Раубриттер (II. - Spero) (fb2)

- Раубриттер (II. - Spero) (а.с. Раубриттер-2) 565 Кб, 146с. (скачать fb2) - Константин Сергеевич Соловьев

Настройки текста:



Раубриттер (II. - Spero)

Часть 1

Spero

Всякому правому намерению пусть предшествует надежда.

Она иногда помогает даже в дурном и потому справедливо,

чтобы еще более она содействовала в добре

Григорий Богослов

В этом городе было до чёрта дверей.

За последние несколько часов Гримберту довелось ощупать по меньшей мере несколько десятков, так что под конец он уже научился представлять дом, едва лишь коснувшись его двери кончиками ставших удивительно чувствительными пальцев. Двери, покрытые краской и лаком. Двери, сбитые из осклизлых досок. Двери, окованные стальными полосами. Ни одна из них не была нужной ему дверью.

Забавно, подумал он, ощупывая клюкой влажную после утренней росы мостовую, прежде мне никогда не приходилось касаться стольких дверей. Любая дверь, в сторону которой я смотрел, оказывалась мгновенно открыта услужливой рукой оруженосца или пажа.

Клюка прыгала по брусчатке, вышибая из нее неприятный звонкий звук – стек-стек-стек-стек-стек! Несмотря на то, что Гримберт успел изучить эту часть города, за это утро он дважды он оказывался в сточной канаве, а один раз едва не переломал ноги, споткнувшись о рассохшуюся бочку.

Нужную дверь он узнал мгновенно, едва лишь положил ладонь на шее шершавую, как корпус старого корабля, поверхность. Две стальных полосы, причем нижняя ржавая и немного выгнута. Щербатый шрам поперек. А вот и две едва ощутимые царапины возле петли – невидимый для обычных людей знак, оставленный им накануне. Его пальцы мягко скользили по двери, точно пальцы священника по кафедре церковного органа, разве что делали это совершенно бесшумно.

Ошибки не было, дверь та самая. Но у Гримберта ушло не меньше полуминуты, чтобы сосредоточиться и найти в себе силы постучать в нее.

- Ну, ты, бездельник! Чего скребешься поутру? Почто мешаешь спать честному христианину?

Голос у хозяина был тяжелый и грубый, немного скрипящий, под стать самой двери. Но если дверь Гримберт успел ощупать, ощутив пальцами грубо сбитые доски, по части внешности хозяина дома ему оставалось только догадываться. Что-то подсказывало ему, что тот едва ли обладает утонченными чертами лица.

- Доброго дня, хозяин, - Гримберт отвесил поклон, почти такой же долгий и уважительный, какой ему случалось отвешивать архиепископу, - Да принесут ангелы Господни радость под сень этого дома!

Радостью под сенью этого дома не пахло, это он ощутил сразу же, едва лишь распахнулась дверь. Пахло затхлостью, сырым углём, конским навозом и жухлым сеном. Словом, пахло почти так же, как в любом доме Бра. Разве что в этот раз к запаху примешивался тонкий аромат винной кислятины – привкус чужой брезгливости.

- Пусть приносят, главное, чтоб под дверь не насрали. Я что, похож на человека, подающего милостыню?

Гримберт ощутил облегчение – этот голос он узнал сразу же. Скрипучий, недобрый, он напоминал рокот старого двигателя, который отработал много лет без перерыва, но который еще каким-то образом продолжает работать, несмотря на ржавчину и износ. Даже легкая напевность, которую Гримберт машинально определил как иберийский акцент, не придавала этому голосу мелодичности.

- Черт, да ты слепой… - к раздражению прибавилась легкая досада, - Все равно не подаю. Катись лучше к собору Святого Филиппа, может, заработаешь пару грошей. Только лучше бы тебе успеть до конца утренней службы, а то больно уж много вашей публики на паперти. Чего-чего, а калек в этом городе хватает…

Чувствовалось, что хозяин крепко не в духе, говорил он сквозь зубы, а свет новорожденного дня, который Гримберт ощущал на лице теплым медяком, дарил ему не столько радость, сколько головную боль. Скорее всего, лишний кувшин вина, опрокинутый им вчера в трактире, не пошел во благо.

Гримберт машинально поправил тряпицу на лице. Заскорузлая, давно не стиранная, она должна была выглядеть отталкивающе, но он старался не снимать ее лишний раз, по опыту зная, что без этого прикрытия его лицо вызывает у собеседника отвращение и ужас.

- Я не прошу милостыню, - смиренно произнес он, - Ты ведь Берхард Безрукий?

Еще несколько секунд тишины. Каждая из которых показалась Гримберту тяжелым жерновом, дробящим его кости. От этого ожидания отчаянно зудели воспаленные швы под робой, заставляя крепко стискивать зубы.

Человек, отперший дверь, явственно насторожился:

- А тебе-то что?

Гримберт улыбнулся. Еще на рассвете он умылся из придорожной канавы и натер зубы песком, чтобы сделать улыбку хоть сколько-нибудь привлекательной. Не самое простое занятие, когда лишен возможности увидеть свое отражение, но он надеялся, что это сделало его лицо, покрытое уличной пылью, хоть сколько-нибудь заслуживающим доверия.

- Если ты Берхард, я хочу предложить тебе сделку. Выгодную сделку.

Берхард высморкался, звучно и обстоятельно.

- Сделка? – судя по влажному шлепку, плевок шлепнулся в дюйме от ноги Гримберта, - Какой мне прок от сделки со слепым, скажи на милость? Будешь высматривать, с какой стороны встает солнце? Может, мне еще нанять безногого, чтоб бегал для меня за водой?

Немолод, машинально отметил Гримберт. Немолод и невоспитан. Добродетели в нем не больше, чем в голодной крысе, подбирающейся к рассеченному животу умирающего. Таких пруд пруди в любом городе, и Бра не исключение. Проклятая уличная порода. Проклятый город.

Словно уловив его мысль, город будто в насмешку издал новую порцию вибраций, подтверждающих, что в его каменных недрах, необъятных, как у библейского чудовища, уже зарождается свежая утренняя жизнь, сбрасывая с себя ночное оцепенение. Гримберт не мог видеть его обличья, но обоняние и слух фиксировали все эти бесчисленные сигналы, вызывавшие в его теле подобие болезненной судороги.

Звон конских подков по щербатой мостовой. Треск старых дверей. Скрип телеги угольщика. Залихватский мальчишечий свист. Протяжное хлопанье ставен. Сонные, наспех брошенные, ругательства. Куриное кудахтанье. Звон кочерги в печи. Звон разбитого стекла. Хриплый петушиный возглас.

Бра просыпался, гремя на тысячи голосов, скрипя, ворча, кляня жизнь, треща старыми дверями, звеня колодезными цепями, стряхивая с крыш жухлую солому, грохоча сапогами и наполняя улицы колючим людским гомоном, перед которым Гримберт ощущал себя особенно беззащитным.

- Мне не нужны деньги, - произнес он, силясь сохранить на лице улыбку, норовящую отлипнуть, как краска от трухлявой стены, - Напротив. Это я готов заплатить тебе.

Этот Берхард Однорукий явно не был самым большим умником в Бра. Гримберту показалось, что он слышит скрип тяжеловесных шестерен в голове у собеседника. Шестерен более старых, чем ратуша этого жалкого городишки.

- Заплатить мне? Это за что же ты хочешь мне заплатить, слепец?

Нужные слова были заготовлены загодя и ждали своей очереди, как снаряды в боеукладке. Прикоснувшись к ним, Гримберт ощутил под языком кислый металлический привкус. Обратного пути не будет, господин маркграф. Ты знал это еще до того, как твой кулак коснулся двери.

Тяжело говорить с человеком, лица которого не видишь. Будто обращаешься к зыбкой изменчивой тени, пляшущей где-то рядом. Тем сложнее придать голосу необходимую убедительность.

- Мне нужен человек, который отведет меня к Бледному Пальцу. Говорят, ты хорошо знаешь Альбы. Я готов нанять тебя в качестве проводника.

У туринских палачей была давняя, невесть в каких веках заведенная, традиция. Завязав жертве глаза и уложив ее на плаху, они не сразу обрушивали на ее шею удар топора. Они нарочно тянули время, испытывая и неспешно подправляя кромку топора, проверяя веревки и совершая еще множество кажущихся бессмысленными действий. Гримберт знал, что все эти действия совершаются из тщательно просчитанного умысла. От долгого ожидания толпа начинала заводиться, распаливая сама себя, жертва же, терзаемая пыткой ожидания, иногда начинала корчиться, словно в агонии, задолго до того, как ее муки милосердно обрывал топор.

Ожидая ответа Берхарда, Гримберт ощущал себя так, будто ёрзает по плахе щекой по меньшей мере несколько часов.

- Я что, похож на поводыря? – раздраженно рыкнул тот.

- Ты похож на человека, который хорошо знает Альбы.

- Вот именно, дурак ты набитый. Будь у меня железные сапоги, я бы их уже трижды стоптал об эти чертовы камни!.. Но я еще не выжил из ума, чтобы тянуть в горы слепого!

- Я слышал, ты лучший гонец в Бра. Знаешь каждую складку и каждый камень. За день можешь доставить письмо из Тестико в Вазию. Мне нужен именно такой человек, чтоб добраться до Бледного Пальца. И я готов заплатить. Сорок полновесных денариев имперской чеканки.

Он наощупь достал несколько щербатых монет и покрутил в пальцах. Прохладное серебро приятно охладило внезапно вспотевшую ладонь.

Берхард вновь надолго замолчал. Гримберт напряженно слушал его хриплое дыхание, пытаясь понять, о чем тот думает. Судя по голосу, этот человек немолод. В Бра не так много фабрик, как в прочих городах Салуццо, оттого воздух относительно чист, иногда на здешних улицах можно встретить даже пятидесятилетних стариков. Сколько ему? Сорок? Сорок пять? Не тот возраст, когда серебро туманит разум. К тому же, жадные люди редко возвращаются из Альб живыми. Нет, алчность – едва ли та наживка, на которую надо ловить этого мерзавца. Гримберт стиснул зубы. В его арсенале других сейчас не было.

- Ты когда-нибудь был в Альбах?

Вопрос был задан холодно, без любопытства.

- Что?

- Был когда-нибудь в здешних горах? – нетерпеливо повторил Берхард.

Да, хотел было сказать Гримберт. Иногда мы с загонщиками отправлялись в предгорья Альб, чтоб затравить пещерного медведя или перехватить с егерями шайку контрабандистов, шныряющих горными тропами на границе Туринской марки.

Хорошее было время, веселое время. С контрабандистов сквайры заживо срезали кожу и прибивали ее к окрестным деревьям. Окрестные рыцари шутливо называли такие «Туринскими указателями».

- Нет, - смиренно ответил Гримберт, - Не приходилось.

Берхард презрительно фыркнул и звук получился сухой, почти металлический.

- Эти горы убили больше народу, чем три последние войны и Железная Ярмарка. Они не любят дураков. А я буду кромешным дураком, если сунусь туда, да еще и со слепым на поводке. Да ты разобьешь себе голову о первый же столб, не дойдя до городских ворот!

- Я не стану обузой. - Гримберт позволил себе немного повысить голос, - У меня нет глаз, это верно, но голова как будто на месте.

- В таком случае ты сообразишь, как побыстрее убраться с моего порога.

Дверь захлопнулась с гулким деревянным стуком, похожим на тот звук, который при резком смыкании издает крышка гроба. Гримберт подался было вперед, рефлекторно пытаясь задержать ее свободной от клюки рукой, но потерял равновесие, споткнувшись о булыжник, и едва не упал. Обступившая его темнота гадливо засмеялась, сквозь этот смех лязг задвигающегося засова показался еще более тягостным звуком.

Вот и все. В теле вдруг закончились силы. Вытекли, как вода из треснувшего кувшина. Ноги загудели, будто им уже пришлось пройти сотни миль по острому горному камню, все сухожилия обмякли, перестав удерживать члены. В груди затрещали неправильно сросшиеся ребра, полыхнул огненной рекой растянувшийся на боку рубец.

Болван. Болван. Проклятый болван.

Гримберт тяжело опустился на мостовую возле двери, пытаясь унять разыгравшееся сердцебиение и расслабить сведенные судорогой пальцы. Как обычно в такие моменты, вспыхнула сводящая с ума резь в глазницах, как будто там еще оставалось что-то, что могло болеть. Темнота заплясала вокруг, вызывая мучительное головокружение и слабость.

Гримберт изо всех сил стиснул деревянную рукоять своей клюки. Справиться с болью было непросто, однако возможно. Слабость тоже рано или поздно отступала – тело, хоть и порядком потрёпанное, всё еще было достаточно молодо, чтобы восстановить силы. Но против самого страшного своего противника, против темноты, он был бессилен.

Темнота была всевластна. Он не мог прогнать ее ни на миг, даже если бы поднес к лицу пылающий факел. Она не отступала, как трусливая ночь на рассвете, едва лишь заслышав крик петуха. Она утвердилась подобно тирану, окутав собой и поглотив все то, что было ему прежде знакомо. Предметы, которых он касался, состояли из темноты. Земля, по которой он шел, была темнотой. Люди, голоса которых он время от времени слышал, тоже были лишь сгустками темноты.

Самыми страшными были первые дни, когда он только учился осознавать это. Что темнота, окутавшая все вокруг, это не чудовище, вторгшееся в привычный ему мир. Отныне темнота – это и есть его новый мир.

Спокойно, приказал он себе. Спокойно, ты, жалкое дрожащее отродье. Если бы ты отступал всякий раз, когда судьба подкидывала тебе подлость, ты бы и пятился всю жизнь, как речной рак.

Мысленно досчитав до ста и убедившись, что сердцебиение улеглось, Гримберт нащупал свою клюку и устроился на теплом камне мостовой неподалеку от двери, вытянув перед собой собранные горстью ладони.

Если вечная ночь и была способна чему-то научить, так это терпению.

***

К полудню ему удалось набрать лишь четыре асса – жалкая цена за долгие часы проведенные под светом немилосредного осеннего солнца, норовящего сжечь кожу даже сквозь тряпье на лице.

Возможно, этот Берхард был прав, мрачно подумал Гримберт, ощупывая пальцем сложный герб маркграфства Салуццо на теплом медном профиле монеты. Возможно, ему в самом деле стоило отправиться к собору Святого Филиппа. После утренней службы народ благодушен, у него был бы шанс заработать добрых десять ассов. А может, и дюжину, если стонать погромче.

Явите жалость к несчастному калеке, глаза которому выкололи мавры, но который по-прежнему взирает на мир с христианским смирением!..

С другой стороны… Гримберт зло хрустнул костяшками пальцев. С другой стороны, вместо горсти меди он мог получить кое-что иное. Сломанную руку или выбитые зубы. Несмотря на то, что Железная Ярмарка не собрала в тихом провинциальном Бра той жатвы, которую собрала во всем маркграфстве Салуццо, количество калек в городе было таково, что паперть перед собором Святого Филиппа нередко превращалась в поле настоящей битвы между увечными и калеками всех мастей.

Безрукие, безногие, истекающие гноем, с разбухшими чреслами и изувеченными лицами, они стекались к утренней службе подобно саранче, перекрывая проповедь священника своим злым клёкотом. Соберись они все разом, уже могли бы идти маршем на Аахен – если бы только эта армия увечных смогла прошагать хотя бы милю в едином направлении…

Гримберт старался держаться подальше от прочих. Слепой человек в драке столь же беспомощен, как набитое тряпьем чучело против боевого рыцарского доспеха, это он уже успел понять на своей шкуре. Если в Бра и были существа более беззащитные, чем он сам, так это химеры, но Гримберт скорее лишился бы второго легкого, чем вступил бы с ними в потасовку – одна мысль о прикосновении к химерам вызывала ужас.

Химеры никогда не толпились на паперти, клянча свою порцию меди. Их тела были слишком слабы для этого. Днем они прятались от жгучего солнца в погребах и подворотнях, чтобы вечером выползти на улицы, пугая прохожих монотонными стонами и испуская такие богохульства, что прочь бежали, подобрав рясы, даже церковные служки. И хоть Гримберт не видел их воочию, он машинально стремился убраться подальше, если слышал приближение химеры.

Услышав далекий колокольный звон, возвещающий обедню, Гримберт спрятал собранную медь в потайной карман на своей ветхой робе и наощупь достал из котомки снедь – четвертушку ржаного хлеба. Хлеб был сухой, ломкий, как алебастр, наполовину состоящий из прогорклой целлюлозы, но Гримберт держал его крепко, как золотой слиток. Вырвать у слепого хлеб – тяжелый грех, но каждый бездомный знает, что голод куда как тяжелее.

Ел он медленно, экономя силы даже во время трапезы. Хлеб он отламывал маленькими кусками и отправлял в рот, позволяя тому пропитаться слюной и разжевывая до тех пор, пока жесткое крошево не таяло на языке, оставляя в желудке приятную сосущую тяжесть. Если Господь милостив, сегодня ему удастся найти на рынке пару гнилых картошек или брюкву. Если нет, остается шанс украсть горсть овса у лошадей возле трактира, размочить и съесть перед сном. Но Гримберт знал, что не пойдет ни к рынку, ни к конюшням. Сейчас у него была более важная забота, по сравнению с которой мерк даже голод.

Но как бы он ни был поглощен едой, скрип двери он расслышал совершенно отчетливо.

- Фурункул Святого Агриция! Какого дьявола ты околачиваешься возле моей двери?

- Жду, - покорно ответил Гримберт, пряча хлебную корку в рукав, - Мое предложение все еще в силе. Сорок денариев серебром за то, чтоб ты отвел меня к Бледному Пальцу.

- За сорок денариев я могу пернуть тебе под нос, - хрипло отозвался Берхард, - И дать два асса сдачи. В удачный день я зарабатываю две сотни. И можешь мне поверить, я не назову удачным день, когда мне приходится оказаться поблизости от Бледного Пальца! Сказано тебе – убирайся!

Гримберт хорошо ощущал исходящую от него злость. В сочетании с тяжелым запахом пота и дешевого вина она заставила бы попятиться даже самого отчаянного городского калеку. Но Гримберт знал, что скорее откусит себе пальцы на руках, чем позволит сделать хоть шаг назад.

Единственным, что подпитывало его измученное, замерзшее и истощенное тело, был огонек надежды в груди, похожий на пламя лампадки. Но этот крохотный огонек сейчас давал ему больше энергии, чем термоядерный реактор рыцарского доспеха класса «Феррум».

- От тебя смердит, как от падали, - с нескрываемым отвращением произнес Берхард, - Гляди мне, будешь наседать – не посмотрю, что слепой, отделаю так, что остатки и на сангвинарную фабрику не примут!

Гримберту потребовалась вся выдержка, чтобы не ответить дерзостью и сохранить почтительную позу. Может, этот Берхард и не большого ума, но он несколько лет возвращался живым из Альб, а это уже говорит о нем больше, чем любые титулы и звания.

- Можешь избить меня, это ничего не изменит. Мне нужно к Бледному Пальцу.

Берхард сквозь зубы процедил короткое богохульство, недостаточно опасное, чтобы заработать Печать Покаяния, но вполне весомое, чтобы принести господину Безрукому серьезные неприятности, услышь его священник. Впрочем, Гримберт сомневался, что Святой Престол сильно озабочен своей паствой в Бра. В этом маленьком городке, примостившимся в предгорьях Альб, была всего одна церковь, еще одно подтверждение его удаленности от столицы маркграфства Салуццо.

- Что тебе до Бледного Пальца? – спросил он жёстко, - Отвечай, увечный, или я не посмотрю на твою поганую морду и навешаю тумаков так, что всех святых вспомнишь!

Инстинкт самосохранения, похожий на воющую внутри кокпита сирену разгерметизации, требовал осторожности. Но Гримберт знал, что есть тактические ситуации, в которых уклонение лишь затягивает неизбежное. Когда на твой доспех обрушивается гибельный кинжальный огонь, отступление может быть фатальным. Нельзя подставлять уязвимые места брони. В такой ситуации единственный шанс победить – развернуться к врагу лицом и атаковать, используя всю доступную огневую мощь.

Гримберт сделал короткий выдох. У него больше не было орудий, не было многотонной машины, способной сминать стены. Но было то, что вело стального воина в бой.

- Мне надо то, что ты нашел у Бледного Пальца.

Берхард тяжело засопел.

- Это откуда же ты знаешь, что я там нашел, шельмец?

Еще два коротких выдоха, чтоб унять накатившую дрожь.

- Подслушал в трактире. Во «Вдове палача» два дня назад.

В животе образовалось на редкость гнетущее сосущее чувство. Даже вздумай он отшвырнуть клюку и пройтись по вершине городской стены, это и то не было бы вполовину опасным, как этот трюк.

Берхард заворчал, как ощерившийся уличный пёс.

- Что-что?

Гримберт понял, что запас отпущенного ему времени совсем не так велик. А может даже, уже истёк до капли.

- Не специально, так уж вышло, - поспешно произнес он, - Вы с приятелями пили там вино, кто-то их и сказал, мол, в Альбах много сокровищ спрятано, только некоторые таковы, что лучше к ним вовсе не прикасаться. Тут-то ты и сказал про Бледный Палец. Про свою находку.

- Шпионил, значит, крыса слепая? – хмуро осведомился Берхард, - Сам признался?

Гримберт покачал головой. Тяжело вызвать доверие у человека, когда половина твоего лица скрыта грязным тряпьём. Как сказал какой-то древний святой, глаза – зерцала души. Душа слепого всякому представляется чем-то вроде склепа.

- Не шпионил. Хозяин трактира иногда пускает меня по доброте душевной погреться в углу. Многие не обращают на меня внимания, сижу-то я тихо. Я слепой, но не глухой, с ушами у меня все в порядке. И я знаю, что ты нашел под Бледным Пальцем.

- А потом?

- Потом я тайком шел за тобой до твоего дома. Ты горланил песни и спотыкался, так что это было не сложно. Пометил дверь, чтобы прийти сегодня и…

Какая-то сила взяла его за ворот треснувшего плаща и подняла так, что зубы невольно клацнули друг о друга, а мочевой пузырь тревожно заныл.

- Уходи, - тихо и как-то невыразительно произнес Берхард, - Бери свою клюку и проваливай отсюда подобру-поздорову. Понял?

- П-понял, - с трудом выдавил из себя Гримберт, едва размыкая спекшиеся губы.

- И лучше до темноты. Фонарей здесь нет, еще споткнешься, упадешь…

Берхард выпустил его, позволив упасть обратно на мостовую. И, поколебавшись, вернулся в дом. Вновь хлопнула тяжелая дверь.

Ублюдок, подумал Гримберт, пытаясь унять змеиную злость, скапливающуюся в уголках уставшего и измученного тела. Полугодом ранее ты визжал бы от ужаса, извиваясь в руках моих сквайров и прося оставить ему в виде особой милости хотя бы по одному пальцу на руках. Ты умолял бы показать его сиятельству маркграфу не только Бледный Палец, но и все, что тот пожелает. И господин маркграф позволил бы тебе это, прежде чем швырнуть в самую глубокую пропасть Альб.

Гримберт попытался унять ярость вместе с болью в ушибленных ребрах. Спокойно, приказал он себе. Властно и сосредоточенно, как приказывал когда-то бесприкословному «Золотому Туру». Сейчас ты не можешь позволить себе такую роскошь. Может быть, потом. Если Господь явит свою милость, если все сложится наилучшим образом, если хотя бы в этот раз он сам не ошибется…

Для успокоения тревожно вибрирующей души можно было бы прочитать несколько молитв. Некоторые молитвы с их мелодичной латинской напевностью при всей их бесполезности умеют настроить на сосредоточенный лад, например, «Конфитеор» или «Агнус Деи». Но Гримберт не стал читать молитв. У него была своя собственная, которая не значилась ни в одном бревиарии Святого Престола. Совсем короткая, состоящая из семи слов, она обладала свойством утешать его в минуты отчаянья и придавать сил в те мгновенья, когда все усилия казались тщетными.

Гримберт повторил ее про себя трижды и принялся готовиться к ночлегу.

Ночь обещала быть прохладной.

***

Осень на северном побережье Лигурийского моря всегда была скверной порой года, скорее всего, из-за близкого расположения Альб. Днем стекающий с гор ветер нес в город сухость и жару, от которых кости в теле, казалось, трещат как головешки в костре. Однако ночью холод брал свое, заключая Бра в жесткую осаду и высасывая из нагревшегося за день камня все тепло до последней капли.

Ветхое тряпье не спасало от него, тупые зубы холода с легкостью проникали под тонкий плащ и терзали плоть так, что Гримберту самому хотелось грызть зубами камень. Ночной ветер, острый, как нож уличного разбойника, норовил вспороть тело от горла до паха и по-дьявольски скрежетал в печных трубах.

К тому моменту, когда в Бра заглянул рассвет, Гримберт ощущал себя так, словно всю ночь грузил на подводу мешки с камнями, а сил сделалось даже меньше, чем было прежде.

Рассвет…

Иногда Гримберту казалось, он бы отдал треть жизни за возможность увидеть, как над черепичными крышами Бра медленно встаёт солнце. Но в мире, сотканном из тьмы, больше не существовало рассветов. О наступлении утра он узнавал благодаря фабричному гудку, похожему на рёв заточённого в камне исполинского чудовища, требующего утолить его голод.

Этот день был еще хуже вчерашнего. Медь куда реже звенела о камень, и даже когда звенела, чаще всего это оказывались не монеты имперской чеканки, а их обрубки, сохранившие едва ли половину веса, а то и вовсе железные обрезки, брошенные шутниками. Гримберт жадно хватал их, раня пальцы, и это должно было выглядеть ужасно забавно. Какой-то мальчишка, тоже шутки ради, бросил в него булыжник, но, по, счастью, не попал в лицо, камень лишь рассек скулу.

Ближе к полудню на него наткнулся какой-то старый бенедиктинец и добрый час читал ему наставления о вреде праздного образа жизни для души и необходимости очищения помыслов для вхождения в Царствие Небесное. Гримберт с готовностью согласился со всем, надеясь выручить за эту душеспасительную лекцию хотя бы евхаристический хлебец или черствый сухарь, но получил лишь пару молитв, которые ни в коей мере не уменьшили точащего его изнутри чувства голода.

Хлеба больше не было. Гримберт напрасно шевелил челюстями, воображая, что жует, это ничуть не помогало унять телесные муки. Терпи, шептал он сам себе. Были времена, когда тебе было куда хуже.

Например, в тот день, когда он ступил на мостовую Арбории, впервые лишенный возможности ее видеть. На его лице была окровавленная тряпка, боль вгрызалась в мозг подобно обезумевшим хорькам, прокладывающим себе путь прямо сквозь глазницы. Оглушенный этой болью, он не сразу понял страшное. Что темнота, окружившая его, глухая как колодец в беззвездную ночь, окончательная, как забытый людьми склеп, больше никогда не уйдёт.

Теперь он принадлежит ей душой и потрохами до конца своей жизни.

Он бросился бежать, налетая на прохожих, падая, вновь вскакивая и беспрестанно крича. За спиной ему мерещился топот погони – это слуги Лаубера бежали следом, чтобы закончить начатое. Графу Женевскому требовались не только глаза Гримберта. Ему требовалась его печень и его желудок. Его уши и его гортань. Рёбра и почки. Ему требовалось всё, из чего состоял Гримберт, все до последней унции плоти…

Он бежал, не зная куда, пока не упал, окончательно выбившись из сил, исторгая из себя слизь и рвоту, как загнанная лошадь. Вокруг слышались смешки и ругательства на грубом лангобардском наречии, а он шарил вокруг себя руками, беспомощный, словно ребёнок, еще не понимающий, не смирившийся, не способный понять в полной мере, что предыдущая жизнь кончилась, отгородившись от него тяжелым театральным занавесом, и занавес этот больше никогда не распахнётся.

Дрожа от рассветного холода, Гримберт ждал одного-единственного звука. Скрипа двери. И дождался его.

В этот раз Берхард не выругался, лишь тяжело вздохнул.

- Еще одна ночь на улице – и сдохнешь, погань слепая, - бросил он хмуро, - Только вот не думаю, что ты опосля этого станешь лучше пахнуть…

- А от тебя несет вином, как от старой бочки, - ответил, лязгая зубами, Гримберт.

Если Берхард, разозлившись, треснет его кулаком в лицо, хуже не станет. По крайней мере, на какое-то время он сможет забыть про холод.

- Если почуешь, что помираешь, отползи в канаву, что ли. А то пока тебя стражники уберут, на всю улицу смрад стоять будет.

- Обидно будет, если они прихватят причитающееся тебе серебро.

- Сорок денариев? – усмешка Берхарда и сама походила на скрип несмазанной двери.

- Сорок денариев – это только задаток.

Гримберт произнес это безразличным тоном, но внутренне сжался.

Это было похоже на выстрел в условиях плохой видимости. После того, как гашетка нажата и тишину разрывает отрывистый выхлоп орудия, проходит около полу-секунды, прежде чем «Золотой Тур» бесстрастно констатирует попадание или промах. Но в темноте время тянется куда дольше, это он давно выяснил.

Что его ждет? Попадание или промах?..

- Задаток, значит? – Берхард издал отрывистый смешок, - Ну а что ж положишь наградой? Клюку твою, может? Или тряпьё?

Гримберт погладил отполированную ладонями рукоять посоха.

- Можешь взять и ее, если она так тебе ценна. Но у меня найдется кое-что, что подойдет тебе куда больше. Например, баронская корона.

Тишина.

Гримберт стал отсчитывать удары сердца, чтобы не запаниковать в этой тишине – в сочетании с бездонной темнотой она была невыносима. Один, два, три… Из сердца получился скверный метроном, оно стало чересчур частить, разгоняя по венам потеплевшую кровь.

- Баронскую что?

- Корону, - спокойно повторил Гримберт, - Это стоит немного дороже сорока серебряных монет, не так ли?

Следующий отрезок тишины длился так недолго, что Гримберт не успел испугаться.

- Что это значит?

Черт, подумал Гримберт, у этого парня в голове и верно вчерашние помои. Полный тупица.

- Я могу сделать тебя бароном.

- Это как так?

Гримберт представил, как Берхарда окунают в чан с кипящей смолой. Это немного помогло сбросить звенящее в жилах напряжение. На миг он почувствовал себя почти уверенно. Это была его стихия, пусть испачканная и искаженная. Если он что-то и умел, так это играть с людьми, находя невидимые струны их душ. Это умение нельзя потерять так же легко, как глаза.

Гримберт медленно размотал тряпку и снял ее с лица. Он ожидал услышать возглас отвращения со стороны Берхарда, но тот лишь коротко выдохнул. Что ж, следовало ожидать, что у человека, видевшего последствия Железной Ярмарки, крепкие нервы.

- Экая гадость, - только и буркнул тот, - Что я, безглазых не видал, что ли? Выйди на улицы после заката, такого насмотришься, что ложка в рот еще неделю не полезет. Или там химеры. Такие есть жуткие, что даже перекреститься мочи нет. А тут… На что мне тут пялиться? На дырки твои незрячие? Мне в этом интереса нету.

- На это, - Гримберт отвел в сторону прилично отросшие волосы. Нечёсаные и слипшиеся, они должны были походить на клочья старого сена, но блеск металла под ними наверняка все еще был хорошо различим. Платина не темнеет от времени, - Разъёмы для нейро-шунтов. Знаешь, что это значит?

Гримберт стиснул зубы, услышав знакомый до дрожи скрип дверных петель. Что ж, так и должно было все закончиться. Болван, круглый болван. Порвал единственную путеводную нить, которая по недомыслию Господа оказалась у тебя в руках. Теперь уже, конечно, можно не мозолить тощий зад брусчаткой. Проще дождаться гула первого грузового трицикла, ползущего по улице – и под него. Головой вниз. Так, чтоб не успеть даже выдохнуть. А там…

Когда рядом с ним кто-то заговорил, Гримберт от неожиданности едва не вскрикнул.

- Что ж вы это… сразу не сказали, значит. Пожалуйте внутрь, мессир рыцарь.

***

Дом у Берхарда оказался пустой, холодный. Гримберт ощутил это по отразившемуся от голых стен воздуху. Ни ковров, ни деревянных панелей. Мебель, если и есть, то немного. И еще – тот особенный запах, что сам собой возникает в долго стоящих пустыми помещениях. Это не было жилищем семейного человека, понял он, никто не пытался любовно обустроить этот дом или хотя бы толком обжить. Едва ли хозяин испытывал к этому обиталищу теплые чувства, скорее, относился как рак-отшельник к своей временной раковине.

- Стула не дам, уж извини, - судя по скрипу, Берхард по-хозяйски устроился за столом, - Воняет от тебя, признаться, как от дохлой лошади…

- Обойдусь.

Гримберт вспомнил, с каким почтением встречали его в замке слуги, подносившие смоченные в укусе платки, прохладное вино и свежую одежду. Вспомнил – и едва сдержал злую змеиную усмешку. Берхард мог воспринять ее неправильно.

- Рыцарь, значит, а? Я сразу понял, что-то в тебе нечисто. Кожа запаршивленная, но какая-то уж больно чистая, как для бродяги, даже оспой не отмеченная. И говоришь как по-писанному. У нас в Бра так не говорят.

«У нас в Бра». Иберийский говор настойчиво говорил о том, что сам Берхард заявился в маркграфство Салуццо издалека, но Гримберт решил, что сейчас не время поднимать этот вопрос. Были другие, куда важнее.

- Так ты хочешь стать бароном, Берхард?

Судя по звуку, Берхард озадаченно жевал губу.

- Это как взаправду? – настороженно спросил он, - Всамделишным бароном?

- Да. Взаправду. В моей власти наградить тебя титулом барона.

- Барон… - Берхард с такой жадностью произнес это слово, будто обсасывал сочную кость, - Это что же значит, я смогу на серебряных тарелках жрать? И в лесу свободно охотится? Вино пить, сладкое, как мёд? Служанок драть, как благородный какой? И на улице мне кланяться будут?

Чернь, терпеливо напомнил себе Гримберт. Клятва, положение, вассальные обязанности – всё это для неё пустой звук. Вот её, черни, представление о титуле – возможность драть служанок на столе и жрать с серебряных блюд. Впрочем… Гримберт мысленно усмехнулся. Впрочем, в этом отношении барон Берхард не сильно отличался от многих его прежних знакомых, некоторые из которых носили куда более весомые титулы и регалии. Пожалуй даже, на фоне иных из них этот мог бы показаться едва ли не изысканным придворным аристократом.

- Не только. У тебя будет своя земля. Свой замок. Своя дружина. Над тобой никто кроме императора не сможет вершить суд, напротив, ты сам станешь законом на своей земле.

Это последнее обстоятельство должно было затмить перед взором Берхарда даже начищенные серебряные блюда.

- Ах ты ж дрянь какая… - озадаченно пробормотал он, - Вот, значит, как. Вижу, ты, мессир рыцарь, человек серьезный. Садись к моему столу, отведай, чего Бог послал. Звать-то тебя как?

Гримберт нащупал угловатый, сбитый из неочищенных досок, стул.

- Извини, не могу этого сказать. Вроде как взял обет инкогнито. Знаешь, что такое инкогнито?

Берхард загремел в углу какой-то утварью.

- Было по молодости. У какой-то венецианской маркитантки из обоза подхватил. Но священник, храни его ангелы, мне специального порошка дал, оно и прошло…

- Инкогнито – это значит, что я держу свое имя втайне.

Смех у Берхарда был неприятным, похожим на треск рвущейся ткани.

- Да уж еще бы, мессир рыцарь, не держал бы! Небось, твои придворные стихоплёты будут рады сочинить балладу о том, как ты жрал крыс и спал на мостовой. Вина выпьешь? Изысканных сортов не держу, но чем промочить глотку – найдется.

Гримберт с благодарностью кивнул. Сейчас он выпил бы даже концентрированной уксусной кислоты, чтобы унять дрожь пальцев и волнение в груди.

- На. Пей. Вино, конечно, не чета тем, что у вас с туринских виноградников, ну так и мы не графья какие-нибудь.

Гримберт задохнулся еще до того, как в полной мере ощутить зловонный аромат жидкости, протянутой ему в щербатой глиняной кружке.

- Почему ты решил, что я из Туринской марки?

Берхард издал не очень-то музыкальный смешок, способный поцарапать излишне чувствительный слуховой нерв.

- А откуда ж еще? В Салуццо давно уже рыцарей не видали, закончились все. Сразу после Железной Ярмарки и закончились. Во время бунта многие с них к маркграфу Лотару прибились, против законов божеских и людских пошли, стал быть. Ну он их и того… Уже пять лет маркграфству Салуццо не дозволяется иметь рыцарей, так-то, мессир.

В устах Берхарда привычное обращение «мессир» звучало неестественно и грубо. То ли виной был иберийский говор самого Берхарда, то ли дело было в том, что слово это произносилось без толики почтения, напротив, с какой-то почти явственной насмешкой.

- Что, если я из Савойи или даже из Лангобардии?

Берхард шумно отхлебнул из своей кружки.

- Допустим, лангобард из тебя такой же, как из меня – каноник. По говору ясно. И не из Савойи, это уж как Бог свят. Савойцы все загорелые, а у тебя кожа что молоко, даже под паршой видно. Вот и выходит, что либо из Прованса, либо из Турина. И, знаешь, мессир, я бы поставил на Турин.

Сообразительный мерзавец. Гримберт внутренне скривился. Безмозглый чурбан, но, как и вся эта уличная крысиная порода, обладает безошибочным чутьём, причём именно там, где это неприятнее всего. Надо будет держать эту особенность в голове и не болтать лишнего. Видит небо, он и так уже наговорил много лишнего в этой жизни…

- Отчего именно Турин? – небрежно спросил он.

Берхард рыгнул, не утруждая себя необходимостью прикрыть рот.

- У нас теперича много народу из Турина обретается, - пояснил он, - С тех пор, как лангобарды с полгода назад Похлёбку по-Арборийски заварили. Как Туринского Паука прихлопнули, так и прыснули остатки его воинства кто куда. Иные домой вернуться хотели, но там уж новый маркграф объявился, как его там… Гендерик.

- Гунтерих, - поправил Гримберт таким же ровным тоном, каким обычно отдавал приказы пажам, - Кажется, нового маркграфа зовут Гунтерих.

- Может и так, мессир, - легко согласился Берхард, думавший, очевидно, о чем-то другом, - Говорят, сущий мальчишка, но норов как у волка. Лютует так, что мало кто из Паучьего войска захотел обратно вертаться. Кто на север подался, кто на юг, в Салуццо… Но если хочешь доброго совета, мессир, лучше б тебе на улицах не говорить, что из Турина будешь. Так оно надежнее.

Гримберт уткнулся в кружку и сделал большой глоток. Вино в самом деле оказалось дрянью. Оно отдавало чем-то едким и зловонным, словно в бочонок добавили гнилой соломы вперемешку с жженым тряпьем. Но в то же время оно было достаточно крепким, чтоб у него сладко заныло в затылке. Даже кровь как будто стала более вязкой и горячей.

- Почему? – спросил он, когда дыхание восстановилось, - Не любят здесь туринцев?

Берхард некоторое время молчал. Судя по звуку, скоблил пальцем скверно выбритый подбородок.

- Сам будто не знаешь. Раньше-то меж Турином и Салуццо дружба была. Соседи же, а соседям дружить положено. Выручали друг друга, торговля, опять же… Говорят, Паук и наш маркграф Лотар даже дружбу водили. Может, и водили. На то они и сеньоры. Только пять лет назад всё это закончилось. Слушай, мессир, а правда, что барон может в церкви пёрнуть – и ничего ему за это не сделается?

- А что случилось пять лет назад?

Самый тяжелый вопрос – тот, на который знаешь ответ. Этот вопрос потянул бы на сорок имперских тонн, так тяжело ворочался язык Гримберта. Но и не задать его он не мог. Если у Берхарда возникнет подозрение, что его собеседник причастен к тем событиям, последствия могут быть любыми. В том числе скверными настолько, что он пожалеет о том, что на замёрз насмерть на улице.

- Сам будто не знаешь, - буркнул Берхард, вновь опрокидывая кружку, - А правда, что барон…

- Не знаю. Пять лет назад я служил на южной границе, далеко отсюда.

- Так что же, даже про Железную Ярмарку не слыхал? – изумился Берхард, забыв про свой вопрос.

Наверно, хотел спросить, может ли барон отливать на площади у всех на виду.

- Слышал, но… смутно. Самую малость. Мятеж вроде как в маркграфстве начался?

Берхард неожиданно сделался серьёзен.

- Мятеж – то просто мятеж, - пояснил он сухо, - У него и названия нет. Здешний маркграф Лотар против Божьих и императорских законов пошел, дело-то средь знати обычное. Мало того, еще и баронов своих увлёк. Ох, много беды своим подданным принёс, мессир…

- Мятеж ведь, кажется, подавили?

- А то как же. Только не императорские войска. Сам же Паук и подавил. Пришел на помощь, значит, как и положено доброму соседу и христианину.

Это проклятое слово царапало еще сильнее, чем «мессир», но Гримберт старался сохранять на лице выражение вежливого внимания. Глупо. Словно он находится на обеде у Папского нунция. Этот болван Берхард плевать хотел на его лицо, в мимике он разбирается не больше, чем в придворном этикете.

Глупо, мессир Паук. Держи себя в руках.

- Сшиблись туринцы с мятежниками так, что только звон пошел громче колокольного. Рыцари друг дружку сжигали, пехота строем на строй шла, а пальбы было так много, что старик Святой Пётр, пожалуй, до сих пор свои чертоги от дыма проветривает…

- Я слышал, маркграф Лотар де Салуццо запросил пощады.

- Как есть, запросил, - подтвердил Берхард, - Раскаялся посреди боя, встал на колени и сердечно просил императора простить его за недостойное поведение. Будь он обычным пехотинцем, ему бы голову тесаком отрезали бы, пожалуй. А может, кости переломали бы обухом и скинули в канаву помирать. Но между сеньорами так не положено. Его величество император милостиво согласился простить своего вассала, а Святой Престол наложил покаяние и велел более против трона не идти.

В голосе Берхарда Гримберту послышалась злость, еще более едкая, чем хозяйское вино. Этому Гримберт удивлён не был. Он сам помнил события пятилетней давности куда лучше, чем хотел бы. Тогда они казались ему мимолётными, малозначимыми, сродни второстепенным техническим деталям в протоколе тестирования рыцарского доспеха. Только отдельные сцены и выбивались из мутного вороха воспоминаний острыми углами.

Маркграф Лотар де Салуццо. Депеша от императора, скрепленная его личной сургучной печатью, алой, как еще не пролитая кровь. И, конечно, Железная…

- …Ярмарка. Это уже после мятежа началось, - Берхард хрустнул какой-то костью, - Паук решил в Салуццо память о себе оставить. И задал урок всем, кто в мятеже участвовал. Баронам, рыцарям да прочим. На них-то императорское прощение не распространялось, как смекаешь. Жуткие вещи творились в то время, вот что я скажу, мессир. Людей увечили так, что вспомнить страшно. А если вдруг страх прошел, можно на улицу выйти и на первую попавшуюся химеру посмотреть. Это же его палачей рук дело. Его выдумка.

- Он наказывал мятежников, - пробормотал Гримберт, надеясь, что в голосе сквозит хоть толика уверенности, - Это была его обязанность перед короной.

- Оно, может, и так, - безразлично согласился Берхард, - Только урок вышел уж больно жестокий. Такое не то, что за пять, за пятьдесят лет не забудется. Большого юмора был покойный Гримберт, земля ему пухом, большого юмора и большой злости. Когда пришли вести про Похлёбку по-Арборийски, у нас в Бра все запасы вина в городе скупили. Три дня и три ночи праздновали без остановки, вот как.

Арбория. Из вечной ночи на миг проступили контуры пылающих улиц.

Иллюзия была так сильна, что Гримберту показалось, будто их пламя обжигает уже не существующие глаза.

- Он погиб, как полагается рыцарю, - глухо произнес он, - В неравной схватке с лангобардами.

Берхард побарабанил по столу пальцами. Судя по глухому звуку, пальцы у него были твердые и тяжелые, как гвозди.

- Тебе виднее, мессир. Только до меня доходили слухи, что помер он как Паук. Бросился бежать, пока его рыцарей кромсали в городе, да и угодил на минное поле. Говорят, на миллион золотых кусочков разнесло. Так-то. В общем, мессир, к туринцам со времён Железной Ярмарки тут отношение не сказать, чтоб доброе. Живой – и хорошо. Но лишний раз лучше не упоминай. Не к добру.

- Я…

Берхард истолковал его замешательство по-своему.

- Со мной можно, - усмехнулся он, - Я-то сам не из местных. Про Жирону слыхал?

Гримберт кивнул потяжелевшей от вина головой.

- Это в Иберии?

- Так точно, - судя по гулкому хлопку, Берхард треснул пятернёй себя в грудь, - На берегу Балеарского моря. Славное море, мессир. Не чета здешнему Лигурийскому!

Значит, слух не подвёл. Ибериец.

Жителей Иберийского полуострова Гримберт в глубине души презирал, хоть и признавал за ними славу лихих вояк, немало крови проливших за империю. Нечистоплотные самодовольные дикари и, в то же время, истовые христиане, они слишком много внимания уделяли роскошным нарядам и блестящим наградам, однако в бою делались беспощадны, как адское воинство. Неудивительно, что именно им удалось перегрызть горло мавританской силе, много веков терзавшей империю с севера.

- Далеко же ты забрался, - пробормотал Гримберт, мысленно проводя линию на несуществующей карте, чем вызвал еще один смешок Берхарда.

- Да уж не паломником шёл. Я из альмогавар.

- На ёмников?

- Да, мессир.

Про альмогаваров Гримберт тоже был наслышан. Когда с маврами было покончено, легкая иберийская пехота охотно нанималась целыми сотнями к любому, кто в состоянии расплатиться серебром или медью. Неприхотливая, стремительная в походе и яростная в бою, своими пиками и мушкетами она сняла обильную жатву во всех мятежах, стычках и баронских войнах восточных земель империи франков последних пятидесяти лет. Эх, будь у него в Арбории пара сотен иберийских альмогаваров вместо квадов…

- А в Салуццо как занесло?

- Тем же ветром, что всех нас по миру носит, - проворчал Берхард, вновь щедро наполняя свою кружку, - На звон монет слетелись. Знаешь, когда бароны на кошель не держатся? Когда друг дружку за глотку хватают!

- И к кому вы нанялись? К старому Лотару?

Берхард прыснул так, что даже поперхнулся. Гримберту пришлось поднять руку и смахнуть со своего лица тёплую винную капель.

- Смеешься, мессир? Кабы мы подались к мятежникам, сейчас из моих потрохов уже, глядишь, чертополох бы рос. А может и хуже, - голос Берхарда помрачнел, - Бродил бы по улицам, как эти химеры проклятые… Нет, мы, альмогавары, ребята лихие, но к вере и трону с почтением, так-то. Вот почему я и говорю, чтоб ты меня не боялся. Мы с тобой, выходит, на одной стороне бились. За его императорское величество.

- Меня не было здесь во времена Железной Ярмарки.

- Ну, как скажешь, мессир, как скажешь…

Добрую минуту Берхард шумно пил вино, время от времени отрыгивая. Несмотря на это, Гримберт ощущал движение мысли в его голове, похожее на суетливую и бессмысленную траекторию мухи в закрытом кувшине.

- Барону, наверно, и виноградники полагаются, как думаешь?

- Без сомнения, - заверил его Гримберт, - И самые лучшие при том.

- Виноградники – это хорошо. Устал я здешнюю мочу пить, мочи нет. В Иберии у нас вино слаще мёда, а тут дрянь одна… Хочу, чтоб вокруг замка – баронские виноградники, и самого лучшего сорта!

- Они у тебя будут.

- И все, что мне потребно для этого – свести тебя к Бледному Пальцу, так?

- Да. И показать свою находку.

Берхард неторопливо заходил из стороны в сторону, Гримберт слышал, как скрипят под ним старые половицы, но сам молчал. Иногда достаточно подселить в голову собеседника одну мысль – и та, развившись сама по себе, сделает все необходимое. И с Берхардом, судя по всему, он не прогадал.

- Опасная затея, мессир рыцарь, не знаю, что и сказать. Я сам всякий раз, когда возвращаюсь из Альб, ставлю самую большую свечу Святому Николаю. Там, бывало, и зоркий как сокол дня не выдержит, а уж слепой-то…

- Я не беспомощен.

- Расскажи это мантикоре, которая сожрет твою печенку!

- Мантикор не существует. Это крестьянские сказки.

Берхард издал неприятный смешок.

- Мантикор, может, и не существует, а вот многие другие штуки – как раз существуют. Чёртова Купель… Паданица… Куриный Бес… А еще – обвалы, ледники, осыпи… До Бледного Пальца здоровому человеку четыре дня идти, а тебе-то…

- Ты получишь щедрую плату за свои услуги.

Берхард хитро усмехнулся.

- Только если будет, кому платить. Ну а коли ты, мессир, изволишь издохнуть где-нибудь на середине пути? Кто мне тогда корону баронскую даст?

- Ты говоришь, будто бы у тебя есть другие наниматели, Берхард Однорукий.

Возможно, упоминание прозвища уязвило бывшего наёмника.

- А что, если и так? – жёстко спросил он, - Быть может, его сиятельство маркграф Лотар предложит больше за ту находку?

Гримберту захотелось запустить глиняной кружкой прямо в ухмыляющееся лицо Берхарда. Возможно, он так и поступил бы, если бы мог предугадать, где оно находится. Нет, спустя секунду подумал он, пытаясь расслабить рефлекторно напрягшиеся сухожилия. Не запустил бы. Ему нужен этот наглый тип, считающий себя большим хитрецом, нужен, чтобы добраться до Бледного Пальца. А там… Альбы – и в самом деле опасное место, опытных ходоков они пожирают с таким же аппетитом, как и новичков. Никто не удивится, если обратно он вернется один.

- Ты не пойдешь к Лотару, - спокойно и раздельно произнес он, - Просто хочешь набить себе цену.

- Не пойду? Это почему же?

Гримберт загнул один палец, надеясь, что это выглядит достаточно весомо.

- Я не первый день в Салуццо. Все знают, что старый Лотар не показывается из своего дворца с самой Железной Ярмарки.

- Это верно, - нехотя согласился Берхард, - Говорят, как помилование императорское получил, так и заперся в своих покоях. То ли прощение у Господа вымаливает, то ли стыдно своим подданным на глаза показаться после всего. Иные говорят, и вовсе головой повредился после того, что Паук с его маркграфством учинил. Только мне ведь аудиенцию просить ни к чему, довольно будет сказать пару нужных слов его слугам.

- Возможно, - легко согласился Гримберт, отставляя пустую кружку, - Только ты их не скажешь. Потому что эти слова приведут тебя на плаху быстрее, чем ты успеешь заикнуться о награде. Даже не представляешь, до чего непросто надеть баронскую корону тому, кто уже лишился головы. На пустых плечах корона не держится.

Берхард засопел. Его не очень быстрый ум тяжело ворочался в массивной черепной коробке, пытаясь уразуметь сказанное. Гримберт укреплялся в том, что не ошибся в выборе провожатого. Недалек, но скрытен, опытен и обладает звериным чутьем. Только такие обычно и выживают – и во время мятежей и в горах.

- Причем тут плаха? – пробормотал он подозрительно, - Что это ты несешь, безглазый мессир?

Гримберт удовлетворенно, как раздвигаются губы. Давно забытое чувство – жизнь давно не подкидывала ему поводу улыбнуться.

- Да при том, мой дорогой друг, - почти ласково произнес он, - Что контрабандистам в Салуццо полагается смертная казнь. Ты думаешь, если я рыцарь, то глуп как бревно, а моя голова забита рыцарскими романами и турнирами? Я понял, чем вы занимаетесь сразу, как только увидел тебя с приятелями в трактире. У нас в Турине таких как вы называют «альбийскими гончими». Они шныряют по горам из Женевы в Лангобардию, из Турина в Монферрат, из Прованса в Савойю. Пользуясь тем, что границы многих графств и марок лежат в смертоносных Альбах, они минуют кордоны никому не известными тропами, передавая запрещенные Святым Престолом технологии, секретные донесения и все, что можно продать за серебро. Таких, как ты, не жалуют в графских замках. Расскажи его сиятельству, что ты нашел под Белым Пальцем – и уже через полчаса будешь визжать, пока палач раздирает тебе шею щипцами, проклиная тот миг, когда отказал слепому рыцарю.

Эта тирада, судя по всему, произвела глубокое впечатление на Берхарда. Со сдерживаемым злорадством Гримберт слышал, как тот озабоченно сопит, прохаживаясь вдоль стены.

- Не грози человеку, с которым отправляешься в Альбы, мессир. Как бы не пришлось потом жалеть.

Прозвучало зловеще. Но Гримберт не мог не отметить, что в голосе бывшего наемника послышалось то, что прежде совершенно в нем отсутствовало – уважение. Это его устраивало. Берхард относился к той породе плотоядных хищников, которых бесполезно запугивать – ударят в спину. А вот уважение стоило многого.

- Мы можем быть полезны друг другу, Берхард Однорукий, - твердо произнес он, - Если оба будем держаться уговора. Ты отводишь меня к Бледному Пальцу. Я гарантирую тебе баронский титул в Туринском маркграфстве.

Темнота перед глазами тревожно запульсировала. Гримберт знал, что в следующую секунду решится все. Из этого дома он выйдет или победителем, перед которым впервые забрезжит искра надежды, разгоняющая окружавшую его вечную ночь, или проигравшим – и тогда ему лучше никогда не возвращаться домой.

- И чтоб с хорошим виноградником, - буркнул Берхард, - Не кислятиной какой-нибудь.

- Лучше, чем у самого епископа!

Берхард засопел. Чувствовалось, что он уже готов был протянуть руку, но что-то в глубине души заставляло его медлить.

- Что еще? – нетерпеливо спросил Гримберт.

- Есть одна вещь, о которой нам надо условиться еще до того, как руки пожали.

- Слушаться и повиноваться во всём? – Гримберт с готовностью улыбнулся, надеясь, что улыбка получилась в должной мере искренней, - Идёт. Если ты говоришь мне остановиться и упасть в снег…

Судя по голосу, Берхард не испытывал никакого душевного подъёма от заключённой сделки. Напротив, голос посуровел.

- Ты останавливаешься и падаешь в снег так, будто тебе подрубили ноги. Только это не главное в Альбах.

- А что главное?

- Не лгать.

Гримберт не знал, можно ли сейчас улыбнуться. Судя по тону Берхарда, на шутку это не походило. И, скорее всего, ею и не было.

- Что это значит?

- Там, наверху, много опасностей, мессир. Много таких штук, что превращают человека в пятно на снегу. В этих горах тысячи троп, да только одна из них вернёт тебя обратно живым и здоровым, а остальные – погубят, смекаешь? Поэтому так заведено, что в Альбах люди не лгут друг другу.

Гримберт торжественно приложил правую ладонь к сердцу.

- Клянусь своей бессмертной душой блюсти правду, чего бы это мне ни стоило!

- Это не шутки, мессир, - проворчал Берхард таким тоном, что Гримберт забыл про сарказм, - Это вовсе не шутки. Там, наверху, паршивое место. Тебя может раздавить лавиной быстрее, чем ты успеешь крикнуть последний раз. Ты можешь упасть в расщелину и переломать себе все кости. Можешь замёрзнуть насмерть или задохнуться, когда твои лёгкие лопнут, как пузыри. Но самое опасное, что может тебе повстречаться в Альбах, это человек. Потому среди тех, кто поднимается вверх, такое правило заведено. Не хочешь говорить – не говори, но если уж рот открыл, не смей лгать, кто бы перед тобой ни был.

- Что ж, мне это подходит.

- Тогда по рукам, мессир.

Гримберт вслепую протянул руку и сжал протянутую ему Берхардом ладонь, твердую, как кусок каменного угля. От этого грубого прикосновения в душе запели райские птицы голосами один другого слаще, а эйфория прошла по нервам колючей электрической дугой.

- Выходим из города завтра на рассвете, - тяжело обронил Берхард, отстраняясь, - И лучше бы тебе быть у Старых Ворот с первыми лучами. А теперь выметайся отсюда. Может, ты и рыцарь, но воняет от тебя все равно что от дохлятины…

***

Альбы. На латыни это означает «Белые», но мрачную иронию этого слова Гримберт осознал только оказавшись там.

Это слово потеряло для него свой смысл. В его мире больше не было белого цвета, как не было и прочих цветов. Самый белоснежный оттенок, доступный императорскому живописцу, для него не отличался от любого другого. Вечная ночь, заключившая его в пожизненный плен, обладала даром стирать все цвета и оттенки с той же легкостью, с какой меняла ход времени.

Если бы у слепых был свой язык, мрачно подумал Гримберт, эти горы стоило бы назвать «Акри» - «острые». Несмотря на то, что он тщательно обвязал ноги тряпьем, подошвы быстро стерлись в кровь. Гримберт не сбавлял шага, но все равно неизбежно отставал от размеренно шагающего спутника, который, казалось, обладал возможностью мгновенно переноситься из одного места в другое.

Только оказавшись в Альбах во плоти, Гримберт понял всю тяжесть своего нового положения, о котором прежде старался не задумываться. Даже маленький Бра ему, слепому, иногда казался немыслимым лабиринтом, не подчиненным законам физики и пространства. Чтобы ориентироваться в его каменных руслах, требовалось неделями напрягать память, сопоставляя в уме количество пройденных шагов и ориентиры.

Грохот кузницы. Запах рыбьего рынка. Покосившийся фонарный столб. Канава. Всё это было его ориентирами, между которыми он двигался, полагаясь на свою клюку и на удачу. Но здесь, в горах, ничего подобного не было. Ни одного знакомого звука, не считая утробного завывания ветра в невидимых вершинах. Ни одного знакомого ощущения, не считая острых камней, врезающихся в подошвы ног. Здесь он вынужден был брести вслепую, нащупывая путь клюкой, и чувствовал себя столь беспомощно, словно острые каменные края скоблили душу.

Единственным сносным ориентиром, доступным Гримберту, было дыхание Берхарда – тот довольно звучно сопел, особенно если дорога шла в гору. Но вскоре и это перестало служить надежным ориентиром. Стоило им отойти на несколько миль от Бра, как ветер, смиренно ведший себя в городе, уже норовил показать свою истинную силу, вырывая изо рта слова и гудя как орда голодных демонов. В этом гуле дыхания Берхарда уже было не слышно и Гримберт то и дело замирал, напряженно вслушиваясь, не звякнет ли где-нибудь невдалеке камешек, задетый сапогом контрабандиста? Звякало редко – Берхард ступал необыкновенно легко, точно сам был родившейся в горах мантикорой.

Несмотря на все ухищрения, Гримберту часто доводилось терять спутника. Тогда оставалось лишь двигаться в прежнем направлении, надеясь, что внутренний компас не ошибается. Не раз и не два спину ошпаривало ледяным потом при мысли о том, что он движется прямиком в сторону пропасти, даже не догадываясь об этом.

Он не сомневался, что Берхард прекрасно видит его затруднения, но предпочитает не вмешиваться. Возможно, это было формой мести за его собственную дерзость, а может, тот был слишком поглощен дорогой. Лишь изредка, сжалившись, Берхард останавливался и подавал голос, не утруждая себя особенной вежливостью:

- Эй, безглазое сиятельство! Сюда!

Но Гримберт был благодарен ему и за это. Сбивая ноги об острые камни, он устремлялся на звук, ощупывая дорогу клюкой.

- Это еще не горы, - задумчиво обронил Берхард во время одной из остановок, - Так, предгорья. Настоящие Альбы начинаются выше. Они тебе живо напомнят, что зря ты сюда сунулся.

Гримберт молча согласился. Он помнил суровый нрав этих гор.

Пусть в прежней жизни у него не было доступа к церковному Информаторию, полнящемуся информацией обо всем на свете, однако было любопытство, которое он щедро утолял книгами и путевыми заметками известных путешественников. Так, он знал, что Альбы – это даже не горы, а исполинский горный массив, раскинувшийся, подобно мертвому левиафану, на многие сотни и даже тысячи миль. Его каменная туша простиралась столь далеко, что части Альб были раскиданы по доброму десятку графств и марок – Савойя, Турин, Прованс, Валентинос, Оранж, Лионне, Баден…

Один из самых высоких пиков возвышался аккурат между Туринской маркой и графством Женевским. Огромная льдистая громада, которую именовали иногда Белой Горой, была столь высока, что взбираться на нее осмеливались лишь самые отчаянные егеря. Разглядывая снизу ее недосягаемые вершины, юный Гримберт представлял, как когда-нибудь оттуда, из прозрачного и морозного небесного чертога, швырнет вниз бочку с запечатанным внутри Лаубером. При мысли о том, как граф Женевский несется вниз подобно снаряду и острые камни дробят его кости, он испытывал ни с чем не сопоставимое удовольствие. Прошло время, прежде чем он понял, что это будет слишком простой участью для предателя и убийцы…

- Медленно идем, - пробормотал под ухом Берхардт, ворчливый с самого утра, - Хорошо, если к темноте доберемся до Серой Монахини. Там хоть проклятого сквозняка нет…

- А дальше? – спросил Гримберт, задыхаясь и отчаянно глотая ртом воздух. То, что для его спутника было короткой остановкой, для него служило блаженным отдыхом.

- Дальше… Двинем на запад, старой госпитальерской дорогой, минуем Мздоимца, затем поднимемся по Сучьей тропе, а дальше поглядим. Если Суконный перевал завален снегом, спустимся до Чертового камня и пойдем долгой дорогой в сторону Яшмы. А нет – так прямо в Долину Пьяного Аббата нырнем и там, значит, аж до Черного Чрева…

Гримберт ни разу не слышал в руках у Берхарда шелеста бумаги. Возможно, никаких карт у контрабандиста и вовсе не было, а шел он полагаясь исключительно на свою память.

- Сколько всего займет дорога до Бледного Пальца?

Однако на этот простой вопрос у Берхарда не нашлось простого ответа.

- Как повезет, - скупо отвечал он, - На все воля Господа. Если повезет, будем дней через пять.

- А если нет?

- Тогда наши кости найдут через полгода, - невозмутимо отозвался Берхард, переходя на свой обычный стремительный шаг и быстро удаляясь, - Шевелись, ваше сиятельство, если долго стоять, мороз в задницу заползет!

И Гримберт шел, беззвучно проклиная пробирающийся под тряпье холод, сбитые ноги и кружащуюся от звенящего горного воздуха голову. Он знал, что будет идти до тех пор, пока не упадет.

***

К тому моменту, когда Берхард объявил ночевку, Гримберту был уверен, что продержался на ногах добрых два или три дня. То, что начиналось как сложная и утомительная прогулка, быстро превратилось в изматывающую пытку, от которой невозможно было отойти за те короткие минуты, что длился привал.

Тропа, по которой они шли, поднималась так круто вверх, что Гримберт мысленно чертыхался – по его расчетам они уже должны были задеть головами Царствие Небесное. Иногда тропа вовсе пропадала, оборачиваясь крутой каменистой осыпью или петляя меж огромных валунов с острыми, как шипы рыцарской брони, выступами. Гримберт то и дело поскальзывался на лишайнике или влажных от горной мороси камнях, сжатая до судорожного хруста клюка не всегда помогала сохранить равновесие.

Иногда он падал, больно обдирая кожу с замерзших рук или ушибая колени, но спешил тут же вскочить и броситься дальше – Берхард не считал это уважительным поводом для остановки. Потеряв в скрежете ветра звук его дыхания, Гримберт начинал паниковать, терять направление и совершать много ненужных действий, отчего задыхался еще сильнее.

В непроглядной темноте, обступившей его, одиночество невообразимо пугало, он буквально ощущал себя крохотной песчинкой меж огромных каменных гряд, песчинкой, которую вот-вот сдует в пропасть особенно сильным порывом ветра или перетрет в месиво под несущимися с обрыва валунами.

Что еще хуже, собственное тело постепенно стало ему изменять. Истощенное и слабое, даже в городе оно не раз подводило его, но здесь, в Альбах, столь резко обозначило ту черту, за которой уже не будет ни боли, ни усталости, ни сознания, что Гримберт испугался. Руки и ноги отекали и ныли, причиняя боль на каждом шагу, сердце билось как сумасшедшее, едва не проламывая грудную клетку, а воздух, который он вдыхал, казался столь едким, что разъедал его изнутри, ничуть не насыщая мышц.

На него навалилась ужасная слабость, от которой живот казался набитым отсыревшей древесной стружкой, а ноги, напротив, потяжелевшими настолько, будто были скованны кандалами. Гримберт шатался, с трудом удерживая направление, и иногда порыва ветра было достаточно, чтоб уронить его, точно детскую игрушку, навзничь. Во рту сделалось так сухо, что если б он захотел позвать на помощь, не смог бы исторгнуть из себя ни звука.

Но Гримберт не собирался кричать. Он поднимался, мотал головой и, спотыкаясь, скользя, тащил свое тело вперед, точно изношенный, исчерпавший до дна запас прочности рыцарский доспех.

- Благословение Святого Бернарда, - с пренебрежительной усмешкой пояснил Берхард, когда Гримберт повалился на очередной осыпи, хрипло втягивая в себя отравленный едкий воздух, - Так это называется у нашего брата. Чем выше поднимаешься наверх, тем ближе делаешься к райскому царству, оттого земные грехи, что мы не замечаем, тянут вниз. Чувствуешь, как нутро крутит? Так привыкай, потому что дальше будет еще хуже.

- Я… Порядок…

- Ну смотри, мессир. Отсюда мы еще можем вернуться в Бра. После уж я поворачивать не стану.

Гримберт мотнул головой и поднялся. Ноги дрожали и подгибались, как у умирающей лошади, но он вновь стоял. Берхард издал зевок и бодро двинулся дальше, позвякивая мелкой галькой.

К тому моменту, когда они наконец остановились на ночлег, Гримберт уже не ощущал ни усталости, ни ног, ни времени. Казалось, все чувства человеческого тела, сколько их есть внутри, оказались обесточены, как обрезанные силовые кабеля. Тело просто брело, ничего не сознавая и не воспринимая, даже боль как будто осталась где-то в стороне, сделавшись не такой чувствительной.

- Встанем здесь на ночь, - решил Берхард, с хрустом разминая плечи, - Жаль, что ты не видишь этакой красоты. Закат, солнце на снегу, и облака подкрашены, ну будто ангельские перья…

Гримберт слишком устал даже для того, чтоб ненавидеть. Он рухнул, как подрубленное дерево, и долго лежал неподвижно, ощущая, как в одревесневшие члены медленно и неохотно возвращается чувствительность.

Повозившись с чем-то, Берхард растопил костер и треск огня вызвал в душе у Гримберта такое благоговение, какого не вызывала даже прочувствованная проповедь архиепископа в столичном соборе. В укутавшей его темноте не было видно даже отсвета пламени, но Гримберт ощутил его упоительное струящееся по пальцам тепло, когда протянул к костру руки.

- Здесь есть деревья? – спросил он, когда губы немного размерзлись и вернули способность пропускать через себя воздух.

- Нет, и не было никогда. Но есть горные козы. Их навоз неплохо горит.

Гримберту было плевать, что горит, пусть это был бы даже еретик на инквизиторском костре. Он с наслаждением подвинулся ближе, растирая ломкие от мороза пальцы и опухшие колени. Он ощущал себя так, как человек, побывавший в Лимбе и вернувшийся оттуда – не цельное человеческое существо, а ворох телесных и душевных ощущений, слабо связанных друг с другом.

Он не испытывал ни голода, ни жажды, все внутренности словно съежились на своих местах, но Гримберт знал, что телу нужна энергия, чтобы на следующий день продолжить путь. Вынув из котомки хлебец, ставший от холода твердым, как броневая сталь, он принялся греть его над огнем, отщипывая небольшие куски.

Судя по звуку, Берхард возился с походным шатром, укрепляя его камнями и совершая множество операций, о сути которых Гримберт имел лишь самое приблизительное представление. По счастью, его помощь не требовалась, даже с одной рукой Берхард был эффективнее, чем целый десяток слепых.

- У тебя и в самом деле одна рука?

- Чего?

Берхард, кажется, не ждал вопроса. По крайней мере, не от смертельно уставшего человека, больше похожего на камень, чем на живое существо.

- Тебя прозвали Берхардом Одноруким. У тебя в самом деле одна рука?

- Нет, - огрызнулся проводник, - Меня так прозвали, потому что у меня нос в оспинах.

- Извини, - поспешно сказал Гримберт, - Я бы не задавал такие вопросы, кабы имел возможность увидеть это сам.

Кажется, Берхард немного смягчился. Может, вспомнил, что есть люди, которым пришлось несравненно хуже, чем ему.

- Одна, мессир, - буркнул он не особо охотно, - И одно ухо, если на то пошло. Но, как по мне, лучше быть Берхардом Одноруким, чем Берхардом Одноухим.

Гримберт понимающе кивнул:

- Обморожение?

Невидимый Берхард издал скрипучий смешок.

- Нет, Альбы меня любят. Раз уж столько лет живым возвращаюсь... А рука и ухо… Оставил на память мятежникам под Ревелло. Я-то хоть остальное оттуда унёс, а мои приятели и тем похвастать не могут.

Ревелло. Он с трудом вспомнил, что стоит за этим словом, память походила на груду ледяных камней, под которой уцелели лишь разрозненные осколки того, что прежде составляло его прошлую жизнь.

Ревелло…

Воспоминание соткалось само собой, превратившись в подобие трехмерного гобелена, мгновенно обретшего цвета и запахи.

Высокие холмы, все в зелени. Полощущиеся на ветру рыцарские стяги, на одном из которых золотой тур нетерпеливо роет копытом землю… Он чувствует близость боя, как хищник чувствует еще не пролившуюся кровь, гул реактора, отдающийся в стальных внутренностях, делается столь горячим, что почти обжигает.

Двойная порция наркотических стимуляторов, впрыснутая в кровь, делает мир похожим на изысканное полотно, расчерченное привычными контурами прицельных маркеров, координационных сеток и векторов. Автоматика уже наметила первые цели и терпеливо ждет, пока рыцарь примет решение.

Но рыцарь не спешит, разглядывая грядущее поле битвы.

В отдалении, у другого холма, видно несколько дюжин стягов – это мятежные бароны спешно готовят оборону, чтоб отразить стальной натиск беспощадного туринского знамени. Немного поодаль виден штандарт самого мятежного маркграфа – литера «С» в обрамлении оливкового венка. Маркграф Лотар де Салуццо. Старик хитёр, лично возглавил резерв и терпеливо ждёт, чтобы бросить его в бой, улучив нужную минуту.

Но резерв ему не поможет, как не поможет и горстка мятежных баронов в их старых доспехах, потому что верный Магнебод уже скрежещет стволами орудий где-то неподалёку, и «Золотой Тур» готовится издать оглушительный рёв – общий сигнал к атаке…

Гримберт с трудом вынырнул из этих воспоминаний, как из бочки с густым хмельным вином. Холод почти тотчас навалился на него, сжимая в своих трещащих колючих объятьях.

- Не переживай, - пробормотал он, чтобы отогреть хотя бы глотку, - Виноградники – не единственное преимущество баронского титула. Если выполнишь свою часть уговора, скоро уже сможешь позволить себе новую руку.

Судя по тому, что шелест ткани стих, Берхард на секунду замешкался, оторвавшись от привычных хлопот.

- Это как так? – спросил он настороженно, - Как так – руку? Железяку, что ль? Не нужна мне такая. Говорят, дурные они и чуткости нету. В Бра, я слышал, один такой себе тоже руку железную заказал. А потом взял своё естество в руку, чтоб отлить, а та возьми – и сожмись, как тиски…

- Железяка – это ерунда. Живую руку сможешь вырастить.

- То есть как это – живую?

- Настоящую, - нетерпеливо пояснил Гримберт, - Из плоти и крови. Лекари такие в колбах выращивают, как гомункулов. Правда, платить за это придется не медью и не серебром, а золотом, но ты-то сможешь себе это позволить.

Судя по сосредоточенному сопению Берхарда, эта мысль вызвала в нём скорее глубокую задумчивость, чем окрыляющую радость.

- Руки в колбах… Не знаю, мессир, как-то не по-божески это. Кабы не грех.

Гримберт осторожно кивнул, надеясь, что промороженная до самого позвоночника шея не обломается, точно сухая ветка.

- Грех, - подтвердил он, - Причём тяжкий. Такой, что направлен против Царствия Небесного, а не земного. За такой светит церковный суд и инквизиция.

Берхард рыкнул от негодования.

- Ну спасибо за добрый совет, мессир! Мало мне маркграфских егерей! Видел я, как инквизиторы работают, благодарствую. Есть неподалёку от Бра один городок, Санфре. Две дюжины домов, не городок, а одно название… Года с три назад туда братья инквизиторы заявились, все в черных сутанах, как вороны. Вроде как вардисианисты средь местных появились, что клевещут на истинную веру и погрязли в богопротивной ереси, вот, значит, Святая Инквизиция и прибыла спасать их души…

- И что? Спасли? – спросил Гримберт без особого интереса. О методах работы Святой Инквизиции у него были собственные представления.

- Надеюсь, что души спасли, - буркнул Берхард, - Потому как от их тел мало чего осталось. Нет, благодарствую, мессир рыцарь, кружку с вином пока еще и одной рукой поднять можно, а что до девок, там и вовсе руки не требуются. Как-нибудь и с одной проживу!

- Про Инквизицию можешь не думать. Ты ведь будешь бароном, не забыл?

Берхард насторожился.

- И что с того?

- То, что грех для простолюдина, не грех для барона, - Гримберт не смог улыбнуться, обмороженная кожа на лице и без того пылала огнём, - Хотя я бы не рискнул вступить в теологический спор относительно того, где разница между душой одного и другого. Ты просто сделаешь щедрое пожертвование местному епископу. Как благодарный сын христианской церкви. На свечи для монастырей, к примеру. И добрый прелат соблаговолит постановить эдикт, которым для верного раба Божьего Берхарда будет сделано исключение – в силу того, что его исцеление послужит во благо Святого Престола и исходит из веления праведной души. Вот и всё.

Берхард некоторое время думал, затем принялся шумно стряхивать с себя снег.

- Нет уж, благодарю.

- Не хочешь новую руку?

- Не хочу стать химерой, - огрызнулся тот, - Сами знаете, чем эти штуки обычно заканчиваются. Железной Ярмаркой, вот чем. Видел я тех, что через неё прошли. Кому повезло больше, по двое срастили, плечом к плечу или спиной к спине. Кому меньше, по трое. И нарочно так, чтоб побольнее. Затылком к спине, щекой к щеке… Пусть лучше у меня будет одна рука, да своя, чем четыре, растущих откуда не попадя.

- Те люди были мятежниками, - напомнил Гримберт, - Они пошли за Лотаром, а значит, знали, какую цену им придется заплатить.

- Понятно, если бы Паук всех мятежников на плаху отправил, - проворчал Берхард, - За мятеж – дело-то обычное. Но он уж как-то не по-людски… Где это видано, чтоб из людей чудовищ делать?

Ветер злобно завыл, пытаясь навалиться на их крохотный костерок и яростно полосуя его когтями. Гримберт инстинктивно накрыл пламя озябшими пальцами, уберегая мельчайшие крохи тепла, норовящие растаять в ледяной темноте.

- Кара была соразмерна преступлению. Мятеж Лотара заключался не в том, чтоб посягнуть на власть императора. Он посягнул на то, что принадлежит Святому Престолу.

- На вечную жизнь, что ль?

- Вроде того. Он посягнул на человеческий генокод. Говорят, к старости маркграф де Салуццо совсем перестал заботиться вопросами души, зато вплотную занялся спасением своего тела. Страх смерти – самая естественная вещь в мире, но старый Лотар перешагнул ту черту, которая нанесена невидимыми чернилами. А Святой Престол очень не любит, когда кто-то лезет своими грязными руками в святая святых. Маркграфа предупреждали. Очень настоятельно предупреждали. Но то ли страх перед смертью оказался сильнее осторожности, то ли маркграф уповал на то, что никто не пронюхает, чем именно занимаются его лаборатории на окраине империи…

- Но Паук пронюхал.

- Да. И воздал по заслугам всем, кто опорочил свою бессмертную душу, поддавшись на посулы плоти.

Берхард негодующе фыркнул:

- А самого Лотара пощадил! Вот уж точно, где заканчивается баронская душа, а где начинается обычная…

Он несколькими сильными ударами сапог растоптал костер, отчего слабый призрак тепла, который Гримберт пытался поймать скрюченными пальцами, рассеялся без следа.

- Пора спать. В этих краях не стоит долго палить огонь – никогда не знаешь, кто заглянет на огонек. Доброй ночи, мессир, и приятных сновидений.

***

Гримберт не знал, когда они встали, но судя по ледяной изморози на окрестных камнях и резкому порывистому ветру, рассвет либо только занялся, либо был на подходе. Судя по всему, Берхард не относился к тем людям, что любят много времени проводить в постели.

В этот раз не было даже огня, чтоб отогреть спрятанный за пазухой хлеб. Дрожа от холода, Гримберт тщетно пытался пережевать его, но это не принесло ему сытости.

- День будет долгий, - судя по интонации, Берхард придирчиво изучал видимую только ему панораму, - Со стороны Вдовьего Перевала облака идут и нам во что бы то ни стало надо их обогнать.

- Почему? – короткий сон не прибавил сил, а ночь высосала те немногие крохи тепла, что еще оставались в теле, так что Гримберт едва ворочал языком.

- Так облака из Прованса идут, со стороны Вальдблора. Или тебе, твое сиятельство, не ведомо, что находится в Вальдблоре?

Гримберт напряг память, но толком ничего из нее не выудил. Здесь, на обжигающей высоте, отказывало не только тело, но и разум, которому не хватало воздуха и пищи.

- Нет.

- В Вальдблоре цех газовых дел мастеров. Не знаю, что они для графа производят, да только если окажешься в выхлопе из их труб, через три минуты посинеешь и раздуешься, как жаба на солнцепеке, а там уж шкура с тебя сама слезет…

Берхард не шутил, когда говорил о том, что день будет долгим. Он неустанно подгонял Гримберта, даже когда тот, совершенно выбившись из сил, растягивался на голом камне, точно забитая лошадь.

- Живее, - приказывал он, - Альбы ленивых не любят. А ждать я долго не буду. Если изволите подождать карету, так делайте это в одиночестве.

Он насмехался над ним, сознавая свою силу и власть. Тут, в чертогах из ледяного камня, не Гримберт, а он, Берхард, был сеньором, поскольку определял чужую судьбу. Некоронованным владетелем горных пиков, коварных ледников и смертоносных пропастей. Но если он ожидал, что мессир слепой рыцарь останется лежать на камнях кверху брюхом, его ждало разочарование. Гримберт со скрежетом зубов поднимался и вновь брел вперед.

Темнота, бывшая его мучительницей и проклятьем, в кои-то веки проявила милосердие. Когда идешь вслепую, не видишь ни препятствий, которые тебя ждут, ни опасностей, которые подстерегают на пути. Просто переставляешь ноги, отмеривая равные расстояния пустоты. Это помогало ему тут, в горах.

Но еще больше помогала привычная молитва, состоявшая из семи слов. Гримберт монотонно повторял их про себя и, удивительное дело, это прибавляло сил. Или, по крайней мере, позволяло ему не сильно отставать от проводника.

Берхард делал остановки всё чаще, но руководствовался при этом явно не милосердием. От Гримберта не укрылось то, как проводник надолго замирает, будто вслушиваясь во что-то. Как топчет ногами снег и растирает между ладонями комья земли. Во всём этом был какой-то смысл, но понять его мог лишь тот, кто провёл в Альбах достаточно много времени.

- Эти горы не любят дураков, - неохотно пояснил он однажды, когда Гримберт спросил его об этом, - У них для дураков запасено много сюрпризов. И хорошо бы нам ни одного из них не найти. Ладно еще Старика встретим, у него нрав суровый, но выжить можно, если закопаться поглубже. А вот Чёртова Купель или Падуница…

- Что это такое?

- Чёртова Купель – это смерть, и паскудная. Обычно она в низинках прячется, со стороны и не заметишь, если не приглядываться. Снег там на вид рыхлее, чем везде, и как будто синим немного отливает. А под снегом этим лёд, тонкий, как тарелка. Кому повезёт – пройдёт и не заметит. А кому нет… - Берхард мрачно сплюнул, - От того разве что пуговицы найдешь. Кислость там подо льдом, и такой силы, что на глазах человека вместе с конём разъест.

- Кислота, - машинально поправил Гримберт, - Только откуда ей взяться в горах?

Берхард что-то проворчал себе под нос.

- Бог её ведает, мессир. Слышал я как-то проповедь Теоглорифкатуса, епископа Аэритасургийского, когда он в Бра проездом был. Говорил он, это, мол, из каких-то старых хранилищ понатекло. Вроде как до войны были тут, в горах, такие хранилища, где всякая ядовитая химикалия собиралась, а потом, когда бомбами накрыли, оно всё и того…

Гримберту рефлекторно захотелось провести ладонью по снегу, чтоб убедиться, нет ли под ним хрупкого льда. Но он поборол это желание. Его глаза – это Берхард. Если проводник ошибется, то на слепого и подавно надежды нет.

- Почему ты остался в Бра после мятежа? – спросил он.

Берхард крякнул. Видно, не ожидал подобного вопроса.

- А что мне еще делать было? Из моей сотни после Ревелло и не уцелел никто. Обратно в Жирону собираться? Так уже и возраст не тот, чтоб палицей махать. В горах тут оно как-то проще… А вот тебя-то, мессир, как в Салуццо занесло? Почему в родные края не вернулся?

Берхард имел право на подобный вопрос, крайне неудобный при всей своей простоте. На всякий случай подходящий ответ давно был заготовлен Гримбертом именно на этот случай. Вполне простой ответ, который удовлетворил бы не очень сообразительного и не въедливого человека. С другой стороны, зная дьявольскую интуицию проводника, он опасался, что Берхард может нутром ощутить ложь или недосказанность.

- Не вернулся, как видишь.

- Ты выжил в Похлёбке по-Арборийски. Не глаза, так хоть голову сохранил. Так отчего ты еще не в Турине, мессир?

Вопрос был занят непринужденно, словно бы нехотя, но Гримберт уже достаточно хорошо знал своего спутника, чтобы понимать – случайных вопросов тот не задает. Не та порода.

- Не думаю, что это должно тебя интересовать, - холодно ответил он.

- А я вот думаю, что должно.

Гримберт слышал, как Берхард, кряхтя, наклонился. Судя по донесшемуся звяканью щебня, проводник взял в руки небольшой камень. Раздался отчетливый щелчок пальцев – и вслед за этим тишина. Лишь спустя несколько долгих томительных секунд Гримберт услышал где-то далеко внизу и справа легкий гул – камень наконец встретил препятствие. С замиранием сердца он понял, что стоит на краю пропасти, от которого его, быть может, отделяет всего один шаг.

- Альбы – не просто горы. Это моя работа, - пояснил Берхард спокойным тоном, - Но всякий раз, как я поднимаюсь вверх, я хочу быть уверен, что вернусь домой. Так что мне всегда важно знать, что меня ждет и к чему надо быть готовым. Так вот, мессир, я хочу знать, что меня ждет и к чему надо быть готовым.

- Ты спрашиваешь это у слепого? – с преувеличенной горечью поинтересовался Гримберт, - Хочешь, я буду идти впереди и разведывать путь?

Он попытался пройти мимо Берхарда, но это ему не удалось – тот каменной рукой пригвоздил к месту его клюку. Вроде бы и не грубо, но вполне однозначно.

- Ты дергаешься с первого дня пути, не думай, что я не заметил. У человека есть много причин нервничать, когда он в Альбах, но у тебя, мне кажется, на одну причину больше. И мы не пойдем дальше, пока я про нее не узнаю. В Альбах люди не лгут друг другу, помнишь?

Гримберт выдохнул воздух, стараясь сохранять спокойствие. Не самое простое занятие, когда знаешь, что стоишь на краю бездонной пропасти, ледяное дыхание которой заставляет дрожать даже вечную ночь, которая клубится вокруг тебя.

- Хочешь узнать мою биографию? – язвительно осведомился он.

- Нет, только то, как ты выбрался из Арбории и каким ветром тебя занесло в Салуццо.

- Дурным ветром, мой друг. Почему тебя интересует именно это?

- Со времен Похлебки по-Арборийски миновало полгода. Но ты до сих пор не в Туринской марке. Почему?

От этого человека не удастся отделаться уклончивыми ответами, остротами и метафорами, понял Гримберт. Этот его арсенал годился против совершенно других людей, но не против «альбийских гончих». Если Берхард не будет удовлетворен тем, что услышал… Он вновь вспомнил далекое звяканье брошенного в пропасть камня и ощутил сосущую холодную пустоту где-то в животе.

- Ладно, - вслух произнес он, - Я расскажу.

- Тогда начинай с самого начала. Со штурма.

Гримберт вспомнил гудящие от жара улицы города. Скрежет сминаемых боевыми машинами зданий. Пулеметный лязг, от которого рассыпаются шеренги пехоты. Застывшие силуэты рыцарей.

- Штурм… Для меня он закончился сразу за воротами, - Гримберт издал смущенный смешок, - Какой-то мерзавец лангобард подорвал мой доспех, я даже спохватиться не успел, как меня контузило.

- При контузии глаза не вышибает, - со знанием дела заметил Берхард, - Или это до тебя лангобарды добрались?

- Так и есть. Прежде, чем меня отбила пехота, лангобарды успели… поразвлечься.

- Твое счастье, что не выпотрошили заживо. Ребята в тех краях суровые.

- Мое счастье, - согласился Гримберт, - Только на том оно и закончилось. Я состоял в знамени маркграфа Туринского.

- Под самим Пауком ходил, значит?

- Да. Под Пауком. Но его «Золотой Тур» погиб – и он вместе с ним. За один бой я потерял не только доспех и глаза, но и сеньора, которому служил.

- Ты же рыцарь, - в устах Берхарда это слово звучало непривычно. Возможно, оттого, что он был первым человеком, встреченным Гримбертом, который не вкладывал в него ни толики уважения или восхищения, - У тебя должны быть слуги. Пажи, оруженосцы, сквайры…

- Все погибли.

- А прочие рыцари? Или среди вашего брата помогать друг другу не принято?

- Прочие… - Гримберт скривил губы в улыбке, - Почти все туринские рыцари полегли там же. А у тех, кто выжил после штурма, и без того было слишком много хлопот. Единственное, о чем я мечтал – убраться из города до того, как лангобарды оправятся и возьмутся за ножи.

- Может, и зря бежал. Я слышал, новый бургграф быстро навел там порядок. Лангобардов быстро приструнили.

- Бургграф?

Берхард ухмыльнулся.

- Не слышал? Императорский сенешаль в своей мудрости назначил городу нового управителя.

Алафрид. Еще одно имя из прошлого, резанувшее кишки острым зазубренным ножом. Мудрый старик.

«Полагаю, вы в своем праве, - сказал он, - Я вызову специалиста».

«Не стоит, - спокойно ответил Лаубер, - Полагаю, справлюсь и сам».

Боль.

Собственный визг раздирает горло. Что-то теплое капает на грудь. Что-то твердое и холодное скрежещет о кость глазницы.

Боль.

Она сперва льётся на него раскалённым ручьём, потом превращается в обжигающий поток, в котором тают мысли и сознания, оставляя лишь бьющееся в пароксизме страдания тело.

Возможно, Лаубер не был таким уж хорошим специалистом, каким хотел выглядеть. Он действует слишком медленно и в полном молчании, в те короткие мгновения, когда боль отползает, оставляя Гримберта задыхаться на столе, обретая на краткий миг возможность чувствовать, слышно лишь звяканье стали о сталь. Лаубер работает молча. Он сосредоточен и спокоен. Гримберт видит его сдержанное лицо и немигающие глаза. Видит, как он заносит ланцет. Видит…

В какой-то момент боли становится так много, что она перестает умещаться сперва в голове, потом во всем Гримберте. Она хлещет наружу, затапливая собой весь город, весь мир, всю обозримую Вселенную, всю…

Гримберт ощутил, что кто-то трясет его за локоть.

- Опять благословением Святого Бернарда прихватило? – в грубоватом голосе Берхарда даже послышалось что-то вроде сочувствия, - Вина дать, что ли?

- Голова закружилась, - Гримберт отрывистым кашлем прочистил горло, - Сейчас пройдёт. Так значит, Арбория получила бургграфа? Я не слышал об этом.

- Об этом и говорю. Только не думаю, что господин императорский сенешаль это от большой любви к лангобардам сделал. Он тертый сухарь... Он-то понимал, кусочек у Лангобардии отщипнули маленький, между своими графьями делить – только стаю ссорить. Лучше уж новым вассалом обзавестись, это никогда не лишнее…

- А как зовут нового бургграфа? – спросил Гримберт с каким-то странным, тянущим в груди, чувством.

- А? Сдается, Клеф его зовут. Будто бы сам из лангобардов, но отринул ересь, принял христианство и принес клятву его императорскому величеству. Эй, на ногах-то держишься? Сам бледный как снег, смотреть тошно… Что дальше-то было?

Дальше… Дальше… Гримберт попытался сосредоточиться на этих словах, чтоб прогнать из тела проклятую слабость.

- Дальше мне повезло. Посчастливилось наткнуться на остаток роты эльзасских кирасир, они направлялись на побывку в Монферратскую марку, ну и предложили мне место в обозе. Даже кормили по дороге.

- Эльзасцы – хорошие парни, - одобрительно проворчал Берхард, - Понятно, отчего помогли. У них покровительница – Святая Одилия, тоже слепая. Видать решили, что добрый знак…

- Учитывая, что возвращалось их вдесятеро меньше против того, сколько уходило на штурм, им пригодятся добрые знаки, - согласился Гримберт, - Так я и оказался в Казалле-Монферрато.

- Говорят, милое местечко.

- Ровное и хорошо пахнет, - Гримберт не был уверен, способен ли Берхард разбирать злую иронию сказанного, поэтому улыбаться не стал, - Я не собирался там задерживаться. Оттуда до Турина – каких-нибудь восемьдесят миль, да все по дороге, даже слепой дойдет. Но…

- Дай угадаю - не дошел?

- Дошел только до границы между Туринской и Монферратской марками. Как оказалось, новый маркграф Туринский взялся делить с окрестными сеньорами ввозные пошлины, а пока не поделил, запер все границы на замок.

- Обычное дело. После Похлебки по-Арборийски ему нужно много золота, чтоб залатать все дыры в казне. Этому, как его…

- Гунтериху.

- Да, верно. Говорят, при прежнем маркграфе он в оруженосцах ходил. Вот это повезло, стало быть. Ну ладно, так как тебя в Салуццо занесло?

- В Казалле-Монферрато я просидел два месяца. Думал где-нибудь тайком границу перейти, но без проводника это дело гиблое даже для зрячего. И оставаться дольше было нельзя. Торговые пути с Турином перекрыты, да еще и пехотинцы, выжившие под Арборией, от голода начали бесчинства. Грабежи, пожары…

- Решил, стало быть, идти оттуда?

- Решил, стало быть, - Гримберт не без труда кивнул, - Раз не пускают на запад, пошел на юг. Подумал, может в Туринскую марку через Салуццо попасть будет проще.

Берхард равнодушно сплюнул. Судя по тому, что шлепка вслед за этим не послышалось, сплевывал он все в ту же пропасть.

- Зря решил, мессир. Туринцы все дороги перекрыли. Не только с Монферратом.

- Это я узнал уже здесь. Тогда я решил нанять проводника, чтоб перевел меня через границу.

- И где ты нашел деньги, чтоб заплатить ему? Прирезал кого?

Берхард спросил это совершенно ровным тоном. И Гримберт подумал, что если бы ответил «Да», это мало что изменило бы. А может, вообще ничего и не изменило.

- Куда мне… - он через силу рассмеялся, - Со мной и ребенок справится. Слепой разбойник… Кхх-кххх… Но деньги мне действительно были нужны.

- Где-то же ты их раздобыл?

- Там, где их добывают все бедняги, когда другие варианты закрыты. Пошел к ближайшему лекарю.

- Что оставил?

Прежде чем ответить, Гримберт машинально провел рукой по тянущемуся через грудину шраму. Шрам был скверный, небрежный и рваный, он так толком и не зажил, превратившись в вечно воспаленный рубец, похожий на границу между двумя воюющими графствами.

- Легкое и часть печени.

- Легкие у нас в Салуццо в цене, - подтвердил Берхард с какой-то непонятной гордостью, - Там, где нет гор, сплошь фабрики. Поживешь рядом пару лет – сам легкие выплюнешь. В Альбах хоть дышать можно… Когда ветер подходящий.

- Кончилось тем, что я нашел подходящего человека. Он обещал ночью на телеге с сеном провезти меня через границу, в Туринскую марку. Плату требовал серебром и вперед.

- И ты заплатил.

- Что мне оставалось делать? Очнулся я в придорожной канаве с разбитой головой. По счастью, этот сукин сын не нашел спрятанные монеты, а то оставил бы меня ни с чем.

- Второй раз повезло, что он не проломил тебе голову. Среди нашего брата обычно заведено в таком случае бить насмерть.

Гримберт усмехнулся.

- Вот как? Что ж ты сам не ударил? Потому, что я не заплатил вперёд?

- Горный воздух идет тебе на пользу, мессир, - одобрительно проворчал Берхард, - Глаза-то, может, и не вырастут, а вот ума в голове больше сделалось.

- Что ж, так я и оказался в Бра. Шел вдоль канавы, пока не наткнулся на ближайший город. А дальше ты и сам знаешь. Когда получилось, просил милостыню, когда не давали - тащил из трактиров объедки.

- Да, о таком рыцарских историй не складывают, мессир.

- Наверно, не складывают.

Судя по стуку, Берхард задумчиво ковырял сапогом камни.

- Я бы мог отвести тебя в Турин.

- Шутишь?

- Бароны не шутят. Туринские ищейки свое дело знают, но только в Альбы они стараются не соваться, а там есть много тайных троп. Через Моретту, например. Путь рисковый, но многим везет. Если, конечно, в серном источнике не сваришься и егерям не попадешься, те шкуру живо снимут… Знаешь, как у них это там называется? «Туринский указатель»!

- Если бы я хотел в Турин, я бы нанял тебя, чтоб ты отвел меня в Турин.

- Но тебе надо к Бледному Пальцу, верно?

- Да.

- Так уж надо?

Да, мысленно ответил Гримберт. Так уж надо. Сейчас я беспомощен и слаб, Лаубер раздавит меня одним пальцем. Да что там Лаубер, даже Гунтерих, вчерашний оруженосец. Если я хочу заслужить хотя бы тень шанса на месть, мне надо вновь обрасти бронёй. Получить силу, которая позволит если не быть на равных, то хотя бы уповать на эту возможность. А ещё мне нужны глаза, потому что я скоро рехнусь, если буду жить в окружении вечной темноты.

- Да, - ответил жёстко Гримберт, - Так уж надо.

- Ты ведь не дурак, мессир. Та штука, что я нашёл под Пальцем… Она могла простоять там дюжину лет. Или две дюжины. А ты несёшься к ней сломя голову, будто это Святой Грааль.

Гримберт покрепче перехватил клюку и укутал подбородок в лохмотья, чтоб холод не обжигал лёгкие при вдохе. Он знал, что идти предстоит ещё долго. Может, дольше, чем его тело сможет выдержать. Как знал и то, что не остановится до тех пор, пока сможет сделать очередной шаг.

- Для меня это и есть Грааль, Берхард. А что доведётся пить из него, вино или мочу, мы посмотрим, когда дойдём.

Берхард усмехнулся, как будто услышал нечто в высшей степени забавное. И Гримберту вдруг показалось, что ледяная бездна пропасть отодвинулась от его лица. Всего лишь морок, но…

- Пошли, - кратко приказал он, - Если будем как следует ворочать ногами, к вечеру доберемся до Палаццо, там и заночуем.

***

Этот переход показался Гримберту еще более изматывающим и бесконечным, чем предыдущий. Идти легче не стало, напротив, теперь его клюка редко когда нащупывала достаточно ровный участок, чтоб служить хорошей опорой. Судя по всему, они взбирались на огромную каменную кручу, совершенно лишенную троп, столь высокую, что у Гримберта даже в кромешной тьме кружилась голова, когда он пытался представить себе ее истинную высоту.

Никогда прежде ему не приходилось так высоко забираться в Альбы. И только здесь эти горы показали ему свой истинный нрав. Здесь уже не было зеленых долин, на которых ему в прежней жизни доводилось загонять дичь, не было звенящих горных ручьев. Это были истинные Альбы – ледяной чертог опасности, смертоносный и беспощадный, край, в котором человеку не суждено жить, но в который самые безрассудные все же осмеливаются заглядывать.

К середине перехода Берхард то ли сам вымотался, то ли сжалился над спутником, по крайней мере, далеко вперед не уходил, стараясь держаться поблизости. Во второе Гримберт поверил бы охотнее – жилы у его проводника были как у тяжеловоза, стальные.

- Тут уже ничего не растет, - в редкие минуты передышек Берхард иногда что-то рассказывал, но редко, судорожно глотающий воздух Гримберт не был толковым собеседником, - Все выжжено небесным огнем. Дыма от него нет, копоти тоже, только все живое выжигает ну точно серным пламенем. Даже травинки не осталось. Мне один священник из августинцев говорил, мол, это из-за того, что в небе дыра, только, по-моему, привирал он, у святош это случается. Если бы дыра была, можно было бы с земли Царствие Небесное разглядеть, так ведь? А я даже блеска не вижу. Серое здесь небо, поганое, как короста на ране. И смотреть на него тоже долго нельзя, глаза вытекут.

- Озоновые дыры, - Гримберт пользовался каждой остановкой для того, чтоб перемотать излохмаченные обмотки на ногах и редко вступал в разговор.

- Озанамовы, - поправил его Берхард с важностью, - В честь Святого Озанама Миланского, видать.

- Да… Наверно.

- И вот еще… Если травинки какой-то коснешься, не вздумай ее срывать или в рот тянуть. Здесь, под небесным огнем, если что и растет, то только медвежья лапа.

- Медвежья лапа?

- Хераклиум ее еще кличут. Дрянь паскуднейшая. На вид вроде обычная травинка, метёлочкой такой белой кверху, вроде как у горничных графских. Только если схватишь ее, можешь сам себе руку отрезать. Сок у нее такой, что еще хуже огня – потом кожа вместе с мясом заживо слазить будет. Был у меня приятель один, Ансарик, вместе по Альбам ходили. И довелось ему как-то раз поскользнуться и лицом прямо на хераклиум угодить. Ох и выл он от боли, ох и катался… Пока рот на лице оставался, умолял меня заряд к мушкету на него истратить. Голову прострелить, значит.

- А ты что?

- Нашел дурака. Порох и пули на деревьях не растут.

Сказано было со спокойствием, от которого у Гримберта заныли зубы, как нечто само собой разумеющееся.

- Что же, бросил?

- Камнем затылок размозжил. В Альбах, лишняя доброта всегда боком выходит, как рыбья кость. Тут главный герцог – его сиятельство камень, а камень мягкости не прощает, мессир. И законы тут простые и суд скорый.

Подниматься было все тяжелее. Грудь то и дело стягивало болью, в голове звенело так, будто череп до самого края оказался наполнен медными гайками и обрезками. Вдобавок мучительно саднили сбитые и обмороженные ступни. Гримберт заметил, что пошатывается даже на редких ровных участках, а коротких остановок больше не хватает для того, чтоб прогнать из ушей саднящий звон. Он был чужим в этом каменном краю и чувствовал это даже сквозь плотную темноту, обступавшую его со всех сторон.

Хватит ли сил на следующий шаг? Эта мысль билась, судорожно хлопая на ветру, как стяг с его гербом на верхушке копья. Если нет, он, скорее всего, не сможет даже застонать. Молча опустится, приникнув лицом к холодному, как сама смерть, камню. Уйдет ли молча Берхард? Или не пожалеет времени, чтоб размозжить ему затылок?..

- Еще немного осталось, - ободрил его Берхард, - Вот уже и Чертов Кряж показался. Через час доберемся до Палаццо, там и на ночлег расположимся. Не замок рыцарский, конечно, как ты привык, но хотя бы мясо с кости проклятым ветром не сдувает…

- Что за Палаццо?

- Укрытие из камней, мы с приятелями когда-то сложили. Крыша, стены, все как полагается, даже труба печная. Нарочно для того, чтоб непогоду переждать. Там не то, что двое, полдюжины устроятся. Так уж быть, я с тобой даже сухарями поделюсь. Паршивый же из тебя ходок…

Часть 2

Но насладиться уютом Палаццо им так и не довелось. Берхард, спокойно шедший впереди, вдруг резко остановился, чего с ним обычно не бывало. Скрип его зубов был столь отчетливым, что был слышен даже за визгом обезумевшего ветра.

- Интересное дело, - заметил он глухо, - Дым из трубы полощется. И охранные камешки с тропы сброшены. Никак, гости в нашем Палаццо.

Гримберту не было до этого дела. Последний час он тащился не столько из упрямства, сколько по привычке. Мозг, измотанный выше отпущенного ему предела, попросту отключился, оставив тело монотонно и бездумно повторять одни и те же, зазубренные до кровавых мозолей, движения.

- Занимать чужое в Альбах не полагается, - задумчиво произнес Берхард, - С другой стороны, это могут быть такие же уставшие путники, как и мы. С такими не грех преломить хлеб да поговорить. Хоть узнаем, что нас ждет за перевалом.

Осторожность просыпалась медленно, с трудом оправляясь от жестокого холода. Но раз проснувшись, уже не желала сворачиваться в кольцо. Незваные гости посреди Альб? Гримберт всегда с настороженностью относился к любым совпадениям.

Люди Лаубера? Отчего бы и нет. Душу обожгло от затылка до пяток, будто над ней распахнулась огромная озоновая дыра, истекающая радиацией. Выследили его в Бра и устроили засаду на пути. Так и ловят самонадеянных пташек, забывших про осторожность.

Конечно, он не один, у него есть Берхард… Гримберт мысленно скривился. Долго ли будет сопротивляться старый однорукий Берхард, увидев в руках слуг Лаубера графскую инсигнию вкупе с направленным в лицо лайтером? Пожалуй, что и минуты не будет. А если ему заплатят пару монет, еще и, пожалуй, поможет найти короткую дорогу обратно.

- Лучше не заходить, - пробормотал Гримберт, не разжимая зубов, чтоб те не лязгали, - Ты сам говорил, верить людям в Альбах опасно.

Берхард молчал долго – с полминуты, что было много даже по его меркам.

- Ночь будет холодной, - хмуро произнес он, - Околеешь ты в своем тряпье. Альбы суровы, но в них есть порядок, глотку здесь рвать первому встречному не полагается. А добрые люди между собой завсегда столковаться могут, по-христиански это. Значит так, говорить буду я, а ты старайся помалкивать, понял?

Берхард несколько раз отрывисто и сильно ударил кулаком в дверь. Судя по глухому звуку, дверь была прочной, основательной. Видимо, и всё Палаццо было ему под стать. Не графский замок, но и не деревянная конура из тех, что ютились на окраинах Бра. Неудивительно, подумал Гримберт, этот дом должен защищать от непогоды и от скверного нрава гор.

- Кто? – кратко спросил кто-то через дверь, - А ну назовись, а то пальну!

Берхард кашлянул.

- Добрые путники и рабы Божьи! Застигнуты непогодой, сделайте милость, пустите под крышу!

Палаццо некоторое время молчало, хотя изнутри доносилась приглушённая возня. Человек внутри был не один, Гримберт явственно различил два или три голоса. Люди Лаубера? Нет, подумал он, едва ли. Люди Лаубера должны были быть профессионалами до корней волос. Если бы они в самом деле устроили здесь засаду, сейчас он сам корчился бы, уткнувшись лицом в снег. А эти не спешат, даже напротив, как будто бы нарочно медлят, не желая открывать дверь.

- Ладно, заходите, коль без лихого умысла. По одному и не дёргайтесь чересчур… Кто такие?

Из распахнувшегося дверного проёма повеяло теплом. Те, кто устроился в Палаццо, не пожалели для очага топлива, натоплено было так жарко, что Гримберт едва не пошатнулся на пороге. Тепло… Он шагнул внутрь, мгновенно забыв про все свои опасения, тело вдруг обмякло, как кусок свежевыстиранной холстины, утратило волю. Тепло… Это было как благословение с небес, которое мгновенно пропитало его, окутав целиком.

- Однорукий старик и при нём слепой, - дорожил незнакомый голос, не пытающийся скрыть настороженных интонаций, - Ну и компания.

- А ты кого ожидал? Придворных фрейлин? – осведомился другой голос, грубоватый и низкий, - Да опусти ты нож, на егерей они уж точно не похожи.

Внутри стоял тяжелый запах затхлости, который обыкновенно бывает у всех помещений, где человек появляется лишь изредка и по мере необходимости, но Гримберт мгновенно забыл про него, потому что ощутил другой запах, наслаивающийся на первый, и такой мощи, что, пошатнувшись, чуть не растянулся на полу.

Запах мяса. Густой и горячий, он был столь сочным и упоительным, что хотелось рвать сам воздух зубами. Гримберт почувствовал, что сейчас лишится чувств.

Мясо… Сейчас он отдал бы свой лучший виноградник за пару фунтов мяса, и пусть даже оно будет жестким, как лошадиная подкова, непропечённым и пересоленным. Гримберту пришлось закатить самому себе звенящую мысленную пощечину, чтоб восстановить трезвость мысли. Не своего виноградника, напомнил он себе, а виноградника его сиятельства Гунтериха, маркграфа Туринского.

От сочетания теплоты и запаха съестного в теле словно разом лопнули все треснувшие за дни пути кости и растеклись обмороженные мышцы. Он едва не осел кулем на пол, но крепкая рука, в которой он узнал знакомую хватку Берхарда, пригвоздила его к стене.

- Благословение всем тем, кто не отказывает уставшим путникам. Звать меня Эберульф, а это мой племянник, Ансерик.

Голос Берхарда не мог похвастаться богатым спектром, но сейчас, как показалось Гримберту, он незаметно переменился, сделавшись более тихим, чем обычно, суетливым и едва ли не жалобным. Мало того, наполнился каким-то чудным говором, которого Гримберту не доводилось слышать даже в Салуццо.

- Что же это вы с племянником по Альбам в такую пору гуляете? Повезло, что нас встретили, а если б лихих людей?

- Нужда выгнала, - Берхард издал по-старчески сухой смешок, - Собрались вот в Сан-Ремо. Тут недалече, через Изуверский Перевал, да направо по тропке… Только погодой Всевышний не благословил.

- Зачем это вам в Сан-Ремо?

- В тамошней церкви, говорят, ключица Святого Гервея хранится. Племянник у меня, видите ли, слепенький, ну вот и решили, значит, паломничество вроде как совершить, поклониться, значит, мощам чудотворным...

Выкинут наружу, подумал Гримберт, чувствуя, как запах мяса заставляет печенку и желудок съеживаться на своем месте. Берхард прав, Альбы – край бесконечно чужой и опасный, люди здесь ведут себя как хищники, привечать путников, пусть даже не опасных, никто не станет. Не говоря уже о том, чтоб делиться с ними теплом и едой.

- У меня брат тоже слепой, - вдруг произнес один из самозваных хозяев Палаццо, - Тоже Святому Гервею свечки ставили, да толку… Новые-то глаза не вырастут, верно?

- Это смотря от чего ослеп, - с важностью заметил Берхард, - Святые отцы говорят…

- От любопытства ослеп, - отрезал тот, - Увидал супругу нашего графа, когда та в трицикле ехать изволила. Ну и занавесочку, значит, не до конца закрыла. А брат мой, дурень, вместо того, чтоб отвернуться или хоть глаза прикрыть, стал пялиться на неё. Ну и допялился, понятно. Хорошо еще, граф наш из старой породы был, с уважением к простым людям относился. Велел только калёным железом глаза брату выжечь, а мог бы и на крючья, это запросто… Ну а племянник твой как ослеп? Уж поди, не от того, что на иконы дни напролет смотрел?

Нет, он просто однажды отпустил не очень удачную шутку, подумал Гримберт. При человеке, с которым не стоило шутить. И этот человек взял то, что ему причиталось, для этого ему понадобилось пара ланцетов, щипцы и несколько часов времени. Не потому, что он был неопытен или неумел. Скорее всего, он просто не хотел спешить.

Мои глаза всегда будут при вас, граф…

- В уплату подати отдал, - скорбно вздохнул Берхард, - Дело понятное. Эх, благослови вас Господь, судари, за гостеприимство вашу и доброту!

Будь Гримберт не столь вымотан, перевоплощение спутника даже позабавило бы его. Сухой колючий нрав «альбийской гончей» сменился на подобострастное старческое пришёптывание, столь естественное, что будь у него глаза, он бы не смог одолеть соблазн и протёр бы их – куда пропал тот самый Берхард Однорукий, что был с ним всю дорогу?

Кажется, это принесло свои плоды. По крайней мере, голоса расспрашивающих сделались как будто спокойнее и миролюбивее, отчего беседа уже не напоминала допрос.

- В уплату подати? Чем же это ты занимаешься, папаша, и из каких краёв явился?

- Звать меня Эберульф, - с готовностью отозвался Берхард, - Из Баярдо мы. Может, слыхали, там у нас хозяйство гидропоническое. Я за старшего, остальное семейство помогает.

- И что, хорошее хозяйство?

- Лучшее на столь миль в округе! – с гордостью подтвердил Берхард, - Такие штаммы бактерий выпускали, что даже баронские слуги в очереди толпились, чтоб только у нас купить. Фаговары у нас один к одному получались, чистоты необыкновенной и почти без примесей. Липополисахариды варили, барофилы варили, всё что угодно варили… А вот подать нас и погубила. Пришёл, значит, сборщик, и сразу за горло – плати, говорит, папаша Эбервульф, сто монет, а не то я тебе оставшуюся руку обкорнаю. А как, скажите на милость, мне платить, ежли у меня уже месяц как чаши все пустые стоят, без питательного раствора?

- Что ж так?

Берхард испустил подавленный вздох.

- Еретики, будь они неладны! Не то николаиты, не то савватиане, уже сам черт не разберёт. Вздумалось им графскую баржу прямиком в порту взорвать. Ну вся химикалия из неё возьми и вылейся прямиком в Лигурийское море. А через это весь сарграссум бурый передох. А мы веками из этого сарграссума питательный раствор для штаммов делаем. Вот и…

- Ну и ну. Заплатил, значит, твой племянник глазами за проклятые водоросли?

- Выходит, что так. Сборщик податей спросил, что отдадим – егойные глаза или мои пальцы, но мы прикинули, что пальцы мне в работе еще нужны, куда ж я без пальцев, а у племянника дело молодое еще… К тому же, говорят, Святой Гервей помочь может. У некоторых, кто истово помолится, глаза обратно вырастают. Только надо перед тем, как в церковь зайти, три раза на восток плюнуть и пыли в правый сапог насыпать. Тогда непременно вырастут.

Суетливый подобострастный говор Берхарда казался Гримберту фальшивым, как монеты массандронской чеканки, но в Палаццо установилась тишина, заполненная скрипом стульев и вздохами – при всей своей бесхитростности рассказ произвел на этих людей должное впечатление.

- Ладно, - тот, что открыл им дверь, смущенно кашлянул, - Может, это и Альбы, но тут чтят нужду. Садитесь к огню да отведайте, что Бог послал. Разносолов у нас нету, но мясо и лепешка найдутся, а за тепло с вас и подавно никто спрашивать не станет.

Кто-то уступил Гримберту стул и тот, нащупав грубое, сколоченное из не ошкуренных бревен сооружение, с трудом на него взобрался. Избитые ходьбой ноги задрожали, едва не выламываясь из суставов. А когда скрюченные морозом пальцы наткнулись на край деревянной миски, в которой исходило паром мясо, он на какое-то время вообще перестал сознавать, что его окружает.

Он рвал это мясо с жадностью голодного грифа, упиваясь сладким соком, текущим в горло и не замечая обожженных пальцев. Мясо местами подгорело, а местами было сырым, как бывает с мясом, если повар экономит на топливе, но это было понятно. Здесь, в ледяном сердце Альб, достать дрова, пожалуй, было не проще, чем само мясо. Остервенело пожирая его целыми кусками, с трудом заставляя себя хоть немного пережевывать, Гримберт отстраненно подумал о том, что вздумай маркграфский повар подать ему что-либо подобное годом раньше – его накормили бы похлебкой из его собственных потрохов.

- Благодарствую за угощение, - пробормотал сидящий где-то поодаль Берхард, - И за гостеприимство. Говорят, чтоб кусок мяса лучше лез в глотку, хорошо его смочить глотком хорошего вина. У меня с собой как раз и мех есть. Угощайтесь, сеньоры, плодом доброй старой лозы, на лучших молочнокислых культурах настоянного. Не Бог весть что, понятно…

Послышались одобрительные смешки и бульканье.

- Вот это дело!

- Что ж, за хорошее знакомство можно и выпить. Только что ж ты сам мяса не ешь, папаша?

- Епитимья, - отозвался Берхард, звучно сглотнув слюну, - Священник наш наложил. За то, что забыл посев у него на алтаре освятить. Теперь вот до самой Пасхи мяса мне не положено.

- Ну, а мы за твое здоровье выпьем, старик!

В дармовом вине подозрительность новых хозяев Палаццо быстро растворилась. Не прошло и нескольких минут, как настороженные расспросы сменились обстоятельной и неспешной беседой, перемежающейся только бульканьем меха и треском дров в очаге. В беседу эту Гримберт, поглощенный едой, не вслушивался, а даже если бы и вслушивался, едва ли вынес бы хоть что-то полезное. Берхард принялся рассказывать про обстановку в Альбах, используя для этого наименования, отсутствовавшие на самых подробных картах.

Северная Галерея обвалилась, но не до конца, с прочным канатом можно и рискнуть. Раззява наконец скатилась с горы, похоронив под собой нескольких мулов. В Крысиной Долине стало беспокойно – воздух такой ядовитый, что может прикончить за считанные минуты. Горные егеря маркграфа Лотара вновь взялись за «альбийских гончих» - кого поймают наверху, заставляют есть снег, пока живот не лопнет. Тропа Висельника в приличном состоянии, но вот Ведьмовский Тракт в такую погоду смерти подобен, а Закорюка в придачу завалена свежим обвалом.

Гости Палаццо, тем не менее, встречали этот рассказ с одобрением и, судя по их замечаниям, были полностью согласны с Берхардом. Еще одно подтверждение, что он выбрал верного проводника.

- Вы, судя по всему, поднимаетесь с Хлорной Поляны, сеньоры… не много ли там снега в эту пору?

- Пройти можно, - охотно отвечал ему кто-то, булькая вином, - Вчера было по колено.

- А Нитка все так же непроходима, как весной?

- Да уж будь уверен, старик, и лучше не стала.

Гримберт не смог бы с уверенностью сказать, сколько времени прошло за этим разговором. Съев мясо, он с наслаждением облизал тарелку от сладкого жира и тут же ощутил, как склоняется на трещащей шее голова, сделавшаяся вдруг тяжелой и пустой, как церковный колокол. Тело попросту силилось восстановить скудные запасы энергии.

Гримберт задремал, пользуясь тем, что на него почти не обращают внимания. К тому же, поддержать эту странную беседу он не смог бы при всем желании. Он был пришлым в краю, где эти люди чувствовали себя как дома. И мало кто из них мог представить, сколь далеко его собственный мир находится от привычного им.

- А вы недурно искушены по части Альб, - с искренним уважением заметил Берхард, - Осмелюсь спросить, что вас привело в эти края?

Кто-то из сидящих хохотнул, но как-то мрачно – не похоже было, что его душил искренний смех.

- У каждого свой проводник в Альбы, старый. У тебя нужда, у нас – любовь, будь она неладна.

Это прозвучало так необычно, что Гримберт на миг даже вынырнул из глубокого океана дрёмы, чьи сладкие волны уже почти сомкнулись над его головой. Любовь? Похоже, и Берхард удивился.

- От любви в мире много всякого происходит, - пробормотал он, - Но впервые слышу, чтоб она в горы гнала, да еще троих сразу.

Кто-то за столом тоскливо вздохнул.

- Не наша любовь. Хозяйская. Ты про Флорио Несчастного слышал, старый? Про рыцаря?

- Моё ремесло – колбы да пробирки мыть, - по-старчески брюзгливо отозвался Берхард, - Куда уж рыцарями интересоваться. Хозяин, что ль, ваш?

- Хозяин, - подтвердил кто-то, - Бывший. Мы при нём слугами были. Может, слышал про него? Из графьев Кибург, что на севере.

- Не слышал, сеньоры, не слышал. А что, хороший рыцарь был?

- Лучший к востоку от Аахена, - с гордостью заявил один из собеседников, уже немного тяжело ворочающий языком от вина, - Пушки у него такие были, что от одного выстрела все дома в городе качались, вот как.

- Да что пушки… - перебил его другой, тоже немного хмельной, - Пушки это ерунда. Главное – рыцарская доблесть. Доблесть у него необычайная была. Говорят, сам император его из своего кубка поил, так-то! Столичные поэты друг другу космы драли за право про его подвиги песнь сочинить!

Гримберт встрепенулся, вновь каким-то образом не канув в темную пучину без сновидений.

- Знатный воин, выходит, - сдержанно согласился Берхард, - Повезло вам с господином.

- Если бы только доблесть! – с непонятным запалом воскликнул один из его собеседников, - Душа у него благородная была, вот что главное. Истинная рыцарская душа, нынче уж таких не встретишь. Сейчас рыцарь уже не тот пошёл, не как в старые времена. Всё норовит баб потискать или там кусок пашни у соседа отрезать. Но Флорио фон Кибург был настоящий рыцарь, как заведено. Понял, старый хрыч? Только вот через всё своё благородства счастья не нажил, только горе одно.

- Разбился? Проиграл на турнире?

- Если бы, старик! – кто-то из бывших рыцарских слуг надсадно треснул кулаком по столу, - Влюбился он. Влюбился наш хозяин несчастный. Самая худшая из всех бед, ждущая мужчину. С того момента и прозвали его Несчастным.

- Вот те на… - натурально удивился Берхард, - Влюбился, подумать только. Это ж дело простое…

- Это у тебя дело простое. Понравилась молодуха, схватил ее за косу – и на сеновал. Ну может родителям ее пива бочонок выставить и пару грошей медных. У сеньоров оно все не так происходит.

- Ну-ка, ну-ка… - пробормотал Берхард, в самом деле заинтересованный, - Раз уж запряг, так езжай. Что там за любовь у вашего рыцаря была?

- Не просто любовь. Особая, понимаешь… Каждому рыцарю полагается иметь прекрасную даму. Подвиги ей посвящать, колено преклонять… Обычно дамы тоже из знатных, графини там всякие, баронессы…

- Такую на сеновал не потащишь, - согласился Берхард.

- Бревно ты, старый, причем тут сеновал… Каждому рыцарю нужна прекрасная дама. Правило такое. Вот наш и нашел сир Флорио такую – на свою голову нашёл.

- Как же ее звали?

- А вот этого не скажу, - его собеседник рыгнул. Который из трех это был, Гримберт уже не мог сказать, от вина голоса у них сделались хриплыми и похожими, - Потому как честь дамы свята, понял?

Судя по манерам, рыцарские слуги имели приблизительно такое же представление о чести, как аббат о сенокосе, но Гримберт предпочёл промолчать. Удобное свойство слепого – где бы он ни расположился, все окружающие через какое-то время начинают считать его чем-то вроде предмета обстановки. Гримберт не собирался нарушать это впечатление, тем более, что Берхард, похоже, и без того отлично играл роль собеседника.

- Принял наш Флорио от неё платочек вышитый, а как принял – так и конец ему пришёл. Пронзило любовью, будто кумулятивным снарядом, прям сквозь броню. С того дня позабыл он про охоту, турниры и прочее житьё рыцарское. Затосковал так, что только глянешь – у самого сердце разрывается. С того дня он только о том и думал, как бы подвиг рыцарский совершить и посвятить его своей даме. Чтоб та, значит, одарила его своей благосклонностью.

- Подвиг, значит?

- То-то и оно. А женщина – это, старик, завсегда женщина, и неважно, пастушка она или там графиня. У женщин оно всегда одинаково внутри устроено. Она-то и довольна, что сам Флорио фон Кибург перед ней на коленях стоит, будто паж какой. Первым делом повелела ему, чтоб сразил во славу своей прекрасной дамы два десятка других рыцарей.

- И как? Сразил?

- Сразил три дюжины! Нарочно самых сильных вызывал. Конечно, и его порядком потрепало. Попробуй столько боев выдержать, не шутка… Но выиграл, значит. Всех поверг, всех разгромил. Говорят, императору пришлось даже ордонанс специальный объявить, чтоб он прекратил вызывать всех встречных на бой, иначе половину имперского рыцарства наш Флорио перебил бы. Такую вот силу в нем любовь к прекрасной даме разожгла. Вернулся он к ней с гордостью, вроде как победитель. Думал, она его хотя бы улыбкой отблагодарит…

- Держи карман шире! – Берхард пьяно захихикал, - У нас вот тоже в Баярдо была одна, дочь корчмаря, так она…

Кто-то треснул по столу крепким кулаком.

- Заткнись и слушай, что дальше было! Эта, значит, прекрасная дама даже в лице не переменилась, когда ей Флорио о своём подвиге рассказал. Будто он не три дюжины рыцарей поверх, а три дюжины мух на трактирном столе перебил. Не прошло и дня, новую затею для него придумала. Отправляйся, мой любезный рыцарь, в Африку, говорит, да отбей у мавров Алжир. Как тебе такое, а?

Берхард что-то нечленораздельно промычал. Он и сам успел прилично накачаться вином.

- Алжир, понимаешь? Сам император со своим воинством трижды пытался Алжир у мавров отбить, людей положил столько, что вспомнишь страшно, а тут один рыцарь… Любой другой плюнул бы и платочек тот в нужник бы швырнул, только не таков был Флорио из Кибургов, прозванный Несчастным. Он заложил фамильный замок, опустошил родовую казну, нанял пару полков квадов, принял под знамя всех рыцарей, что захотели маврам отомстить, и отправился на Пиренеи.

- Серьезный человек, что тут говорить…

- Война была такая, что море кипело! Миллион человек, говорят, заживо под стенами Алжира сгорело, а еще миллион от нейротоксической лихорадки перемерло. Но что такое миллионы, когда любовь сильнее ядерного реактора? Алжир пал. Флорио, израненный, в своем потрепанном доспехе, первым вошел в город и объявил победу в честь своей прекрасной дамы.

- А она что? – пробормотал Берхард, икнув.

Собеседник звучно сплюнул на пол.

- Даже не моргнула, говорят. Будто каждый день к её ногам города кладут. Приняла его небрежно, разве что едва-едва кивнула. Что ей миллионы, что ей честь рыцарская… Такая вот благодарность.

- Вот ведь сука какая…

- Но-но! Ты полегче, старик! – судя по тому, как охнул Берхард, кто-то из рыцарских слуг крепко тряхнул его за шкирку, - Тут о даме речь! Тем паче, это еще не конец. Еще неделю прекрасная дама думала, что бы еще Флорио фон Кибургу поручить. А на восьмой день призвала его, небрежно, будто пса какого, и говорит… Иди, говорит, любезный мой рыцарь, да настоящий подвиг соверши – ради меня и истинной веры. Принеси мне один из Гвоздей Христовых – тех, коими Иисуса Христа евреи к кресту прибили.

В Палаццо повисла напряжённая тишина, не нарушаемая даже бульканьем вина.

- Гвозди Христовы? – изумлённо повторил Берхард, - Мыслимо ли?

Ответом ему был тяжёлый вздох всех троих.

- Тут любому понятно, что блажь это и каприз дамский, а никакой не подвиг. Сотни рыцарей эти распроклятые Гвозди Христовы по всему миру искали. Только везло им не сильно-то. Самые везучие домой возвращались. А про тех, кто невезучий, и вовсе ничего не известно, потому как пропали без следа. Гвозди ей! Ты спрашивал, старый, может ли любовь людей в Альбы загнать, где опасность за каждым камнем и возвращается один из трех. Так вот, любовь – это такая штука, что весь мир испепелить может, столько в ней мощности. Главное, чтоб орудие, значит, достойное было. Наш Флорио был достойным оружием.

- Пошел искать, что ли?

- Замок его был заложен, земли проданы, вассалы и наемники пали под стенами далеких городов, остался только доспех да немного слуг вроде нас. Да и тех он с собой не взял. Понимал, куда уходит, на страдания обрекать не хотел. Чертова эта любовь, гиблая сила… Ушел он, мы уж думали, с концами. Ждали, незнамо зачем…

На полу зазвенели осколки разбившейся тарелки – кто-то из хмельных собеседников, увлекшись, смахнул ее со стола.

- Так что же… Вернулся? – осторожно уточнил Берхард.

- Вернулся! – торжественно провозгласил рыцарский слуга, - Вернулся наш Флорио, через тринадцать долгих лет. Многие про него и думать забыли, а он все ж вернулся. Доспех избит так, что живого места нет, дыра на дыре. Реактор течет, снаряды все расстреляны, краска обожжена. Хромает, бедняга. Но идет. Вошел он в замок своей прекрасной дамы и, не снимая доспеха, опустился перед ней на колени. И протянул ей на ладони Гвоздь христов, невесть какими путями отбитый у неверных.

Берхард испустил изумлённый возглас.

-Ну и ну! Да, пожалуй, что такая любовь не только в Альбы загнать может, но и срыть эти проклятые горы до самого основания!

- То-то и оно… Хорошая история, а? Такая заслуживает доброго вина. А от твоего, старик, железом разит… Ладно, неважно. Взглянула прекрасная дама на драгоценный дар, что протянул ей Флорио, и скривилась. «Какая страшная ржавая железяка!», - только и сказала она, - «Едва ли рыцарю к лицу гордиться таким подвигом. Лучше я придумаю для вас нечто стоящее…»

- А он?..

Голос рассказчика сделался задумчивым и негромким.

- И тогда мессир Флорио фон Кибург, прозванный Несчастным, не снимая доспеха, поднял свою прекрасную даму в воздух и оторвал ей сперва руки, а потом ноги. И затем растоптал так, что только кровавое пятно в зале и осталось. Такая уж это сила – любовь, старик. В тот же день распустил он последних своих слуг – нас – сел на корабль и отправился в Палестину, отвоевывать Гроб Господен. Такое вот дело, старик. Такая вот штука.

- Ну дела…

- Больше мы о нашем господине ничего не слыхали, - у бывшего слуги ощутимо заплетался язык, - Где-то за морем он сейчас… Бьет неверных… Раз уж такая сила… Куда ж её…

- А вы, значит, бросили службу?

- Да ведь и некому служить. Теперь сами по себе… Вольные птицы, значит. Решили податься куда-нибудь на юг. Говорят, там война с лангобардами в разгаре, может примкнём где…

Гримберт через силу поднялся. Несмотря на то, что вина он не пил, в голове шумело, как от доброго кувшина – тепло и сытная еда оглушили его, заставив мир покачивается на своем незыблемом, казалось бы, месте.

- К-куда это ты собрался, крот слепой? – окликнул его кто-то от стола.

- Отлить, - бросил он, нащупывая клюку, - Если не вернусь через пять минут, пусть кто-то выйдет и выкопает меня из снега.

Это развеселило бывших слуг.

- Ты б больше из-за мороза беспокоился! Смотри, если что отломается, не выкидывай, в карман клади!

- Потом, глядишь, лекарь в Сан-Ремо пришьет. Главное, чтоб трезвый был, а то еще промахнуться может…

- Один мой друг из Бадена тоже вот…

- Не спеши, племянничек! – Берхард кряхтя поднялся на ноги, - Одному в ночь опасно выходить. Ветер там такой, что человека до сапог сточит. Пошли-ка подсоблю тебе.

Провожаемые шутками, большая часть из которых была столь же солёными, сколь и нечленораздельными, они вышли наружу. И Гримберт мгновенно убедился в том, что слова Берхарда были отнюдь не преувеличением. Ветер, точно того и дожидавшийся снаружи, хлестнул его поперек лица свинцовой девятихвостой плетью, да так, что, кажется, даже зубы задребезжали. Оттаявшее было тело тревожно заныло.

Но сейчас Гримберту было не до него. Он наощупь нашел плечо Берхарда, похожее на твердую деревянную корягу, обмотанную тряпьем, и сжал его что было сил.

- Надо уходить. И лучше поскорее.

- Уходить?

Берхард не удивился, не возмутился, как ожидал Гримберт, напротив, в его голосе, почти перекрываемом злым свистом ветра, послышалось нечто такое, что позволяло предположить, будто бывший альмогавар улыбается.

- Да. Немедля. Эти люди не те, за кого себя выдают.

- Они не рыцарские слуги?

- Может, и слуги, да только к мессиру Флорио они имеют такое же отношение, как я – к Папе Римскому. Они самозванцы.

- С чего ты это взял?

Гримберту не хотелось отвечать на этот вопрос. Но выбора, похоже, не было. В Альбах было множество тропинок, явных и тайных, спокойных или смертельно опасных, пересекающихся или навеки разбегающихся в стороны. Берхард был его единственной тропинкой.

- Я был немного знаком с мессиром Флорио. Поверь мне на слово, многие люди куда охотнее признались в ереси, чем в службе на него. Эти трое в глаза не видели фон Кибурга, скорее всего, лишь пересказывают слухи, щедро снабжая их такими же выдуманными деталями. Они лгут нам, Берхард.

- В Альбах нельзя лгать, - строго произнес Берхард, но даже в этой строгости Гримберту почудилась непонятная насмешка, - Здешние законы на счет этого просты. Но лучше бы тебе быть уверенным в своих подозрениях. Что не так с этим вашим Флорио? Он не был таким светочем добродетели, как считают наши новые приятели?

Гримберт опёрся на клюку, встав так, чтоб ветер не хлестал в лицо.

- Он был свихнувшимся выродком, убийцей и психопатом.

- Вот те на!

- При императорском дворе много психопатов, но Флорио сумел выделиться даже на их фоне. Поверь, Несчастным его прозвали вовсе не из-за неразделенной любви. Скорее, потому, что он приносил несчастья всему роду людскому.

- Он в самом деле был непревзойден в схватке?

- Да, но не за счет меткости, а за счет того, что предпочитал стрелять первым. И делал это не утруждая себя лишними размышлениями. Говорят, как-то раз он расстрелял из пулеметов рыцаря, с которым повздорил, еще до того, как тот успел забраться в свой доспех. Попросту превратил в дымящиеся лохмотья на пороге какой-то корчмы. А когда император потребовал от него объяснений, лишь усмехнулся и сказал: «Я и так дал этому ублюдку десять секунд для того, чтобы извиниться передо мной, не моя вина, что он воспользовался этим временем неразумно».

- Не очень-то благородно, - озадаченно пробормотал Берхард.

Гримберт с трудом подавил желчную усмешку. Представления старого иберийского наёмника о нравах императорского окружения и благородстве, должно быть, были такими же смутными, как отравленное фабричными испарениями небо над Бра.

- В любой бешенной собаке больше благородства, чем в мессире Флорио фон Кибурге! Он и в самом деле готов был бросить вызов любому рыцарю, но только прекрасная дама имела к этому отношение в последнюю очередь. Просто большую часть времени он был опьянён наркотическими зельями до такой степени, что с трудом сознавал, где находится, и в каждом встречном видел врага. Я слышал, где-то в Провансе он расстрелял из крупнокалиберных гаубиц ветряную мельницу – только потому, что она показалась ему похожей на великана. Чертову мельницу, Берхард!

- Но про штурм Алжира они не соврали?

- Флорио и в самом деле был там. Но не потому, что был защитником истинной веры. Просто император поспешил отослать его подальше от Аахена, воспользовавшись первым удобным предлогом. На фон Кибурга и так уже смотрели, как на бешеную гиену.

- Но штурм…

- Не имел к нему никакого отношения. Флорио два месяца провел в осадном лагере, развлекаясь преимущественно расстрелом собственных слуг и дегустацией всех известных в тех краях наркотических зелий. А когда залитый напалмом Алжир все-таки пал, устроил на его улицах такую резню, что от него сбежали остатки его собственного воинства.

- Вот тебе и прекрасная дама… - голос Берхарда не казался озадаченным, скорее, насмешливым, - Вот так-так… Ну а Гвозди Христовы?

- Не было никаких гвоздей, - пробормотал Гримберт, морщась от очередного порыва ветра, колючего, как пригоршня битого стекла, брошенного в лицо, - Его поход веры превратился в один растянутый на три года кошмар. Три года Флорио фон Кибург безумствовал на юге, творя подвиги столь же дикие, сколь и пугающие. Сжигал деревни вместе с их обитателями, приняв их за еретиков. Расстреливал паломников, обвиняя их в укрывательстве священных реликвий. Чуть не стал причиной мятежа на юге, самовольно казнив несколько баронов безо всякого суда. Воин веры… Говорят, Святому Престолу пришлось вычеркнуть из своего Информатория некоторые его наиболее значимые подвиги, чтоб не плодить беспокойства и слухов. Вот что такое был Флорио фон Кибург, прозванный Несчастным! Он приносил несчастья везде, где появлялся. В конце концов императору пришлось отослать его в Палестину, чтобы избавиться от этого источника неприятностей. Говорят, сарацины в конце концов пленили его и сварили в масле. Хотел бы я на это надеяться.

- Что-то мне подсказывает, что и с прекрасной дамой все было не так просто, а?

Мимические мышцы Гримберта слишком замерзли, чтобы изобразить саркастичную усмешку.

- Прекрасная дама… Для Флорио всякая дама была достаточно прекрасной - если только не оказывалась достаточно быстрой, чтоб сбежать или покончить с собой. Единственное, во что бы я охотно поверил, это в оторванные конечности. Флорио и в самом деле отличался… Некоторой… неразборчивостью в постели.

Закончить Гримберт не успел – неподалеку грохнула дверь и наружу выбрался один из рыцарских слуг. Звук его заплетающихся шагов был столь хорошо различим, что не требовалось иметь глаза для того, чтобы понять - этот парень едва держится на ногах. Гримберт инстинктивно сжал клюку. Деревянная палка в руках слепого – такое же грозное оружие, как куриный клюв, но, по крайней мере, без боя он не дастся.

Боя… Он едва сдержал щиплющий изнутри грудь нервный смех. Вот уж верно будет бой, о котором Туринские поэты сложат прекрасные песни.

Но боя не последовало.

- Дерьмовое вино у тебя старик! – пробормотал самозваный рыцарский слуга, - Голова от него раскалывается и звезды будто реют перед глазами… Чтоб тебя с ним…

Его несколько раз звучно вырвало, после чего Гримберт расслышал негромкий звук, похожий на тот, что раздается, если уронить наземь не очень тяжелый куль с мукой.

Вырубился, с облегчением понял Гримберт. Одним меньше. Невеликая радость, но может сыграть на руку. Двое преследователей – это все-таки меньше, чем трое. Хотя куда они с Берхардом успеют дойти-то при такой погоде, тем более, что оставшиеся живо хватятся своего приятеля?

- Надо убираться, слышишь? – он попытался схватить Берхарда за рукав, но схватил лишь пустоту, - Где ты? Сожри тебя оспа, где ты, Берхард?

Голос Берхарда внезапно раздался с противоположной стороны, совсем не оттуда, откуда Гримберт ожидал его услышать.

- Минутку, мессир. Не годится оставлять этого парня лежать вот так вот на голых камнях такой ночью. Стоило бы помочь ему.

Гримберт чуть не застонал. Вот в ком уж он точно не мог предполагать благородства, так это в контрабандисте и бывшем наемнике-альмогаваре.

- Уходим! – едва не крикнул он, - Брось его, я сказал!

- Еще немного мессир… Дело-то нехитрое.

Следующий звук он расслышал удивительно четко – на несколько секунд стих грызущий скалы ветер. Это было похоже на приглушенный шелест стали, словно кто-то достает короткий клинок из ножен. Следом послышалось быстрое шипение, перемежаемое резким треском, а вслед за ним – влажный всхлип. Что-то судорожно забилось о камни, точно гибнущий мотылек, но всего через несколько секунд этот звук затих и прекратился.

- Берхард? – Гримберт неуверенно двинулся на звук, выставив перед собой растопыренные пальцы.

- Осторожно, мессир, - спокойно ответил Берхард откуда-то снизу, - Не наступи в кровь. Кровь на снегу хорошо отпечатывается, а нам лишние следы ни к чему.

- Что ты наделал?

- Я? Как и обещал – помог ему. Поверь, с моей стороны это было истинно христианским поступком. Последние минуты парень ужасно мучился. И мучился бы еще сильнее, если бы я не вскрыл ему горло.

Гримберт едва не попятился. Его напугал не столько хруст перерезаемого горла, сколько тон Берхарда. Спокойный тон человека, рассуждающего о чем-то очевидном и само собой разумеющимся. Он настолько не сочетался с добродушным бормотанием старого пьяницы, которое он слышал несколько минут назад, что поневоле делалось жутко.

- Какого дьявола? – простонал он, - Сейчас выйдут его дружки и…

- Нет, не думаю, - задумчиво произнес Берхард, - Скорее всего, они уже валяются под столом с разинутыми ртами. Чего мне жаль, так это пола, знаешь ли. Отличные обтесанные доски, мы с ребятами едва спины не сорвали, когда тащили их из долины, а теперь отмывать их от крови и блевотины… Может, ты займешься этим, пока я дотащу тела до ближайшей расселины? Тоже не самый простой труд, знаешь ли, а тебе даже легче будет, слепому, три себе и три…

Понимание пришло не сотрясающим небо грозовым ударом, а мягким упругим толчком, от которого внезапно подломились ноги.

- Яд! Ты отравил их!

- Ничто не растворяется в дрянном вине так хорошо, как добрая порция яда, - с удовольствием заметил Берхард, - Исключительно сильная смесь. Одна часть аконита, одна белладонны, да три сулемы, а еще – собранная ровно в полдень пыль с надгробной плиты и истолченный ноготь утопленника, мне один проверенный аптекарь продал…

- Ты отравил их… - повторил Гримберт, не в силах понять, какое чувство вызывает в нем это, - Но ты же…

- Да, мессир?

- Ты же сразу предложил им вина! Еще до того, как я вывел их на чистую воду! Это значит…

- Это значит, что в то время, пока кто-то работал зубами, я работал головой, - судя по деловитым хлопкам, Берхард был занят тем, что обыскивал покойника с перерезанным горлом, - Я, может, на счет рыцарей и плохо разбираюсь, но то, что эти ребята в Альбах впервые, сразу понял.

- Как?

- Сами себя выдали. Крысиная Долина, Тропа Висельника, Закорюка… Это все я выдумал только что. Нет таких мест в Альбах. Не говоря уже о том, что на Хлорной Поляне отродясь не видывали снега. Нельзя лгать в Альбах, мессир. Это против законов.

- Но ты… Ты же сам солгал! – вырвалось у Гримберта, - Едва мы с ними встретились! Про племянника и мощи, про…

Берхард со вздохом разочарования поднялся. Судя по всему, обыск не дал обнадеживающих результатов.

- Может, и солгал, - ворчливо заметил он, - В Альбах закон непрост, мессир. По крайней мере, еще не родился тот судья, который полностью его уразумел. Но самое главное правило запомнить нетрудно. Оно называется так – сожри ты, пока не сожрали тебя. Это тут главнейший закон. А остальное…

Он сплюнул в снег.

- Ты недостоин баронского титула, - пробормотал Гримберт, - Имей я возможность, сделал бы тебя графом.

- Благодарю, мессир.

- Не подумай, что мне жаль их. Единственное, чего мне жаль, так это того, что мы уже не узнаем, кем они были при жизни.

Судя по всему, этот вопрос мало интересовал его проводника.

- Верно, дезертиры. Мало ли дураков сейчас внизу оружием бряцает… Впрочем, дезертиры по четверо редко бегут, больше поодиночке. Так что скорее беглые каторжники. Думают, что могут укрыться в горах, только слишком поздно понимают, куда попали.

- Их трое, не четверо.

Берхард вновь усмехнулся и в этот раз Гримберт уже не мог сказать, чему именно.

- Нет, мессир. Четверо.

- Но… - что-то неприятно царапнуло грудь твердым когтем, - Где же четвертый? Где-то неподалёку? Караулит?

Берхард удивился.

- Как это где? Да ты его первым делом заметил, как вошли. Знаешь, а ведь пахнет от него в самом деле недурно. Всяко лучше, чем от тебя…

Гримберт вспомнил густой запах жареного мяса и сладкий жир, который он слизывал с тарелки. Желудок вдруг оказался наполнен тягучей жгучей слизью, челюсти смерзлись воедино.

Так вот почему Берхард отказался от щедрого угощения. Он просто знал. Все понял, едва они вошли.

- Подыши немного, мессир. Вот так, спокойнее. Не переживай, на счет этого в Альбах закона нету.

Гримберт всхлипнул, пытаясь удержать распирающий желудок на месте.

- Ты мог… мог… предупредить.

- Конечно, мог. Только долго бы ты на своем черством хлебе протянул? А так хоть живот набил… Ну, пошли, у нас еще работа впереди. Ты вот что, снега побольше набери, снегом доски оттирать сподручнее…

***

Время в горах течет иначе. Возможно, здешнее небо, которого Гримберт не видел, настолько выжжено радиацией, что солнце движется по нему медленнее, чем обычно. А может, всему виной стоптанные ноги, которые молят о пощаде на каждом шагу. Поначалу это боль терпимая, саднящая, но она быстро превращается в нескончаемую пытку и ощущается так, будто кто-то с каждым шагом всаживает тебе в спину и в темя небрежно отесанные колья.

Они дважды переходили горные реки, такие ледяные, что Гримберт, едва очутившись на том берегу, падал без сил наземь – ноги скрючивало так, что они теряли способность двигаться. Один раз чуть не угодили под лавину – спасибо чуткому уху Берхарда, который в завывании вечно голодного ветра разобрал тревожную, как комариный звон, ноту, и вовремя нашел убежище. Несколько раз, дежуря по ночам у костра, Гримберт слышал вдали легкий шелест осторожных звериных шагов.

Но к исходу четвертого дня он все еще был жив. Альбы терпели его по какой-то одной им ведомой причине. Не размозжили валунами при сходе лавины на Бесовском Склоне, не задушили едкими серными испарениями в Долине Пьяного Аббата, не сожгли радиацией в Старом Овраге.

Какое-то время он думал, что Альбы решили взять причитающееся им на пятый день. Они с Берхардом пересекали Стылое Плато, ковыляя по колено в снегу, когда Берхард вдруг замер, точно графская ищейка, почуявшая олений след.

- Плохо дело, - пробормотал он, - Старик проснулся.

- Какой еще старик? – спросил Гримберт, бессмысленно вертя головой. Он ощущал лишь потоки холодного ветра, но даже в них угадывалось что-то беспокойное, ветер словно не мог определить, с какой стороны ему дуть и растерянно метался в воздухе.

- Буря, - кратко и мрачно ответил Берхард, - Ох и скверно нам на открытом месте будет… Я вижу одну щель неподалеку. Маловата, но если повезет, то спасемся. Уткнись лицом вниз и держись за камни так крепко, будто бесы пытаются утащить тебя в ад.

Им повезло. Буря, которую «альбийские гончие» почтительно именовали Стариком, обрушилась на плато внезапно, как рухнувший с неба голодный дракон. Гримберт вжался в камни до кровавых ссадин на подбородке и малодушно благодарил судьбу, что не в силах видеть того, что творится вокруг, лишь слышать громовые раскаты, с которым сшибались многотонные валуны, и страшное шипение полосуемого тысячами когтей снега. Будто бы какая-то исполинская и яростная сила, слепая как он сам, впилась в Альбы и теперь пыталась оторвать их от земли целиком.

Буря грохотала несколько часов, потом разочарованный Старик убрался восвояси в свои ледяные чертоги и Гримберт смог перевести дыхание.

- Дед тяжел характером, но не злопамятен, - беспечно пояснил Берхард, отряхиваясь от снега, - Пронесло. Скажи спасибо, у меня ноготь Святого Валентина в ладанке на шее. Вот напустись на нас здесь Три Сестры, тут бы и он, пожалуй, не спас...

Альбы не убили их, хотя для этого у них были тысячи возможностей. Может, их забавляли две настырные букашки, ползущие по бескрайнему пространству одна за другой, а может, Альбы были столь огромным существом, что утратили за много веков способность мыслить, дарованную всякому существу. Как бы то ни было, на пятый день Берхард, разводя костер, произнес:

- Если с утра не напустится восточный шквал, к полудню будем под Бледным Пальцем.

Гримберт, дышавший в скрюченные от холода пальцы, был столь выжат, что ощутил лишь бледную тень радости. Альбы высосали из него куда больше сил, чем он думал.

- Отлично, господин барон. Вы заслужили свою плату.

- Я заслужил ее по меньшей мере трижды! Ты не такой крепкий, каким хочешь казаться, мессир. Тебе просто повезло. По всей видимости, Альбам было просто лень тебя убивать.

- Как думаешь, он еще там?

Судя по хрусту покрытой инеем ткани, Берхард невозмутимо пожал плечами в своей обычной манере.

- Куда он денется? Бледный Палец в стороне от всех троп и путей, туда редко кто заглядывает.

- Но ты же заглянул?

- Искал обход Дикого Кряжа и немного заплутал, только и всего.

- Да, я слышал, как ты рассказывал это приятелям в трактире.

Гримберт расслышал самый приятный звук в мире – сухой треск занявшегося дерева. Берхард всегда мастерски разводил огонь, орудуя кремнем и трутом в любую погоду, даже если случалось заниматься этим на пронизывающем ветру.

- По правде сказать, я тогда всего не рассказал ребятам, - заметил он, подбрасывая хворост, - Прилично я тогда струхнул. Егеря – дело в Альбах привычное. Но чтоб рыцарь… Поджилки как у мальчишки задергались. Он ведь еще и стоял так, точно на марше. Пушки в разные стороны торчат ну чисто стволы деревьев. Пальнет – и в угольки, тут уж камень не защитит. Я на вашего брата во времена бойни под Ревелло насмотрелся.

Гримберт улыбнулся, представив себе испуганного Берхарда, вжавшегося в снег.

- Принял за живого значит?

- А как не принять, если на ногах стоит? Мне даже со страху показалось, будто головой поводит. Голова у него здоровая, ну чисто ведро. И куда смотрит – не понять.

- Был бы он жив, сразу бы тебя заметил. Активные радары, тепловизоры…

- Мне ваши рыцарские словечки до одного места, - проворчал Берхард, - А вот шкура моя дорога, как память о маменьке. Три часа я тогда в снегу пролежал. Все думал, а ну как встану, а он пушкой – бум! Зря будут ребята из Бра ждать старика Берхарда в трактире, вон, угольки от него одни остались…

Брюзгливая старческая болтовня Берхарда не интересовала Гримберта, лишь раздражала. Но бывший альмогавар был столь молчалив, что возможность выведать у него хоть что-то выпадала нечасто.

- Потом ты заметил, что он не двигается?

- Да, мессир. Поднялся на дрожащих ногах – молчит. Сделал шаг – молчит. Тут-то я и понял, что этому стальному болвану я особой нужности не представляю. Осмелел я немного, ну и подошел поближе.

- Насколько он велик?

- Видал и побольше. Рыцари в Салуццо против него – как епископский собор против деревенской часовни, честно сказать, больно уж потрепанный. Только где те рыцари… Кого туринцы разнесли в пух и прах, кто сбежал. А этот болван стоит вон себе спокойно, хоть и в глубине Альб.

- Ты думаешь, он из маркграфских воинов? – осторожно спросил Гримберт.

Доспех мятежников – опасная штука сродни данайскому дару. Если он рискнет выбраться к границе маркграфства Салуццо, его разнесут вдребезги еще до того, как он успеет подойти к заставе. Очень уж хорошо в этих краях помнят Железную Ярмарку, учиненную туринцами.

- Этого уж не знаю, - безразлично отозвался Берхард, - Шкура на нем серая, облезшая, гербов не видать.

- Но пушки большие?

Берхард откупорил мех с вином и с удовольствием сделал несколько больших глотков.

- Для меня и мушкет – большая пушка, мессир.

Гримберт мысленно выругался. Берхард часто демонстрировал типичный каталонский нрав, свойственный многим иберийцам – несокрушимое упрямство в сочетании со способностью легко уходить от самых настойчивых вопросов. Твердолобый болван сродни квадам. Иногда Гримберту казалось, что снег вокруг него шипит, испаряемый раскаленной кровью, клокочущей в венах.

Баронскую корону тебе, наглец? Может, сразу уж графскую?

Гримберт вспомнил, как однажды короновал одного наглеца из Риволи, не то кузнеца, не то мастерового. Выпив дешевого вина, тот заявил кому-то из приятелей, что управлять Туринской маркой смог бы любой желающий, имеющий голову на плечах, хотя бы и он сам. Эта шутка сыграла ему недобрую службу. Эти слова быстро долетели до одного из соглядатаев маркграфа. Через два часа они уже были в Турине. Через двенадцать Гримберт приказал начать коронацию.

Несмотря на спешку, все было устроено на широкий манер, чтоб позабавить публику и гостивших при дворе рыцарей. Какой-то оборванец в лохмотьях даже изображал из себя священника, читающего Писание, а дюжина дворцовых сервов, шатающихся полу-мертвецов с пустыми глазами, играла роль свиты новоявленного маркграфа.

Представление вышло на славу, помогли острые на язык придворные поэты и актеры домашнего театра. Провозглашались нелепые в своей торжественности клятвы, звучали фанфары и хлопушки, незадачливого кузнеца осыпали лепестками роз. А потом по сигналу церемониймейстера на беднягу возложили корону – огромную шипастую конструкцию из кованной стали, которую слуги тут же прихватили вогнанными глубоко в череп болтами.

После коронации он, кажется, прожил еще несколько часов, деталей Гримберт и сам уже в точности не помнил. Представление удалось. Дамы в притворном ужасе прикрывались веерами и кокетливо взвизгивали, рыцари-министериалы, похожие на свору голодных гиен, хохотали до слез, славя остроумие своего сюзерена, и только Магнебод по привычке ворчал. Хорошие были времена…

Гримберт придвинулся к костру, чтоб шипящее пламя выгнало из скрюченных пальцев холод. Хорошие были времена. И пусть тысячекратно раскаются те, кто полагает, что они навсегда остались в прошлом. Паук? Называйте меня пауком. Пауки – живучие создания. Даже лишившись половины ног, полураздавленные, они все еще шевелятся, скапливая в хелицерах смертоносный яд.

Дайте мне встать на ноги, подумал он, с удовольствием ощущая, как теплота огня распространяется по онемевшим рукам. И я покажу вам, сколько боли может вместить человеческое тело. Когда вы попадете мне в руки, то позавидуете святым великомученикам!

На память вновь пришла молитва из семи слов, помогавшая ему идти сквозь снежный буран наперекор хлещущим плетям ветра. Терпеть голод, жажду и смертельную, за пределами человеческих сил, усталость.

Семь слов. Семь имён.

Он помнил эти имена, засыпая, сквозь дрожь стиснутого холодом тела. Он помнил их, судорожно просыпаясь от грохота близкой лавины. Неустанно повторял, сбивая в кровь ноги острыми гранями валунов. Бормотал шепотом в краткие минуты отдыха, мучаясь от боли в воспаленном рубце. Даже когда Старик, рыча от ярости, сшибал над его головой валуны, он повторял их – снова, снова и снова, пока они не превратились в подобие сложного и бессмысленного заклинания.

Алафрид. Лаубер. Гунтерих. Клеф. Леодегардий. Теодорик. Герард.

Ему не потребуется много времени для того, чтоб сформулировать обвинение, когда начнётся суд. Потому что суд он будет проводить не так, как заведено традициями. Не будет чопорных судей в париках, не будет защитников и писарей, не будет глазеющих зевак и глашатаев. Зато будет обвинитель, он же судья, палач и единственный зритель.

Семь человек, семь имён, жгущих его изнутри, точно святая вода одержимого бесами.

Алафрид, императорский сенешаль. Без сомнения, он самого начала был заодно с заговорщиками. Мудрый старик, хитрый старик, чья нервная система давно срослась с протяжёнными нервами самой империи. Его план с самого начала был ловушкой. Обоюдный триумф заклятых врагов после взятия Арбории… Нелепо, что он клюнул на это.

Лаубер, граф Женевский. Хладнокровная ядовитая змея, в какой-то миг оказавшаяся на долю ногтя быстрее, чем он ожидал. Хитрее. Ловче. Ничего, пусть пирует, пусть празднует победу над извечным противником. Когда-нибудь они поменяются местами – и граф будет лежать, связанный по рукам и ногам, а Гримберт будет возвышаться над ним с ланцетом. В тот раз, взяв в руки инструменты, Лаубер потребовал у слуг два серебряных контейнера с консервирующим раствором. Гримберту понадобится больше. Гораздо больше. Может, несколько тысяч – чтоб разместить все кусочки графа Женевского с надлежащим почтением и без тесноты.

Гунтерих, его бывший кутильер. Предатель, нарушивший клятву своему господину. Из всех грехов нет более низменного. Он получил щедрый дар в награду за свое предательство. Целое маркграфство. Пусть управляет им мудро и благоразумно, потому что времени набраться опыта у него будет немного. Если он и войдет в летописи, то как Гунтерих Окровавленный, лже-маркграф.

Клеф, варварский князёк. Решил, что ухватил удачу за бороду, вероломно заключив союз с Лаубером за спиной Гримберта. Сдал Арборию имперским войскам, переметнулся в христианство и сейчас восседает там как бургграф. Самодовольный дурак даже не представляет, что его ждет. А когда узнает…

Леодегарий, граф Вьенн. Теодорик Второй, граф Альбон. Герард, приор Ордена Святого Лазаря. Соучастники заговора и лжесвидетели. Без сомнения, все они в сговоре с Лаубером и все получат причитающуюся им награду, как Иуда в конце концов получил свою.

Семь человек. Семь имен. Гримберт вновь и вновь повторял их, иногда осознанно, иногда машинально, чтоб не лишиться чувств на особо затяжном и сложном подъеме. Это они согревали его, а не зыбкое пламя чахлого костра, который разводил Берхард. Это они давали ему сил, а не горькая краюха черствого хлеба, которую он грыз на привалах. Это они заставляли его вновь и вновь подниматься на ноги, когда тело выло от боли, а суставы скрежетали словно изношенные шарниры.

Семь имён. Удивительно, сколько вещей в мире воплощено в цифре семь. Семь дней на сотворение света. Семь смертных грехов. Семь добродетелей. Семь рыцарских благодетелей. Семь церковных таинств. Семь чудес света. Семь низких ремёсел. Семь очей на камне Саваофа. Семь свободных искусств. Семь чаш Божьего гнева, вылитые ангелами… Прежде он никогда не задумывался об этом. Прежде у него и не было времени подумать о таких вещах, вспомнил Гримберт, все свободное время он отдавал тому, что получалось у него лучше всего – плетению бесконечной паутины.

Зато теперь его в избытке. А скоро появится и возможность воплотить всё в жизнь. Гримберт жил ради этой возможности.

- Так значит, внутри никого нет? – машинально спросил он, забыв, что уже не раз задавал этот вопрос Берхарду.

- Кабина как будто пустая, мессир, - терпеливо ответил тот, - Внутрь уж я не забирался, уж извини. Мало ли какой сюрприз предыдущий хозяин оставил. Мина какая или газ ядовитый… Мне эти штучки не нужны, своя работа есть.

- Ты мог бы разобрать его. Там одного металла – несколько тонн. Кузнецы в Бра были бы счастливы.

- Тащить металл из Альб? – Берхард презрительно рассмеялся, - Нет уж, благодарю покорно, я бы охотнее таскал серу из ада.

- Там не только металл. Оборудование, приборы…

- Связываться со святошами – себе дороже. А ну как окажется там еретическая технология, что мне, на костёр за это идти? Нет уж, пускай уж лучше этот железный болван ржавеет себе под Бледным Пальцем. Мне с него толку никакого, так хоть и вреда не причинит…

Наконец Гримберт решился задать вопрос, который тревожил его сильнее всех прочих.

- Как думаешь, он на ходу?

- Мне до того дела нет. Просил отвести к Бледному Пальцу – я отвел. Дальше не моя забота. Ну, погрелись, теперь и спать можно.

Он завернулся в свой плащ и, притушив крохотный костер, почти сразу захрапел.

Семь имён… Слушая злой гул ветра, Гримберт укутался в свое тряпье и стал вновь раз за разом повторять их, размеренно, словно перекладывал чётки.

Алафрид, императорский сенешаль. Лаубер, граф Женевский…

***

За всю ночь он так и не сомкнул глаз. Впервые не из-за холода.

К утру его трясло так, что даже порция горького хлеба осталась нетронутой - он боялся откусить себе язык. Дорога оказалась несложной, сплошь пологие места и мягкая земля под ногами, но, несмотря на это, Гримберт выдыхался куда быстрее, чем обычно, преодолевая вслед за Берхардом коварные ледники и осыпи.

Если доспех не на ходу… Последствия этой мысли были сокрушительнее тандемного боеприпаса, проломившего лобовую броню. Раз за разом втыкая клюку в неподатливую землю, Гримберт повторял все молитвы, которые помнил. Не столько из надежды – он никогда не считал себя набожным – сколько для того чтоб занять мозг, отвлечь его от страшных мыслей.

Поэтому он не сразу понял, отчего Берхард неожиданно остановился, поднявшись на небольшой холм.

- Что такое?

- Бледный Палец, мессир.

Сердце сделало пару затухающих ударов, а потом противнейшим образом заскрипело, перестав разгонять кровь по телу.

- Он… там? – осекающимся голосом спросил Гримберт.

- Доспех твой? Там, куда он денется… Вон, торчит среди кустов, болван железный.

- Как он выглядит?

- Как… - Берхард замешкался, пытаясь найти в своём небогатом словарном запасе подходящее сравнение, - По правде говоря, как кусок брошенного давным-давно старого хлама, мессир. Броня серая, краска давно сошла вся, и поцарапана, будто его мантикоры когтями драли. Герба вовсе никакого нет. Благодарите Господа, что здесь дождей не бывает, иначе ржа б его целиком съела…

- Я хочу… я хочу прикоснуться к нему. Подведи меня ближе.

Берхард выругался сквозь зубы, но покорно взял его за предплечье жесткими пальцами и потянул вниз с холма. От каждого шага Гримберт вздрагивал, будто шел по минному полю, дыхание с шумом рвалось наружу. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Берхард отстранился.

- Вот он. Протяни руку.

Гримберт с содроганием протянул руку и положил ладонь на что-то твердое. Холод металла почти сразу обжег кожу, но он не отнимал ее, пока пальцы не превратились в ледышки. Сталь. Благословенная Господом бронированная сталь.

Гримберт с наслаждением уронил в снег клюку, сделавшуюся давно привычной частью его тела подобно нелюбимому уродливому протезу, и принялся ощупывать броневую обшивку обеими руками, ощущая благоговение сродни тому, которое испытывает паломник, припавший к раке с мощами великого святого.

Вмятины, заусенцы, заклепки… Чутьё не обмануло Берхарда, доспех и в самом деле оказался порядком потрепанным. Гримберт обошел его несколько раз, тщательно ощупывая все, до чего мог дотянуться, заставляя воображение составлять единое изображение из отдельных кусков. Вскоре уже начало вырисовываться нечто цельное, но все еще слишком зыбкое, чтоб Гримберт смог с уверенностью назвать модель.

Устаревшее устройство ходовой части – тронковые поршни не рассчитаны на большой ресурс. Тяга на нижние сервоприводы передается через экранированные боуден-тросы –сомнительное техническое решение. Необычные очертания латной юбки, прикрывающей нижнюю часть…

«Кто ты такой?» - мысленно спросил Гримберт у замершего в неподвижности доспеха. И сам же ответил – неважно. Может, ты простоял здесь чертову кучу лет, ожидая меня, но ты все-таки дождался. Но все-таки, что же это за модель? Он был почти уверен, что не сталкивался с такими прежде, при том, что в его памяти хранились черты сотен различных моделей, от классических имперских образцов золотой эпохи до варварских модификаций, популярных среди вендов, мавров и бретонцев.

Этот доспех был не нов, он понял это мгновенно, по одному только прикосновению. Не «Вулнер», вышедший из столичных мастерских. Не громоздкий «Юдекс» с его характерно изломанными ногами. Не «Гентс» и, пожалуй, даже не «Тимор». Что-то другое… Что-то более старое? Неужели «Долор»? Это было бы хуже всего – всего одна крупнокалиберная пушка, отсутствие динамической брони, несовершенный радар…

Плевать, решил он, не в силах выпустить из объятий бронированную сталь, впитавшую в себя весь холод Альб. Рыцарь – это не доспехи, а то, что внутри них. Магнебод был рыцарем, даже выбравшись из своих лат. И он, Гримберт Туринский, тоже рыцарь.

- Где здесь лестница? Помоги мне ее нащупать.

- Да нет здесь лестницы, мессир. Пара выемок в броне разве что. Ногу сюда… Нет, выше… Да. Стойте, сейчас подсоблю…

Берхард оказался прав, поднявшись на две ступени, Гримберт ударился головой о что-то твердое и, подняв руку, нащупал округлую рукоять люка. Каков же рост у этого доспеха? Метра три? Меньше, чем он надеялся. Больше, чем он мечтал, замерзая в снегах.

Люк долго не поддавался, видно, успел знатно примерзнуть за все то время, что доспех стоял тут, под Бледным Пальцем. Но Гримберт, стиснув зубы, поворачивал ручку с такой силой, будто от нее сейчас зависела его жизнь. И это не было преувеличением.

Люк распахнулся с протяжным скрежетом, напоминающим скрип железной девы, ждущей свою следующую жертву. Гримберт нащупал на его внутренней стороне еще одну выемку, уперся в нее, подтянулся – и вдруг оказался внутри.

Тесно – первое, о чем он подумал. Попытавшись вытянуть руки в стороны, он тут же наткнулся на стены кокпита, покрытые грубой кевларовой обшивкой. Невероятно тесно. Это походило даже не на кокпит, а на тесный сундук, в котором невозможно было выпрямить ноги. Даже в учебных доспехах, которые Гримберту доводилось осваивать в детстве, было куда больше пространства. Твердая спинка пилотского сидения напоминала крышку гроба. Гримберт попытался нащупать ее регулятор, но лишь потратил впустую несколько минут – судя по всему, аскетичное убранство этого доспеха не располагало к подгонке под человеческую фигуру.

Гримберт полушёпотом выругался. Подобное устройство кокпита отдавало даже не аскезой, а усмирением плоти. Говорят, подобным образом устроены внутри доспехи некоторых монашествующих Орденов, которые ставят перед своими рыцарями целью ни на миг не забывать о тщетности всего земного и бренности плоти. Будет забавно, если ему достался как раз такой доспех.

Магнебод когда-то рассказывал, что у Ордена Камиллианцев была забавная традиция оснащать кокпиты множеством мелких острых шипов, которые постоянно впивались в тело рыцаря, но традицию эту пришлось с сожалением бросить после того, как дружине братьев-рыцарей пришлось совершить долгий марш по пересечённой местности. Чёртовы шипы под действием тряски причинили столь серьёзный ущерб человеческим телам, что оруженосцы Ордена потратили много часов, пытаясь вытащить из доспехов остатки их несчастных владельцев, превратившихся в подобие окровавленных медуз в лохмотьях монашеских ряс.

Забыв про кресло, Гримберт поспешно принялся ощупывать пальцами приборы. Их расположение показалось ему неудобным и незнакомым, пальцы то и дело замирали в воздухе, не понимая назначения верньеров, тумблеров и кнопок. Холодные и твёрдые, эти приборы казались мёртвыми кусками металла и пластика, которые не могло оживить прикосновение человеческого пальца.

Спокойно, приказал себе Гримберт спустя несколько минут. Ты знал, что доспех старый и изношенный. Это неважно. Любой доспех – это сила, тебе лишь надо пробудить её, вывести из многолетнего оцепенения.

Ядерный реактор, сердце рыцарского доспеха, был заглушен, да иначе и быть не могло. Никто не станет бросать доспех, не отключив пульсацию атомной искры. Гримберт впился ногтями в ледяную приборную панель, точно она была мертвецом, которого могло пробудить резкое касание. Ему надо во что бы то ни стало завести реактор, но чтобы сделать это, потребуется сперва завести автоматику приборной панели, служащую посредником между человеческим мозгом и исполинским стальным телом.

Приборы молчали. Что ж, специально для этих целей доспех должен быть оборудован вспомогательным двигателем, превращающим топливо из баков в живительный электрический ток. Но если он и был, Гримберту не удавалось запустить его. К тому же, подумал он, ощущая, как в сердце медленно вползает холод Альб, доспех должен был простоять здесь чертовски много лет. Любое топливо в баках за такой срок должно было разложиться или замёрзнуть.

Сюда бы дюжину расторопных оруженосцев… Гримберт подавил желание треснуть кулаком по приборной доске. Оруженосцев у него не было, если не считать переминающегося с ноги на ногу Берхарда, который в рыцарских доспехах смыслил не больше, чем крестьянин в свободных искусствах.

Смири норов, приказал он себе, вновь и вновь ощупывая незнакомые кнопки и переключатели. Нет вспомогательного двигателя, но должно быть какое-то вместилище энергии. Аккумулятор, конденсатор, ионистор, твердотельный накопитель, хоть что-нибудь…

Пальцы слепо бродили по приборной панели, не ощущая холода. Гримберт перепробовал все кнопки и переключатели по нескольку раз, но стальное тело оставалось недвижимым, он не слышал исходящего от него гула силы. Оно было мертво. Как невидимые горы, окружающие него. Как небо, которое он никогда не сможет увидеть. Рыцарь, навеки застывший в снегу под Бледным Пальцем, был мёртвым рыцарем.

Гримберт стиснул кулаки, силясь изгнать из груди ядовитое отчаянье. Привычная молитва из семи слов не принесла сил, как прежде, лишь бессмысленно заскрежетала в глотке.

Всё кончено. Он позволил тело обмякнуть в неудобном кресле. Весь его самонадеянный поход оказался пустой тратой времени и сил. Он позволил пустой надежде обмануть себя, уверить в том, что достаточно лишь обрести доспех, как к нему вернётся прежняя жизнь. Вернётся сила и зрение. Нелепо, глупо.

Что ж, время сказать Берхарду, что всё кончено. Жаль огорчать старого дурака, тот, кажется, и верно уже мысленно примерил баронскую корону. Надо сказать ему, чтоб шёл домой. Возвращался обратно в Бра. Он, Гримберт, останется здесь. Сядет поудобнее в кресле и сам превратится в ледяную статую в груди навеки замершего великана.

Крикнуть Берхарду он не успел, тот успел первым:

- Долго еще возиться будешь, мессир? У меня уже чай яйца к заднице примерзли!

Гримберт отнял руки от молчащей приборной доски. От прикосновения к ледяному металлу пальцы потеряли чувствительность, но он даже не пытался отогреть их. Все тщетно. Лишенный энергии доспех столь же бесполезен, как статуя из его туринского замка. Значит, все напрасно. Весь этот путь, все эти надежды.

- Эй! Долго мне еще тут прохлаждаться?

- Можешь возвращаться в Бра, - негромко ответил он.

Но у бывшего альмогавара оказался удивительно чуткий слух.

- Что значит возвращаться? – осведомился он мрачно, - Бросить тебя, что ль?

- Да, - безразлично отозвался Гримберт, - Я останусь здесь.

- Хочешь замерзнуть до смерти – я даже слова против не скажу. Только толку мне с тебя, мертвого? Мы условились об оплате.

- Не будет никакой короны, Берхард. Доспех мёртв.

Минуту или две Берхард нечленораздельно ругался внизу, потом резко взялся за поручни – да так, что доспех едва ощутимо дрогнул.

- Сейчас посмотрим, кто тут мёртв…

Кокпит был слишком тесен даже для одного Гримберта, но Берхард сумел просунуть в люк голову и заворочался, точно хищник в норе.

- Реактор стоит, - объяснил ему Гримберт, - Нет энергии. А без энергии этот чурбан бесполезен.

- Может и заведём как-нибудь, мессир, подумать бы надо.

Гримберт слишком устал, чтобы спорить. Чернь всегда самоуверенна, поскольку бесконечно глупа. А там, где кончаются границы разума, начинаются чертоги вседозволенности и косности. Мантикоры… Озанамовы дыры…

- Ты хоть знаешь, что такое атомный реактор?

- Я, может, грамоте не обучен, но кой-чего в жизни смыслю, - огрызнулся Берхард, все ещё разглядывающий приборы, - Про реакторы мне аколит один на проповеди рассказывал. Внутри у них Божья сила заложена.

- Сила? Вот как?

- Божья сила зиждется в Троице, - наставительно произнёс проводник, - Бог-Отец, Бог-Сын и Святой Дух. А реактор – он навроде арианцев, пытается эту божественную силу на части разделить. Ну а она от такого изливается невидимым огнём, да таким, что испепелить всё кругом можно. Толковый был аколит, многое понимал…

Днем раньше Гримберт с удовольствием посмеялся бы над подобным представлением ядерной реакции. Сейчас он слишком устал даже для того, чтоб улыбнуться. Лучше и в самом деле замерзнуть тут, в кабине. Мертвый рыцарь и мертвый доспех. Все лучше, чем оказаться на пыточном столе Лаубера.

- Уходи, - попросил он, - Ты все равно ни черта не смыслишь в рыцарских доспехах.

Берхард издал короткий насмешливый рык.

- Может, и не смыслю. Куда мне до рыцарей… Только вот в Иберии доводилось мне водить небольшой грузовой трицикл. Божьей силой он, понятно, не питался, но рухлядь была совершенно вроде этой… Ну-ка ногу отодвинь. Что это за рычаг там торчит?

Бесцеремонно отпихнув его, Берхард протянул свою единственную руку куда-то за кресло и, повозившись, принялся вращать что-то металлическое, утробно гудящее, отчего по вымороженными внутренностям доспеха прошла едва ощутимая вибрация. Не в силах поверить этому, Гримберт вновь впился руками в приборную панель и вновь ощутил эту вибрацию. Блаженное ворчание раскручивающегося маховика.

Динамический инерционный стартер. Господь Бог и двенадцать апостолов!

Несмотря на холод, он ощутил, как тепло от затылка до пяток обожгло горячим потом. Возможно, доспех столь стар, что у него нет резервного накопителя энергии, а питание для приборной панели и запуска реактора он получает от преобразованной кинетической энергии. Гримберт никогда не слышал, чтоб эту невероятно древнюю технологию использовали для рыцарских доспехов, но утробное ворчание маховика действовало лучше всяких доказательств.

Берхард работал рычагом несколько минут, после чего тяжело выдохнул и проворчал:

- Ну, должно хватить. Пускай.

Этого мгновения Гримберт ждал бесконечно долго, держа пальцы на тумблере зажигания. Сердце билось так громко и отчетливо, будто само было динамо-машиной, готовой запустить внутрь стального гиганта электрическую искру.

Панель негромко загудела, оживая под пальцами Гримберта. Он не видел ее огней, но хорошо ощущал ладонями легкую вибрацию, отзвук дыхания огромного механизма. И этот механизм не был мертв. Просто немного устал, бесконечно долго ожидая своего хозяина среди ледяных просторов Альб. Своего нового хозяина.

Что ж, пришло время им поприветствовать друг друга.

Гримберт вставил нейро-штифты. И не успел услышать даже щелчка.

***

Это было похоже на взрыв крупнокалиберного фугаса внутри черепной коробки. Гримберт захрипел, чувствуя, как тело выгибается дугой в неудобном кресле, как у несчастного, которому выжигают нейроны Печатью Покаяния. Боль хлынула обжигающими ручьями от темени вниз, по руслам нервных окончаний, заставляя конечности дергаться, точно в Пляске Святого Витта, а мышечные волокна – скрипеть от напряжения.

Где-то в агонизирующем мозгу скакнул крохотный импульс- ошибка. Он где-то ошибся. Сейчас эта дьявольская машина превратит его череп в подобие обгорелого горшка с сажей внутри…

Но прошло несколько секунд, а он все еще был жив.

К исходу пятой боль постепенно стала спадать, медленно и неохотно, как отливная волна, тягуче уползающая в океан со своей добычей. Гримберт все еще всхлипывал, сотрясаясь от бесчисленных спазмов, но уже мог ощущать свое тело, скорчившееся в кресле и потерявшее способность ощущать холод. Проклятое устройство. Там, где «Золотой Тур» ограничивался мягким предупредительным касанием, рождающим разве что зуд где-то в гипоталамусе, этот доспех обрушивал на ничего не подозревающего человека обжигающие каскады высокого напряжения. Варварская, совершенно бесчеловечная технология.

К десятой секунде Гримберт обнаружил, что может дышать, обливаясь ледяным потом. К пятнадцатой – что может видеть.

Боль мгновенно прошла, а может, просто отступила, потому что он враз про нее забыл. Он видел. Поначалу это было мучительное ощущение – кора его мозга вспоминала, каково это, воспринимать изображение не через изувеченные зрительные нервы, а напрямую через сканеры большого металлического тела. И получалось у нее это с трудом.

Он видел. Он пытался видеть.

Мир норовил состыковаться из разнородных кусков, это было похоже на попытку собрать целостное изображение из разбитых фрагментов витража. Небо и скалы путались между собой, вызывая у Гримберта мучительное головокружение. Варварская, примитивная, крайне несовершенная технология…

А потом витраж вдруг стал единым целым - и это было так великолепно, что Гримберт чуть было вновь не разучился дышать.

Альбы. Он совсем забыл, что за этим коротким словом скрывается не только обжигающее морозное дыхание гор и хруст снега под ногами. И теперь потрясенно разглядывал узкие хищные пики, похожие на штыки из стали и льда, вздымающиеся из самой земли. Безжалостная резкость механических объективов превратила их в жуткие сооружения, на которые даже глядеть было больно, словно давно отсутствующие глаза могли о них порезаться.

Изображение было скверным. Неестественно контрастное и болезненно резкое, оно не знало цветов – весь окружающий мир для Гримберта состоял из грубых оттенков серого с большим обилием антрацитового. Даже девственные снега горных пиков казались серыми, как старые лохмотья. Неприятный мир, неестественный и даже жуткий. Но после полугода в объятьях полной темноты Гримберт разглядывал его с упоением, как прежде не разглядывал даже картины в собственной дворцовой галерее.

- Что, очнулся?

Гримберт машинально скосил взгляд себе под ноги и увидел мужчину. Трехметровый рост доспеха делал разницу между ними не огромной, но очень ощутимой. Мужчина был облачен в короткий меховой полушубок и крепкие, хоть и порядком стоптанные, сапоги, единственная рука придерживала ремень висящего за спиной мушкета. Высокий, машинально оценил Гримберт, привыкая к своему новому росту, высокий и тощий, как рыбья кость, но только слабым не выглядит. Напротив, каким-то прочным и острым, словно создан из того же материала, что и окружающие их Альбы. За неухоженной бородой и глубоким меховым капюшоном даже сенсоры рыцаря бессильны были разобрать черты лица, зато выделялись глаза – насмешливые и серьезные одновременно.

- Ну и рожа у тебя, мессир, уж не обижайся.

Только тогда он понял, кто это. Берхард. Соотнести ставший знакомый грубоватый голос с никогда не виденным прежде лицом было непросто. А может, он просто не привык еще использовать чувства, которых долгое время был лишен.

Не такой уж он и старый, подумал Гримберт, ворочая головой, ставшей вдруг тяжелой, точно мерзлый валун. Хоть и видно, что жизнь здорово его истощила, выпив большую часть жизненных соков. Пожалуй, он похож на сухое дерево – из тех, что выглядят старыми и немощными, но стоят сто лет, равнодушно впитывая свет солнца вперемешку с радиацией.

- Уж не тебе бы это говорить. Черт, если бы я увидел тебя, то нанял бы любого другого проводника!

Берхард ухмыльнулся. Ему явно неуютно было находиться возле большой махины, которая смотрела на него сверху вниз, но он не делал попытки отойти в сторону. Разглядывал Гримберта со смесью интереса и недоумения, как разглядывал бы привычную скалу, которой вдруг вздумалось оторваться от хребта и заговорить человеческим голосом.

- Любой другой проводник довел бы тебя до предгорий, свернул шею и сбросил в ущелье.

- Мне повезло найти единственного, алчущего войти в высший свет. Что ж, ты получишь свое. На латыни Бледный Палец - Digitus Pallidus. Как на счет стать бароном фон Паллидус? Звучит в меру звучно. Я знал выскочек с куда более фальшивыми именами.

Берхард покачал головой.

- Тебе повезло найти иберийца, мессир. Не будь ты туринцем, я бы и пальцем о палец не ударил, не говоря уже о том, что морозить задницу в Альбах. У нас, альмогаваров, свои старые счеты с Лотаром, а ваш брат крепко потрепал его пять лет назад. Если я наемник, это не значит, что я не могу испытывать благодарность. Мессир.

Последние слово он произнес с непонятной интонацией. Ничего удивительного в этом не было - слуховые сенсоры доспеха были грубы, вероятно, они были предназначены разбирать лишь грохот снарядов, а отнюдь не человеческую речь. Но сейчас у Гримберта были занятия поважнее, чем болтать с проводником.

Реактор ожил даже быстрее, чем он ожидал. Повинуясь касаниям невидимой и еще неуклюжей руки, он медленно просыпался, выходя на рабочие обороты, но, заработав, мгновенно насытил большое механическое тело живительной силой электрического тока. Реактор был ужасно архаичный, Гримберт едва не пришел в ужас, оценив его конструкцию, но работал на удивление стабильно. Запас топлива – на половинной отметке. Охладительная система – одиночная, замкнутого цикла, ужасно неэффективная, к тому же, сильно потрепана. Гримберт ощутил, как у него заныли зубы, когда датчики просчитали фонящее излучение, пробивающееся сквозь внешнюю обшивку реактора. Пять бэр в час. Прилично. Острую лучевую болезнь схватить будет тяжело, а вот заработать лейкемию за несколько месяцев – вполне реально. При первой же возможности надо будет подлатать внутренности.

Гримберт шевельнулся. И вздрогнул от неожиданности, услышав громкий оглушительный лязг, перемежающийся злым шипением гидравлики. Идиот, обругал он сам себя. Эта консервная банка простояла здесь несколько лет, вся смазка должна была высохнуть или замерзнуть. Будет чудом, если он вообще сдвинется с места.

Но доспех сдвинулся. Теперь он не был доспехом, он был телом самого Гримберта – тяжелым, неуклюжим, шатающимся из стороны в сторону. Конструкция доспеха имела мало общего с человеческим телом, она диктовала совсем другую манеру движений, чем привычная ему. На то, чтоб повернуться на сто восемьдесят градусов у Гримберта ушла добрая минута. К концу этого маневра он так выдохся, словно вручную без участия сервоприводов ворочал эти тонны металла.

Ужасное неуклюжее, решил он, отдуваясь. Невероятно архаичная конструкция, многие узлы устроены настолько примитивно, что кажется удивительным, как они еще функционируют. Великий Боже, я бы постыдился использовать этакого чурбана даже в качестве мишени.

То, что доспех старый, он понял сразу же, едва лишь коснувшись молчащей приборной доски. Но тогда он даже не мог представить, с чем ему предстоит столкнуться. Доспех был стар, но старостью не почтенной, как у исполинских «Скурро» или «Култро», а жалкой и унизительной. Аппарат, который теперь был его телом, появился на свет очень давно, может, еще в те времена, когда императорский трон занимал не Пиппин, а кто-то из его высокородных предков.

«Багряный Скиталец» Магнебода, над котором при дворе посмеивались, называя за глаза огородным пугалом, относился к модели «Мортем», которая хоть и безнадежно устарела, после глубокой модернизации все еще показывала терпимые эксплуатационные характеристики. Но даже «Мортем» казался вершиной имперских мастеров по сравнению с брошенным посреди Альб чудовищем.

Механическая кукла, с горечью подумал Гримберт, получая все новые и новые данные, свидетельствующие о конструктивном устройстве доспеха. Жалкая механическая кукла, сработанная словно в насмешку над настоящим рыцарским доспехом. Рост – три с четвертью метра. Вес – одиннадцать имперских тонн. Лобовая броня – от двадцати до семи миллиметров. Крейсерская скорость по ровному грунту – восемь километров в час. Дальность радаров по наземным целям – десять километров…

Давление гидравлики… Амортизационные показатели… Запас хода…

Чем больше Гримберт узнавал о своем новом доспехе, тем сильнее стискивал зубы. В его маркграфской дружине даже младшие оруженосцы располагали куда лучшими машинами. То, что он считал стальным великаном, могло показаться им только внешне. Внутри это был безнадежно устаревший механизм, который в схватке мог рассчитывать, самое большее, на полминуты жизни – и то, если вражеский рыцарь пьян настолько, что не видит прицельных маркеров.

Хлам. Всего-навсего хлам, каким-то образом оставшийся на ходу. Быть может, предыдущий хозяин и бросил его здесь, поняв, что никакого толку от этой железной куклы уже нет, она лишь задерживает другие машины.

Последним он, чувствуя подвох, проверил вооружение. Должно быть, его разочарование рыком двигателей прорвалось наружу, потому что Берхард отступил на несколько шагов. Вооружение не просто устарело, оно настолько не соответствовало классу доспеха, что переводило его из разряда пусть и устаревших штурмовых единиц в группу огневой поддержки.

Две полуавтоматические пушки калибром сорок семь миллиметров, расположенные по бокам приплюснутого шлема, отличались небольшой длиной и, судя по всему, крайне слабыми баллистическими показателями. Гримберт сомневался, что они в силах пробить даже боковые бронепластины обычного рыцаря с расстояния в сотню метров. Проверка снарядных бункеров показала, что в бою они не будут представлять собой даже символической силы – боезапас был полностью пуст.

Четыре автоматические двадцатимиллиметровые пушки, установленные спарками в правой и левой наплечных огневых точках. Могли бы служить хоть какой-то защитой на близком расстоянии от слабо бронированного противника, если бы обладали хоть немного более сильными приводами наводки и системой автоматического управления. Архаичный хлам – и тоже без патронов.

Также конструкция доспеха предусматривала два курсовых пулемета обычного калибра, но их следов Гримберта не смог даже обнаружить – судя по всему, оруженосцы демонтировали их, оставив махину мерзнуть под Бледным Пальцем. Не было также и баллистического радара, от которого остались только крепления, а мортира для отстрела дымовой завесы оказалась столь повреждена, что не годилась к использованию.

Хлам, повторил мысленно Гримберт, сдерживая рвущийся изнутри стон. Он ожидал найти изношенный, поврежденный, но все же работоспособный доспех, а нашел дряхлый остов незапамятных времен, годный лишь для того, чтоб обучать азам рыцарского боя несмышленых мальчишек. При одной мысли о том, что подобный доспех может бросить вызов «Урановому Фениксу» Гримберт ощутил позыв к нервному смеху.

Не оружие мести, на которое он возлагал надежды. Просто никчемная игрушка, брошенная предыдущим владельцем и лишённая возможности даже защитить себя.

- Не хочется тебя подгонять, мессир, да пора бы обратно, - заметил Берхард, все это время безразлично наблюдавший за маневрами рыцаря с безопасного расстояния, - Позволь тебе напомнить, мы все еще в Альбах. Лучше бы тебе подыскать место для тренировок поспокойнее.

Альбы. Это слово, вобравшее в себя все ужасные вещи мира, больше не тревожило Гримберта. Даже скверная броня и нерабочее оружие казались хорошей защитой от этого слова. Сколь ни ничтожен был доспех, он мог защитить своего хозяина практически от всех опасностей, включая обжигающие гейзеры, проникающую радиацию и бездонные пропасти.

- Можешь не беспокоиться за меня впредь, Берхард. Теперь я могу за себя постоять.

Это заявление не вызвало на лице бывшего наемника никаких эмоций.

- Патронов-то много?

- Патронов нет. Но я теперь не слепой калека, а это уже кое-что.

Берхард покачал седой головой.

- Железо – это всего лишь железо, - произнес он, поправляя мушкет, - Я бы лучше уповал на голову. Сообразительная голова спасет там, где не спасет железо.

Гримберт насторожился.

- Чувствуешь перемену погоды?

- Нет. Сдается мне, Старик лег в спячку и едва ли выберется из нее до весны.

- Что тогда?

Берхард передернул плечами. На облаченного в рыцарских доспех Гримберта он смотрел с каким-то непонятным чувством, отдающим презрением. Словно эта железная штука казалась ему вещью нездешней и решительно выбивающейся из привычной ему картины.

- Не знаю, - неохотно сказал он, - Чутьё взыграло. Давай, разгоняй эту наковальню, посмотрим, какова она на ходу.

***

Опасения Гримберта по поводу ходовых качеств доспеха оправдались почти сразу же. Несмотря на пристойное состояние реактора и сервоприводов трехметровый стальной великан посреди горных ущелий оказался едва ли не беспомощнее слепца.

Лишенная всяких амортизаторов кабина на ходу раскачивалась так, что уже через полчаса хода Гримберт стал малодушно помышлять об отдыхе – от тряски внутренности словно взболтались внутри. Массивные лапы с широкими ступнями должны были обеспечить приемлемое давление на грунт, но только лишь там, где он имелся, а не представлял собой смесь из прихваченного льдом каменного крошева. Вдобавок доспех страдал от неправильно спроектированной центровки, отчего его ощутимо кренило даже на незначительных спусках, а наклон свыше пятнадцати градусов представлял собой серьезную опасность.

Гримберт вел его настолько осторожно, насколько это возможно, выбирая самые ровные участки и не совершая рискованных маневров. Не столько оттого, что испытывал теплые чувства к своему механическому симбиониту, сколько из страха перед падением. Ему не нужна была подсказка Берхарда, чтобы понять – рухни махина всеми своими одиннадцатью тоннами в снег, трёх человеческих рук не хватит, чтобы поднять ее.

Берхарду вновь приходилось останавливаться, чтоб подождать его и если сперва он лишь хмурился, то ближе к темноте уже не скрывал раздражения.

- Чертова ореходавка… Знал бы я, какие следы она за собой оставляет, вернулся бы в Бра один.

Его раздражение было обосновано. Там, где злой ветер Альб быстро притрушивал снегом неглубокие человеческие следы, огромные птичьи отпечатки рыцарских лап оставались надолго. Не надо было быть даже «альбийской гончей», чтобы проследить их путь до самого дома. С другой стороны, кто осмелится напасть на рыцаря? Даже лишенные боезапаса орудия выглядели достаточно внушительной причиной, чтоб отбить у любого здешнего обитателя желание тесного знакомства.

Однако Берхард становился все мрачнее с каждой минутой. У него не было привычки болтать, он и рот-то открывал лишь изредка, чтобы отпустить какую-нибудь резкую остроту, но Гримберту невольно начало казаться, что слова проводника по поводу чутья – не пустой звук. Останавливаясь, он как-то нехорошо бросал взгляд назад, по-вороньи щурясь. Несколько раз Гримберт тоже разворачивал доспех, фокусируя черно-белое зрение на далеких скалах, но ничего подозрительного и опасного не находил. Или же не знал, на что смотреть. То, что он несколько дней провел в Альбах, говорило только лишь об опытности его проводника. И еще о весомом запасе неизрасходованной им удачи.

На ночлег они остановились в неглубокой низинке, похожей на след огромных челюстей в камне. Берхард сноровисто разложил небольшой костер из веточек, которые нарвал по дороге. Поразительно, как легко у него это выходило, учитывая, что работал он единственной рукой.

На его короткий приглашающий жест Гримберт помотал головой:

- Спасибо, останусь на ночь внутри. Здесь мороз не донимает.

На самом деле мороз донимал, и сильно. То ли внутренний термо-контроль не работал должным образом, то ли все тепло уходило через потрепанную обшивку, но он едва сдерживался от того, чтобы не лязгать зубами. Металлу холод был ни по чем, а вот человеческой плоти, спрятавшейся внутри него…

Берхард не стал настаивать. Возможно, ему не было дела до того, что станется со спутником. А может, в глубине души он, пусть и не особо сообразительный, понимал истинную причину того, отчего Гримберт не спешит выбираться наружу. Едва лишь отключив нейро-штифты, тот вновь превратится в слепого калеку, обреченного покорно плестись следом и не способного самостоятельно сделать и шага. Нет, решил Гримберт, прикусывая озябшие губы, не вылезу отсюда, пока не сделается совсем худо.

Злая ирония жизни – два калеки вынуждены полагаться друг на друга, чтобы сохранять хоть относительную жизнеспособность…

Приготовив в миске похлебку из сушеного мяса, жира и ягод, Берхард не стал греться у догорающего огня, как бывало, а быстро забросал его землей. Инфракрасные излучатели доспеха работали столь плохо, что во всех доступных спектрах Гримберт видел лишь его смутную фигуру, но не выражение лица. Но сейчас даже его поза выражала настороженность.

- В чем дело? – прямо спросил он, - Опять чутьё?

Берхард тряхнул головой.

- Неважно.

- Я же вижу, ты весь день себе места не находишь.

- Старые кости ноют. Наверно, и меня благословением Святого Бернара прихватило, мессир.

Гримберт заставил доспех присесть по другую сторону притушенного кострища. С его нечеловеческой анатомией сделать подобное было непросто, но это хоть немного сгладило разницу в росте между ними.

- Я помню, что ты говорил мне. В Альбах опасно лгать.

В инфракрасном свете мелькнула щербатая усмешка бывшего альмогавара.

- Я и не лгу, мессир. Захотел бы я солгать, сказал бы тебе, что все в порядке и беспокоиться нечего.

- Значит, нам есть, из-за чего беспокоиться?

- Есть.

- Так из-за чего?

- Здесь, в Альбах, есть много опасных штук. Коварные ледники, обвалы, высокогорные ветра, старые мины… Но по-настоящему беспокоиться надо только из-за одного. Из-за человека.

Гримберт сразу же насторожился.

- Человек? Ты видел кого-то?

Берхард задумчиво поворошил пальцами теплую золу.

- Хотел бы я ошибаться, мессир. Но очень уж это похоже на погоню.

Часть 3

Гримберт ощутил, как лязгнул вхолостую патронник пушки. Жалкий доспех не мог похвастаться интуицией или чувствительностью «Тура», но тревогу хозяина он распознал безошибочно.

- Что?!

- Их несколько. Самое меньшее, трое или четверо. Но скорее всего больше. Идут за нами уже два дня. Держатся вдалеке, вблизи не показываются, но у меня глаз пристрелянный. Сам многих тут выследил…

- Уже два дня?! Почему ты не сказал мне?

- А если бы сказал? Что это изменило бы?

Гримберт осекся. Все верно. Ничего не изменило бы. Он все равно пёр бы с настойчивостью фанатичного паломника к Бледному Пальцу – ради одного лишь смутного призрака удачи. Зыбкого шанса осуществить месть, который рассыпался ледяным крошевом у него в ладонях.

- Они точно идут за нами?

Берхард растер золу между пальцев и отпустил в воздух. Та исчезла без следа – частицы пепла были слишком мелки для слабых сенсоров доспеха, особенно в наступающих сумерках.

- Выходит, что так. Не хотели бы идти следом, давно пошли бы другой тропой. Тут троп много. Только вроде как они к нам привязались, словно тифозная вошь.

- Грабители?

Берхард состроил гримасу, которую Гримберт легко мог разобрать. Едва ли грабители. Грабители в Альбах не настолько дерзки, чтоб преследовать свою цель несколько дней, к тому же, если это – защищенный доспехами рыцарь. А еще грабители никогда не сбиваются в большие отряды, тем больше они тем самым привлекают к себе внимания и тем сложнее ускользнуть от егерей.

Гримберт настроил фокус рыцарских сенсоров на максимум и взглянул в ту сторону, куда прежде с беспокойством посматривал его проводник. Разумеется, ничего не увидел. С наступлением темноты Альбы превращались в россыпи угольно-серых теней с острыми зазубренными контурами. Со ста метров не рассмотреть и ставшую лагерем армию.

Лаубер. Это слово колючим стальным шипом коснулось затылка. Словно примериваясь, куда лучше вонзиться. Он долго шел по следу Гримберта и, убедившись, что след уводит в горы, решил не останавливаться. Наверняка у него есть все, что нужно для хорошей охоты – опытные проводники и загонщики, запас топлива и провизии. А еще – походный набор пыточных инструментов. Впрочем, нет. Лаубер – основательный и дотошный даже в мелочах человек. Он не станет пытать своего врага здесь, в негостеприимных горах. Скорее, распорядиться отвезти его в Женеву, туда, где он сможет приступить к процессу обстоятельно и без спешки… Гримберт, мысленно заворчав погасил эту мысль, представив, как засыпает ее снегом.

- Что еще можешь сказать? – кратко спросил он.

Берхард колебался недолго.

- Быстро идут. Видать, опытные.

- Быстрее, чем мы?

- Да, мессир. Сильно быстрее. Делают по три мили на каждую нашу.

- Это из-за того, что…

Бывший альмогавар был лишен чувства смущения. По крайней мере, никаких его зачатков Гримберт в проводнике до сих пор не замечал.

- Твоя проклятая ореходавка. Она тащится медленнее, чем подвода с дровами.

Гримберт и сам это знал. Как знал и другое.

- Я не брошу доспех.

Берхард заворочался, устраиваясь на ночевку. Там, где прогорел огонь, снег стаял и земля немного прогрелась. Не настолько, чтоб сделаться мягкой, но Берхард, по-видимому, вполне довольствовался и этим.

- Не бросай. Дело хозяйское. Ну, давай дрыхнуть, что ли. Вставать-то с рассветом…

Он ничего не спрашивал, не уточнял, лишь констатировал и без того известный факт. Какие мысли сейчас крутились в его голове и крутились ли вообще, Гримберт не смог бы сказать, обладай его доспех даже самыми совершенными сенсорами. Иногда ему казалось, что никаких мыслей в голове Берхарда вовсе нет, там лишь свернулись клубком впитанные с молоком матери звериные инстинкты, безошибочные и совершенные, как полагается очень древнему, очень простому и оттого очень эффективному механизму.

- Берхард…

- А? – припорошенный снегом капюшон немного вздрогнул.

- Мы ведь не оторвемся, так?

- Не оторвемся, мессир, - спокойно подтвердил Берхард, - Твой доспех ножищами такие дыры в снегу печатает, что даже слепой заметит. Прости уж за слепого…

Гримберт негромко хмыкнул в душной темноте кокпита. Он уже и забыл про то, что слеп. Примитивно устроенные механические глаза доспеха разогнали вечную тьму и всего за день он так к этому привык, что мысль об отключении казалась ужасной, как мысль о неминуемом Страшном Суде.

- Патронов у меня нет. Ни единого. Если у них отыщется хотя бы пара кумулятивных мушкетов… Я даже не смогу дать им бой. Меня просто прижмут к скале и расстреляют. Конечно, я могу задраиться здесь, вроде как в крепости. Едва ли они взяли с собой в Альбы вибрационные резаки или горелки…

Ветер донёс до него скрипучий смешок проводника.

- Недолго же твоя крепость продержится. Разведут под доспехом огонь, там уж или сам выползешь как миленький или спечешься как перепел в пироге.

- Верно.

Берхард вновь завозился на своем месте. Но теперь он уже не пытался устроиться на ночь поудобнее, напротив, принялся единственной рукой сноровисто затягивать шнуровку на ботфортах. Как если бы собирался куда-то идти. Гримберт ощутил порыв холодного воздуха, несмотря на то, что кокпит был герметично закрыт.

- Куда ты?

Глупый вопрос. И без того понятно – куда. Странно только, что ждал так долго. А может, не ждал, а просто дожидался ночи. В темноте уйти от погони куда легче, тем более, если ты один и в совершенстве знаешь каждую здешнюю тропу.

- Пойду прогуляюсь для аппетита, - буркнул Берхард, выуживая из ствола мушкета забитую туда от снега тряпицу, - У нас в Жироне не принято как козлу по горам бегать неведомо от кого. Так вот я скажу.

- Ты…

Берхард внимательно посмотрел в небо, укутанное свинцовыми шалями туч, сквозь которые едва заметно золотилось лунное свечение.

- Господь нынче ночью лампадки небесные притушил, а в темноте я ходить умею. Попытаюсь подобраться к их лагерю поближе. Вдруг и удастся пару слов перехватить… В Альбах последнее дело – бегать незнакомо от кого.

Гримберт кисло улыбнулся в кокпите.

- Хочешь узнать, за кем из нас они явились, так ведь?

Берхард, помедлив, кивнул.

- Кто бы то ни был, у него должна быть дюже серьёзная причина лезть в горы. А раз так, кто-то из нас и есть эта причина.

- Думаешь, по твою душу могут быть?

- Всяко бывает, мессир. Я не первый день Господу надоедаю, много недругов завести успел, и сейчас, и раньше… Вдруг кто решил со старым Берхардом счёты свести, а вы лишь поблизу оказались?

Лёгкая надежда, загоревшаяся было внутри, истлела, как сожженный жаром мотылёк.

Никто не любит контрабандистов, но едва ли кому-то взбредёт в голову посылать за ними в горы настоящую погоню. Тяжёлая мысль заворочалась в сознании, распространяя смрадную вонь, точно умирающая крыса в подполе.

Лаубер. Он явился, чтобы получить своё и уже как никогда близок к этому. Этот не отступится, не пройдёт мимо. Он получил глаза Гримберта и жаждет получить остальное, точно коллекционер, спешащий пополнить коллекцию.

- А если тебя заметят?

Берхард невозмутимо пожал плечами. Жест этот получился у него немного неестественным – слишком топорщилась под тряпьем правая культя.

- Отобьюсь как-нибудь. А ты вот что, мессир… Едва рассветет, двигай дальше, направление я тебе укажу. Буду жив – нагоню. А не буду… Значит, на том свете свидимся. Хоть там-то будет потеплее, чем здесь…

- Берхард…

Проводник обратил в его сторону нетерпеливый взгляд.

- Ну? Чего?

- Почему ты это делаешь?

Гримберта спросил это так тихо, что если бы не усиленные стальные связки доспеха, вопрос и вовсе затерялся бы в потоках ночного ветра, облизывавшего Альбы шершавым холодным языком.

Берхард усмехнулся, продемонстрировав недурной набор сохранившихся зубов:

- Знаешь… Даже когда нацеплю баронскую корону, руку всё равно не отращу.

- Почему?

- Этот обрубок у меня иногда навроде воспоминания. Воспоминания не должны зарастать, так мне думается.

- Воспоминания о мятеже Лотара?

- О битве при Ревелло. Ты там не был, мессир. А я был. Я стоял в первой шеренге иберийских альмогаваров, на правом фланге. И ждал, когда магнус-принцепс протрубит в рог, чтоб вскинуть свой протазан. Его лезвие горело чистым серебром, но я знал, что оно сделается красным, как только я вгоню его в доспех первого встречного мятежного латника…

Берхард задумчиво смотрел в беззвездное небо, затянутое громадами тяжёлых туч.

Взгляд его смягчился, сделавшись почти мечтательным.

- Я… Я читал про битву при Ревелло.

- Читал… - без интереса отозвался Берхард, - А я был там, мессир. Видел войско мятежных баронов на холме. Оно бурлило ну точно чан с жидким металлом. Сплошь доспехи да гербы, и такие чудные, что и видеть раньше не приходилось. У нас на всю Иберию столько гербов не будет, сдается… А чуть поодаль еще и войско мятежного маркграфа Лотара. Там гербов еще больше, так, что аж глаз режет. И лязг доносится, как от грозы из-за гор…

- Войско маркграфа осталось в резерве, - подтвердил Гримберт, - Позволив войску мятежных баронов развивать наступление на Ревелло.

Берхард кивнул.

- По науке, должно быть, так. Только всякая там наука быстро закончилась. Нас было две сотни легкой пехоты, стало быть, по одному на восемь тяжелых пехотинцев мятежников. И это без рыцарей, без артиллерии… Другие на нашем месте давно бы дрыснули, как коты. Но мы, альмогавары, не бежим. Это все знают. Мы не квады какие-нибудь. Мы выстроились в шеренги и ждали.

- Лоялисты наняли вас защищать Ревелло от мятежников. Никто не знал, что Лотар со своей сворой выберет именно это направление для удара.

Кажется, Берхард его не услышал. Он продолжал бессмысленно смотреть вверх, будто надеялся там, в грязном небе, найти какое-нибудь созвездие – Седьмого Апостола, Корону или Южный Крест…

- Первым же выстрелом реактивной бомбарды нам смяло левый фланг. Только осколки доспехов и брызнули. Кажется, так я и лишился уха. Не помню. Мы могли откатиться, но сохранили порядок. Даже когда увидели, как на нас движется стена щитов – это мятежные бороны спешили смять нас первым же ударом. И знаешь что, мессир? Никто из нас не сделал даже шага назад. Наш магнус-принцепс вскинул жезл – и мы заорали как одержимые – «Despierta, hierro!». По-иберийски это означает «Проснись, железо!». Такой вот у нас, у альмогаваров, был клич. И знаешь, что? Железо проснулось.

Голос Берхарда и сам звякнул, как металлический наконечник, ударяющий в щит.

- Мы сшиблись так, что я на несколько секунд оглох. Мы подняли протазаны на уровень груди и вошли в баронскую пехоту как мясницкий топор в подгнившую тушу. Первым же ударом я раскроил чей-то панцирь и вывернул себе под ноги его содержимое. Потом мне едва не свернули голову набок палицей. А сверху уже пылало, сгорая, небо – это ударили реактивные огнеметы…

Рассказывая, Берхард преобразился. Его глаза горели в ночи, крылья носа трепетали. Охваченный сжигающей его изнутри страстью, он сделался так непохож на нелюдимого горного зверя, привычного Гримберту, что это могло испугать. Точно за грубыми искаженными чертами языческого идолавпервые мелькнуло что-то человеческое. Живое. Впервые по-настоящему – живое.

- …третьему я раскроил голову шестопером, протазан мой уже был сломан. Четвертому раздробил лицо, проломив забрало. Кажется, был и пятый. Но шестой меня достал. Махнул вибрационным клинком – и снес мне руку под самое плечо, как сухую ветку. Не знаю, как я там на месте кровью не истек… Подхватил шестопер левой, заорал еще громче «Despierta, hierro!» - и дальше бросился. Ох и знатная же очередь в тот день к вратам Святого Петра выстроилась моими трудами, мессир…

Гримберт молча слушал, не перебивая старого альмогавара. Не потому, что был поглощен его рассказом – Берхард явно не отличался талантом рассказчика – а потому, что сам вспоминал тот день.

День, когда сгорело небо над Ревелло.

У этой битвы даже было какое-то название, ужасно неуместное и нескладное, как у всех прочих битв, но Гримберт его не помнил. Для него это была еще одна мелкая стычка из череды тех, что звенели тогда по всему Салуццо. Не в таких битвах зарабатывается слава военачальника и баннеретта, слишком уж неравны силы и заранее известен финал. Гримберт наблюдал за ней через тактический дисплей «Золотого Тура», выслушивая с едва сдерживаемой скукой комментарии Магнебода, когда очередная сотня человек превращалась в жирный пепел на траве.

Двойная порция морфина расслабила его, заставляя созерцать поле боя как обычно рассматривают скучную и тривиальную картину непримечательных кистей. В ней не было ничего примечательного, лишь великое обилие деталей, которые он и так прежде видел бессчётное количество раз.

«Выступаем, мессир? – нетерпеливо спросил Магнебод, жадно наблюдавший за тем, как смешиваются вдалеке две клокочущие стихии – альмогаварские наёмники и боевые порядки мятежных баронов, - Самое время всадить меч Лотару под брюхо!»

Гримберт улыбнулся его нетерпению. Старый рубака вечно рвётся в бой. Совершенно не владеет умением оценивать долгосрочную перспективу.

«Спешка ни к чему, Магнебод. Видишь, его сиятельство Лотар тоже не спешит вводить в бой войска. Старый мерзавец».

«Ему и нет нужды вводить резерв, - проворчал старый рыцарь, - Его бароны и без того покрошат иберийских наёмников как свежую лепёшку. Пора идти к ним на помощь!»

«Обождём еще несколько минут, - отозвался Гримберт, наблюдая за хаотичной клокочущей реакцией в долине между холмами, - Альмогаварам обещано было платить только за выживших. Думаю, туринская казна будет нам благодарна, если стараниями баронов Салуццо нам удастся немного снизить траты…»

- …и вот когда от нас осталось едва десяток, мы услышали рёв. Это был настоящий рёв, мессир. И парень, уже готовый проткнуть меня своей проклятой пикой, вдруг заорал от страха и бросился наутек. И все другие тоже. Это неслись в бой туринские рыцари. Все в броне, с раскаленными стволами, они врезались в мятежников так, что запах дерьма сделался ощутимее запаха пороха и крови. Вот это была битва! Они кромсали шеренги отступающей пехоты автоматическими пушками, топтали их, выжигали как скверну… Мятежные бароны затрепетали, ощутив на себе ярость туринцев!

Затрепетали, но не отступили, подумал Гримберт, безо всякого смысла проверяя систему стабилизации доспеха, изношенную и несовершенную. Они знали, на что идут, эти бароны. Они были цепными псами Лотара, а псы всегда идут за хозяином, не потому, что сознают правильность этого выбора, а потому, что никакого выбора у них нет. Лотар был их сеньором и они слишком поздно поняли, во что он их втравил. Но даже тогда не отступили. Дрогнули, но не отступили. Наверно, среди них тоже много было старомодных дураков вроде Магнебода, привыкших уважать вассальные клятвы. Вот только орудия «Золотого Тура» не умели.

Гримберт вспомнил, как ликовал «Золотой Тур», громя боевые порядки мятежников. Как несколькими прицельными выстрелами главного калибра проломил зияющую прореху в строю вражеских рыцарей, обратив нескольких из них в беззвучно полыхающие громады искорёженного жаром металла. Кто-то успел полоснуть «Тура» пучком лайтеров, но мгновением позже оказался разделан вдоль лобовой бронеплиты, как рыба, обнажая потроха, состоящие из влажной человеческой плоти, паутины силовых кабелей и дымящегося пластика.

Выстрел. Выстрел. Выстрел. «Золотой Тур» работал в полуавтономном режиме, подсказывая своему хозяину цели, и Гримберт равнодушно стирал их, превращая в облака раскалённого газа в ореоле металлических осколков. Он бил выверенными точно рассчитанными залпами, сокрушая вражеских рыцарей, точно мишени на туринском стрельбище. Это даже не было боем, скорее, планомерным механическим уничтожением.

Какой-то из вражеских рыцарей пошатнулся, когда бронебойный снаряд вдребезги разбил его колено, и опустил стволы дезактивированных орудий вниз, сдаваясь тем самым на милость победителя. Старый идиот. Он думал, что участвует в старой доброй войне, где стальные машины сходятся друг с другом, а победитель с поклоном принимает меч поверженного противника и угощает его вином. Гримберт без сожаления разнёс его в клочья.

- Славная это была картина, мессир…

Судя по затуманившемуся взгляду Берхарда, он и сам отчётливо видел все это – дымящиеся груды металла посреди долины, трепещущие знамена мятежников, пороховые кляксы шрапнельных снарядов, выкашивающих пехоту, тугие струи раскалённого огня, превращающие людей в жирный пепел, прилипший к расплавленным остовам кирас…

- Мы думали, маркграф де Салуццо двинет против туринцев свой резерв, своё личное знамя. У него было еще прилично сил.

- Но он не двинул, - Гримберт заставил тяжеленую голову доспеха сделать полу-кивок, - Я читал в летописях.

- Так точно, мессир. Предпочёл наблюдать издалека, как туринцы громят его баронов, точно быков на бойне. А потом выбросил белый флаг. Раскаялся в ереси и вновь приник к святой вере. Над полем боя ему померещился лик Святого Матфея.

- Чудо, - сухо подтвердил Гримберт, - Иначе и не скажешь.

Кажется, Берхард его не услышал.

- И маркграф Туринский в высочайшей милости простил ему все прегрешения против престола и Церкви. Лишь повелел сделать так, чтоб никто из мятежников не забыл этого дня. Паучье милосердие!

- Милосердие придумали трусы, - пробормотал Гримберт, - Чтобы оправдать свою неспособность совершить должное.

- О, Паук не был трусом. Не успело сесть солнце, как под Ревелло началась Железная Ярмарка. Прямо в долине слуги Гримберта Туринского разбили множество шатров. Я не заглядывал внутрь, но и без того знал, что там. По крику и лязгу инструментов. Там колдовали лекари, мессир. Десятки лекарей, только в тот раз они не спасали жизни. Они творили химер. Я видел, как в шатры потащили всех тех несчастных, кого захватили в бою этим днем. Самих уцелевших баронов, их слуг, оруженосцев, сквайров… Я хорошо помню те крики. И помню, как они выбирались наружу. Сшитые друг с другом, точно страшные игрушки, связанные собственной плотью сильнее, чем самыми крепкими цепями. Люди с тремя ногами на двоих. Люди, навеки обреченные жить спина к спине. Химеры. Я до сих пор слышу их крики, мессир. А ведь прошло уже пять лет. Веришь ли, я даже забыл про свою отсечённую руку. Такое вот милосердие побежденным.

Берхард замолчал. Рассказ его явно был закончен, но он продолжал молча смотреть в небо. Так, будто перед глазами его был визор сродни рыцарскому, который транслировал сейчас невидимую Гримберту картину.

- Ты видел когда-нибудь милосердных пауков, Берхард?

- Что, мессир?

- Мы ведь оба немного знаем Гримберта Туринского, так ведь? Неужели милосердие в его характере? Ты в самом деле думаешь, что он явился в земли Салуццо только лишь потому, что ему не терпелось защитить людей от мятежа? Что пощадил мерзавца Лотара только потому, что тот раскаялся, увидев что-то в небе?

Взгляд у Берхарда сделался напряженным. И несмотря на то, что взгляд этот был устремлён на Гримберта сквозь несколько миллиметров брони, тому всё равно сделалось неуютно – как будто кресло враз отрастило еще несколько острых углов.

- Настоящие пауки обитают в Аахене, Берхард. Только ту паутину, что они ткут, не сразу и увидишь, настолько она тонка. Гримберт Туринский явился в Салуццо подавлять мятеж не по своей воле. Его принудил к этому приказ его величества.

- Император?

- Да. Он приказал разобраться с мятежниками. Настолько жестоко, насколько это представляется возможным.

- Но…

- Почему он не послал в Салуццо собственные войска? Или не отрядил верного сенешаля с его войском? Почему не вступил в переговоры с Лотаром не вынудил его пойти на мировую? Почему не призвал Папу сделать Святой Престол посредником и миротворцем, не допустив кровопролития?

- Почему, мессир?

- Император мудр, щедр и проницателен. Но при всех его общеизвестных достоинствах он обладает ещё одним, менее известным. Он как никто другой умеет играть на лютне.

Возможно, микрофон доспеха забарахлил, потому что Берхард продолжал стоять, молча ожидая ответа. Или же сказанные слова остались им не поняты. Гримберт вздохнул. Неудивительно.

- Искусство управления не в объединении, а в разъединении, мой друг. Чтоб быть хорошим правителем, надо беспрестанно стравливать всех окружающих между собой. Углублять противоречия, раздувать старые ссоры, разводить подозрения, пестовать комплексы… Там, где царит вражда, там нет союзников. Люди, которые ожидают друг от друга удара в спину, никогда не встанут плечом к плечу против общего врага.

Берхард молчал, напряженно вглядываясь в темноту.

- Ты все еще не понял?

- Что-то не совсем, мессир.

- Император не случайно отправил Гримберта Туринского устраивать Железную Ярмарку в соседнем маркграфстве. Император вообще не делает ничего случайно. Он хотел, чтоб мы, старые соседи, обозлились друг на друга. Чтобы Турин и Салуццо стали заклятыми врагами. Именно поэтому он сохранил проклятому Лотару жизнь. Мёртвый, он превратился бы в щепотку пепла. Живой, но униженный и обозлённый, стал вечным врагом Турина.

Берхард впервые оторвался от созерцания неба.

- Значит, всё это затеял император, чтобы стравить Паука и Лотара между собой?

- Да. Он делает так со всеми своими вассалами. Заставляет их ненавидеть друг друга и никому не доверять. Навеки сшитые друг с другом бедолаги, которых вы называете химерами, нужны лишь для того, чтоб подпитывать эту вражду, настраивая жителей Салуццо против Турина.

Берхард прищурился.

- Ворон ворону глаз не выклюет, так, сдаётся, говорят. Ну пощипал Паук баронов Лотара, что с того? Неужто старик де Салуццо так на него обозлится, что и за один стол больше не сядет?

Гримберт невесело усмехнулся.

- Едва ли сядут. Маркграф де Салуццо тоже получил на прощание от Паука напоминание о своём грехе. Из тех, что нескоро забываются.

Берхард нетерпеливо дёрнул плечом.

- Любит же ваш брат языком трепать. Так, глядишь, скоро и рассвет займётся. Двигай себе, мессир, и оборачивайся пореже. Буду жив – догоню. А не догоню, так поставь от меня свечку в соборе Святого Павла в Бра - за поминовение души старого дурака.

Не говоря более ни слова, Берхард скользнул в темноту, да так, что даже снег под ногами не скрипнул. Гримберт какое-то время смотрел ему вслед, несмотря на то, что маломощные сенсоры не могли обнаружить даже тени, потом медленно развернулся и повёл машину вперёд. Берхард был прав, до рассвета оставалось не так и много времени.

***

Идти в одиночку оказалось еще сложнее. Гримберт быстро понял это, едва блекло-серый отсвет рассвета лег на снег. Теперь у него не было идущего впереди проводника, который обходил невидимые под белым покровом рытвины и ямы, указывал на осыпи и опасно колеблющиеся булыжники. Теперь он сам себе был и авангардом и обозом. И, судя по скорости и беспомощности, все-таки более обозом.

Терморегулировка в доспехе работала так скверно, так что Гримберт так и не смог согреться. Одно спасало – воспринимая через нейро-штифты ощущения стального тела, он почти переставал ощущать сигналы того кома искалеченной плоти, что прятался внутри. Иногда это помогало.

Он шел без остановок до самого полудня, но когда обернулся, чтоб оценить путь, оказался неприятно удивлен – цепочка оставленных им следов была совсем не так длинна, как ему представлялось. Штатный одометр доспеха при всей своей примитивности работал безукоризненно – четыре имперские мили. Гримберт с удовольствием сплюнул бы в снег по традиции «альбийских гончих», если бы плевок не повис на внутренней обшивке кокпита. Четыре мили! Даже хромая собака сделает больше. Но выбора у него не было. Он продолжал идти, выдерживая заданное Берхардом направление.

Не раз у него возникал соблазн свернуть в сторону. Карты Альб из памяти доспеха прилично устарели и пестрели заметными неточностями, но все еще в общем относительно верно трактовали окружающий его пейзаж. Он то и дело отмечал уходящую в сторону тропу или уютную долину с ровным спуском или манящий перешейк… Возможно, там, где нет снега, ему удалось бы затеряться, оторвавшись от погони. Мучимый тревогой и вынужденным бездельем, Гримберт все утро рассматривал карты, но так и не сменил направления. Берхард указал ему нужный курс, а он определенно относился к людям, которые знают, что говорят.

Берхард… Он ощутил неприятное щекочущее чувство в груди, похожее на прикосновение мохнатой паучьей лапки. Твой Берхард сейчас, должно быть, уже в двадцати милях отсюда, идет по тропе, ведущей к Бра, и беззаботно насвистывает. Вернувшись домой, он выпьет пару стаканов дрянного вина и поздравит себя с тем, что прожил еще день, сохранив голову. А баронская корона… К чему корона, если не на что ее надеть?

Берхард появился уже после полудня. Возник, словно призрак, из-за скалы, и быстро устремился вслед за Гримбертом. Шаг у него был короткий, но нечеловечески стремительный – спустя полчаса он нагнал его и зашагал вровень, спокойный и собранный, как обычно, словно всего лишь отходил опорожнить мочевой пузырь за ближайший камень.

- Дело паршивое, мессир, - без вступления произнес он, - Я же говорил, случайных людей здесь, в Альбах, не бывает. И тропинки случайно друг с другом не сходятся.

- Что ты узнал?

- Их пятнадцать, - кратко отозвался Берхард, - Точнее, уже тринадцать. Двух я из мушкета ухлопал, когда они за мной увязались. Только больше они себя так дурить не дадут. Ребята суровые, хоть и не иберийцы. И они не из Салуццо.

- Откуда?

- Не понять. Говор нездешний, как будто. Я совсем уж близко к шатрам не совался, понятно, только пару слов и перехватил… Зато разузнал, кто у них главный.

- Кто? – резко спросил Гримберт.

Берхард скривился.

- Какой-то там мессир Лаудо, что ли…

- Лаубер?

- Точно. Мессир Лаубер.

- Мессир Лаубер…

- Так они его называли. Видать, важная птица.

Гримберт стиснул зубы.

- Проклятый падальщик…

- Не падальщик, - Берхард мотнул головой, - Не та порода. Скорее, ястреб. Такие вонзают когти в спину так, что кости трещат. И добычу выслеживать тоже умеют.

Гримберту захотелось от отчаяния садануть стволом орудия по гранитному валуну, как кулаком.

Лаубер. Злой призрак страшного прошлого. Он последовал за ним и в страшные Альбы. Даже если Гримберт сломает шею, рухнув в древнем доспехе с высокого утеса, первой же фигурой, встретившей его в аду станет он – ядовитый змей, граф Женевский.

- Рыцарей среди них нет?

- Не родился еще тот дурак, что рыцаря в горы потащит.

Лаубер осмелился вылезти из гнезда без своего «Уранового Феникса»? Подумав несколько секунд, Гримберт пришел к мысли, что это не так уж невероятно. Во-первых, от рыцарского доспеха почти нет проку в горах, чему он сам – явственный пример. Лучше двигаться налегке и быстро, чем громыхать по глубокому снегу, ежеминутно рискуя накликать обвал себе на голову. Во-вторых, вполне может быть, что граф пребывает в Салуццо инкогнито. В этом случае знакомый на всю империю доспех и подавно станет обузой.

- Они быстро идут?

- Да уж быстрее, чем мы. Шли бы еще быстрее, кабы не трицикл.

Гримбер на ходу развернул торс рыцаря, чтобы взглянуть в лицо Берхарда – не шутит ли?

- Трицикл? Ты хочешь сказать, они взяли с собой в Альбы трицикл?

Берхард махнул рукой.

- Не боевой и не грузовой. Легкий, с хорошей проходимостью. Такой хода не затруднит.

- Неужто везут с собой столько припасов?

- Не сказал бы я, мессир, что там припасы.

- Что же там?

Берхард наморщил лоб и скупыми жестами единственной руки изобразил что-то вроде пивного бочонка.

- Круглая такая штука. Железная, с оконцами. Здоровая, с добрую бомбарду размером. У нас в Салуццо такими обычно химикалию всякую сложную перевозят.

- Автоклав, - процедил Гримберт, чувствуя, как мертвеет сердце, наполняясь вместо крови густой холодной жижей, - Ну конечно. Лаубер предусмотрел и это.

Рыцарский доспех лязгнул пустыми патронниками, сводя вместе основные орудия. Рефлекторная реакция примитивного механизма на всплеск нейро-колебаний в мозге пилота. «Золотой Тур», обнаружив подобное, измерил бы гормональный фон своего хозяина и впрыснул в кровь тщательно просчитанный коктейль, призванный успокоить его и привести в тонус. Древняя железяка могла реагировать лишь таким образом.

Берхард выглядел озадаченным.

- Предусмотрел что?

- Лаубер умён и всегда действует обстоятельно. Это его почерк. Этот автоклав… Эта бочка предназначена для меня.

- С каких это пор людей как рыбу в бочках возят?

- В подобного рода автоклавах можно создать комфортную среду для перевозки. Температура, давление, влажность… Лаубер хочет, чтоб я перенёс путешествие в Женеву в наилучших условиях, не подвергая себя риску. Он очень заботится о моем здоровье. Кроме того, это лучший способ переправить меня через границу, не вызывая подозрений. Как консервы в закрытой банке. Что ж, Лаубер всегда умел думать на несколько ходов вперед.

- Сколько у нас времени?

Берхард ответил сразу же, без обычного раздумья. Понятно, чего. Он сам уже не раз прикидывал это, только молча, про себя.

- Часов шесть.

- А если мы будем идти ночью без сна и остановок?

За железное тело доспеха он не беспокоился, при всей своей медлительности и неуклюжести оно отличалось настойчивостью и упорством. В способности Берхарда идти всю ночь напролет он тоже не сомневался.

- Все равно нагонят, но ближе к утру.

- Тогда не будем терять времени.

- Да, мессир. Не будем.

***

В черно-белом мире лишенный своих красок закат не выглядит ни красочно, ни волнующе. Просто небо начинает стремительно темнеть, меня грязно-белый оттенок нестираного сукна на глухой свинцовый отлив. Накатывающая темнота слизывает острые грани утесов и скал, превращая их в глухие тяжелые монолиты. Нарушать эту гипнотическую иллюзию при помощи фар Гримберт не хотел. Да и ни чему выдавать свое местоположение светом к вящей радости преследователей.

Погоню он увидел еще засветло, после полудня. К тому моменту, как устаревшие сенсоры доспеха сумели разобрать человеческие фигуры, вынырнувшие из-за перешейка, расстояние сделалось пугающе небольшим – миль восемь или девять. Фигуры были крошечными, как ползущие по бумаги микроорганизмы, и двигались обманчиво медлительно, но Гримберт знал, что эта иллюзия развеется весьма скоро.

По их следу шла погоня – профессиональные и хорошо вышколенные ищейки. На фоне снега Гримберт в самом деле разобрал тринадцать фигур, двигающихся в ясно различимом боевом порядке. За ними, немного поодаль, следовал груженный трицикл, на спине которого был смутно различим бочонкоподобный силуэт автоклава. Берхард был прав, конструкция и в самом деле выглядела громоздкой – и достаточно большой, чтоб внутри могло уместиться сразу человек пять.

Внутри должно было быть просторнее, чем в рыцарской кабине. Но Гримберт знал, что ни за что не позволит затолкать себя внутрь. Лучше уж направить неспешно ковыляющую махину в пропасть. Жаль только, ни единой подходящей пропасти он не видел - они с Берхардом спустились в низовья Альб, где время словно стесало острые шпили скал, превратив их в молчаливые, распростершиеся на невообразимое расстояние, громады.

Не уйти – эта мысль монотонно стучала в основание черепа с той же размеренностью, с которой доспех переставлял свои лапы. Не уйти. Можно потратить все отпущенное им время, вспоминая все известные ему молитвы. Можно клясть Господа последними словами. Можно рычать от злости или трястись от страха. В этот раз – не уйти.

Ему и прежде приходилось сталкиваться с неразрешимыми ситуациями, но всегда за многотонными валунами проблем обнаруживался спасительный хвостик ариадновой нити, ведущий к спасению. На руинах рассыпавшегося плана возводился новый, уже учитывающий предыдущие недостатки. Поражение оборачивалось блестящей победой. Случайность переплавлялась в тактический ход.

Но не сейчас. В этот раз вся хитрость маркграфа Туринского бессильна, как бессилен паук, лишенный своего яда. Остается покориться судьбе и обстоятельствам. Разве что…

- Берхард.

Он даже не обернулся на ходу.

- Чего, мессир?

- Нагоняют?

- Нагоняют, мессир. Может, до рассвета и дотянем, а там…

Дотянем – так он и сказал. Берхард не собирался спасаться бегством и, глядя на его узкую спину, Гримберт подумал о том, что благородство, пожалуй, само по себе еще худший яд, чем подлость.

Берхард всю свою жизнь был хищником, ловким плотоядным организмом, созданным веками эволюции чтобы избегать опасностей, выживать в самых невероятных условиях. Но неуместное благородство отравило его, как вирусный штамм. Заставило заплатить жизнью за то, что не имеет никакого отношения к извечным законам существования. Было в этом нечто нелепо-восхитительное – наблюдать за тем, как ловкий и сильный хищник гибнет, покорившись нематериальному, разлагающему его изнутри, яду.

- Берхард.

Перестав слышать тяжелые шаги рыцарских лап, Берхард и сам остановился.

- Ну?

Гримберт прокашлялся – долгое молчание осушило голосовые связки.

- Я весь день разглядывал карты. Они старые, но худо-бедно еще годятся. В миле отсюда начинается тропа. Она резко уходит вниз за торосами и закладывает петлю.

- Верно, - сдержанно согласился Берхард, - Это Коровий Язык. Он в обратную сторону идет. Хорошая тропа, надежная.

- А ведь ей, пожалуй, можно воспользоваться? С одной стороны, она петляет, выходя обратно на Лаубера, с другой, разница по высоте серьезная, к тому же весь этот лёд… Ночью можно проскочить мимо преследователей, как заяц мимо гончих. Они и не заметят.

Берхард мотнул головой.

- Твой топот они за две мили разберут, живо тропу перережут. Да и следы никуда не деть.

- Я говорил не о доспехе. Ты можешь уйти по этой тропе.

Берхард нахмурился. Гримберт не имел представления, какие мысли крутятся в этой странно устроенной голове, но догадывался. Вся жизнь устроена одинаково, все ее желания понятны и очевидны. Он никогда не забывал об этом, возводя самые сложные схемы.

- Ты хочешь…

- Чтобы ты спас свою голову.

- А…

- Я пойду дальше на север. Лаубер со своей сворой устремится за мной, тебя они и не заметят. Для них ты ерунда, крошка. Шмыгнешь мимо них – и всё. Сохранишь жизнь.

- Они тебя разорвут.

- Они в любом случае меня разорвут. Ты-то тут причем? Уходи. Считай, что я расторгаю наш договор. Ты честно выполнил свою часть сделки, но извини, похоже, что тебе суждено остаться без короны. Может, это и к лучшему. Даже не представляешь, какая паскудная жизнь у баронов. А уж при маркграфе Гунтерихе…

- Я из альмогаваров! – Берхард с силой ударил себя в грудь единственной рукой, - Мы, жиронцы, не из тех, кто задает стрекача!

- Уходи, - медленно и внушительно произнес Гримберт, заставив доспех нарастить громкость голоса до дозволенного предела, - Это мой приказ, Берхард. Приказ рыцаря. Сворачивай на этот Коровий Язык и двигай. Как доберешься до Бра, зайди в первый попавшийся трактир и выпей за меня кубок вина. Уж это ты заслужил.

Берхард ссутулился. Человеку сложно выдерживать взгляд трехметрового великана из бронированной стали, нависающего над ним. Но Гримберт с удовлетворением кивнул сам себе. Он видел, что его слова достигли цели. Зверь пробудился, вспомнив свою природу и врожденные инстинкты. Остаточные частицы благородства были обнаружены и сметены его иммунной системой.

- За кого ж мне выпить? – пробормотал Берхард, отводя глаза, - Я даже имени-то твоего не знаю…

- Ну тогда выпей за покойного маркграфа Туринского, Гримберта-Паука. Он был тот еще мерзавец, но даже душа грешника достойна Божьего снисхождения, верно? Прощай, Берхард. Дальше я пойду один. Прощай, мой друг.

- Мессир…

Это было его последним словом. Резко развернувшись на месте, Берхард двинулся в другую сторону, где в густом вареве сумерек виднелось крутое начало Коровьего Языка. Шел он быстро и решительно, в своей привычной манере. И ни единого разу не обернулся, пока целиком не растворился в темноте, развеять которую были бессильны слабые инфракрасные излучатели доспеха. Но Гримберт зачем-то еще несколько минут стоял, глядя туда, куда ушел его проводник.

Потом со вздохом развернулся в прежнем направлении. Поршни доспеха по-стариковски задребезжали, вновь придя в движение. Проклятая жестянка…Сплошное старье, архаичная дрянь, мусор. Если что-то и сохранило работоспособность за много лет бессмысленного ожидания в снегах, так это рация. По крайней мере, у нее оказался приличный радиус действия в коротковолновом диапазоне. Что ж, рано или поздно ему пришлось бы ее проверить.

***

К тому моменту, как появились преследователи, он уже успел основательно продрогнуть. На ходу доспех хоть сколько-нибудь согревал своего хозяина, в неподвижности же превращался в морозильную камеру. Поэтому Гримберт испытал едва ли не облегчение, увидев, как из-за края скалы почти беззвучно выныривают фигуры в невзрачных меховых полушубках.

Не ошибся – профессионалы. Это было видно по тому, как согласованно они рассыпаются по краю долины, как умело держат его на прицеле своих громоздких мушкетов. Ни дать ни взять, команда опытных охотников обложила большого зверя и теперь неспешно подбирается к нему. Они еще не знают, что зверь ранен и беспомощен. А может, как раз знают, оттого и не прячутся за камнями, а смело стоят во весь рост.

- Я здесь, внизу, - Гримберт с удовлетворением заметил, как напряглись фигуры преследователей, - В центре долины.

Едва ли они могли его не заметить. Долина была небольшой и неглубокой – даже не чаша, а суповая миска, дно которой было выстлано рыхлым снегом. Совершенно открытое место, стоит лишь преодолеть небольшую гряду и вся она как на ладони. Тем более отлично заметен большой серый великан, замерший почти ровно в центре.

Охотники замешкались, переговариваясь. Поняли очевидное – он не случайно ждет их посередке, на открытом месте – и теперь совещались, размышляя, нет ли здесь ловушки. Ловушки не было – где можно спрятать ловушку посреди огромного снежного поля?

- Гримберт, маркграф Туринский! – человеческий голос не мог соперничать по громкости с трубным гласом рыцарского доспеха, но расстояние было невелико, - Оставайся на месте. Мы знаем, что у тебя нет патронов.

Гримберт покорно поднял вверх стволы орудий – нелепая пародия на человека с поднятыми руками.

- Я жду, - произнес он спокойно, - И жду уже достаточно давно. Если вы соизволите спуститься…

- Предупреждаю, сделаешь шаг в сторону – и мы превратим тебя в решето. В наших мушкетах иридиевые пули.

- Много чести, - пробормотал он не в микрофон, - Хватило бы и стальных.

Спуск в низинку был пологим и коротким, но трициклу загонщиков все равно пришлось немного повозиться, чтобы преодолеть гряду. Неудивительно, ему приходилось тащить приличную тяжесть. Вблизи автоклав выглядел еще более громоздким и зловещим. Огромная медная бочка со множеством кабелей, окошек и датчиков, выглядящая непомерно сложной на фоне грубых мушкетов и полушубков. Гримберт поймал себя на том, что неотрывно смотрит на нее. В самом деле, будто консервная банка.

С трудом оторвавшись, он заметил то, что должен был заметить с самого начала. Преследователей было не тринадцать, как в последний раз, когда он их видел. Четырнадцать. Правда, четырнадцатый прилично выбивался среди прочих, возможно, потому, что у него не было ни полушубка, ни оружия, а самого его тащили на веревке, как упирающегося быка.

Этот четырнадцатый едва волочил ноги и, стоило ему подойти ближе, как делалось ясно, отчего. Он был избит, причем безо всякой жалости, на рыхлом снегу за ним оставались бледно-алые пятна. Лицо походило на кусок свежеотбитого мяса, которое повар еще не успел отправить в печь, еще истекающего кровью и лимфой. Однако Гримберт узнал его задолго до того, как пленника подтащили ближе.

- Доброго дня, Берхард. Неважно выглядишь.

Глаза Берхарда заплыли так, что едва ли способны были что-то видеть, но голос он, несомненно, узнал. Сдавленно заворчал от ярости, не замечая стекающей по бороде крови. Как бы ни горяча была эта ярость, ему хватало ее лишь для того, чтоб оставаться на ногах. Гримберт мог лишь посочувствовать ему. Воистину, бессилие – сложнейшее из испытаний.

Загонщики не теряли времени даром. Они обступили доспех сплошным кольцом, выставив вперед стволы изготовленных к бою мушкетов. До ближайшего из них было не больше десяти человеческих шагов. Разумная дистанция, механически оценил Гримберт, надеясь не шевельнуть неосторожной мыслью стволы разряженных орудий. Они успеют всадить в него тринадцать иридиевых пуль еще до того, как у него появится возможность раздавить хоть одного из них. Разумная дистанция – и разумные охотники.

Гримберт сделал глубокий вдох, чтобы насытить кровь кислородом. Ему всегда нравилось иметь дело с разумными людьми. Глупость непредсказуема, а потому опасна. Ее невозможно отразить в умозрительной схеме плана, она всегда выбивает из расчетных траекторий. Настоящий враг должен быть умен.

Трицикл, утробно ворча, остановился неподалеку. Не дожидаясь остановки двигателя, загонщики начали возиться с автоклавом. Огромная медная банка издавала щелчки и хлюпанье, будто там внутри варилась густая и вязкая похлебка. Но Гримберт знал, что увидит, когда створки распахнутся.

И все равно вздрогнул, когда это случилось.

Сперва ему показалось, будто автоклав и верно заполнен жижей. Только эта жижа ворочалась в своем ложе, издавая влажное бульканье и свист. В темноте медной раковины что-то шевелилось. Что-то, отбрасывающее огромное количество смутно угадываемых угловатых теней. Что-то сладострастно сопящее. Что-то совершенно точно не являющееся живым существом, но отчаянно стремящееся выбраться наружу.

Гримберт едва подавил рвотный спазм, когда оно все-таки сделало это. Перевалилось через люк и шлепнулось в снег, издав тонкий писк боли.

Оно было огромным, раздутым и столь нелепым, что сперва вызывало недоумение – и лишь затем ужас. Оно было противоестественно, несуразно, гротескно и чудовищно. Наблюдая за тем, как оно корчится на снегу, пачкая белый покров бесцветной жижей, Гримберт подумал о том, что так, должно быть, выглядел бы человек, если бы Господь Бог вздумал сотворить его из груды бесконечно и хаотично делящихся стволовых клеток.

Это было бессмысленным нагромождением человеческих членов и органов, объединенным чьей-то чудовищной волей в единый организм и обтянутым розовой человеческой кожей. В глубине можно было различить три или четыре человеческих торса, соединенных друг с другом под самыми нелепыми углами, видоизмененных и чудовищно деформированных. Перекрученные бедра, сросшиеся друг с другом ребра, причудливо выпирающие лопатки, объединенные грудами рыхлой соединительной ткани, натянутыми сухожилиями и атрофированными мышцами. Из всего этого выпирало бесчисленное множество конечностей, устроенных столь чудовищным и непредсказуемым образом, словно их втыкал неразумный ребенок. Не меньше десятка рук и ног скребли по снегу, пытаясь сдвинуть этот клубок бессмысленно разросшейся плоти с места. Некоторые из них были лишены пальцев, другие, напротив, обладали неестественным количеством. Суставы гнулись самым непредсказуемым образом, отчего члены изгибались подобно щупальцам какого-нибудь морского чудовища. Некоторые из них срослись между собой, породив и вовсе ужасные формы, не находящиеся даже в родстве с человеческим устройством. Кожа чудовища лишь подчеркивала неестественность этих форм. Местами детская, розовая и лоснящаяся, местами старческая, покрытая растяжками и пигментными пятнами, она вздувалась и опадала, отчего на ней шевелились наросты из носов, целые гроздья человеческих ушей и влажные сгустки бессмысленно моргающих глаз. Кое-где она обросла чешуей из ногтей и зубов, но в этом Гримберт уже не был уверен – ему стоило большого труда не погасить визор, вернувшись в царство безбрежной темноты. Просто чтобы не видеть, как это чудовище, сотворенное словно в насмешку над человеческими формами, медленно ползет к нему, загребая снег и плотоядно хихикая.

- Здравствуй, мой милый Гримберт.

У выбравшегося из стального логова чудовища было по меньше мере полдюжины разных ртов, но большая часть из них представляла собой бесформенные, ощерившиеся зубами, провалы. Губы колыхались лишь на одном из них – том, что украшал единственную голову, являвшую собой центр этой чудовищной композиции и растущую из вздутой, усеянной лишними ребрами, грудной клетки.

- Здравствуй, Лотар.

- Удивительная встреча, неправда ли?

- Я думал, ты давно уже не выбираешься наружу. Лестно знать, что ради меня ты сделал исключение.

Человекоподобное существо затряслось в конвульсиях, меньше всего похожих на приступ смеха. Но Гримберт знал, что сейчас оно смеется.

- Чувство юмора – вот что я всегда ценил в тебе. Отчасти именно ему я обязан своему нынешнему облику. Отрадно знать, что ты сохранил его!

- Ты прекрасно выглядишь для своих лет, дядюшка. Должно быть, девушки тебе проходу не дают, старый ты негодник.

На костистой шее Лотара под кожей задвигались рудиментарные, лишенные зубов, челюсти. Но Гримберт не мог знать, что это означает, ухмылку или спонтанный спазм мышц – мимика чудовища была слишком далека от человеческой.

- Ты умеешь польстить старику, Гримберт. Боюсь, с девушками все обстоит не так хорошо, как прежде. Видишь ли, у меня есть почти два десятка членов, некоторые из них даже рабочие, но мне приходится жить в барокамере, химический состав воздуха в которой сильно далек от привычного. Только там я могу относительно сносно существовать, не ощущая боли.

- Очень печально.

- Ты тоже сильно изменился со времен нашей последней встречи, Гримберт, мой мальчик. Почему бы тебе не вылезть из этого железного ореха, чтоб мы могли побеседовать вдвоем, как в старые добрые времена?

Гримберт заметил, как побледнели маркграфские загонщики. Сами знающие суровый нрав Альб не понаслышке, сейчас они старались смотреть куда угодно, но только не в сторону своего хозяина. Видно, не так уж часто он выбирался из своей барокамеры. Даже Берхард что-то неразборчиво бормотал своими бесформенными разбитыми губами – кажется, читал молитву святому Пантелеймону.

- Извини, дядюшка, сейчас мне вполне комфортно и в доспехе.

- Сегодня особый случай, мой мальчик. Ради него я вынес столь долгое и утомительное путешествие. Ну же, неужели даже после этого ты не хочешь выйти наружу и пожать руку дядюшке Лотару, своему доброму соседу?

Чудовище протянуло навстречу сразу несколько рук. Некоторые, изломанные и наделенные лишними суставами, бессильно болтались в воздухе. Другие вяло шевелились, унизанные гроздьями крючковатых пальцев.

- Я бы пожал, но боюсь, что меня стошнит. Уж извини за прямоту, дядюшка Лотар.

Маркграф Салуццо сокрушенно поджал губы. Его голова оставалась единственной неискаженной частью разросшегося паучьеобразного тела. Лицо могло принадлежать мужчине среднего возраста и даже сохранило подобие былой красоты. С побледневшего лица на Гримберта пьяно взирали темные глаза с расширившимися зрачками. Скорее всего, в его крови циркулирует запредельное количество наркотической дряни, отстраненно подумал Гримберт. Иначе боль давно убила бы его. Удивительно живучее отродье.

- Тебе не нравится, как я выгляжу, милый Гримберт? – Лотар, маркграф де Салуццо, закатил глаза в обиженной гримасе, - Как это несправедливо! Разве не твоими стараниями заслужил этот облик? Разве не твои лекари месяцами кроили меня, превращая в это?

- Я исполнял волю его величества, Лотар.

- И проявил немалую фантазию при этом. Не скромничай, проказник этакий!

В сладострастном шепоте Лотара Гримберту почудилось что-то змеиное.

Уже предвкушает, понял он. Лотар всегда был великим гурманом. Сейчас он осторожно принюхивается, чтобы раззадорить свой аппетит. Ему мало вкуса, ему надо ощутить запах во всей его полноте. Запах моей беспомощности. Черт побери, с его-то количеством это не станет проблемой…

Рот Лотара де Салуццо растянулся в улыбке. На удивление человеческой для существа, которым он являлся.

- Ты всегда казался мне милым мальчиком, Гримберт. Думаю, пришло время продемонстрировать тебе мою благодарность. Вылазь из своего доспеха. Будет лучше, если ты сделаешь это по доброй воле. У моих слуг есть газовые резаки, и я прикажу пустить их в ход, если ты будешь упрямиться. Но мне бы не хотелось до этого доводить. Во-первых, у нас уйдет несколько часов, чтобы вырезать тебя из этой железяки. Во-вторых, тебе могут случайно причинить боль. А я не хочу, чтоб ты испытывал боль до того, как мы вернемся в мой дворец. Знаешь, даже кусочек яблока может перебить аппетит перед шикарным ужином. Мне бы не хотелось, чтоб ты упускал даже малейший кусочек той боли, что тебя ждет впереди. Поверь, я приготовил нечто по-настоящему роскошное. Надеюсь, ты будешь хорошим мальчиком и не станешь оспаривать мое право на месть?

- Месть? – прохрипел вдруг Берхард с нескрываемой яростью, - И ты еще смеешь говорить о мести, мерзавец? Ты заслужил все, что с тобой случилось!

Несмотря на лопнувшие от ударов губы и распухшее лицо, говорил он на удивление четко. Может, потому, что из его речи впервые пропал иберийский акцент.

Лотар выпятил губы, точно обиженный ребенок.

- Ах, барон, барон… Вы всегда славились несдержанностью.

Гримберту хотелось рассмеяться, но он сдержался, зная, что грубый микрофон доспеха превратит его смех в немелодичный треск.

- Барон? Он и в самом деле барон?

- А ты не знал, кого предаешь? – Лотар приподнял бровь, - Позволь тебе отрекомендовать. Барон фон Кетлер, мой давний друг и вассал. Впрочем, сейчас это уже совершенно неважно. Барон… покинет нас через какое-то время – у меня нет причин держать на него зло. В конце концов, он был верным вассалом и я не стану его упрекать. Однако не могу не поблагодарить тебя, Гримберт, мой мальчик, за то, что ты позволил моим людям взять его.

Берхард захрипел от ярости – сквозь щели в зубах потекла слюна вперемешку с кровью. Если бы не веревка и мушкеты, сейчас он с голыми руками бросился бы на стальной доспех, понял Гримберт.

Лотар, казалось, искренне наслаждается его злостью.

- Барон, ей-Богу, вы удивили меня. Отправились в путь с самим туринским Пауком и не думали, что он предаст вас? Или полагаете, что наша милая встреча на Коровьем Языке была случайной? Маркграф Гримберт был столь любезен, что еще прошлым вечером отправил в эфир любопытное сообщение с координатами. Мне оставалось только расставить силки. Вообразите мое удивление, когда я увидел, кто именно в них попался!

- Моя ошибка, - спокойно согласился Гримберт, - В которой он сам отчасти виноват.

- Вот как?

- Он солгал мне, сказав, что по моим следам идет Лаубер. Это и стало причиной недопонимания между нами. Поняв, что мой проводник лжет мне, я задумался и пришел к неизбежному, однако ложному выводу. Решил, что целью охоты является он сам.

- Проницательность, - Лотар мечтательно прикрыл глаза, - Еще одна черта, которая мне всегда в тебе импонировала. Но отчего ты сделал такой вывод, скажи на милость?

Один снаряд, подумал Гримберт. Всего один снаряд, чтобы прикончить это чудовище. Заставить его лопнуть, как застарелый нарыв, испачкав снег.

- Поняв, что по моему следу движется не Лаубер, я быстро догадался, что это ты. Кто еще достаточно безумен и настойчив, чтоб броситься в дебри Альб, позабыв обо всем? И этот твой автоклав… Я знал, что это ты, Лотар. Как знал и то, что Берхард – твой близкий знакомый. Я ошибся, позволив себе считать, будто ты идешь по его следу. Я не знал, что именно вас связывает и не хотел знать.

- Поэтому скормил его мне в надежде, что я удовлетворюсь этим и прекращу преследование, - Лотар с трудом кивнул, отчего его искривленная шея влажно хрустнула.

Старый доспех с его примитивным устройством и крайне скудной амплитудой движений не умел пожимать плечами, Гримберт не стал его заставлять изображать этот неестественный для него жест.

- Не думал, что ты узнаешь меня в доспехе.

- О, я бы и не узнал. Если бы барон фон Кетлер не известил бы меня милостиво еще шесть дней назад о том, что Паук Туринский собирается посетить мои владения в районе Бледного Пальца.

Гримберт уставился на Берхарда. Несмотря на разбитое вдребезги лицо, тот явственно ухмылялся, пуская кровавые пузыри.

- Он… Рассказал обо мне? Еще до того, как мы покинули Бра?

Лотар рассмеялся. Когда-то его смех был мелодичным и тонким, но изменившаяся грудная клетка и гортань сильно исказили его, превратив в надсадный скрежет.

- Ты еще не понял? Паукам полагается быть более сообразительными. Вы оба предали друг друга. Ты его, он – тебя. Только он успел чуть раньше. Как это мило! Как же ты раскрыл его личину?

- Я не знал его имени и титула. Лишь догадывался. То, что он не простой контрабандист, стало ясно почти сразу. Слишком правильная речь, хоть он и пытался это скрыть. И этот акцент… Может, в провинциальном Бра ему и удавалось выдавать себя за иберийца, но он такой же уроженец Жироны, как я – архангел Гавриил.

Маркграф Салуццо сладко потянулся, отчего внутри его раздувшегося багрового тела хрустнули переплетенные между собой кости.

- Твоя проницательность может соперничать лишь с твоим чувством юмора, Паук. И как же ты вывел его на чистую воду?

- Его подвело невнимательность к деталям. Описывая битву при Ревелло, он сказал, что альмогавары шли в бой с кличем «Despierta, hierro!»

- «Железо, пробудись»? И что?

- Это клич на иберийском наречии, - спокойно пояснил Гримберт, - Но ни один уроженец Жироны в здравом уме не станет подобного кричать. Жиронцы гордятся тем, что они из Каталонии. В бою они кричали бы по-каталонски «Desperta, Ferres!», но никак не «Despierta, hierro!» по-иберийски.

Изувеченные руки Лотара изобразили несколько неуклюжих хлопков.

- Браво, мой мальчик, браво! Дорогой барон фон Кетлер, я всегда считал вас большим хитрецом. Но, говорят, злость – большая мастерица смущать разум. Мне кажется, за последние пять лет она съела остатки вашего подчистую. Я даже немного разочарован.

Берхард собирался что-то ответить, но поперхнулся собственной кровью и бессильно закашлялся, роняя в рыхлый снег дымящиеся карминово-розовые капли. Но в этом уже не было нужды.

- Месть, - пробормотал Гримберт, - Вот та тропа, что вела его. Он жаждал мести, ведь так? Ты бросил его там, под Ревелло. Его – и всех прочих. Скормил их туринским рыцарям, в решающий миг бежав от боя. Понадеялся на то, что император достаточно насытился, чтоб даровать тебе прощение. Что ж, я рад. Я рад, Лотар, что прощение пришло к тебе именно в такой форме.

Гримберт с отвращением заметил, как на теле Лотара приоткрывается сразу несколько ртов. Некоторые из них щерились из вздувшихся животов, другие – из неестественно выгнутых спин или раздувшихся бёдер. Внутри некоторых из них можно было различить зубы, пусть даже растущие беспорядочными группами, другие представляли собой лишь темные провалы, окаймленные дрожащими губами.

- Мой милый, из тебя получился бы недурной обличитель, но есть одна штука… Барон мстил не только мне, неправда ли? Барон, вы хотите что-то сказать маркграфу Гримберту? Я же вижу, что хотите…

Берхард, бессильно стоявший на коленях, вдруг ощерился, поднял разбитое лицо:

- Мразь… Ты думал, я… я забуду? Железная… Ярмарка. Думал, я забуду лицо… кх… человека, который изуродовал меня? Ты… изменился. У тебя больше нет глаз, но улыбка… Улыбка осталась та же. Я хорошо запомнил ее… кххх… пять лет назад.

Страшная пародия на человека изобразила подобие поклона. Лишь подобие – тело Лотара анатомически не смогло бы никогда согнуться.

- Ты лишился титула и глаз, мой милый мальчик, но представь, каково было барону фон Кеплеру. Он справился с внешним уродством, хоть и не без жертв, однако изнутри его снедало нечто куда более болезненное, чем боль. Гнев.

- Я знаю, что такое гнев, Лотар.

- Гнев неутоленный – самая страшная пытка на свете, мой друг. В пятом круге ада подверженные гневу вынуждены вечно бороться друг с другом в зловонном болоте Стикса, но это ничто по сравнению с тем, что испытывает человек, знающий, что его злость никогда не сможет обрушиться на голову виновного. Он был бессилен добраться до любого из нас.

- Мирозданию свойственна ирония, я знаю. Должно быть, он прилично удивился, обнаружив маркграфа Туринского на собственном пороге.

- Если что-то и дало ему силу не убить тебя на месте, так это я, - Лотар вновь улыбнулся и Гримберт с содроганием заметил, как неестественно широко открывается его деформированная челюсть, - Точнее, его ненависть ко мне. Он-то хотел получить двух пташек разом. Я прав, барон?

Берхард молча кивнул. А может, просто голова бессильно мотнулась на шее.

- Конечно, он мог бы тайно известить меня о твоем визите, мой милый. У моих слуг ушло бы не более трех часов, чтобы добраться из столицы до Бра и с почестями проводить тебя во дворец. Это обрекало тебя на немыслимые мучения, но лишало барона фон Кеплера главного. Кроме того, я все так же оставался недосягаем.

- Но я так исступлённо просил отвести меня к Бледному Пальцу, что он сообразил, как все устроить. Как сыграть на этом так, чтобы получить все, что ему причитается.

- Да, он решил, что нашел верную тропу. Тем же днем он послал в Салуццо тайное извещение о том, что господин маркграф Туринский через три или четыре дня собирается посетить одно место в Альбах, именуемое Бледным Пальцем. Как ты понимаешь, я не мог допустить того, чтоб ты лишился моего гостеприимства.

- Позволил выманить себя из гнезда, - уточнил Гримберт.

- Можно сказать и так, - легко согласился Лотар, - Уж очень велик был соблазн. Вероятно, господин барон рассчитывал на то, что рыцарский доспех окажется боеспособен и станет хорошим козырем, когда мы с вами сойдемся в битве. Как жаль, что этой битве не суждено случиться! Мы оба лишились хорошего зрелища.

- Думаю, он рассчитывал спрятаться неподалеку и добить уцелевшего. Вполне разумный план, если бы не мелкие недочеты. Рыцарь оказался безоружен, как ты знаешь. Это означало, что план надо пересматривать. Он просто не успел.

Лотар восхищено щелкнул языком, глаза на миг закатились, будто он смаковал изысканное вино.

- Потому что ты поспешил сдать его мне, словно карту. Определенно, у мироздания очень запутанное и порочное устройство, но такого ожидать не мог даже я. Заметь, как интересно одни ошибки, наслоившись на другие, произвели интереснейшую ситуацию, в которой так непросто разобраться. Но знаешь, что нравится мне еще больше?

- Отражение в зеркале?

Лотар улыбнулся, словно услышал изысканный комплимент.

- Нет, лукавый негодник, - сладко протянул он, - Больше всего мне нравится то, как вы предали друг друга. Я слышал, его величество придает большое значение клятвам верности и вассальному долгу. Вы как нельзя более кстати показали им цену. Благородство отцветает, как старые розы, а клятвы превращаются в ржавчину, стоит лишь только увидеть выгоду на горизонте. Так уж, верно, устроена человеческая душа. К чему сбрызгивать ее нектаром из рыцарских сентенций?

- Мы…

- Вы предали друг друга, мой милый! - голос Лотара сделался удивительно громким и звучным, как для существа с деформированной грудной клеткой и несколькими кадыками, дергающимися вразнобой на несуразно короткой шее, - Ты предал барона фон Кеплера, отправив его прямиком мне в руки. Он предал тебя, рассчитывая на обратное. Вы предали друг друга, даже не подозревая об этом. Спокойно расплатились с судьбой чужими жизнями, надеясь, что это поможет спасти ваши собственные. И в результате оба оказались у меня в руках. Разве не восхитительно?

Да, подумал Гримберт, восхитительно. У старой суки судьбы всегда было странное чувство юмора.

Повинуясь его приказу, тяжелый рыцарский шлем качнулся из стороны в сторону – нелепое подобие человеческого жеста.

- С бароном фон Кеплером ты можешь поступить как тебе заблагорассудится, это ваше личное дело. Но если ты решил убить меня…

Лотар захихикал. От этого смеха его туша затряслась, некоторые конечности судорожно заскребли снег, затрещала натянутая на раздувшиеся торсы плоть, с трудом сдерживающая напор лишних органов и костей.

- Убить? Помилуй меня, нет! Я не собираюсь тебя убивать. Лишь предложить свое гостеприимство. На долгое, очень долгое время. Знаешь, мой милый Гримберт, - голос маркграфа Салуццо стал вкрадчивым, шершавым, как бархат, - Ты даже не представляешь, сколько в высшей степени интересных и заманчивых технологий мне удалось выудить из сокровищниц Святого Престола за последние годы. Некоторые из них негуманны и неизящны, а некоторые могут привести непосвященного в ужас. Я познакомлю тебя с ними. Обстоятельно, чтобы в полной мере удовлетворить твое любопытство. О, это займет много времени. Месяцы, а может, и годы. Поверь, когда я закончу, ты не сможешь смотреть на меня без слез, потому что по сравнению с тобой я буду выглядеть прекрасным, как ангел.

Глаза Лотара засветились желтоватым светом, многочисленные пальцы по всему телу затрепетали – будто уже касались тела маркграфа Туринского. В пароксизме предвкушения пришли в движение все мышцы разом, отчего Лотар словно раздулся в размерах, превратившись в исполинское, ощетинившееся конечностями, насекомое, обшитое человеческой кожей.

- Покажи, что ты на самом деле умный мальчик, Гримберт. Выходи. Иначе моим людям придется расстрелять все серво-узлы этой железной банки и разрезать ее на части. Поверь, это никоим образом не облегчит твою участь. Напротив, это может разозлить доброго дядюшку Лотара.

Гримберт огляделся. В этом не было никакой нужды, он и без того хорошо помнил положение тринадцати вооруженных человек, обступивших его почти сплошным кольцом. Совершенно безнадежная в тактическом отношении ситуация, даже будь у него оружие.

Гримберт осторожно вывел реактор на почти предельную мощность, заставив его качать энергию в большое механическое тело. Некоторые из загонщиков Лотара заметно напряглись – должно быть, услышали усилившийся гул, доносящийся из доспеха. Гримберт подумал о том, что если у кого-нибудь из них окажутся слабые нервы, это может быть чревато самыми неприятными последствиями – еще до того, как он успеет сделать все приготовления.

Эту мысль он выбросил секундой позже, отдав еще одну короткую серию мысленных приказов. Учитывая внешний вид маркграфа де Салуццо, едва ли в его окружении могли оказаться люди со слабыми нервами.

Лотар осклабился. Его тело тяжело ворочалось в снегу, напоминая чудовищно-огромный эмбрион человеческой формы жизни, подвергнувшийся целому каскаду безжалостных мутаций.

- Ах, мальчик мой, - вздохну он, - Неужели ты считаешь дядюшку Лотара последним дураком? Я ведь и сам был рыцарем, если помнишь. И я прекрасно слышу, что ты направляешь энергию в нижние сервоприводы. Неужели ты в самом деле намереваешься бежать? В этой старой рухляди? Поверь, это не принесет тебе ничего доброго.

Доспех терпеливо ждал команды. Силовые кабели едва слышно гудели, разнося по телу энергию. Охлаждающая система вибрировала, прокачивая десятки литров деионизированной воды. Редукторы сервоприводов находились в полной готовности. Вся эта сила ждала только приказа – его, Гримберта, приказа. Не чувствительнаяк боли, не ощущающая ни страха, ни раскаяния, она готова была крушить, не обращая внимания на повреждения, дробить вражеские кости и разрывать на части тела. Эта сила, должно быть, очень соскучилась по настоящей работе, десятилетиями напролет созерцая выжженное мертвое небо Альб. Что ж, теперь она обрела ту недостающую часть, которая позволит ей вернуться к привычному ей ремеслу.

Она обрела рыцаря.

«Вытащи меня, - попросил Гримберт, - И я дам тебе имя, которое ты заслуживаешь».

- Лотар…

- Что, мой милый? – от напряжения губы маркграфа де Салуццо побледнели так, что его улыбка сделалась похожей на застарелый и плохо сросшийся рубец.

- У моего доспеха слишком примитивные сенсоры. Этот снег вокруг нас…

- Да?

- У него в самом деле голубой оттенок?

Многочисленные глаза Лотара заворочались в глазницах, точно моллюски, пытающиеся выбраться из своих раковин. Едва ли хотя бы половина из них была зрячей, но все они пристально уставились в стороны, разглядывая окружающий их снег.

- Я думаю, это последнее, что должно интересовать тебя сейчас, мой…

- Он ведь голубоватый?

- Возможно, немного. Но…

Гримберт улыбнулся. Он знал, что Лотар не видит его лица, лишь грозную броневую маску шлема. Но все равно не мог не улыбнуться.

- Нет. Это все, что мне нужно знать. Спасибо.

Он поднял ногу и изо всех сил ударил ей в снег.

***

Он знал, что все должно решиться в считанные секунды. И готовил себя к тому, что это случится не сразу. Но сердце все равно покрылось ледяной капелью, когда за первым ударом ничего не последовало. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался – земля под ногами немного вздрогнула, когда многотонная махина вонзила в нее свою лапу.

Гримберт ударил еще раз. В этот раз криков уже не было. Вооруженные люди маркграфа Салуццо были достаточно умны, чтобы понять – легкое сотрясение земли не в силах им повредить. Особенно в Альбах с их каменной плотью, неподвластной даже тяжелым снарядам.

Ничего. Люди с мушкетами приблизились к нему, с влажным хлопком выскочил оранжевый язык газовой горелки. Сейчас он вопьется в серую броню, потечет вниз расплавленный металл… На самой периферии созданного сенсорами доспеха изображения он заметил, как поспешно отползает в сторону Берхард, с ужасом глядя куда-то вниз. Как будто его, человека, знающего Альбы наизусть, мог напугать обыкновенный снег.

- Гримберт, мальчик мой…

Господи, подумал Гримберт, ощущая, как стискивает каменными пальцами страха кишечник. Господи, я никогда тебя ни о чем не просил, потому что никогда не верил в твое существование. Но если ты сейчас оторвешь свою задницу от облака и один-единственный раз посмотришь вниз…

Больше он подумать ничего не успел. Потому что третий удар бронированной лапы в землю вдруг отозвался немелодичным звоном, вслед за которым донесся глухой утробный треск – будто где-то внизу непоправимо сломалось сложный механизм земной тверди. Земля вдруг вздыбилась острыми гранеными осколками, сбрасывая с себя мелкую снежную взвесь. Кто-то заорал от ужаса. Быть может, оттого, что возомнил, будто сами Альбы раскололись на части и сейчас обрушатся прямо в Геенну Огненную.

Земля стремительно расползалась под ногами, обнажая стремительно расширяющиеся полыньи, наполненные прозрачной жидкостью, похожей на воду, кабы не странная матовая поверхность, почти не отражающая солнечного света.

В другой момент это зрелище могло бы показаться ему завораживающим, но сейчас Гримберт лишь мимоходом отметил это. Едва треснул лёд, как он бросил доспех вперед со всей возможной для него скоростью, устремившись к краю огромной чаши. Кто-то из людей Лотара не успел убраться у него из-под ног и почти мгновенно, треснув подобно спичке, превратился во влажные комья из алого и белого, скользящие по стремительно трескающемуся льду. Двое или трое сумели быстро сориентироваться и даже дали залп. Гримберт ощутил мягкий удар в спину и жалобный звон брони, но не остановился даже чтоб проверить повреждения. Сервоприводы уцелели, сейчас играло роль только это. Это – и стремительно приближающийся берег.

Еще один выстрел звякнул по наплечнику, выбив короткий сноп искр. Совсем скверный стрелок. Да и попробуй выдержать прицел неуклюжего тяжелого мушкета, когда лёд под тобой вздыбливается и трескается, расходясь жилами пронзительно-голубых трещин. Кто-то, завопив, уже провалился под лёд и теперь, выронив оружие, визжал от боли, пытаясь впиться в край стремительно истончающимися пальцами. Кого-то окатило жидкостью из пролома – и он беззвучно катался по снегу, пытаясь сорвать с себя дымящуюся одежду. Кто-то тщетно пытался позвать на помощь, не замечая, что у него уже нет ни губ, ни языка…

Гримберт заставил сенсоры смотреть строго вперед, отключив периферийное зрение. Он не знал, что за дрянь заключена подо льдом, как не знал и того, вступит ли она в реакцию с бронированной сталью. Единственное, что он знал уже доподлинно – эта дрянь очень любит органику. Любую органику. Где-то позади заорал от боли Лотар…

Ему не хватило до берега совсем немного. Льдины вдруг поднялись прямо перед ним, с хрустом переломились и опрокинули его вниз, в прозрачную бездну, полную пенящейся жижи. Гримберт инстинктивно взмахнул стволами орудий, точно пловец руками, но все равно пошел камнем ко дну.

Господи… Господи… Господи… Эти слова гудели в черепе колокольным звоном. Если в кокпите есть хоть одно отверстие… Если он не загерметизирован… Если…

Он содрогнулся в кресле от мягкого толчка – это лапы рыцаря коснулись дна. Без паники, приказал он себе, кажется, дно здесь ровное и каменистое. Выберемся. Главное – не спешить и держать направление. Он заставил доспех двинуться вперед спокойными размеренными шагами. Видит небо, «Золотому Туру» перед смертью довелось испытать многое, но даже он не погружался с головой в озеро кислоты. Неси меня вперед, ты, старый железный ублюдок. Вытащи меня отсюда – и я отблагодарю тебя со временем. Облачу в лучшую броневую сталь и дам самое хорошее оружие, которое лишь можно купить в империи за деньги. Нарушу все догматы Святого Престола, которые только существуют в мире. И никогда, никогда в жизни не назову тебя никчемным старьём…

Вязкая бездна вдруг разошлась перед глазами, плеснув по лицевой броне. Гримберт совсем рядом увидел истыканный обломками льда берег и двинулся к нему с тяжелой грацией грузового трицикла. Кислота потоками стекала с его наплечников, ему казалось, что он ощущает ее пробивающийся в кокпит запах, отдающий ржавчиной и дымом.

Он выбрался на берег, расшвыривая вокруг себя осколки льдин. Этот путь показался ему бесконечным, но, обернувшись, он понял, что прошло всего несколько секунд, потому что остатки воинства маркграфа Салуццо все еще были видны на поверхности огромной чаши, которая больше не казалась твердой и незыблемой. Это было похоже на зрелище Страшного Суда, с той лишь разницей, что мертвецы не обрастали плотью, готовясь предстать перед Всевышним, а лишались ее.

Канувшие в голубую жидкость подо льдом, уже не возвращались обратно, разве что мелькал на мгновенье над поверхностью стремительно теряющий кожные покровы череп, но и он спустя несколько секунд превращался в истончившиеся полупрозрачные слюдяные пластины, за которыми была видна лишь растворяющаяся мякоть мозга. Некоторые несчастные, не угодившие в западню сразу, пытались удержаться на поверхности, мечась между полынями. Они не понимали, что пусть к спасению отрезан, вся поверхность озера, мгновенно утратив кажущуюся монолитность, стремительно превращалась в разрозненные льдины, удержаться на которых было уже не в человеческих силах.

На глазах у Гримберта маркграфский егерь попытался перепрыгнуть на берег, но завизжал, впившись пальцами в лёд – его сапоги принялись источать грязно-серый пар, и там, где они таяли, не видно было ни кожи, ни костей, одну лишь вязкую и быстро растворяющуюся массу с редкими вкраплениями хрящевой ткани. Другому переворачивающаяся льдина хлестнула водой в лицо – и тот мгновенно захлебнулся собственным криком, когда половина его лица стекла прямиком в подставленные ладони, оставив между плавящихся пальцев лишь неестественно белые бусины зубов.

Вот уж верно, отрешенно подумал Гримберт, вспоминая Послание апостола Павла к галатам, сеющий в плоть свою от плоти пожнет тление, а сеющий в дух от духа пожнет жизнь вечную…

Лотар бросился к берегу одним из первых, но последние несколько лет он слишком редко думал о духе. А может, всему виной была его плоть, сохранившая столь малую часть человеческой анатомии. Маркграф де Салуццо пронзительно завизжал, когда его окатило мелкими брызгами, которые, однако, разили не хуже картечи. Его неповоротливое раздувшееся тело беспомощно взмахивало конечностями, которые хоть и были многочисленны, оказались слишком слабы. Стоя у кромки берега, Гримберт наблюдал за тем, как Лотар, испуская нечеловеческие крики, судорожно мечется по льдине, которая вот-вот расколется под его весом. То одна, то другая часть его тела оказывалась погружена в толщу смертоносной жидкости и, если и выныривала обратно, то в виде сточенной кости. Руки, ноги, подбородки, носы, ногти, зубы, выпирающие ребра – все это было лишь пищей для чудовищной концентрации кислоты, податливой и мягкой органикой.

- Извини, мой милый Лотар, - пробормотал Гримберт, не заботясь о том, будет ли его голос передан микрофоном, - Но мне пора идти. Надеюсь, мы еще погорим с тобой как-нибудь. Если, конечно, от тебя останется достаточно много…

Не останется – он уже видел это.

В последнем отчаянном прыжке маркграф де Салуццо попытался перескочить на соседнюю льдину, но та треснула под его весом, раздробившись сразу на множество осколков. Над бесцветной жижей поплыл полупрозрачный пар, когда Лотар погрузился в нее всем своим огромным разбухшим телом. Последним инстинктивным движением он попытался впиться всеми своими уцелевшими конечностями в край ближайшей льдины, но они оказались слишком слабы. Сквозь скрежет лопающегося льда Гримберт разобрал последний крик маркграфа – ужасный нечеловеческий вой, превратившийся в едва слышное верещание, когда отразившаяся волна полоснула по лицу Лотара, смывая с него всякое выражение вместе с кожей и мышцами.

Лотар затрепыхался, но это уже не было попыткой спастись, лишь бессмысленной агонией тела, автоматически реагирующего на бесчисленные сигналы, посылаемые в умирающий мозг быстро растворяющейся нервной системой. Скрюченные руки раз или два ударили по поверхности, дернулся съеживающийся на глазах кадык – и маркграф де Салуццо почти беззвучно ушел вниз, оставив на поверхности лишь концентрические круги.

Гримберт не мог оторваться от этого зрелища даже после того, как все было кончено. В низинку вернулась тишина – привычная тишина гор, не нарушаемая даже дыханием ветра. Единственным напоминанием о том, что здесь когда-то были люди, служила широкая колея трицикла, обрывающаяся у берега. Поверхность большой чаши была заполнено мерно колыхающейся жидкостью, по которой медленно скользили мелкие ледяные осколки, безмятежные, как облака в небе.

- Ты идиот.

Гримберт с трудом повернул тяжелый стальной шлем, чтоб бросить взгляд на того, кто это сказал.

- Благодарю, барон.

- Барон… - Берхарду определенно было непросто улыбнуться лопнувшими губами, - Я такой же барон, как ты – маркграф. Поверить не могу… Надо быть последним идиотом, чтоб соваться в Чертову Купель…

Берхард выглядел как окровавленная тряпка, распластанная на снегу, но, кажется, серьезно не пострадал. Если этого человека не убили за столько лет Альбы, подумал Гримберт, человек и подавно тут бессилен.

- Разве ты сам не планировал это? Заманить сюда Лотара, воспользовавшись мной как наживкой?

Берхард дрожащей рукой взял горсть снега и медленно вытер окровавленное лицо.

- Хитрость Паука слишком преувеличивают, - пробормотал он, отплевываясь, - У меня и в мыслях этого не было. Я вёл вас к Большой Лапе, чтобы похоронить в лавине.

- И наверняка сумел бы это сделать, не окажись я немного быстрее, - согласился Гримберт.

- Не мни себя самым умным, мальчишка. Тебя спасло нелепое совпадение. Я и в самом деле воспользовался Коровьим Языком, хотя мог выбрать и другую тропу… - Берхард со стоном ощупал нижнюю челюсть, - Ладно, закончим быстрее. Мне больно говорить, да и не любил я никогда болтать попусту.

Он не делал попытки спастись. Не пытался отползти или прикрыться. Просто лежал на снегу в тени стального колосса, терпеливо ожидая своей участи и размеренно дыша широко открытым ртом.

Еще один трюк? Ловушка? Нет, понял Гримберт, делая шаг по направлению к распластанному телу, этот человек уже перестал бороться за свою жизнь. Быть может, потому, что в этой жизни у него, в сущности, ничего не осталось. Он выжил лишившись руки, титула, доброго имени, привычной жизни – выжил наперекор всему миру. Но сейчас, утратив шанс на месть, он прекратил цепляться. Может, потому, что именно месть была той движущей силой, которая столько лет упорно тащила его вперед.

- Значит, ты тоже прошел через Железную Ярмарку?

Глаза Берхарда были красны от лопнувших сосудов, но в этот миг отчего-то показались Гримберту прозрачными, как высокогорные ледники или выжженное небо над Альбами.

- Одним из первых. Когда я пришел в себя, то обнаружил, что обречен делить свое тело с двумя другими беднягами. Моя рука до самого плеча была врощена в чужой живот, как и ухо. И знаешь, что самое паршивое? В ней оставались нервные окончания. Когда я шевелил пальцами, мой товарищ по несчастью орал от боли – они ворочались у него в кишках.

Берхард произнес это без выражения, почти равнодушно. Таким тоном, каким обычно говорят о вещах, не имеющих особенного значения. Уже свыкся со смертью, понял Гримберт. Подготовился к ней.

- И долго ты был химерой?

- Несколько недель. Потом я отрезал себе руку тупым кавалерийским тесаком. Пришлось пилить кость несколько часов. Не самая приятная работёнка. Но мне повезло, я вновь оказался на свободе. Чего не скажешь о моих товарищах по несчастью. Моя рука, оставшаяся в чужом теле, убила их. Некроз, заражение крови. Паршивая смерть. Совсем не такая виделась нам под Ревелло, когда мы увидели атакующие порядки туринских рыцарей…

- Значит, решил податься в контрабандисты?

Берхард устало пожал плечами.

- Я всегда хорошо знал Альбы. Любил охотиться в этих краях… Но я знал… Я знал, что когда-нибудь Господь даст мне возможность свести счет. Посчитаться с двумя чудовищами, погубившими мою жизнь.

Доспех терпеливо ждал приказа. Исполнительная машина не имела своей воли, но готова была подчиниться воле рыцаря. Гримберт знал, что у нее уйдет немногим более секунды, чтоб оборвать жизнь Берхарда, когда он этого захочет.

- Извини, что не могу подарить тебе более элегантную смерть.

Берхард сплюнул кровяной сгусток в снег.

- И плевать. Я и так достаточно давно жду эту чертовку.

- Хорошо. Я могу что-то для тебя сделать?

- Нет, - Берхард прикрыл глаза, но почти тотчас открыл их вновь, - Да, можешь. Уважь мое любопытство напоследок, Паук… Как ты… кххх-кххх… Как ты понял, что за тобой идет Лотар, а не граф Женевский? Как догадался?

Вот что его заботит, рассеяно подумал Гримберт. На пороге смерти думает не о прожитой жизни или непрощенных грехах, а о том, где допустил ошибку. Как нелепо и, вместе с тем, как по-человечески. Или он еще продолжает на что-то надеяться?..

- Ты сам мне все рассказал.

Берхард нахмурился.

- Когда?

- Когда рассказывал мне о погоне. Ты сказал, люди из свиты называли его мессиром.

- Да.

- Никто из свиты Лаубера не стал бы называть маркграфа Женевского мессиром. В Женевском графстве сильны старые имперские традиции. В тех краях рыцаря именуют сиром.

Берхард вновь прикрыл глаза.

- Глупо с моей стороны. Впрочем, никакого значения. Заканчивай, черт возьми. Не хочу подхватить пневмонию, валяясь на снегу.

- Тогда поднимайся.

- Что?

- Поднимайся! – нетерпеливо бросил Гримберт, - Можешь считать, что наш договор продлён.

Берхард не делал попытки подняться. Вместо этого он внимательно смотрел на Гримберта, будто пытаясь разглядеть что-то на поверхности серой потрепанной брони.

- Только не говори, что тебе снова нужен проводник.

- Нужен, - подтвердил Гримберт, - У меня есть карты, но этого мало. Мне нужен человек, который знает, как поскорее убраться из этих чертовых гор. Когда во дворце узнают, что его сиятельство маркграф превратился в кисель, в этих горах станет тесно от загонщиков. Надо бежать из Салуццо. Если не в Турин, то куда-то на запад, где еще открыты границы… Кроме того, мне нужен не просто проводник. Мне нужен оруженосец.

- Паршивый же из тебя получится рыцарь, - процедил Берхард сквозь уцелевшие зубы, - Старая развалюха, годная лишь пугать ворон.

- И старый однорукий оруженосец, ненавидящий своего сеньора, - согласился Гримберт, - Разве не прекрасное сочетание?

В заплывших глазах бывшего барона мелькнуло что-то похожее на любопытство.

- Почему ты думаешь, что я соглашусь?

- Единственное, что держит тебя на этом свете, это месть. Посуди сам, не проще ли тебе будет ее осуществить, постоянно находясь при мне? Как знать, когда представится удобный случай?

- Дьявол, я бы засмеялся, если б у меня осталось хоть одно целое ребро… Ты в самом деле настолько спятил, что хочешь взять в оруженосцы человека, который мечтает тебя убить?

- Мы оба знаем цену верности, - произнес Гримберт, разглядывая цепочку гор на горизонте, - Ведь мы легко предали друг друга, лишь только в этом возникла необходимость. Кто лучше нас понимает истинную цену вассальной клятвы? Ты хочешь убить меня – что ж, меня это устраивает. Значит, ты помешаешь сделать это другим.

Берхард издал отрывистый злой смешок, едва не заставивший его вновь закашляться кровью.

- Узнаю самоуверенность Паука. Ты мальчишка, Гримберт. Самонадеянный мальчишка, хоть и мнишь себя опытным интриганом. Ты ни черта не знаешь о мире за пределами дворцовых стен. Если ты до сих пор еще жив, то только потому, что у Создателя очень странное чувство юмора.

- Поэтому мне пригодится опытный оруженосец.

- Оруженосец при ком? – во-волчьи оскалился Берхард, - При рыцаре без замка, без земли, без денег и без герба? Даже патронов, и тех нет! Лучшее, что тебя ожидает – стать раубриттером.

Раубриттер. В окровавленных устах Берхарда это слово звучало грязным ругательством, но Гримберт, поколебавшись, примерил его к себе. Угловатое, колючее, оно пришлось как броня с чужого плеча, непривычная, но надежная. Сможет ли он привыкнуть к этому слову?

- Так ли уж плохо быть раубриттером? - нарочито легкомысленным тоном поинтересовался Гримберт, - Посуди сам, у меня есть доспех, хоть и скверный, я свободен от вассальных клятв, у меня нет веры, которую я готов защищать, и союзников, которые придут мне на помощь. Я волен идти в любую сторону света и зарабатывать любыми способами, которые терпимы для совести. Разве не это настоящая свобода? Если подумать, именно раубриттеры – самые свободные люди на свете!

- Разбойники, нацепившие доспех, - процедил Берхард с ледяным баронским презрением в голосе, - Люди без чести и без герба. Если повезет, кончишь жизнь на плахе. Или в какой-нибудь канаве, изрешечённый снарядами. А может, тебя попросту повести на ближайшей осине первый попавшийся сеньор. Раубриттеры не претендуют на справедливость и сами обычно ее не ищут.

- Кому, как не мне знать о справедливости? Черт возьми, когда-то я был маркграфом! Ну так что? Как тебе мое предложение?

Берхард пристально смотрел на него, но прочесть мысли старого барона было не проще, чем понять, о чем думает тысячелетний утёс, изрезанный трещинами. Что ж, одно из преимуществ железного тела в том, что его члены не устают от долгого ожидания. Доспех терпеливо ожидал его приказов, не жалуясь и не выражая недовольства. Слишком простой механизм для того, чтоб иметь хотя бы подобие собственной воли, он безропотно доверял своему хозяину. И Гримберт улыбнулся, когда понял, что он впервые может обратиться к этому большому и старому существу по имени.

Доспех ответил ему мягким ворчанием силовой установки.


Оглавление

  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3