ты взял? – Екатерина усмехнулась уголком рта. Зеркало тут же порекомендовало ей сохранять симметричную улыбку для удержания высокого процента величия.

– Так Ричард же Кинг пообещал, что не повторится, – обескураженно сказал Генри.

– Он телевизионщик, даже если и похож при этом на короля Артура, – пожала плечами Екатерина, махнув рукой на Зеркало. – А телевизионщикам верить нельзя. Ни в чем. Ты же сам сотрудничал с «Всемогущим» на проекте «Великая княжна точка лайв», должен знать.

– Это правда, – Генри задумчиво посмотрел в окно, на огромные телевизионные экраны, яркими пятнами отражавшиеся в Неве.

– Поэтому мы с премьер-министром подготовились ко всему, – Екатерина понизила голос, потому что это были сведения чрезвычайной секретности. – В каждом пункте с населением свыше пятидесяти тысяч человек организовали Императорские хранилища. Там всё, от консервов и гречи до спичек и ручных типографских станков, от прессованных опилок в брикетах до энергосберегающих палаток из фольги. А самое главное – там сотни инструкций для выживания при разнообразнейших стихийных бедствиях. Мы собрали Апокалиптическую Комиссию из писателей-фантастов, которые составили нам самые невероятные сценарии конца света, а еще мы учредили в «Емеле» особый отдел, который занимается разработкой средств спасения по этим сценариям. Так что насчет великих крахов не знаю, а вот голод и всеобщая растерянность точно больше не повторятся.

– И что же в этих сценариях? – поинтересовался Генри.

– О, нормальным людям такое и в голову не придет. Например, захват Земли межгалактической жижей. Или восстание разумных растений. Да мало ли что еще. Я тебе потом могу прислать электронный отчет Апокалиптической Комиссии. Увлекательнейшее чтение, сливки высокой литературы.

– У меня только одно желание, – признался Генри. – Чтобы при следующем апокалипсисе у меня работала камера.

Тем временем, Ричард Кинг с экрана разъяснял, откуда в стране возьмутся деньги для перевода всех электросистем на новые стандарты:

– На реализацию проекта пойдет та самая «копейка в год», которую мы должны платить в бюджет с нынешнего декабря. Закон вводился ради увеличения финансовой базы на содержание монарха. Но ее величество Екатерина Николаевна пожертвовала все эти средства на техническое развитие империи…

– Не жалеешь? – спросил Генри.

– Разве можно было поступить иначе? – сказала Екатерина.

– И в продолжение темы – сегодня в полночь смотрите большой аналитический репортаж Соломонова Жмыхова, – предложил Ричард Кинг. – Как случайно брошенная фраза легкомысленного телеведущего стала причиной грандиозного научного открытия?.. Почему никто не мог предположить, что строительство гранд-отеля «Эрмитаж» приведет к увеличению массы Луны?.. Как получилось, что потяжелевшая Луна спровоцировала неожиданный прилив жидкой мантии Земли и стала причиной инверсии магнитных полюсов?.. Чем похоже поведение магмы и океанов?.. Почему на совещании Лиги Наций было принято решение сохранить лунный отель, если его уничтожение навсегда устранит опасность очередного прилива магмы и повторной инверсии полюсов?.. Ответы на эти вопросы, интервью с Ангелом Головастиковым, впервые затронувшем тему приливов, а также увлекательный разговор с главой Академии наук Мустафой Блюментростом, номинированным на Нобелевскую премию благодаря установлению прямой связи между увеличением массы Луны и инверсией магнитных полюсов Земли… смотрите в репортаже Соломонова Жмыхова «Прилив идей».

– Слушай, а в самом деле, – удивился Генри, – почему отель решили оставить, если можно просто его разобрать и забыть об инверсии как о страшном сне?

– Нельзя остановить прогресс, понимаешь? – отозвалась Екатерина, поправляя бабушкину корону. – С тем же успехом можно запретить Интерсетку и радоваться, что не закачаешь оттуда компьютерные вирусы. Или не заводить детей, потому что от них одни проблемы. Но ведь дети – это еще и наше будущее, верно?

Генри подошел, присел на корточки перед ее банкеткой и аккуратно поцеловал супругу, вызвав ужасное возмущение Зеркала, которое стало требовать, чтобы Екатерина немедленно восстановила на губах одинаковую плотность слоя помады «Я на свете всех милее».

– К другим темам, – сказал Ричард Кинг из-под расписного потолка. – Граф Вяземский дал признательные показания. Подозреваемый сознался в заговоре против императрицы и рассказал детали планируемого покушения. В качестве улик в деле фигурирует фальшивый Перстень-Разумник с ядом, предназначенным государыне, и бумажные купюры на общую сумму в сто пять рублей, переданные графу организатором покушения, бароном Бланком…

Екатерина увлеченно целовалась с мужем, почти не слушая ведущего.

– Напомню, сам барон бежал в Швейцарию еще в октябре, однако несколько дней назад начальник Личной Канцелярии господин Ренненкампф объявил о том, что его агенты в Ленинвилле напали на след преступника…

– От Рененнкампфа не уйдешь, – пробормотала она, прижимаясь к мужу всем телом.

Генри промычал что-то неразборчивое и обхватил ее покрепче.

Зеркало сказало:

– Внимание! Зафиксирована расшнуровка корсета платья. Рекомендовано: зашнуровать обратно.

Перстень сказал:

– Пункт «Шнуровка корсета» найден в приложении «Мои планы на сегодня». Пометка: «Попросить мадам Столыпину». В «Контактах» найден номер мадам Столыпиной. Идет вызов.

– Отменить, отменить! – Екатерина ожесточенно затрясла рукой с Перстнем. Только мадам Столыпиной ей тут сейчас и не хватало.

Генри увлек жену на бархатный диванчик, подальше от болтливого Зеркала.

– Экс-король Испании Луис Второй найден, – радостно сообщил Ричард Кинг. – По информации испанского телеканала «Йо флипо!», бывший монарх скрывается в бенедектинском монастыре Монсеррат, представляющим собой неприступную горную крепость. Как говорят, Луис залечивает там раны от несчастной любви… Возможно, в этом ему помогает всемирно известное вино, которое производят монахи-бенедектинцы… Настоятель Монсеррата отказался выдать беглеца светским властям… Между тем, Испания начала выплаты компенсаций пострадавшим странам и отдельным лицам. В частности, по личному распоряжению нового короля Испании Мануэля в Венесуэле рядом с поселениями индейцев яномамо возводятся школы и больницы…

– О, Кейт, – сказал муж.

– О, Генри, – сказала жена.

– Акции фармацевтической компании короля Мануэля резко взлетели после того, как глава Испании рассказал, что он вскормил своего водяного коня особыми витаминами…

– Что? – вскричала Екатерина, отстраняясь. – Ну каков наглец, а? Сам вскормил! Нашего Келпи – сам он якобы вскормил!.. Ой, Генри, посмотри, мы все платье измяли.

Генри сел, тяжело дыша.

– Прости, дорогая. Я, кажется, потерял голову.

– Это дурацкий Мануэль голову потерял! – Государыня была вне себя. Пока Генри зашнуровывал обратно корсет ее атласного зеленого платья, Екатерина сердилась: – Мы ему Келпи на золотом блюдечке преподнесли, в обмен на прекращение войны. А теперь Мануэль всем рассказывает, что Третью мировую он остановил просто по благородству своего характера, а водяного коня, видите ли, вскормил своими витаминками!

– Парню же надо где-то достать денег на выплату всех международных компенсаций, плюс попутно свой авторитет приподнять, – сказал муж, затягивая корсет. – Тебя-то он в свое время упустил. Да еще и с позором. Проиграл своему исконному врагу, англичанину. – Генри удовлетворенно, по-мужски, хмыкнул. – К тому же биохакинг еще не получил всемирного одобрения. Мои лох-несские ребята не хотели бы пока привлекать к себе излишнего внимания. Хватит им уже и того, что я Ангела к ним отправил. Обещали подправить ему генный код, чтобы избавить от красного пятна на щеке. Починят ДНК в лучшем виде. Они обожают его видеодневник. Называют лучшим шоу третьего тысячелетия.

– Повезло, что сегодня на церемонии Головастикова не будет, – искренне сказала Екатерина, вновь усаживаясь перед Зеркалом. Зеркало неодобрительно замигало красным огоньком в верхнем углу и выдало список срочных действий по коррекции образа, от «Повернуть корону на 37 градусов вправо» до «Припудрить следы от поцелуев на шее». – А то наш красавчик Ангел опять перетянул бы все внимание на себя, а я болталась бы где-нибудь на заднем плане, как группа поддержки Головастикова.

Ричард Кинг благодушно продолжал:

– Новые назначения в правительстве Российской империи. Мелисса, наш новый-старый премьер, хотя язык не поворачивается назвать старой эту прелестную молодую женщину…

– А все-таки назвал, – заметила Екатерина, подкрашивая губы.

– …назначила на пост военного министра Семена Столыпина, бывшего обер-камергера ее величества, отличившегося в Великой электрической миссии.

С экрана полилось восторженное интервью мадам Столыпиной: «Я всегда знала, что мой Сенюшка лучше всех… Он идеально подходит для любой должности! Нет в мире такой должности, которая была бы для него достаточно хороша! Не знаю, может, новая работа помешает Сенюшке жениться, ведь это сколько дел, сколько обязанностей, не до молодой жены! Но тут уже ничего не поделаешь, нужно просто смириться и служить верой-правдой родному Отечеству. Жен-то может быть много, а Отечество – одно, не устаю это повторять своему милому Сенюшке».

– В «Контактах» найден номер Семена Столыпина. Идет вызов, – заявил Перстень Екатерины.

– Отменить, Нептун тебя проглоти, отменить вызов! – скомандовала Екатерина. – Я с Сеней вот-вот увижусь лично. Хотя и буду скучать без его помощи.

– Не дадут тебе скучать, – предрек Генри, показывая на экран.

Ричард Кинг с весьма довольным выражением бородатого лица вещал:

– Кто же станет новым помощником Екатерины Третьей? Узнаем совсем скоро на «Всемогущем». Объявлен конкурс на должность обер-камергера императрицы. Реалити-шоу получило название «Ваш’величество точка лайв». Заявки принимаются на официальном сайте Зимнего дворца, электронный адрес вы видите на своих экранах…

– Поверить не могу, что опять подписала контракт с Левинсоном, – вздохнула Екатерина.

– Лучше так, чем наш развод в прямом эфире, – Генри проверил ручную камеру – приближалось время выхода государыни к народу. – К тому же он обещал снять мультик про Фокси по моему сценарию.

– Новому обер-камергеру придется непросто, – интриговал зрителей Ричард Кинг, – ему придется втискивать в плотное расписание государыни уход за ребенком. Эксперты полагают, что именно сейчас в семье Романовых сложилась наиболее благоприятная ситуация для рождения наследника престола…

Екатерина растерянно ахнула:

– Что же это они себе позволяют? О том, что я беременна, я тоже из телевизора узнаю?

Генри же заметно обрадовался:

– Вот! Вся империя и даже какие-то многоумные эксперты нас одобряют! Главное, чтобы в Опочивальню не пришли одобрять, а так я не против.

– И это еще не все вызовы, с которыми столкнется новый обер-камергер, – Ричард Кинг сдержанно улыбнулся в бороду. – График его венценосной начальницы, помимо всего прочего, должен также учитывать учебу императрицы в Санкт-Петербургском университете. Накануне приемная комиссия факультета истории рассмотрела вступительное эссе Екатерины Николаевны Романовой и после некоторых дискуссий приняла абитуриентку на курс.

– Ура! – Екатерина захлопала в ладоши. – Ты слышал? У меня будет второе высшее! Я поступила! А ведь и правда, «Всемогущий» знает больше нас.

– Итак, дамы и господа, – голос Ричарда Кинга приобрел просто-таки космическую глубину, – скоро вы увидите ее в роли матери, в роли примерной студентки, а прямо сейчас – в роли государыни всероссийской! Встречайте – ее величество Екатерина Фантастическая!

Телевизор в роли церемониймейстера сработал превосходно. Толпа на улице взорвалась восторгами.

– Пора, – сказала императрица.

– Пора, – Генри набросил ей на плечи теплую темно-зеленую пелерину и включил камеру. – Я люблю тебя.

– Я люблю тебя, – Екатерина взялась за ручку двери. – И свою империю.

В ноябре в Петербурге темнеет рано. «Ничего, вот запустим Второе солнце, будет всегда светло», – думала Екатерина, выходя на крыльцо Зимнего. Но и сейчас на площади было очень красиво. Столб света поднимался от теплой мостовой и растворялся высоко в атмосфере. Повсюду кружили светлячки-квадрокоптеры, разносили горячие напитки из ближайших таверен и многочисленных «Омел». По краю темного небосвода величественно плыла Луна.

Возле лестницы императрицу ждал верный Кирин. Но она решила пройти весь путь до Александровской колонны пешком. Без охраны. Сегодня у нее было двести миллионов телохранителей, и все они – россияне. С ней дружески здоровались, ее приветствовали, ей аплодировали – без верноподданических истерик, без пошлых розовых сердечек. И это было здорово. Она была первой среди равных. Она была одной из них – и вовсе не чувствовала себя одинокой, несмотря на то, что шла совсем одна. Она ощущала мощную, надежную, как эта брусчатая мостовая, поддержку народа.

У массивного гранитного подножия колонны высилась воздушная сцена. Екатерина легко взбежала по ступеням, позабыв про тяжесть короны.

На сцене ее ждали. Самые близкие и родные. Те, бе