Раубриттер (fb2)

- Раубриттер (а.с. Раубриттер) 1.68 Мб, 524с. (скачать fb2) - Константин Сергеевич Соловьев

Настройки текста:



РАУБРИТТЕР


Prudentia


Всем людям нужно благоразумие, но особенно

облеченным почестями и властью, чтобы,

увлекаясь бременем власти, как бы каким

стремлением беспорядочных вод,

не свергнуться в пропасть


Святой Иоанн Златоуст


Дым был густой и жирный, как наваристая похлебка. Он расползался по полю тяжелыми антрацитовыми волнами, сквозь которые Гримберт видел лишь силуэт вражеского рыцаря – неспешно и размеренно ковыляющую махину, беззвучно вминающую в землю камни и сносящую небольшие деревца. Из-за этой медлительности рыцарь выглядел обманчиво-неуклюжим, точно большая механическая кукла, но Гримберт знал, что эта игрушка может быть смертельно опасной.

И все же он улыбался.

Вражеский рыцарь совершил ошибку, отстрелив на подходе дымовые шашки. Он полагал, что дым укроет его, но на самом деле лишь ослепил сам себя, не подозревая, до чего чувствительны сенсоры его противника. Возможно, кто-то другой простил бы ему эту ошибку. Но только не Гримберт.

«Золотой Тур», как и его хозяин, тоже ощущал приближение противника. Его вычислительные центры и сенсоры работали в штатном режиме, анализируя бесчисленное множество факторов и преобразуя их в лаконичные строки данных на визоре пилота. Как и полагается боевой машине, устроенной несравненно более сложно, чем человек, «Тур» делал это быстро и бесстрастно, с холодной машинной четкостью, но Гримберту казалось, что он ощущает в гуле разогревающегося реактора зловещую ноту, похожую на скрип выползающего из ножен лезвия.

«Золотой Тур» ждал этого боя, ждал так же нетерпеливо, как и его хозяин, сбрасывая с себя сонное оцепенение и разогреваясь для настоящей работы. Для той работы, для которой был создан.

Вражеский рыцарь несколько раз сменил курс, все еще находясь внутри густой дымовой завесы, чем вызвал на лице Гримберта презрительную ухмылку. Нелепый маневр, не дающий никакого тактического преимущества, лишь расходующий время и машинный ресурс. Все имперские рыцари ужасно старомодны. Пытаются действовать по устаревшим еще при жизни их дедов тактическим схемам, не обращая внимания на их неэффективность. Излишняя самоуверенность или просто неспособность к тщательному планированию?

Гримберт не собирался этого выяснять. Не сегодня.

Щелчок радиостанции вырвал его из сосредоточения, нарушив сладостный транс, который он всегда ощущал перед боем, сотканный из предвкушения и небольшой порции пентобарбитала.

- Мессир… - шелест помех мог скрыть тембр, но не озабоченность в голосе, - Разрешите заметить, он уже в сорока туазах от вас и через десять секунд…

- В сорока туазах? – Гримберт ощутил короткий укол злости, - Черт тебя подери, Гунтерих, почему мой кутильер изъясняется как деревенский козопас? Если тебе не терпится испортить мне настроение перед боем, мог бы, по крайней мере, воспользоваться имперской системой мер!

- Извините, мессир. Я хотел сказать… Двести шестьдесят футов, мессир.

Гримберт мысленно усмехнулся. Быстро. У Гунтериха всегда была ясная голова – важное качество для главного маркграфского оруженосца. Когда он станет рыцарем, это несомненно принесет ему пользу.

- Так-то лучше.

- Я лишь хотел сказать, что он подходит к рубежу, на котором его орудия могут представлять опасность для «Тура». Возможно, вам стоит…

- Прибереги свои советы для слепых! – огрызнулся Гримберт, - Или я велю хорошенько тебя выпороть за то, что мешаешь своему сеньору вести бой!

Радиостанция покорно замолчала, выдав напоследок еще один всплеск помех.

Оценивая показания дальномеров и баллистических вычислителей, Гримберт даже ощутил короткий приступ сожаления. Мальчишка, конечно, нетерпелив, как и полагается мальчишкам, наблюдающим за рыцарским поединком, но, в сущности, он был прав. Как ни глуп был приближающийся в клочьях густого дыма вражеский рыцарь, он представлял собой опасность, которую не стоило недооценивать.

Недооценка противника погубила больше тщательно просчитанных планов, чем самые непредсказуемые факторы. Гримберт знал это, поэтому старался устранить ее в зачатке. Может, поэтому погрешности в его планах составляли допустимую и крайне незначительную величину.

«Пожалуй, надо начинать, - шепнул он мысленно «Золотому Туру», - Невежливо будет заставлять этого самоуверенного кретина ждать излишне долго, иначе он, чего доброго, заскучает. А я не хочу возиться с ним до обеда».

«Золотой Тур» на холостом ходу работал практически беззвучно, Гримберт ощущал лишь легкий гул силовой установке в его огромном стальном теле да невесомую вибрацию амортизационной сети, удерживающей пилота в бронекапсуле. Но сейчас в этом гуле Гримберт угадывал то, что чувствовала боевая машина. Упоение грядущим боем. Жар схватки.

«Свет!» - мысленно приказал он. Секундой позже закрепленные на плечах «Золотого Тура» прожектора обрушили на поле боя поток инфракрасного излучения, пронизывавшего густой дым, словно стилеты – набитую пухом подушку. Теперь Гримберт видел противника не смазанным силуэтом, а огромным пятном желто-красного спектра, от пылающего багрянца до стылого янтаря.

В инфракрасном освещении не было видно сварных швов и герба, зато прочие детали читались ясно, как книга. Тяжелая кираса лионского образца, усиленная в районе нагрудника несколькими бронепластинами, наплечники, кажущиеся огромными, как купола собора, и поверх всего – хищно вращающаяся на плечах башня в виде шлема-армета.

И вся эта груда металла размером с трехэтажный дом уверенно перла вперед. Валуны, которые оказывались под ее лапами, лопались или уходили в землю, как марципаны в не пропеченное тесто. Орудия беспокойно ворочались в своих спонсонах, пытаясь отыскать цель, недостаточно благоразумную, чтобы убраться подальше. Огнем своих четырехдюймовок, смертоносных на близкой дистанции, такой растерзал бы в считанные секунды полк легкой пехоты или даже сотню мушкетеров, но сегодня ему предстояло встретиться с противником другого класса.

Доспех и верно лионский, отметил Гримберт почти равнодушно, наблюдая за тем, как стремительно сокращается расстояние между машинами. Устаревший, но определенно не старый. Однако тот, кто занимался его модернизацией, судя по всему, ни черта не смыслил в доспехах подобного типа. Стремясь усилить лобовую броню дополнительными пластинами наваренной стали, он не учел слабую гидравлическую систему, характерную для многих мастеров Лиона. И так несовершенная, оснащенная плунжерами устаревшего образца, эту дополнительную нагрузку она приняла в ущерб динамическим характеристикам, снизив и без того не выдающуюся подвижность. Даже сквозь разделяющее их расстояние было заметно, что стальной великан заметно подволакивал правую ногу, оставляя на земле глубокий перепаханный пунктир.

Как там его зовут? Гримберт заставил «Тура» вывести сигнатуру вражеского рыцаря и едва подавил злой, царапающий губы, смешок. «Полуночный Гром»? Чего-то подобного и следовало ожидать. Истина, подтвержденная бесчисленным множеством совпадений - чем громче название доспеха, тем более пусто в голове у его владельца.

Тупица. Гримберт осклабился, ощущая, как по зудящим от пентобарбитала венам бежит клокочущая от предвкушения боя кровь, горячая и густая, как доброе старое вино. Что ж, он в достаточной степени наказал себя, выйдя на бой против «Золотого Тура». Осталось только закончить надлежащим образом этот никчемный ритуал.

- Вперед, - Гримберт не отказал себе в удовольствии произнести это вслух, - Давай проучим этого недоумка.


***


«Золотому Туру» не надо было отдавать команду вступить в бой, он чувствовал мысли Гримберта и мгновенно пробудился, отчего легкая дрожь превратилась в грозный механический гул. В этом гуле Гримберт ощутил очень многое. Яростный жар реактора, спрятанного в грудной клетке, шипение гидравлики в стальных суставах, клёкот механических поршней и даже скрип броневых плит.

«Тур» стремился в бой, почти копая землю копытом, как боевой бык, он жаждал обжигающей схватки и грохота боя, и негодовал оттого, что стоит без дела. Созданный для битвы механизм исполинской мощи, он не знал того, что хорошо знал его хозяин. Очень важно выбрать момент для удара.

«Полуночный Гром» снизил скорость и изменил курс. Видно, сообразил, что противник не удостоит его лобовой атакой. Но если он думал, что подобный маневр может что-то изменить в схватке, то был еще глупее, чем предполагал Гримберт.

«Тур» шевельнулся ему навстречу, подминая под себя деревца и кочки, удивительно мягко как для махины весом в тысячу двести квинталов. Баллистический вычислитель взял на себя основную работу, исчертив весь окружающий мир мягким кружевом расчетных траекторий. В их безукоризненности Гримберт не сомневался, как и в способности «Тура» мгновенно провести все вычисления.

- Орудие один – огонь!

Внутри многотонной стальной скорлупы выстрел орудий чувствуется ударом под дых, который ощущается даже сквозь мягкое сопротивление амортизирующей сети. Автоматика на мгновенье отключила часть сенсоров, чтоб не оглушить хозяина, но Гримберт все равно содрогнулся, когда левый ствол «Тура» выдохнул из себя ослепительно-яркий язык пламени. Этот грохот наполнил душу упоительным ощущением – будто ударили литавры императорского оркестра, возвещая начало увертюры. Только это чувство было еще слаще, еще чище.

«Полуночный Гром» содрогнулся от этого попадания. Он не остановился – кинетической энергии удара было недостаточно, чтоб погасить момент инерции его большого стального тела – но Гримберт видел, как вражеского рыцаря едва не развернуло вокруг своей оси. Еще одно подтверждение тому, что его правая нога плохо держит нагрузку. Кто бы не сидел в кабине «Полуночного Грома», он совершил ошибку. Не тогда, когда отстрелил дымовые шашки и не тогда, когда выбрал курс атаки. Ошибка была совершена куда раньше. Самую крупную свою ошибку он совершил, когда решил сойтись в бою с маркграфом Туринским.

- Осторожно, мессир!

«Полуночный Гром», возможно, был не таким уж олухом, по крайней мере, он быстро оправился от попадания. Орудия главного калибра еще молчали, выискивая свою цель, а батареи автоматических пушек уже зашлись металлическим лаем, слепо перепахивая землю, точно титаническим плугом. Направление его баллистический вычислитель определил верно, но опоздал приблизительно на полторы секунды – «Золотой Тур», мягко покачиваясь, уже обходил его с правого фланга, стремительно сокращая дистанцию.

- Орудие два – огонь!

«Полуночный Гром» зашатался, получив с близкой дистанции еще одно попадание, на этот раз прямо в шлем. Гул над полем разнесся такой, будто монахи всего герцогства одновременно ударили в свои колокола. Гримберт не без злорадства увидел черную закопченную отметину на несколько дюймов ниже вражеского армета. Он понадеялся, что этой встряски было достаточно, чтобы рыцарь внутри доспеха выблевал свой обед.

Гримберт не позволял «Туру» стоять на месте. Два градуса правее. Два градуса левее. Резкая остановка. Задний ход. Разворот на двадцать семь градусов. Тангаж десять. Выстрел. Обратный разворот. Полный ход.

Есть люди, которые сравнивают поединок рыцарей со схваткой на мечах, есть те, кто считают его танцем. И тех и тех Гримберт в глубине души считал идиотами, годными лишь чистить графские конюшни. Для него самого поединок был выверенной тактической схемой, прекрасной в своем несимметричном совершенстве. Три градуса левее. Набор скорости. Сдвоенный залп. Пригнуться.

«Полуночный Гром» отчаянно полосовал пространство вокруг себя автоматическими пушками, пытаясь нащупать «Тура» и даже в механическом лязге казёнников ощущалось отчаянье. Уже понял, с удовлетворением отметил Гримберт, разворачивая тяжелую послушную машину для нового захода. Уже осознал, с кем связался. Но сдаваться, конечно, не будет. И хорошо.

Схватка быстро превратилась в избиение. Гримберту больше не требовались инфракрасные прожектора, чтобы видеть, как пошатывается «Полуночный Гром» - судя по всему, сотрясения от множественных попаданий было достаточно, чтоб забарахлили гироскопы. А может, стала сдавать и без того перегруженная гидравлическая система. Гримберту не нужны были детали, ему нужна была победа. И он знал, что получит ее.

«Тур» по широкой спирали обходил вражеского рыцаря, обрушивая на него методичные залпы бортовых орудий. Гримберт сознательно не пускал в дело малый калибр и лайтинги, тем унизительнее будет проигрыш для противника. Унижая слугу, унижаешь и его хозяина. Вот почему отчаянный скрежет «Полуночного Грома», тщательно переданный по аудио-каналу «Туром», звучал для Гримберта изысканной музыкой.

На третьей минуте он решил закончить поединок. «Полуночный Гром» уже не выглядел грозным противником, он выглядел шатающимся манекеном, едва удерживающим исполинскую тяжесть на ногах. Шлем-армет и панцирь были покрыты грязной копотью, щегольский герб на грудине превратился в бесформенную металлическую кляксу, из затылка беспомощно торчали обрубки антенн. Гримберт ощутил брезгливость. Не противник. Пора заканчивать затянувшуюся комедию.

Он потребовал у «Тура» ручное управление и потратил две долгих секунды, чтобы тщательно прицелиться. Еще половина секунды потребовалось умному «Туру», чтобы, подчинившись мысленному приказу хозяина, сменить тип снаряда в казённике. Можно было поручить работу автомату, но Гримберт хотел выстрелить сам. Не из тщеславия. Когда разрабатываешь сложный план, очень важно, чтобы его ключевые детали были безупречны, а каждый фактор – кропотливо просчитан и учтен. В том плане, который он задумал, не должно быть неточностей. Слишком многое поставлено на карту. А все свои планы он воплощал в жизнь безошибочно - и только поэтому был еще жив.

«Тур» выстрелил.

Баллистическая траектория была рассчитана безукоризненно. Гримберт убедился в этом, когда пороховой дым рассеялся. «Полуночный Гром» судорожно вращал стволами своих орудий, пытаясь сохранить равновесие, но этот бой был им уже проигран – вместо его правой ноги пониже тассеты выпирал перекрученный обрубок. Скрежеща всеми своими сочленениями и орошая все вокруг потоками смазки, охлаждающей жидкости и гидравлического масла, рыцарь медленно завалился на бок, вскинув напоследок фонтан грязи. Грозная когда-то машина превратилась в мертвую, распростертую на земле, многотонную куклу.

Бой был закончен.

Гримберт удовлетворенно вздохнул и позволил себе обмякнуть на несколько секунд в пилотском кресле. Каждый бой высасывает силы, даже такой скоротечный и предсказуемый. Позже он с удовольствием будет вспоминать его детали, возможно, даже закажет немудренную песенку придворному поэту, пусть бездельник не зря получает золото из маркграфской казны. Но это все потом, потом, не сейчас. Сейчас он не может позволить себе расслабиться.

«Холостой режим, - мысленно приказал он терпеливо ждущему «Туру», - Реактор на нейтраль. Стоп ходовая».

Чтобы отсоединить от себя все концы амортизирующей паутины, пришлось как следует повозиться. Рассчитанная для того, чтоб поглощать кинетическую энергию, она обладала хитроумными замками, которые поддавались непросто, но Гримберт все равно сделал это сам, не дожидаясь оруженосцев.

Обретя относительную свободу, пусть даже в тесном коконе бронекапсулы, он принялся вынимать нейро-штифты. Болезненная, но необходимая процедура, которую он всякий раз безотчетно оттягивал. Некоторые штифты были массивными и тяжелыми, как плотницкие гвозди, другие – длинными и узкими, точно кинжалы. Места, в которых они пронзали череп, стороннему наблюдателю могли бы показаться случайными, но Гримберт знал, что каждый из них находится в своем месте, высчитанном до тысячных долей дюйма.

Каждый щелчок, возвещающий о расстыковке узлов «Золотого Тура» с его нервной системой, заставлял его вздрагивать. Не от боли – боль была неизбежна и с ней он за много лет успел свыкнуться - от того мучительного ощущения, будто он собственными пальцами рвет нервные волокна, соединяющие его мозг с телом.

«Золотой Тур» и был его истинным телом. Бронированным телом весом в тысячу ливров, с глазами, способными сосчитать количество песчинок в горсти песка и орудиями, готовыми превратить в россыпи пылающего шлака небольшую крепость. Теперь он медленно и мучительно терял его, чувствуя, как распадаются нейронные связи – пытка, знакомая лишь рыцарю.

Щелчок – и мир, который он видел во всем спектре инфракрасных волн, более богатый красками, чем лучшие холсты придворных живописцев Аахена, съежился до блеклой палитры, доступной несовершенному человеческому глазу. Еще один – и отключен радиоэфир, этот безбрежный невидимый океан, полнящийся сотнями сигналов и фонтанирующий данными. С каждым щелчком он терял сам себя, точно приговоренный на плахе, от которого императорский палач остро отточенным топором отрубает части тела.

Отключенная от дальнобойных орудий и зорких радаров, раскаленного реактора и чутких датчиков, его нервная система, казалось, съеживается внутри своей оболочки, возвращаясь к примитивно-рудиментарной форме многоклеточного комка плоти, спрятанного под бронированным колпаком. Требовалось несколько исполненных тягучего отвращения секунд, чтобы свыкнуться с мыслью, что этот комок плоти и есть он сам.

Гримберт, маркграф Туринский.


***


Бронеколпак отъехал в сторону. Гримберт дождался, когда к кабине подведут лестницу и медленно выбрался наружу. Слуги в ливреях с золоченым быком на синем поле почтительно выстроились вокруг доспеха, ожидая, когда его ноги коснутся земли. Кто-то с похвальной почтительностью поднес ему кубок холодного вина, кто-то подставил плечо, кто-то набросил на мокрые плечи, обтянутые черным полимерным гамбезоном, белоснежное льняное покрывало. Несмотря на то, что Гримберт, оказавшись на твердой земле, почти сравнялся с ними в росте, эти люди все еще казались ему недомерками, непропорциональными и жалкими лилипутами – его сознание хоть и разорвало связь с доспехом, все еще воспринимало мир с высоты в шестнадцать футов.

- Прекрасная победа, мессир.

Гунтерих склонил голову. С почтительностью, которая приличествует старшему оруженосцу, встречающему своего сеньора из опасной кровопролитной битвы. Даже к выражению на его юном безусом лице нельзя было придраться, сейчас оно изображало ровно то, что и должно было изображать. Но выдало его не выражение лица, не поза и уж конечно не голос. Что-то другое. Возможно, блеск глаз, который Гунтерих пытался скрыть.

Это то, что дается мальчишкам тяжелее всего, подумал Гримберт, мысленно усмехнувшись. Ничего, еще несколько лет при маркграфском дворе – и он научится лгать так же естественно, как и дышать. Овладеть этим искусством немного сложнее, чем управлением рыцарским доспехом, но Гунтерих всегда показывал себя способным учеником, рано или поздно он добьется и этого.

- Это не победа, - пробормотал он, борясь с легким головокружением, естественным после разрыва нейро-коммутации, - Жалкий спектакль. Но, по крайней мере, мне удалось щелкнуть его по носу.

- Без сомнения, мессир, - подтвердил кутильер, - Он шлепнулся в грязь, как мешок с картошкой. Ваш последний выстрел был просто великолепен.

Мальчишка лгал с безыскусностью скорняка, вздумавшего расшить шелковый гобелен бисером.

- Всего лишь хороший глазомер и умение выждать. Помни, у твоего доспеха могут быть самые совершенные баллистические вычислители, но они не заменят тебе рыцарского чутья. Оно вырабатывается только опытом.

- Да, мессир, - старший оруженосец посерьезнел, - Именно так, мессир.

Из него будет толк, подумал Гримберт, делая глоток прохладного вина. Он не чувствовал жажды, но нейро-коммутация порядком высушила слизистую ротовой полости. Пока еще слишком наивен и простодушен, но кто в пятнадцать не был таким? Через год или два Гунтерих сам приобретет право именоваться мессиром и войдет в знамя маркграфа Туринского – уже как полноправный рыцарь, а не старший оруженосец.

Ему нужны будут такие – молодые, дерзкие, бесстрашные, верящие в несокрушимую силу своего доспеха и мощь своего господина. Не старики вроде Магнебода, чья голова набита заплесневелыми представлениями о рыцарских добродетелях и безнадежно устаревшими тактическими схемами. Новое, молодое и сильное, семя. Новый штамм, из которого можно вырастить надежное подспорье. Ему оно пригодится, это подспорье. Господь свидетель, еще как пригодится…

Гримберт оглянулся на поле для поединка, все еще затянутое клочьями рассеивающейся дымовой завесы. Поверженный «Полуночный Гром» лежал, неподвижный и огромный, точно выкинувшийся на берег кит, вокруг него сновали слуги в баронских ливреях и оруженосцы. Судя по злому визгу вибро-пил, вгрызающихся в броню, внутренняя энергосистема доспеха оказалась выведена из строя, заперев рыцаря внутри кабины, и теперь слуги отчаянно пытались вызволить своего господина, проделав в ней бреши. Гримберт ухмыльнулся. Славное зрелище для зрителей.

Зрителей оказалось в избытке – в этом он с удовольствием убедился, окинув взглядом походный лагерь. Вокруг отгороженной ристалищной площадки, где исходила дымом поверженная туша «Полуночного Грома», бурлила толпа, пестрая от разноцветных ливрей и гербов, звенящая сталью и ругающаяся на дюжинах невообразимых диалектов, среди которых почти невозможно было расслышать ни благородного франкского языка, ни мелодичной латыни.

Гербы эти Гримберт некоторое время рассматривал, рассеянно прихлебывая вино. Большая часть из них не вызвала у него никакого интереса – никчемные картинки, пытающиеся перещеголять друг друга количеством мечей и павлиньих перьев, жалкие в своей нелепой претенциозности. Все эти львы, единороги и звезды складывались в единое пестрящее полотно, полное крикливо-ярких цветов, и лишь раздражающее глаз.

- И это славное воинство франкской империи, - пробормотал он, не пытаясь скрыть раздражения, - Только взгляни на них, Гунтерих! Черт возьми, лангобарды должны распахнуть ворота Арбории еще до того, как мы дадим первый залп – просто из уважения к тому количеству краски, что мы перевели!

Гунтерих смутился, не зная, чем на это ответить и требуется ли от него какой-либо ответ. Обязанности старшего оруженосца он выполнял уже два года и успел свыкнуться с резким нравом своего сеньора, однако в некоторых случаях все еще тушевался, демонстрируя непростительную для будущего рыцаря растерянность.

- Все эти рыцари прибыли по зову сенешаля, мессир, - произнес он осторожно, - Некоторые – выполняя свой вассальный долг, другие же добровольно, по велению души.

- Души? – Гримберт приподнял бровь, глядя на него, - Иногда ты отвратительно простодушен, Гунтерих. Я не дал бы за все это воинство и медного обола!

- Да, мессир, - кутильер покорно склонил голову, хоть убежденным и не выглядел.

- Ты в самом деле считаешь, будто на зов сенешаля собрались лучшие рыцари франкской империи? Позволь заметить, что вижу здесь я. Пяток заплесневевших графов, извлеченных из своих покосившихся замков, где мышей давно больше, чем слуг. Дюжины две баронов, алчных и тупых, как бараны, которых их отцы пасли, прежде чем присягнуть, сделавшись министериалами. И чертова прорва раубриттеров, этих блохастых голодных псов, которые стягиваются на запах несвежего мяса, точно стервятники. Сейчас вся эта братия хлещет дармовое вино, бряцает парадными шпорами и распевает песни во здравие императора, но стоит пасть арборийским стенам, как она обретет свое истинное лицо, обратившись сворой голодных падальщиков.

- Совершенно верно, мессир.

Гримберт делал вид, что разглядывает пестрые рыцарские штандарты, но его взгляд рассеянно скользил меж единорогов, драконов, грифонов и прочих геральдических тварей, чья биологическая нелепость лишь подчеркивалась неестественными позами. Сегодня ему нужен был лишь один, хорошо знакомый ему, герб.

И он нашел его – поодаль, у самого края ристалищной площадки.

Ничем не примечательный штандарт, теряющийся на общем фоне и даже, пожалуй, невзрачный. Полукруглый щит, разделенный на две равные половины, в правой части которого был изображен ключ со сложной бородкой, а в левой – черная птица с расправленным крылом. Гримберт улыбнулся. У утреннего спектакля было полно зрителей, но предназначался он лишь для одного. Гримберт надеялся, что у него было лучшее место.

Чтобы не выдать своего интереса к этому штандарту, он поспешно отвел взгляд и почти тотчас поморщился.

Самые удобные места у турнирной площадки заняло баронское воинство, но там, где заканчивались вымпела и знамена, бурлила настоящая каша, в которой уже невозможно было рассмотреть ливрей и гербов. Несмотря на то, что бой кончился несколько минут назад, а победитель и побежденный замерли в неподвижности, над ней плыл злой птичий клёкот возбужденной толпы, все еще распаленной поединком. Пехота. Если франкские рыцари были костьми войны, на которых держалась вся императорская машина армии, пехота служила ее мясом – жестким горьким мясом, опаленными тысячами войн, но так и не сгоревшим. Здесь царил еще больший хаос, чем среди благородных зрителей. Кое-где мелькали кирасы баронских дружин, но и те почти тонули в ворочающемся человеческом месиве.

Гримберт знал, что эти люди еще не скоро успокоятся. Как охотничьи псы накануне травли они чувствовали кровь, которая еще не успела пролиться, и потому были возбуждены сверх обычного.

Сейчас этот грязный сброд ругается, отсчитывая друг другу проигранные в споре монеты, богохульствует, пьет и распевает похабные песни, не подозревая, что уже завтра кого-то из них насадят на лангобардские копья, кому-то проломят голову шестопером, а кого-то бросят подыхать на поле боя с распоротым животом. И если вчерашние дружки еще вспомнят про него, то только для того, чтоб стянуть с него, еще хрипящего, сапоги.

Но это будет завтра, а пока они горланят и ругаются, деля еще не завоеванную добычу и рыча друг на друга. Злобная и заряженная колючей энергией биологическая масса, слишком примитивная, чтоб быть разумной, слишком агрессивная, чтобы эволюционировать.

Гримберт не ощущал по отношению к ней ничего кроме брезгливости и лишь вкус недавней победы приглушал это ощущение. Победа была заслуженной и честной, все остальное сейчас не имело значения. А главное – она была только началом.

- Восемь тысяч человек, - с непонятной гордостью произнес Гунтерих, уловив направление его взгляда, - Семь полнокровных полков аквитанских пикинеров, которых привел сенешаль, полк иберийских касадоров, две тысячи тяжелой пехоты, тысяча аквитанских аркебузиров, да еще наемники – кимвры, хатты, квады, херуски… Если Арбория не хочет причаститься христианским вином, то уже завтра причастится кровью, мессир.

Гримберт не знал, что его разозлило, то ли неуместная гордость в голосе кутильера, то ли упоминание квадов.

- Я бы не дал за это сборище и горсти куриного помета, - зло бросил он, - Единственное, на что годна пехота – не подпускать к рыцарям всякую лангобардскую шваль с ручными гранатами. Рыцарский кулак – вот, что проломит стены Арбории!

- Да, мессир, - покорно согласился Гунтерих, опуская голову, - Вы, без сомнения, правы.

- Тебе пора бы понимать истинное значение цифр – в твоем-то возрасте! Ну-ка, давай проверим тебя. Допустим, ты туринский купец, отправившийся в Тулузу за лошадьми. Сколько голов ты сможешь купить, если в кошеле у тебя тридцать флоринов золотом, а молодой тулузский жеребец идет в сезон по двести местных денье за голову?

Щеки Гунтериха приобрели бледно-алый оттенок.

- Я кутильер, мессир, - пробормотал он сдавленно, - А не купец. Мое дело – управляться с оружием, а не считать монеты.

- То-то и оно! – Гримберт вперил в него взгляд, заставив замолчать, - Если ты хочешь когда-нибудь забраться в доспех, то должен осознавать реальную важность чисел! Баллистические вычислители берут на себя всю работу, но это не значит, что ты должен развалиться в кабине, уповая на них. Рыцарь – это не броня, Гунтерих, и не орудия. Рыцарь – это тактическая единица, от действий которой зависит ход боя. Единица в окружении прочих цифр. Если эта единица не способна логически и здраво мыслить, если не сознает истинных величин, окружающих ее, толку от нее будет столько же, сколько от этого баронского сброда, который годен лишь на то, чтоб испачкать лангобардские копья! Так сколько голов ты купишь? Отвечай!

Гунтерих зашевелил губами.

- Семь тысяч да еще двести… А если в лиардах… Перевести на серебро… Три дюжины, мессир. Я куплю три дюжины лошадей.

- Неверно, - Гримберт обжег его взглядом, - Ты опустил ошибку, Гунтерих. Считая, ты приравнял флорин к имперскому ливру, не так ли?

- Да, мессир.

- Но ты не учел, что сольдо туринской чеканки отнюдь не равен тулузскому денье. Формально наша монета имеет один вес с императорской, однако не забывай, что в ней двадцать шесть гран чистого серебра против двадцати в имперском денье. Соответственно, если тебе вздумается перевести все в серебро, за один флорин ты выручишь самое малое ливр и пару лиардов, а значит, это даст тебе не семь тысяч двести денье, а восемь тысяч двести восемьдесят…

- И вся эта прорва денег не спасет твою тощую задницу, если лангобардский рыцарь всадит в нее кумулятивный снаряд.


***


Гримберт усмехнулся. Увлекшись вычислениями, он повернулся спиной к лагерю и дал застать себя врасплох. В бою подобное едва ли будет возможным, чуткие сенсоры «Золотого Тура» предупредят его обо всякой потенциальной угрозе, но мысль об этом была неприятна.

- Зачем явился, Магнебод? Уж не для того ли, чтоб взять пару уроков математики?

- Нет, господин маркграф. Чтобы засвидетельствовать вам свое почтение в связи с выдающейся победой на ристалище.

- Твой голос выдает тебя с головой, Магнебод. Он столь фальшив, что вздумай хоть один фальшивомонетчик лить из него монеты, с него уже содрали бы шкуру.

- Ну что ты, что ты… Бой и в самом деле был восхитителен. Против кого ты в следующий раз ты выйдешь на бой? Против хромой курицы? Это не сильно-то изменит расстановку сил.

Гримберт преувеличенно скорбно вздохнул.

- Тяжкие времена настают во франкской империи, раз рыцари позволяют себе насмехаться над собственным сюзереном.

Магнебод издал тяжелый смешок. Коренастый и крепко сбитый, он походил на рыцаря не более, чем мельница походит на графский замок, однако же был рыцарем – самым старшим и опытным во всем знамени Туринского маркграфства. Тяжелый, растерявший с годами остатки стройности, он и в самом деле казался неуклюжим, как мельничный жернов, обернутый во много слоев ткани, но люди, имевшие неосторожность усомниться в его рыцарских качествах, зачастую были вынуждены изменить свое мнение, причем самым неприятным образом – в бою «Багряный Скиталец» Магнебода стоил десятерых, пируя на поле боя подобно высвобожденному из адских глубин демону.

Магнебод тряхнул головой. Сейчас он был не в духе и не собирался это скрывать.

- Обычный баронский доспех против самого «Золотого Тура»? Не много же чести в такой победе! У бедного малого не было даже шанса поцарапать твою броню.

Гримберт ощутил себя немного уязвленным. Упрек старшего рыцаря был простодушен и груб, но иногда даже стальная болванка пробивает закаленную броневую плиту, если угодит в подходящее место и обладает достаточным запасом кинетической энергии.

- Никто не заставлял этого недоумка принимать вызов, - пожал плечами он, - Я дал ему возможность извиниться, но он ей не воспользовался. Не моя проблема в том, что калибр его пушек не соответствует размеру его чести. На будущее будет умнее – когда его доспех починят.

- Мессир…

- Что? – Гримберт обернулся в сторону Гунтериха.

Старший оруженосец явно испытывал смущение из-за того, что вынужден был прервать разговор рыцарей, но чувствовалось, что необходимость эта вызвана отнюдь не праздным любопытством.

- Сообщение, мессир, - Гунтерих кашлянул в кулак, - По вашему личному зашифрованному каналу. От… От одного вашего приятеля. Вы велели немедленно сообщать, если от него будут вести.

Молодец, мысленно одобрил Гримберт. Соображаешь. Есть имена, которые Магнебоду не стоит слышать. Пока не стоит.

- Вот как? И что же этот приятель собирается мне сообщить?

- Глухарь уже на току, - Гунтерих перевел дыхание, словно пробежал по меньшей мере лигу, - Он сказал, вы поймете, что это значит.

- И что это значит? – осведомился Магнебод, хмурясь.

Гримберт широко улыбнулся.

- Не бери в голову.

За его спиной слуги и оруженосцы уже принялись за «Тура». Несмотря на то, что бой был скоротечен, доспеху требовалось надлежащее обслуживание. Люди облепили гиганта как муравьи, каждый знал свою часть работы и обладал достаточной сноровкой и опытом, чтоб делать ее безупречно. Самую тяжелую работу взяли на себя сервусы, бездумные биологические машины с пустым, точно бесцветное лангобардское небо, взглядом. Способные лишь к выполнению самых простейших операций, однако наделенные огромной силой, они снимали броневые пластины обшивки, чистили банниками еще раскаленные орудия и загружали в боеукладку снаряды – уже не имитационные, а боевые. Иногда сервусы сталкивались между собой или роняли на землю инструмент, и тогда слуги беззлобно отвешивали им тумаки, которые те, впрочем, даже не ощущали. Уцелевших нейронов в их черепах не хватало для того, чтобы понять смысл боли или ощутить все ее многообразие, Святой Престол давно избавил их от нее, как и от многих прочих вещей.

Более тонкую работу выполняли оруженосцы и пажи. Вчерашние мальчишки, они с обезьяньей ловкостью взбирались по доспеху на самый верх, чтоб отполировать сияющую на солнце сталь и бережно протереть тряпицами потускневшие линзы сенсоров. Самые проворные уже бережно терли герб Туринской марки на груди великана – замершего на синем поле ярко-желтого тельца.

Магнебод не выглядел удовлетворенным ответом. Он выглядел сердитым, насупившимся и столь мрачным, словно походный лагерь уже был со всех сторон окружен полчищами кровожадных, ощетинившихся копьями, лангобардов.

- Ты ведь знаешь, с кем ты разделался? – спросил он, скрипнув зубами, - Знаешь, ведь так?

- Какой-то рыцарь из министериалов, - легкомысленно отозвался Гримберт, - Их в последнее время расплодилось больше, чем карасей в пруду. Черт, я даже имени его не помню. А что тебе до него?

- Мне? Ничего! – резко оторвался Магнебод, - Но есть люди, для которых это кое-что да значит. Например, его сиятельство граф Женевы. Что-то мне подсказывает, он будет очень недоволен. И хорошо, если высказать свои претензии он явится к тебе, а не к императорскому сенешалю!

Вкус вина вдруг показался Гримберту выдохшимся, застоявшимся. Но едва ли в этом был виновен маркграфский виночерпий. В мире есть имена, которые одним только своим звуком могут испортить самый изысканный вкус, превратив вино в едкий уксус. Покатав вино во рту, Гримберт сплюнул его в траву. Рядом тут же возник слуга, чтобы вновь наполнить его кубок. Другой поспешно протер его подбородок шелковым лоскутом, смоченным ароматическим бальзамом. В их движениях не было надлежащей сноровки, но сейчас Гримберт готов был закрыть на это глаза. Походная жизнь, увы, имеет свои недостатки, в том числе отсутствие вышколенных дворцовых слуг.

Здесь не было многих привычных ему вещей. Мраморной прохлады Туринского дворца, бархатного шелеста фонтанов, прелестных куртизанок, чьи тела улучшены придворными хирургами для вящей соблазнительности настолько, насколько это может выдержать человеческая физиология…

Вместо всего этого – сухое лангобардское небо, кажущееся растянутой над головой бесцветной ветошью, скудная истощенная почва и все прелести походного лагеря – шум, вонь, брань и необходимость наблюдать вблизи за жизнью черни, пусть и напялившей на себя доспехи. Миазмы грязных тел доставляли Гримберту физическое страдание, несмотря на все усилия слуг и огромное количество благовоний.

Больше распространяемой этими ублюдками вони его выводили из себя только квады. Едва лишь заслышав их грубую гортанную речь, Гримберт испытывал желание забраться в «Тура» и включить огнеметы, чтоб сделать этот грешный мир хотя бы немного чище…

Спокойно, приказал он себе. Сейчас тебе как никогда нужна выдержка.

- Мне кажется, ты слишком беспокоишься из-за простых случайностей, Магнебод. Не стоит придавать им слишком большое значение.

Магнебод коротко рыкнул. Для старшего рыцаря знамени маркграфа Туринского у него были отвратительные манеры. Неудивительно, что при дворе охотно шутили про его дикие замашки, приобретенные на восточной границе, и не подобающие рыцарю привычки. Но Гримберт держал в своей свите рыцарей сообразно их силе и преданности, а не по тому, в какой руке они держат вилку для птицы.

Магнебод по праву занимал свое место. Иногда он был грубоват, иногда даже несносен, а содержание его стареющего тела в надлежащем порядке обходилось казне Турина не дешевле небольшой пограничной крепости. Рыцарское тело быстро стареет без надлежащего ухода. Синтетические мышечные волокна, нейро-стимуляторы, перекройка изношенной кровеносной системы… Но он обладал тем важным качеством, которое Гримберт всегда в нем отмечал. На него можно было положиться. В сложных политических уравнениях, которые выстраивал Гримберт вокруг себя, Магнебод неизменно был самой стабильной и постоянной величиной.

- Случайностей? – он едва не вырвал клок из своей седой, как лишайник, бороды, - Случайностей? Ты что, держишь меня за дурака, Гримберт?

Гримберт добавил во взгляд немного холода – просто чтобы заставить Магнебода прикусить язык. Есть те вещи, которые позволительно говорить лишь в маркграфском шатре, убедившись, что вокруг нет посторонних ушей. А есть те, которые и вовсе не стоит произносить вслух.

- Ты упрекаешь меня в чем-то, Магнебод?

Старший рыцарь выдержал его взгляд, хоть и насупился.

- Не рассказывай мне про случайности, Гримберт, - проворчал он, немного сбавив тон, - Я знаю тебя с тех пор, когда ты был безусым мальчишкой. Ты ведь не терпишь случайностей! Даже мельчайших. Это не в твоей природе, как не в природе манитикоры питаться шпинатом!

Это было правдой, но Гримберт поморщился.

Всякий сложный и тщательно разработанный план настолько надежен, насколько надежны его элементы. Эти элементы Гримберт привык тщательно подгонять друг к другу, устраняя даже намеки на возможную неточность и искореняя погрешности. Рухнувший посреди турнирной площадки «Полуночный Гром» тоже был частью плана, как и множество прочих деталей, которые сами по себе выглядели случайными и не связанными между собой, но которые, тем не менее, загодя были выстроены единственно верным образом.

Едва ли Магнебод заметил хотя бы десятую часть этих приготовлений, но он был рыцарем, а чутье рыцаря может дать фору самым чувствительным датчикам. И явился он сюда вовсе не для того, чтоб поздравить сюзерена с победой на ристалище, понял Гримберт. Магнебод хотел знать, что происходит.

Он узнает. Обязательно узнает – когда придет черед. Не раньше и не позже.

- Не преувеличивай. Просто пытаюсь свести к минимуму любой риск.

- Риск!.. – Магнебод мрачно хохотнул, отчего некоторые слуги рефлекторно шарахнулись в сторону, - Я ведь знаю тебя, ваше сиятельство, знаю, как устроены шестеренки в твоей голове. Ты опять что-то задумал, а? Глухарь на току, значит?

Гримберту не хотелось отвечать. Он отпил немного вина, делая вид, что разглядывает лагерь.

Разглядывать, по большому счету, было нечего, все походные лагеря похожи друг на друга. Котел с густым человеческим варевом, клокочущим на огне сдерживаемой ярости. Этот был разве что больше прочих. Народу набилось столько, что драные солдатские палатки почти вплотную соседствовали с пестрыми шелковыми шатрами, над которыми развевались рыцарские вымпела. Чуть поодаль виднелись силуэты доспехов, заботливо прикрытые мешковиной и брезентом, этакие огромные бесформенные валуны, еще не явившие свою силу. Осадные орудия разместились неподалеку, без интереса изучая своими огромными глазницами низкое, обожженное солнцем, небо Лангобардии.

От многочисленных костров доносился смех и пререкания на великом множестве наречий, среди которых Гримберт с отвращением улавливал царапающие слух нотки квадского диалекта. Даже пахло здесь так, и должно пахнуть в любом лагере - подгоревшей кашей, лошадиным навозом, керосином, ладаном и оружейным маслом. Гримберт поморщился и для виду прикрыл нос тонким кружевным платком, поспешно поднесенным одним из слуг.

- Ты хитрец, ваше сиятельство.

- Что?

Оказывается, все это время Магнебод внимательно разглядывал его. И хоть в его взгляде не было враждебности, один лишь только интерес, Гримберт машинально напрягся.

- Тебе двадцать пять. Это значит, тебе было двенадцать, когда я встал под твое знамя, присягнув маркграфу Туринскому и вверив ему свою душу, как когда-то вверял ее твоему отцу. Если я что-то и понял за это время, так это то, что ты ничего не делаешь случайно, Гримберт. Я заметил это еще когда ты был ребенком, рубящим палкой бурьян и воображающим, что это сарацинское войско. Даже если речь шла о забаве, ты подходил к ней так серьезно и обстоятельно, будто разрабатывал план генеральной битвы. Если шкодничал, то просчитывая шалость на дюжину шагов вперед, так, чтобы не получить наказания. Твой отец ворчал, но знаешь, у меня даже дух иногда захватывало, так ловко ты всё оборачивал в свою пользу.

Гримберт поморщился. Людской гомон раздражал его, вонь походного лагеря портила вкус изысканного вина. Но если Магнебод принялся говорить, пытаться остановить его – то же самое, что пытаться остановить мельничный жернов голыми руками.

- К чему ты все это?

Магнебод взглянул на него в упор. Его глаза умели быть насмешливыми, но сейчас показались ему серьезными, как никогда прежде. Холодными, внимательными, требовательными – будто и не глаза вовсе, а равнодушные оптические сенсоры «Багряного Скитальца».

- Ты не из тех людей, которые совершают случайные поступки. Я знал это прежде, знаю и сейчас. Если ты что-то делаешь, то только тогда, когда полностью уверен в результате. И каждый план у тебя – что паутина о тысячи нитей. Тут потянешь, там дернешь, там обрежешь. Как…. как…

Произнесет или нет? Гримберт поймал себя на том, что с интересом ждет этого. Это слово часто произносилось в Туринской марке, но никогда – в его присутствии. Обычно если кто-то осмеливался его произнести, то лишь после того, как убеждался, что поблизости нет маркграфа Гримберта или его слуг. Но Магнебод с его несдержанным ворчливым нравом мог бы и рискнуть.

- Как кто?

Старший рыцарь отвел взгляд.

- В общем, здорово у тебя это выходит, Гримберт, тут мне сказать нечего. Как ты это с бароном Остейским провернул, а! Я уже думал, война полыхнет вовсю, даже приказал слугам боекомплект загружать, а ты – раз! раз! – и готово. Зарубил его без меча. Одним только пером и чернилами.

Гримберт не отвечал, делая вид, что наблюдает за поверженным «Полуночным Громом», из которого слуги выносили рыцаря. Тот выглядел помятым, но, кажется, был невредим. Это было хорошо – Гримберт не собирался его убивать. Лишь использовать.

- Или тот случай с викарием… Папский посланник – это тебе не фунт гороху, а ты так ловко его окрутил, что тот бегом из Турина убежал, теряя четки! Умеешь ты все по-своему сделать, что ни говори, вот что я хочу сказать.

- Я всегда делаю все по-своему, - холодно ответил Гримберт, - Именно поэтому мои планы всегда претворяются в жизнь.

Магнебод тяжело засопел, втягивая воздух не единожды переломанным носом.

- Скажи мне начистоту, Гримберт, - потребовал он, - Скажи мне ради памяти твоего отца. Это ведь не еще один камешек в твоей бесконечной вражде с графом Женевским? Если так… Если так, у всех нас могут быть неприятности. И куда более серьезные, чем жалкая кучка лангобардов за крепостными стенами.

Гримберт хотел сделать еще глоток вина, но передумал и швырнул кубок в сторону ристалищной площадки. Почти тотчас за него схватились сразу двое или трое оборванцев из туринского ополчения, похожие на облезлых уличных крыс. Это выглядело настолько забавно, что Гримберт на какое-то время даже забыл про вопрос рыцаря.

- Вино испортилось. Когда вернемся во дворец, я прикажу набить из мажордома чучело и выставлю его у ворот… С каких пор ты стал интересоваться политикой, мой друг?

- Я не очень-то близок ко двору… - поколебавшись, произнес Магнебод, - Но ходят слухи, что ваша вражда с графом Женевским многих уже утомила. И когда я говорю «многих», то имею в том числе и Аахен. Смекаешь, откуда ветер дует?

- Да, - ответил Гримберт, поморщившись, - Судя по запаху, от квадских выгребных ям. Надо было приказать разбивать шатёр подальше от солдатни.

Но Магнебод был слишком раздражен, чтобы позволить невинной шутке отвлечь себя от темы, которая, судя по всему, волновала его не меньше завтрашнего штурма.

- Сколько лет она уже длится? Двенадцать?

- Тринадцать. Отец умер тринадцать лет назад.

Магнебод яростно впился пальцами в бороду и засопел.

- Тринадцать! Подумать только. Тринадцать! Во имя отрезанных яиц Святого Филиппа, я надеюсь, вы с графом Лаубером достаточно умны, чтобы не продолжать ее тут.

- Родовая вражда – это не табакерка, Магнебод, которую можно оставить дома, отправляясь на охоту. Даже последняя собака во франкской империи знает про наши теплые отношения с графом Женевским. И если ты думаешь, что лангобардский воздух что-то изменит…

- Я надеюсь, что это сделает возраст. Ты уже не мальчишка, Гримберт. Не сопляк, которого я когда-то учил вносить поправки в артиллерийский прицел. Ваша с ним вражда длится непозволительно долго и она же истощает ваши земли, точно чума. Можно годами интриговать, сидя в Аахене, там интригует даже последний полотёр, но здесь вам не императорский двор. Здесь боевой поход. На который господин императорский сенешаль, судя по всему, делает немалую ставку. И Господь упаси тебе перебить ему карты, Гримберт, поставив под удар судьбу всей кампании. Если ты считаешь, что Алафрид проявит к тебе снисхождение только из-за того, что был другом твоего отца, это значит, что ты ни черта не знаешь о господине императорском сенешале.

Гримберт страдальчески скривился.

- Воистину, некоторые склонны раздувать бурю из дуновения ветра. Ладно, допустим, я немного пощипал одного из птенцов Лаубера. Мне было скучно, а он был круглый дурак, к тому же, мне требовалось проверить, насколько «Тур» готов к завтрашнему бою. Ты даже в этом видишь интригу, мой друг?

- В последнее время я вижу интригу во всем, к чему ты прикасаешься, Гримберт, - вздохнул Магнебод, косясь на него из-под густых бровей, - Поэтому я прошу тебя только об одном. На правах старого товарища и старшего рыцаря твоего знамени.

- О чем же? – с преувеличенной мягкостью спросил Гримберт.

Ему потребовалось внутреннее усилие, чтобы сдержать рвущийся наружу гнев, горячий, как жидкость из системы охлаждения реактора. Размяк, зло подумал он. Туринские врачеватели могут подлатать твои стареющие мышцы и сосуды, но есть вещи, которые стареют неумолимо, раскисая и превращаясь в тлен. Где тот Магнебод, которого я знал, бесстрашный рубака и герой восточных границ? Где храбрец, готовый безоглядно броситься на полчища лангобардов? Ты раскисаешь, мой друг, ты стареешь. Твоя физическая оболочка может прожить еще сто пятьдесят лет, поддерживаемая золотом Турина, но то, что внутри ее, уже тронуто тленом.

- Не мешай Алафриду! – Магнебод поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза, - Не отравляй вашей враждой с графом Лаубером кампанию, которую он готовил столько времени.

Гримберт пренебрежительно фыркнул.

- Тебе ли не знать, что император провозглашает начало военных кампаний чаще, чем тосты за обеденным столом!

- В этот раз все серьезно, Гримберт. Ты сам знаешь, какую прорву войска нагнал сюда сенешаль. В этот раз все будет серьезнее, чем вылазка в соседний курятник. Одних только рыцарских знамен не меньше дюжины, а если считать пехоту да артиллерию, если считать баронов и раубриттеров…

- Я не отсиживаюсь за стенами, как ты можешь заметить. Со мной все рыцари Туринской марки, все четыре дюжины моего знамени. Никто не сможет упрекнуть маркграфа Туринского в трусости. Вопрос лишь в том, насколько серьезны планы сенешаля.

- Очень серьезны, - заверил его Магнебод, - В этот раз он вознамерился всерьез пощипать лангобардских ублюдков. И поверь, ему это удастся. Вот увидишь, завтра мы превратим приграничную Арборию в один большой, гудящий от боли, костер. В тот же день форсируем Сезию и двинемся дальше на восток, возвещая проклятым еретикам-лангобардам Страшный Суд. Новара, Галларате, Варесе… Они будут падать к нашим ногам как перезрелые яблоки, воя от страха. Потом Роццано, Монца и, черт побери, Милан!.. А уж в Милане…

Глаза Магнебода загорелись яростным огнем. Кажется, он уже явственно представлял, как «Багряный Скиталец» идет по пылающим улицам Милана, размалывая короткими очередями автоматических пушек последних уцелевших защитников, как воют боевые горны и звенит потревоженная осколками сталь. Это был его мир, мир, к которому он привык за полвека участия во всех войнах империи.

- Погуляем, как в Салуццо пять лет назад! Помнишь те славные деньки?

Гримберт кивнул, не ощущая в душе того воодушевления, которое испытывал Магнебод.

- Я помню Салуццо. Но там против нас было облезлое баронское воинство, а не тысячи обозленных лангобардов, которых придется выжигать в их собственной норе.

- Мы разметали их, точно щепки! Говорят, в тех краях до сих пор помнят Железную Ярмарку, которую устроил им Гримберт, маркграф Турина. И будут помнить еще сто лет! В Арбории едва ли будет сложнее.

Слишком стар, подумал Гримберт с едва сдерживаемым презрением. Для него война – это грохот мортир и бронированные клинья наступающей пехоты, ползущие по перепаханному снарядами полю. Ужасно ограничен – как и прочие рыцари в большинстве своем. Не понимает, что победа достигается не сосредоточенным артиллерийским огнем и не рыцарской доблестью, а иными, куда более тонкими и сложными инструментами. Реликт старой эпохи, еще не исчерпавший свою полезность, но безнадежно устаревший. Когда-нибудь его сменят другие – более сообразительные и гибкие, вроде Гунтериха. Не сегодня и, вероятно, не завтра, но…

Закончить эту мысль он не успел, потому что со стороны облепленного слугами «Золотого Тура» донесся короткий испуганный крик, и сразу же вслед за ним – негромкий лязг. Так бывает, когда кого-то пробивает навылет, прямо в доспехах, пуля. Но здесь, в самом центре имперского полевого лагеря, неоткуда было взяться вооруженным лангобардам или их лазутчикам. Гримберт перевел взгляд на свой доспех и замер, потрясенный.

Кто-то из младших оруженосцев, менявший масло «Золотому Туру», оказался неловок. Стоя на золоченой броне грудины, он пошатнулся, на миг потеряв равновесие, и этого короткого мига хватило, чтоб предательски ослабевшие руки выпустили ведерко с отработанным маслом. Покатившись вниз, стремительно, как камешек с горы, оно врезалось прямо в маркграфский герб на груди рыцаря и опрокинулось, испачкав его жирной черной жижей. Золотой бык на синем фоне скрылся под безобразной кляксой, оставлявшей на золоченой броне грязные разводы.

Первым сообразил, что произошло стоявший поодаль Гунтерих.

- Растяпа! – зло крикнул кутильер, - Смотри, что ты натворил!

Мальчишка-оруженосец был бледен, как прокисшее молоко – точно увидел в футе от себя живого лангобарда. Кажется, он только сейчас понял, что случилось, и теперь с ужасом смотрел на маркграфа широко открытыми глазами. Он пытался оправдаться, но губы не повиновались ему, дрожали, порождая нечленораздельное бормотание. Так и есть, мальчишка. Лет двенадцати, если не меньше. Гримберт перевел взгляд ниже, где истекал грязной жижей некогда гордый золотой телец. Он почувствовал, как его затапливает злостью, тягучей и обжигающей, как свежая смола. Фамильный герб маркграфов Туринских. Какой-то безродный мальчишка…

Должно быть, он переменился в лице, потому что Гунтерих едва не сжался от страха и даже бесстрашный мессир Магнебод машинально сделал полшага назад. Они оба знали цену гневу маркграфа.

Чудовищным усилием воли Гримберт заставил себя сдержаться. Заставил злость медленно схлынуть, открыв мысленные кингстоны. Контроль над разумом и собственными эмоциями – вот первое, чему учится человек, который хочет овладеть умением строить сложные и далеко идущие планы. Если в душе царит несдержанность, ее порыв может уничтожить то, что строилось годами.

Он не может позволить себе роскошь потерять хладнокровие, пусть даже на единый миг. Не сейчас, когда он вплотную подошел к осуществлению самого главного замысла в своей жизни.

Гримберт заставил себя усмехнуться.

- Какая досадная оплошность, - заметил он, глядя на онемевшего от страха оруженосца, все еще стоящего на золоченой броне «Тура», - Не переживай, мой мальчик, я знаю, что у тебя не было злого умысла. Ты предан мне, как и полагается честному оруженосцу, и чист помыслами, виноват не ты, а твои руки. Кажется, они не очень исправно тебе служат, а? Они подвели тебя, а ведь они – вернейшие твои исполнители, дарованные тебе Господом, не так ли? Очень прискорбный случай. И очень распространенный. Ты даже не представляешь, сколько гениальных сценариев и удачных замыслов пропадает втуне только лишь потому, что исполнитель глуп, неумел или неопытен. Знаешь, что лучше всего делать в таком случае?

Мальчишка осторожно покачал головой. Он все еще был оглушен страхом и едва ли понимал смысл маркграфского вопроса.

- Отказаться от их услуг. Ненадежный исполнитель – худшее, что может быть. Он уничтожит любой план, сколь совершенен бы он ни был. Испортит замысел. Погубит все полотно. Понимаешь? На ненадежного исполнителя никогда нельзя будет положиться. Ведь никогда не знаешь, где он подведет тебя в следующий раз. Единственный способ – избавиться от него, чтобы в будущем застраховать себя от подобных недоразумений. Ты согласен со мной?

Оруженосец медленно кивнул, соглашаясь.

- Вот и отлично, - Гримберт нашел взглядом первого попавшегося сквайра из личной охраны маркграфа, - Отрубите ему руку. Нет, лучше обе. И ототрите проклятый герб.

Он развернулся на каблуках и двинулся к своему шатру, заставляя Магнебода и Гунтериха следовать за собой. Шаг у него был стремителен, если рыцарь и поспевал за ним, то старшему оруженосцу приходилось едва ли не бежать.

- Гримберт… - Магнебод осторожно подергал за кончик своей окладистой бороды, словно проверяя ее на прочность.

- Что?

- Не слишком ли это…

- Ты хочешь спросить, не слишком ли это жестоко?

- Да. Черт возьми, это всего лишь ребенок. Не виноват же он в том, что…

Гримберт остановился, чтобы взглянуть ему в глаза. И с удовлетворением ощутил, как напрягся его верный рыцарь. Это был добрый знак. Он потратил тринадцать лет, почти половину своей жизни, на то, чтоб убедить весь мир в одной важной вещи.

Очень, очень опасно становиться врагом маркграфа Туринского. Это должен помнить каждый, и неважно, что за герб красуется на его щите, графский, баронский или даже герцогский. Знать эту важную вещь должны не только те, кто собирается стать врагом, но и те, кто считает его своим другом. Про это правило он никогда не забывал.

- В мире утверждено семь высших добродетелей, Магнебод, - медленно произнес он, - Я помню их так же хорошо, как в те годы, когда только учился читать. Благоразумие, вера, мужество, любовь, справедливость, умеренность и надежда. Но снисхождение среди них не значится. Я не собираюсь поощрять своим расположением людей, которые не в состоянии выполнять свою работу.

В шатре маркграфа царила приятная прохлада. Кто-то из слуг уже разжег в курительницах благовония – мирру, сандал и амбру. Пажи терпеливо стояли с одеждой в руках, ожидая, когда Гримберт прикажет им переодеть его. Был и кувшин вина, но к нему он даже не притронулся – из крови еще не до конца испарился вызванный схваткой адреналиновый холодок. Возможно, он выпьет еще немного вина с морфином перед тем как идти к Алафриду на военный совет, но не сейчас. Сейчас он и так чувствует себя превосходно, кроме того, сейчас важно сохранить ясность мысли.

Гримберт коротко махнул рукой. Вышколенные слуги мгновенно покинули шатер. Все эти пухлые пажи с угодливостью в глазах. Томные девы с талиями настолько тонкими, что можно обхватить одной ладонью, как ножку бокала. Менестрели, жаждущие усладить его слух новейшими аахенскими балладами. Декламаторы, загодя приготовившие свитки его любимых стихов. Сейчас все они вызывали лишь досаду. Как разбросанные в беспорядке предметы обихода, беспомощные сами по себе.

Снаружи что-то звучно ухнуло, точно кто-то сломал напополам сухую ветвь. Спустя половину секунды или немногим более до ушей Гримберта долетел крик – жуткий отчаянный вопль, оборвавшийся нечленораздельным хрипом. Точно кричавший лишился чувств, не в силах полностью осмыслить количество отпущенной ему Господом боли. Гримберт одобрительно кивнул сам себе – хотя бы сквайры все еще выполняют приказы своего господина без опоздания…

Магнебод молча смотрел на него, будто пытался что-то рассмотреть в полумраке шатра.

- Удивительно, - пробормотал он, непонятно к кому обращаясь, - Действительно удивительно.

- Что именно? – резко спросил Гримберт, - То, что я использую дарованное мне императором право вершить суд?

- Нет. Удивительно, как ты не похож на своего отца.

Гримберт нахмурился. В устах Магнебода это прозвучало двусмысленно. А Гримберт не терпел двусмысленности, в чем бы она ни заключалась. Двусмысленность – корень неточности, а он презирал неточности. Одна маленькая неточность может погубить тщательно продуманный план, безнадежно порвать тонкое кружево паутины.

- Что ты имеешь в виду?

- Ты так… безжалостно рационален, что иногда мне кажется, будто передо мной не живой человек, а вычислительная машина, - Магнебод издал напряженный смешок, - Вот почему в твоих планах не бывает ошибок. Ты безжалостен к людям так же, как и к фактам. Твой отец…

Гримберт вперил в него взгляд, заставив рыцаря замолчать.

- Мой отец проявил слабость и расплатился за это. Ослабил контроль, позволил себе положиться на чужую волю. И был за это убит. Если я чему-то и научился за все это время, так это учитывать ошибки! Его ошибки я учел.

Магнебод застонал сквозь зубы.

- Бога ради, Гримберт! Только не начинай снова! Святой Альбин мне свидетель, я чтил твоего отца так, как не чтил никого другого. Но ты так слепо отдался мести, что забыл обо всем на свете. Мы уже далеко от Туринской марки, но скажи, как далеко тебя заставит зайти эта месть?

- Я переберусь через стену девятого круга ада, - зловеще пообещал Гримберт, - Если в десятом смогу довести свою месть до конца.

В шатер, низко поклонившись, вошел слуга. Судя по тому, что двигался он быстрее, чем положено по этикету, и не решился даже взглянуть на своего маркграфа, принесенная им новость заслуживала самого пристального внимания.

- Ваше сиятельство, извините за…

- К делу, - кратко приказал Гримберт.

- К вам посетитель.

- Вот как? Досадно, я даже не успел переодеться. И что за посетитель? Достаточно ли настойчиво он выглядит?

Слуга побледнел еще сильнее, чем тот нескладный мальчишка с ведром.

- Его сиятельство Лаубер, граф Женевский.

Гримберт почувствовал на губах привкус торжествующей улыбки. Который показался ему еще более упоительным, оттененный накатившей мрачностью Магнебода.

- У меня нет причин отказать его сиятельству графу Женевскому во встрече, верно?


***


Он не изменился, это первое, о чем подумал Гримберт. Время – лучшее абразивное средство из всех, известных человечеству. День за днем, оно стирает даже контуры неприступных крепостей, перечерчивает карты и геномы. Но есть вещи, над которыми оно, кажется, не властно. Лаубер, граф Женевский, кажется, относился именно к этой категории.

За те три года, что Гримберт его не видел, в лице Лаубера не произошло ровно никаких изменений. Ни шрамов, указывающих на участие в боях или поединках, ни новых морщин, которые могли бы свидетельствовать о нервном истощении. Лицо графа Женевского даже в мелочах осталось ровно тем же, каким помнил его Гримберт – холодным, отстраненным, даже неестественно спокойным, как для существа, в чьих жилах течет человеческая кровь. Оно бы даже походило на изысканную фарфоровую маску из тех, что непревзойденно умеют делать венецианские мастера, если бы не блеск глаз, тоже по-рыбьему холодный и внимательный.

- Маркграф Гримберт? Мое почтение.

- Граф Лаубер? Добро пожаловать.

Ему восемьдесят четыре года, напомнил себе Гримберт, он куда старше меня, однако выглядит моим ровесником. Ланцеты и зелья женевских лекарей по-прежнему не знают себе равных. Черт возьми, сколько ливров в год он тратит на омолаживающие операции и процедуры?..

Этого он не знал, как не знал и многих других вещей, связанных с жизнью графа Лаубера, несмотря на все ухищрения туринских шпионов и щедрые порции золота. Жизнь графа Лаубера была окружена защитным периметром из недосказанностей, умолчаний и неточностей надежнее, чем крепостной стеной. И Гримберт неоднократно имел возможность убедиться в том, что сокрушить эту стену – не в его власти. Пока что. Пока.

Лаубер был не один. За его спиной маячили две мужские фигуры. Судя по льняным сюрко, на плечах которых виднелся герб Женевы, оба имели не последнее отношение к рыцарской дружине графа. Лаубер не замедлил их представить.

- Эти господа за мной – сир Аскарик и сир Виллибад. Они из моего знамени.

Гримберт подумал, не отпустить ли остроту на счет того, какую роль они играют в свите графа, но решил сдержаться. Сложный разговор сродни артиллерийской дуэли, которая не терпит спешки, но требует методичной и осторожной пристрелки. В том, что разговор будет сложным, он не сомневался. Слишком хорошо знал Лаубера.

- А это – мессир Магнебод, мой старший рыцарь. Думаю, он вам знаком.

- Мессир… - Лаубер холодно улыбнулся одними губами, - Я уже и забыл, что в Туринской марке принято столь архаичное обращение к рыцарю.

- Этой традиции много сотен лет, - Гримберт ответил ему собственной улыбкой, лишь немногим более теплой, - Здесь, на восточных рубежах империи, вдали от Аахена, все еще сильны старые порядки. Уж вам ли, графу Женевы, не знать этого. Ведь наши земли в свое время почти одновременно вошли под сень франкской империи.

Лаубер никак не отреагировал на этот укол. Кажется, даже не моргнул.

- Похвально, когда молодые люди не забывают традиции предков.

Гримберт вынужден был признать, что Лаубер умеет держать удар. Менее выдержанного собеседника, чем граф Женевский, подобное замечание могло бы вывести из равновесия. Мало кто любит, когда ему напоминают о том, что в этих краях он чужак, несмотря на графские регалии и титул, человек, в чьих жилах течет совсем иная кровь. Если в жилах Лаубера в самом деле текла кровь, а не жидкий азот, она была не горячей и крепкой, как кровь исконных жителей востока, а жидкой и бесцветной, как ядовитые воды Сены или Рейна.

- Рад, что могу одарить вас своим гостеприимством, - Гримберт щедро отмерил порцию яда для своей улыбки, - Как жаль, что здесь, в выжженных лангобардских степях, я не могу предложить вам всех тех щедрот, которыми славится Турин, а принимать вас приходится в походном шатре вместо дворца. Уверен, мои повара смогли усладить бы ваш вкус, а музыканты очаровали бы своим талантом. Возможно, вы не знаете, в Турине у меня есть собственная театральная труппа, они ставят потрясающие пьесы на сцене. Мы смогли бы наслаждаться приятной беседой, как и подобает старым приятелям вроде нас…

На бесстрастном лице Лаубера не отразилось никаких чувств. К этому Гримберт был готов. Проклятая мраморная статуя, из которой не извлечь даже подобия человеческих эмоций. Иногда Гримберт представлял, как Лаубер кричит от боли – и этот звук казался ему более сладостным, чем самая упоительная игра мандолин.

Но может ли этот человек вообще испытывать боль? Гримберт не был в этом уверен. Несмотря на многолетние усердные попытки оплачиваемых туринской казной шпионов, он вынужден был признать, что знает о графе Лаубере едва ли больше, чем знал тринадцать лет назад.

Лаубер определенно не был аскетом, но не был и развращенным гедонистом, как многие аристократы при дворе. Не испытывал слабости к выпивке или наркотикам и имел столь банальные предпочтения в вопросах любви, что выглядел омерзительно старомодным даже на взгляд самого Гримберта. Гордыня, гнев, чревоугодие, алчность – все эти смертные грехи, казалось, не имели над ним власти. Всегда выдержанный, всегда спокойный, всегда неестественно вежливый, Лаубер не зря считался одним из самых дисциплинированных и талантливых рыцарей его императорского величества. Если это и было маскировкой, то непревзойденной, высочайшего уровня. Говорят, даже в бою он не изменял себе, даже в пекле битвы оставаясь спокойным и рассудительным. Неприятный противник. Под такой стиль боя тяжело подстраиваться.

- Хотите обсудить завтрашний штурм, господин граф? – поинтересовался Гримберт небрежно, опускаясь в походное кресло. Это тоже было тщательно просчитанным жестом – в его шатре иных кресел не было, так что Лаубер со своими сопровождающими оказался в неудобном положении, вынужденный стоять перед ним, словно отчитываемый слуга.

- Нет нужды, - холодно отозвался Лаубер, словно и не заметив этого, - Совсем скоро господин императорский сенешаль объявит начало военного совета, на котором доведет свои тактические соображения на этот счет. Вопрос, который привел меня к вам, более… личного свойства.

- Я весь во внимании, дорогой граф, - Гримберт широко улыбнулся. Будь на месте Лаубера какой-нибудь несдержанный барон, эта улыбка болезненно полоснула бы его подобно широкому ножу. Но от холодной брони Лаубера она отскочила, как от бронеплиты. Пожалуй, подумал Гримберт, ему потребуются более мощные снаряды, чтоб найти слабое место в этой броне…

- Этим утром вы вступили в схватку с рыцарем из моей свиты.

Спорить с этим было бы тяжело – даже если бы Гримберт и собирался. Он изобразил удивление, настолько неестественно, насколько это было возможно.

- Из вашей свиты? Быть того не может! Ох, погодите… Неужели это тот самый… Как его звали… «Ночной Болван»?

- «Полуночный Гром».

- Да, точно, точно. Так значит, этот недотепа был из вашей свиты, граф? Досадно, что я не знал об этом.

- Вы знали.

Это произнесено было со спокойной уверенностью автомата. Как и все прочие реплики – голос графа Женевского был беден на интонации.

- Даже не догадывался, - Гримберт все еще улыбался, - Просто хотел проучить выскочку, невесть что о себе возомнившего.

- Эдиктом его императорского величества запрещены все схватки во время боевого похода.

- Это не была схватка, дорогой граф. Всего лишь турнир по взаимовыгодному согласию и с использованием имитационных снарядов. Всякий рыцарь имеет право защищать свою честь от попирания, вне зависимости от того, в походе он или нет, разве не так?

- Снаряд, который перебил ему ногу, не был имитационным.

- По всей видимости, не был, - согласился Гримберт, - Ужасная, ужасная ошибка. Полагаю, в боеукладку случайно попал боевой снаряд. Не сомневайтесь, я прикажу спустить шкуру с оруженосцев, которые допустили эту оплошность!

Лаубер не выглядел удовлетворенным.

- По вашей вине доспех моего рыцаря серьезно пострадал. Он не сможет участвовать в завтрашнем штурме Арбории. Это значит, что эффективность моего знамени упала еще до того, как мы впервые скрестили копья с противником.

- Великий Боже, граф! – Гримберт с нарочитой небрежностью взмахнул рукой, - В вашем знамени три дюжины рыцарей. Одним больше, одним меньше… Не думаю, что лангобарды ощутят разницу, тем более, что сир «Ночной Болван», судя по всему, был полным недоумком. Едва ли его потеря сильно ослабит ваш отряд.

Рыцари за спиной Лаубера напряглись, но сдержались, лишь глухо зароптали, заставив Гримберта ощутить подобие уважения. Послушны и беспрекословно повинуются. Другие бы на их месте не сдержались, глядя как унижают их собрата, а эти стоят точно статуи. Разве что у сира Виллибада, того, что справа, немного дергается лицо. Что ж, Гримберт мог его понять.

- В этот раз вы хватили через край, - отчеканил Лаубер. Под его пристальным взглядом Гримберт непроизвольно стиснул зубы, - Вы можете сколько угодно долго плести интриги, сидя у себя в Турине, но сейчас мы оба – в боевом походе. Походе, от результатов которого может зависеть не только будущее Лангобардии, но и наших с вами фамильных владений. Однако даже в этой ситуации вы предпочитаете досаждать мне, вместо того, чтоб выполнять ту работу, которой ждет от вас его императорское величество.

Гримберт поманил пальцем слугу и взял с подноса сочную спелую грушу. Ему не хотелось есть, но он желал уязвить гостя настолько, насколько это возможно, оставаясь при этом в рамках приличий. Он откусил кусок, позволив прозрачному соку стекать по подбородку. В самом деле сочная. И сладкая, как мед, выращенная в его собственных садах в Турине. После всех битв, что разыгрались на территории марки за последнее столетие, почва загрязнена неимоверно и едва не стонет от количества навеки засевшей в ней радиации, но сады маркграфа, как и прежде, пребывают в отличном состоянии.

- Вздор, - отозвался он безмятежно, откусывая еще кусок, - Не понимаю, чего вы хотите добиться, врываясь ко мне с подобными обвинениями, столь же нелепыми, сколь и беспочвенными? Полагаю, мы можем забыть о них, как и подобает старым друзьями. Или…

Гримберт оставил это «или» висеть в воздухе, хорошо зная, что все собравшиеся понимают его истинный смысл. Или Лаубер мог бы пойти дальше. Направить Гримберту официальный вызов, как полагается между рыцарями.

В том, что вызова не последует, он не сомневался. Лаубер слишком осторожен и сдержан, чтобы решать конфликты с оружием в руках. Кроме того, он хорошо сознает последствия такого опрометчивого шага. Выкованный в лучших кузницах Женевы «Урановый Феникс», конечно, на многих наводит ужас, но все присутствующие здесь рыцари понимают, что ему никогда не справиться с самим «Золотым Туром» и его хозяином, непревзойденным и не знавшим ни одного поражения Гримбертом, маркграфом Туринским. Лаубер понимает это и будет искать другой путь.

- Я буду вынужден доложить об этом императорскому сенешалю, - холодно сообщил он, - Подобная выходка может привести к провалу всего похода. Уверен, герцог сделает из этого соответствующие выводы.

- Конечно, вам определенно стоит поделиться с Алафридом своим беспокойством, - согласился Гримберт, - Желаю удачи вам, граф. И обязательно навестите меня, если будете в Турине. Не помню, я говорил, что у меня превосходный театр?

- Удачного вам дня, маркграф.

- Благодарю. Ступайте, ваше сиятельство, и помните – мои глаза всегда будут при вас.

Возможно, ему удалось смутить Лаубера. На половину секунды, не более.

- Что это значит?

- Ох, простите. Я вечно забываю о том, что вы плохо знакомы с нравами восточных провинций. Это поговорка, - Гримберт ободряюще улыбнулся гостю, - Означает, что я буду следить за вашей судьбой.

Острота не достигла цели - Лаубер молча развернулся и вышел из шатра. Его рыцари последовали за ним.

Гримберт был уверен, что самообладание не изменило ему на протяжении всего разговора, но все равно почувствовал необходимость перевести дух. Каждый разговор с графом Женевским выматывал его больше, чем самая изнурительная схватка. Правду говорят о нем, человек с необычайной выдержкой и стальным сердцем. Может ли на свете хоть что-то пронять его?

- Это было опасно, - произнес Магнебод, глядя на него из-под насупленных бровей, - Ты рисковал, дразня дракона, Гримберт.

Гримберт разжал пальцы, позволив наполовину съеденной груше упасть на ковер. Он ощутил, что внезапно утратил аппетит.

- Я хотел вывести его из себя. Чем более человек взвинчен, тем необдуманнее действует, тем поспешнее принимает решения. Мне нужно лишить его душевного равновесия, если я хочу довести план до конца.

- План! – едва не простонал Магнебод, - Опять твой план! Лаубер нажалуется Алафриду и сенешалю придется донести это до императора. А ты знаешь, как важен императору этот поход! Если он узнает, что ты подвергаешь его опасности из-за своей затянувшейся вражды с графом…

- Алафрид на моей стороне, - возразил Гримберт, - Он не признает этого открыто, но и не донесет на меня. К тому же, мне требуется совсем немного времени. Завтра все решится.

Завтра. Гримберт стиснул кулаки. Он еще не видел зарева над Арборией, но словно чувствовал пожар лицом. Завтра его сиятельство граф Женевский получит по заслугам.

Остатки груши превратились в липкую кляксу, когда он наступил на нее ногой. Вот что останется от графа Женевского. Гримберт все еще пытался брезгливо очистить подошву сапога о ковер, когда в шатер несмело заглянул Гунтерих.

- Ваше сиятельство…

- Что тебе?

Кутильер прочистил горло.

- Герцог де Гиеннь, императорский сенешаль, велел сообщить о начале военного совета. Он ожидает вас в своем шатре около полудня. Там же будут присутствовать все рыцари.

Гримберт мгновенно забыл про раздавленную грушу.

- Ты хотел узнать, в чем заключается мой план, Магнебод? – усмехнулся он, - Ты узнаешь это. Он уже начал претворяться в жизнь.


***


Шатер императорского сенешаля был столь огромен, что мог бы поспорить с куполом Собора Святого Петра в Аахене. Гримберт даже не представлял, как слугам герцога удалось возвести нечто подобное всего за пару дней. Он был рассчитан, самое малое, на тысячу человек, так что всем собравшимся здесь рыцарям удалось заполнить его лишь наполовину.

Гримберт с удовлетворением отметил, что за те два или три года, что он не видел Алафрида, его вкус не успел измениться. Как и прежде, старик сохранил привязанность к спартанской обстановке, оттого здесь не было ни картин, ни изысканных статуй, ни смазливых служанок.

Едва ли в свите сенешаля имелся походный церемониймейстер, однако Гримберт не мог не отметить, что кресла в шатре расставлены очень умело и с пониманием обстановки: на возвышении находилось самое богато украшенное, с вырезанным по красному дереву львом герцогства Гиень, напротив него - пять более скромных, на пару футов пониже. Завершали картину два десятка обычных походных стульев, предназначавшихся, по всей видимости, для баронов.

Пять графов, двадцать баронов, мысленно прикинул Гримберт. Не самое большое воинство по меркам франкской империи, однако куда более значительное, чем требуется для обычно пограничной стычки. Кажется, Магнебод прав, в этот раз Алафрид и верно настроен серьезно.

Он нарочно опоздал, чтобы прийти одним из последних и сейчас, когда герольд в ливрее с золотым быком на груди, зачитывал титул, разглядывал собравшихся. Герцогский трон все еще пустовал, но из пяти кресел пониже три были уже заняты. Гримберту не сразу удалось узнать сидящих.

- Теодорик Второй, граф Даммартен, - шепотом подсказал верный Гунтерих, мгновенно уловив его замешательство, - Который слева, с толстыми щеками. Второй - Леодегардий, граф Вьенн…

- А что эта за раздувшаяся тыква в сутане?

Гунтерих вздрогнул и попытался втянуть голову в плечи.

- Герард, приор Ордена Святого Лазаря.

Гримберт скривился.

- Только лазаритов здесь и не хватает! Что ж, премилое сборище. Этого Теодорика я видел во дворце императора прошлой весной. Отчаянный пьяница, скряга и плут. На месте лангобардов я бы уже начал приколачивать к полу все, что можно украсть. Про Леодегардия я только слышал, но если хотя бы треть из слышанного правда – помоги Господи графству Вьенн…

Гунтерих счел за лучшее затеряться среди толпы, так что к возвышению Гримберт подошел в одиночестве. Где-то там, за спиной, остался и верный Магнебод, слившись с пятью сотнями рыцарей, министериалов и раубриттеров. Своего кресла ему на военном совете герцога не полагалось. Поднимаясь на возвышение, чтобы занять причитающееся место, Гримберт почти завидовал своему старшему рыцарю.

Шатер сенешаля быстро заполнялся людьми. Баронские стулья оказались заняты очень быстро, но в их сторону Гримберт почти не смотрел. Насколько баронские гербы пестрели сложными фигурами и яркими цветами, настолько же их обладатели были неприглядны и похожи друг на друга. Изъязвленные оспой и шанкрами лица, свидетельствующие о невоздержанности и многочисленных генетических болезнях, рыхлая кожа, пустые глаза – судя по всему, подавляющее большинство баронов были слишком бедны, чтобы поддерживать свои тела в приличном состоянии.

Наверняка, их дружины являют собой столь же удручающее зрелище, подумал Гримберт, оборванцы в форме, среди которых хорошо если каждый десятый имеет мушкет и способен с ним управляться. Жалкий сброд, который достоин лишь идти в авангарде, расчищая франкской армии путь сквозь минные поля и полосу крепостных укреплений. Но сенешаль почти наверняка отправит их в бой вторым эшелоном, после того, как бронированные рыцарские клинья сомнут неприступные стены Арбории.

Позади них небольшими сплоченными группами держались рыцари баронских и графских дружин. Группы эти были разнородны, бархатные колеты здесь соседствовали с войлочными кафтанами, но всех их роднила молчаливая сосредоточенность шахматных фигур перед началом партии. Эти, по крайней мере, не станут обузой при штурме, подумал Гримберт, имеют представление о дисциплине и иерархии. А вот то, что простиралось за ними…

Это беспорядочное скопление больше походило на толпу ярмарочных гуляк, чем на военную силу. Если что-то и роднило этих людей, то не геральдические цвета, а взгляды – голодные рыскающие взгляды голодных псов, которые в герцогском шатре ощущали себя непривычно и неуютно. Даже ворчали они по-собачьи, наполняя внутреннее пространство редкими в здешних степях диалектами и акцентами. Казалось, миг - и за потрепанными жабо и воротниками покажутся желтые, покрытые мутной слюной, собачьи клыки.

Раубриттеры. Безродные разбойники, именующие себя вольным рыцарством франкской империи. Гримберту невольно захотелось сплюнуть - прямо на толстый дамасский ковер герцога де Гиеннь. Разрозненный сброд, состоящий из грабителей, мародеров, бретеров и воров, каждый из которых, однако, имел право именоваться сиром или мессиром, хотя заслуживал лишь пару футов пеньковой веревки в воскресный день. Не имеющие ни сюзеренов, которым можно было бы присягнуть, ни титула, который можно было бы носить, ни чести, которую можно было бы защищать, эти плотоядные падальщики кочевали за любой армией, которую только видели на горизонте – в поисках не рыцарской славы, но сладкой крови и добычи.

Обедневшие аристократы, сохранившие из всего фамильного богатства одни лишь только потускневшие гербы. Младшие баронские сыновья, при дележке наследства получившие только проржавевшие доспехи своих прадедушек. Министериалы, выбившиеся в рыцари из писарей и поваров. А то и вовсе случайные люди, обманом, серебром или волей обстоятельств получившие право на рыцарский доспех. Больше Гримберт не глядел в ту сторону.

- Маркграф! Вот и вы, мой друг! Признаться, мы уже начали беспокоиться, куда вы запропастились! – граф Даммартен, которого Гунтерих назвал Теодориком, вяло махнул рукой, - Уж не вздумали ли вы затеять еще один поединок, просто чтобы позволить «Золотому Туру» проверить себя в деле?

- Ничего не имею против того, чтобы как следует размяться перед боем, - в тон ему ответил Гримберт, легко занимая соседнее кресло, - Но только боюсь, свита почтенного графа Женевского слишком быстро подойдет к концу, а мне бы не хотелось заставлять его вступать в бой в одиночестве.

Теодорик Второй коротко хохотнул – для него, как и для прочих присутствующих, отношения между Турином и Женевой не были тайной.

- Как поживает ваша вотчина? – осведомился он участливым тоном, - Я слышал, последний год выдался для нее непростым?

Во взгляде Теодорика не было интереса – граф Даммартен не выглядел человеком, способным испытывать интерес хоть к чему бы то ни было, вопрос был задан из вежливости. Гримберту он сразу не понравился. Даже облаченный в парадное сюрко, из-под которого виднелся парчовый дублет с кружевными манжетами и богатой золотой вышивкой, он выглядел больше хозяином трактира, чем рыцарем-баннеретом, призванным под знамя сенешаля. Тяжелое обрюзгшее лицо сохраняло постоянное выражение кислого удивления, а непомерно раздувшееся тело ерзало в чересчур тесном для него кресле. При этой комплекции господин граф отчего-то имел тощую, как у грифа, шею с костистым кадыком и маслянисто блестящие губы, похожие на запеченные в тесте вишни.

- Господь милостив к моим землям, - вежливо ответил Гримберт, - За последний год Туринскую марку дважды атаковали лангобарды, но «Золотой Тур» живо напомнил этим ублюдкам их место. А вот погода потрепала нас крепко. Кислотные дожди в последнее время выдают тройную норму осадков, к тому же, с северо-востока часто заглядывают несущие радиацию ветра.

Теодорик покачал головой, что с его телосложением было непросто – казалось, на оплывшей деревянной колоде ворочается большой валун.

- Ай-яй-яй. Ужасные новости, мой друг. Надеюсь, прославленные фруктовые сады Турина не пострадают. Вино туринских виноградников – единственное, которое я могу пить. Все остальное – дрянь и помои!

Гримберт вспомнил, что парой лет раньше проезжал по территории графской вотчины, на память о которой сохранил самые дурные воспоминания. Расположенное всего в трех дневных переходах от столичного Аахена, графство Даммартен являло собой столь мрачную картину, что Гримберт приказал Гунтериху закрыть окна своего трицикла, чтобы не ощущать запаха скверны и разложения, пропитавшего когда-то плодородную почву.

Растения там стояли высохшие и узловатые, леса походили на лабиринты из ржавого металла – генетические болезни и вирусы давно сожрали всю флору едва ли не подчистую. В ручьях вместо воды текла зловонная жижа с купоросным оттенком - побочный продукт фабрик графства Даммартен.

Еще более неприглядная картина открывалась им в городах. Жители казались высохшими и изнеможёнными, не живые люди, а какие-то насекомые, обтянутые пожелтевшим тряпьем. Злые языки утверждали, что виной всему – необычайная скупость Теодорика Второго, который скорее даст отрезать себе палец, чем отдаст из своей мошны хоть один серебряный денье. Всех своих подданных он обложил налогами, которые взимал с драконовской строгостью, всю плодородную почву распродал и, как болтали те же злокозненные языки, продал бы и воздух графства, если бы только знал, кому его сбыть.

Насколько было известно Гримберту, золото не излечило графа Даммартен от скупости. Казна графства тучнела, но Теодорик испытывал такие муки, расставаясь с деньгами, что предпочитал урезать себе и своим слугам во всем, лишь бы не потратить ни одной лишней монеты. Когда-то просторная и большая графская крепость превратилась в кишащую вшами развалину, где даже свет дозволялось возжигать только по церковным праздникам. Неудивительно, что на военный совет сенешаля он явился в застиранном дублете с облезлыми манжетами, а богатая когда-то вышивка потускнела так, что почти не была видна.

Убедившись, что новые налоги почти не приносят прибыли, Теодорик, сам или по чужому наущению, придумал новый способ обогащения и заложил сразу несколько сангвинарных фабрик. С тех пор в графстве Даммартен полностью исчезли тюрьмы, а судопроизводство упростилось настолько, что им мог бы заниматься и свинопас. Больше не было ни плетей, ни позорных столбов. Малейшая провинность или налоговая недостача как правило приводила виновника на сангвинарную фабрику, где лучшие специалисты графа профессионально и споро разделяли его на части, изымая органы в счет уплаты долга. Здоровую плоть и кровь всегда можно выгодно сбыть или использовать в производстве, в дело шли даже волосы и подкожный жир – у кого он еще сохранился.

Гримберта едва не передернуло – не столько от запаха несвежего тела его сиятельства графа Даммартен, сколько от отвращения к самому графу. Омерзительно. Сколь глупое и нерациональное использование ценного ресурса! Конечно, чернь – это всегда чернь, но безоглядно гнать ее прямиком на скотобойню… Неудивительно, что в последние годы графство Даммартен в мирное время теряло больше населения, чем в периоды самых ожесточенных войн!

Не замечая явственного отвращения на лице Гримберта и постоянно причмокивая пухлыми лоснящимися губами, Теодорик попытался завести с ним разговор, который больше походил на бесконечную жалобу на жизнь и судьбу, чем на светскую беседу. Хлеб не родит, по городам ходят болезни одна страшнее другой, крестьяне – ленивые мерзавцы, слуги – дармоеды, мечтающие обокрасть своего хозяина, вино давно превратилось в помои, а соседи, мелкие бароны, сплошь раубриттеры, только и ждут удобного случая, чтоб наложить лапу на его земли. И, будто этого мало, его величество не нашел лучшего времени, чтоб организовать большой поход на восток, бить проклятых лангобардов! Погода тут скверная, жара, как у дьявола на сковородке, в придачу даже если и возьмем завтра Арборию, ровно никакой выгоды из этого не выйдет, дорогой маркграф, а выйдет только трата времени и сил…

Воспользовавшись щедростью герцогского виночерпия, Теодорик постоянно подзывал слугу с кубком и щедро смачивал глотку, отчего поток его брюзгливых жалоб делался все менее вразумительным и отчетливым.

- Как говорил Франциск Ассизкий, кто отдает, тот и получает, дорогой граф, - Гримберт надеялся, что собеседник не распознает в его тонкой улыбке гримасу отвращения, - На все воля Господа, не так ли, господин прелат?

Монах, которого Гримберт назвал прелатом, не участвовал в разговоре. Если ему и польстило подобное обращение, он не подал виду. Впрочем, его лицо, скорее всего, еще много лет назад утратило способность менять выражение вследствие окончательного распада нервных волокон и мимических мышц.

Приор Герард не носил обычной для монахов рясы, он был облачен в строгий черный гамбезон рыцаря, единственной отметкой Святого Престола на котором был небольшой зеленый крест на правом плече – неизменный символ Ордена Святого Лазаря. Лицо его, как с отвращением убедился Гримберт, пребывало в самом плачевном состоянии, но это была не тыква, скорее, сырое мясо, которое несколько часов пролежало на солнцепеке, превратившись в россыпь бугров, язв и кровоточащих бубонов.

Кожа в тех местах, где она еще сохранилась, казалась темной, покрытой неестественным загаром, и пошла складками, словно пытаясь стечь с лица. Уши превратились в воспаленные, похожие на шрамы, рубцы, а нос лопнул, точно слива, став похожим на гнилостный нарост, какие встречаются иногда на пораженных генетической хворью деревьях. В некоторых местах видны были тусклые серебряные скобы, вонзавшиеся в мясистые складки плоти. По некоторому размышлению Гримберт пришел к выводу, что это не столько способ умерщвления плоти, как он сперва предположил, сколько попытка неизвестных лекарей хоть сколько-нибудь сохранить брату Герарду возможность смотреть на мир, в противном случае ему пришлось бы придерживать сползающие веки руками.

Многие монахи боролись с искушением плоти, руководствуясь изречением Святого Антония Великого: «Если мы поработим тело и отдадим его в рабство души, то плотские помышления, любовь к которым есть вражда Богу, умерщвлены будут через умерщвление плоти». Иногда Гримберт с улыбкой думал о том, что если бы Антонию Великому вздумалось посмотреть, как толкуют его призыв рыцари-монахи имперских Орденов, со стариком приключился бы обморок.

Гаудениты опоясывались с головы до ног колючей проволокой, кармелиты отрубали себе пальцы на руках, тринитарии довольствовались оскоплением и вырыванием языка, а члены Ордена Алькантара и вовсе проводили над собой изуверские операции, целью которых было избавить новообращенного от как можно большего количества плоти и внутренних органов, превратив в скелетообразного калеку. На их фоне рыцари-монахи из Ордена Святого Лазаря не выглядели чем-то необычным - их символом веры была проказа.

Лазариты носили на теле следы лепры с той же гордостью, с которой священники носят свое облачение, считая, что именно медленно текущая болезнь позволяет отделить дух от плоти, а желание души – от желаний плоти. Гримберт, не будучи сведущим в вопросах веры, не мог судить, насколько эффективна такая практика, но по возможности предпочитал не иметь дел с этим Орденом.

Во взгляде приора Герарда не было христианского смирения. Гримберт заметил это, когда прелат поднял на него глаза, обрамленные гноящимся мясом, но удивительно ясные.

- Важно сохранять веру в миру и в бою, господин маркграф. Если ты не имеешь правильной веры, все твои добродетельные подвиги, с оружием ли в руках или без него, всего лишь бесплотный туман. Так говорил Святитель Феофан Затворник.

Это было произнесено удивительно четко – как для человека, чьи губы превратились в свисающие с лица сгустки некротичной плоти. Гримберт даже испытал подобие уважения. Видно, приор Герард имел сильную веру, раз оказался здесь, на окраине империи, и в такой странной компании.

Этот ответ не вполне удовлетворил графа Даммартен.

- Легко вам говорить, святой отец, - пробормотал Теодорик, отставляя очередной пустой кубок, из которого минуту назад высосал все содержимое до капли, - Вы, так сказать, воин веры, высшими вопросами ведаете, куда вам до наших низменных бед и трудностей… Оно, понятно, дело святое – еретиков громить, только, уж не сочтите за грубость, будет учет потерям и убыткам вести? Как быть, если мы понесем расходы?

Герард нахмурился, отчего на его лбу вздулись подкожные опухоли, туго натянув кожу на бугристом лице.

- Не мне ведать расходами, ваше сиятельство. Меня заботит лишь спасение душ – и именно этим я собираюсь заняться в лангобардских землях.

Теодорик бросил на него неприязненный взгляд.

- Ну конечно. Истый солдат Господа. Не сомневался в вашем боевом духе, брат Герард. Вот только позвольте заметить, - он выпростал из кармана мятый листок бумаги, исписанный мелким неряшливым почерком, - битва еще не началась, а я уже терплю ужасный убыток. Судите сами, провиант для пехоты, соленая рыба и хлеб, это уже три двойных денье за день. Топливо для грузовых трициклов – восемь мино за день – еще су, и это не считая масла и воды, а если взять снаряды, каждый из которых, если хотите знать, обходится мне по гро-блану за штуку… Разве думает кто-то, как нам кормить своих людей? Как чинить доспехи? Как подвозить провиант и боеприпасы?

- Святой Престол не измеряет души серебром, - неохотно ответил приор Герард, - Полагаю, этот вопрос вам следует оставить для императорского сенешаля, он ведает расходами за эту кампанию.

Этот смиренный ответ отчего-то обозлил Теодорика еще больше.

- Ну конечно, - пробормотал он, пряча свой замусоленный листок, - Стройте из себя дальше смиренного рыцаря веры. Будто мы не знаем, что у Святого Престола есть свои планы на Лангобардию. Земля там сочна, булки сами из земли растут, знай намазывай их маслом да клади в рот, а? Уж этот край не разорен войной, как наши земли. Сколько епископов сможет кормиться с этой земли, хотел бы я знать? И чем нам подвязывать свои впавшие животы, пока он будет с амвона окормлять всех страждущих?

- Больной вопрос для всех нас, - согласился Гримберт, пряча улыбку, - Что вы на это скажете, господин приор?

Приор Герард покосился на него с таким выражением, что будь Теодорик немного менее пьян, уже счел бы за лучшее замолчать.

- Не забывайтесь, граф. Каждый из нас находится здесь потому, что исполняет волю своего сюзерена. Только мой сюзерен, смею заметить, сидит повыше вашего. И видит, надо думать, больше.

- Уж не о самом Господе ли вы говорите? –изумился граф Даммартен, гримасничая, - Как думаете, достаточно ли хорошо он рассмотрел Второй Реннский Поход, известный некоторым как Собачья Бойня? И не застила ли ему глаз в тот момент какая-нибудь маленькая тучка?

Кажется, он хватил лишку, глаза лазарита сверкнули, точно осветительные ракеты над полем боя.

- Мы выполняли свой долг! – отчеканил он, сжимая в кулаки пальцы, потемневшие и изогнутые, точно древесные корни.

- И это тоже верно, - поспешил заметить Гримберт, - Мы не можем не признать этого, господа.

Он попытался украдкой отодвинуться подальше от охваченного священной яростью священника. Чего доброго, тот так разволнуется, что его разлагающийся язык не удержится на месте и шлепнется ему на сапог. Экая гадость…

- А заодно вырезали двадцать тысяч душ, обвинив их в ереси маркеллианства! – рявкнул в ответ Теодорик, - Может, эти мертвецы очистились перед Господом, только вот найди сборщика податей, который сможет взять с них то, что причиталось казне!

Багровые веки приора Герарда прищурились.

- Возможно, вам стоит обратиться за этим к маркграфу Бреттонской марки Авгульфу, который допустил мятеж на своих землях и тем развязал руки еретикам. Вот только едва ли самому Святому Петру удастся собрать голову маркграфа из черепков!

Приор Герард не выглядел физически сильным, напротив, он походил на разваренную репу, чудом не расползшуюся на части, но Гримберт знал, что к этому человеку стоит относиться с осторожностью. Днем раньше он успел бросить взгляд на его рыцарский доспех, когда тот сгружали с грузового трицикла Ордена, сняв защитное транспортировочное полотнище. Эта машина носила имя «Вопящий Ангел» и выглядела достаточно грозно, чтобы Гримберт преисполнился к ней определенным уважением.

Это был доспех тяжелого класса, боевой массой почти ровня «Золотому Туру», созданный для штурма сложной эшелонированной обороны и вооруженный осадными мортирами столь чудовищного калибра, что внутри их ствола мог разместиться самый большой колокол с Туринского собора. Что ж, Святой Престол никогда не экономил на вооружении монашествующих рыцарских Орденов, охотно снабжая их технологиями из своей бездонной сокровищницы.

Гримберт мысленно осклабился. Святой Престол мог позволить себе подобную щедрость. Уж если ты считаешь себя защитником всего христианского мира от еретических технологий, а себя – единственным и полноправным их хранителем, нет ничего удивительного в том, что твоим людям достаются самые вкусные куски…

Гримберта подобные вопросы не заботили. Он знал, что если каким-то образом «Золотому Туру» суждено сойтись в бою с «Вопящим Ангелом», ему хватит трех минут, чтоб превратить доспех приора в груду дымящихся обломков, даже если в оболочку ее реактора вплавлен ноготь самого Святого Петра.

Бесспорно, «Ангел» был превосходной машиной, даже уникальной в своем классе и обладающей воистину чудовищной огневой мощью, но это была всего лишь машина. «Золотой Тур» же был произведением искусства, равного которому не знала империя, уникальным в своей смертоносности и обошедшееся дороже, чем доход всей Туринской марки за пять урожайных лет. Лучшие мастера со всей франкской империи кропотливо создавали его в течении многих лет. Математики из Болоньи и Парижа рассчитывали баллистические показатели его орудий и ударные нагрузки. Кузнецы из Золлингена ковали броневые плиты. Флорентийские мудрецы создавали никогда прежде не виданные внутренние узлы, добиваясь безупречной работы всех механизмов. Один только реактор, заказанный в Мекленбурге и дарующий «Туру» его непревзойденную мощь, обошелся в такую сумму золотом, что несчастного скрягу Теодорика хватил бы апоплексический удар, вздумай Гримберт назвать ее вслух.

Сравнение «Золотого Тура» с обычным доспехом было равнозначно сравнению глинобитной крестьянской хижины с царственным Ульмским собором, поднимающему свои шпили на неимоверную высь. Не случайно мнящие себя специалистами по рыцарским поединкам вельможи неизменно сходились во мнении, что во всей франкской империи лишь несколько машин могут бросить вызов «Золотому Туру» и рассчитывать на благосклонность судьбы. Среди них непременно назывались непревзойденный императорский «Изумрудный Орел», легендарный в своей мощи, внушающий трепет «Великий Горгон» императорского сенешаля и «Урановый Феникс» графа Женевского.

Пока Гримберт размышлял об этом, противостояние едва не приняло угрожающую форму. И граф Даммартен и приор Герард разили друг друга яростными выпадами, не обращая внимания на собравшихся. В речи Теодорика Второго звенели пусть пока не явственные, но святотатства, а рыцарь-священник использовал слова, которые едва ли можно встретить в Святом Писании.

Гримберт сохранял на лице озабоченное выражение, но внутренне улыбался. Он нарочно втянул священника в разговор с графом, зная об их старых размолвках, и теперь получал искреннее удовольствие, наблюдая за тем, как Теодорик и Герард терзают друг друга, вырывая клочья сладкого мяса.

Ссорить всех со всеми – одно из надежнейших правил при разработке сложной стратегии. Поссорить между собой соседей, чтобы те из-за мелочных размолвок посеяли между собой шипы недоверия. Поссорить сюзерена и вассала, чтобы нарушить прочность их связи, связанную клятвой. Поссорить союзников, чтоб те больше никогда не могли положиться друг на друга. Превратить недоверие в неприязнь, а неприязнь в смертельную вражду – одно из основных правил политики.

Прочие правила тоже немаловажны, если хочешь выиграть игру, ставкой в которой является не только графская корона, но и то, к чему она крепится. Надо уметь вызывать чужую ярость, горячую, как термитный снаряд, и поддерживать ее годами. Надо подкармливать чужую мнительность, превращая ее в кровоточащую язву. Надо поощрять алчность и гордыню, которые умеют раздирать слабое человеческое естество не хуже гидравлической дыбы палача. Надо исподволь разлагать, подзуживать, увещевать, убеждать, намекать, подговаривать, запугивать, унижать, втягивать, развращать, обманывать, уговаривать, принуждать, угнетать…

Прав был древний мудрец, чьего имени Гримберт не помнил. Политика есть лютня со множеством тончайших струн. Если рука груба и неумела, она скорее порвет их, чем извлечет приятный уху звук. Рука же умелая, незримо их касаясь, породит прекрасную мелодию. Дело в том, что каждый человек по своей природе есть струна, и надо знать, как его коснуться, чтобы породить звук нужной тональности. Гримберт знал, что достиг немалых успехов, извлекая из струн нужные ему звуки. В конце концов, он практиковался в игре на этом инструменте уже тринадцать лет. Сочетая несокрушимую силу «Золотого Тура» с умением игры на лютне, он рассчитывал в самом скором времени обзавестись жезлом коннетабля, а там…

Гримберт с удовольствием втравил бы в перебранку и четвертого собеседника, графа Вьенн, но вынужден был признать, что едва ли это в его силах. Лицо Леодегария не выражало никакого интереса к предмету разговора. Справедливо было бы сказать, что оно вообще ничего не выражало. Безмятежно юное, изящно очерченное, мягких черт, безукоризненной аристократической лепки, оно не имело никаких изъянов или шрамов, но Гримберт охотнее бы задержал взгляд на некрозной маске Герарда, чем на этом ангельском лике.

Леодегарий был спокоен. Но если спокойствие Лаубера было спокойствием змеи, высматривающей слабое место, чтобы впрыснуть свой смертоносный яд, спокойствие графа Вьенн выглядело противоестественным и пугающим, как непроницаемое спокойствие мертвеца.

Его водянистые глаза взирали на мир с безразличием сомнамбулы, что в сочетании с сонной рыбьей полу-улыбкой, не сходившей с его лица, подчас производило на собеседников странное впечатление. Даже когда он переводил взгляд с одного предмета на другой, его взгляд неспешно плыл, словно встречая на своем пути сопротивление какой-то плотной среды. Граф Вьенн редко говорил, а если размыкал уста, то часто делал это невпопад или не вовремя, производя впечатление человека, который с трудом понимает язык, для которого все слова похожи друг на друга и – все вместе и каждое в отдельности – не представляют ни ценности, ни интереса.

Гримберт находил, что Леодегарий похож на сервуса, человека, на которого Святой Престол наложил Печать Покаяния, вырезав половину нейронных связей в мозгу и превратив до конца жизни в жалкий биологический автомат, способный лишь к простейшим действиям. Но в мире нет ни одного сервуса, наделенного графским титулом. Скорее, Леодегарий был человеком, слишком много времени проведшим в мире своих фантазий. Или не способным найти из него выход.

Меньше всего на свете Гримберту хотелось бы оказаться в этом мире или посмотреть на него со стороны. Три года назад из графского дворца сбежала девушка, взятая туда накануне горничной. В обслуге каждого замка содержится множество горничных, вне зависимости от количества зал, преимущественно молодых и симпатичных – в империи это никогда не считалось предосудительным. Но эта девушка выглядела так, будто заглянула в ад – и провела там достаточно много времени, чтобы полностью рехнуться. Поседевшая за одну ночь, лязгающая зубами, дрожащая, точно после тяжелой контузии, она чудом добралась до городской церкви. Шпионы не смогли передать, о чем она говорила с отцом-исповедником, но Гримберту стало известно, что на следующий день епископ Вьеннский пришел в такую ярость, что вознамерился отлучить Леодегария от лона церкви и сквернословил как пьяный ландскнехт.

Дело удалось замять лишь Папскому нунцию, спешно прибывшему из Аахена. Закончилось все мирно – казначей графа пожертвовал епископату три тысячи золотых солидов, а сбежавшая девушка скоропостижно скончалась от какой-то запущенной нейронной болезни. Как бы то ни было, Гримберт испытывал непреодолимое отвращение, встречаясь взглядом с безмятежными глазами графа Вьенн. В их полупрозрачной оболочке плавало нечто, к чему подсознательно не хотелось прикасаться.

Гримберт размышлял о том, как распалить посильнее поутихшую было свару между Теодориком и Герардом, но вдруг почувствовал, как смолк шепот среди рыцарей. Будто все слова и мысли в одночасье выдуло из шатра невесть как забравшимся внутрь ветром. Оттого в наступившей тишине он отчетливо услышал звонкий голос герольда:

- Его светлость императорский сенешаль, герцог Гиенньский Алафрид.

И сразу вслед за этим:

- Его сиятельство Лаубер, граф Женевский.


***


Герцог прошествовал к возвышению, высоко подняв голову, рыцари расступались перед ним, как глина, размываемая стремительным ручьем. Гримберту даже показалось, что если бы кто-то из них замешкался, его снесло бы в сторону еще до того, как он коснулся бы богато расшитого бархатного камзола, столько в невысокой фигуре его светлости императорского сенешаля было энергии. Вместе с ним зашел и граф Лаубер – Гримберта неприятно удивило то, что держится он не за герцогом, как полагалось по протоколу, а по правую руку от него, почти по-приятельски. Но сейчас он не собирался на это отвлекаться.

Алафрид поднялся на свое возвышение и остановился, молча разглядывая собравшихся в шатре рыцарей, баронов и графов. Человеческое море, взволновавшееся было и забурлившее с его приходом, стало быстро стихать под этим взглядом, и даже голодное ворчание раубриттеров сделалось как будто тише.

Иногда Гримберт задумывался, сколько же лет по воле Господа прожил в мире Алафрид, и каждый раз приходил к мысли, что выяснить это невозможно. На вид ему можно было бы дать сорок пять – возраст прихода мудрости, когда мужчина, подобно клинку, остуженному в ледяной воде, окончательно избавляется от юношеского жара, обретая взамен холодную острую силу истинного ума.

Спокойное волевое лицо грубых черт, брызги серебра в густых волосах, высокий и мощный, как бронеплита, лоб и выступающий тараном подбородок, скрытый короткой бородой – Гримберт не знал, что за лекари творили личину господина королевского сенешаля, но знал, что они создали настоящее чудо. Сколько надо колдовать над плотью, используя секретные технологии Святого Престола и еретические инкунабулы, чтобы сосредоточить в одном лице властность строгого отца, кроткое смирение пастыря, уверенность мудреца и ярость воина?

Гримберт полагал, что никогда этого не узнает, даже если наводнит своими шпионами столичный Аахен, как не узнает и истинного возраста сенешаля. Есть тайны, которые империя хранит в самом дальнем сундуке, и каждый, кто излишне близко протянет к нему руки, может мгновенно их лишиться – как тот мальчишка, что испачкал «Тура» нынче утром. Не потому, что империя зла или стыдлива. Империя, как и всякий большой механизм, совершенно бездушна. Однако ей свойственен инстинкт самосохранения, чудовищно сложный, разбитый на сотни и тысячи частей и автономных механизмов, многие из которых за древностью лет превратились в бесполезную архаику.

Чтобы понять все тонкости ее внутреннего устройства надо обладать памятью мемория и умом совершенной вычислительной машины. А еще - смелостью дикого тура. Потому что эта безмозглая, древняя, невероятно сложная и столь же примитивная машина может раздробить тебя мимоходом в любой момент, практически этого не заметив.

Алафрид не стал садиться в предназначенное для него кресло. Он прошелся по возвышению, расправив плечи и глядя вниз – точно воин по крепостной стене. Движения у него были степенные и уверенные, не размягченные ни возрастом, ни властью, ни вином.

Даже голос у него был звучный, как охотничий рог, такой, что мгновенно подавил все прочие звуки в шатре.

- Приветствую вас, добрые рыцари! Многих из вас я вижу в первый раз, полагаю, как и вы меня. Я – Алафрид, сенешаль его императорского величества. И если этот титул вам ничего не говорит, могу сказать иначе. Я – слуга императора. Я – его глашатай, его судья, его полководец и его посол. Я – рука милующая и карающая. Я – его глаза и уста здесь, в негостеприимном восточном крае на самом рубеже империи. И именно потому, что меня ведет воля императора, я не стану утомлять вас долгим вступлением. То, что вы находитесь в этом шатре, уже говорит о том, что вы знаете, для чего собрались. А значит, рыцарская честь уже направила вас по верному пути, в моих силах лишь обозначить надлежащий маршрут.

Толпа рыцарей издала приглушенный, но одобрительный рокот. Все эти люди были хищниками. Некоторые – лощеными и ленивыми, другие – злыми и голодными, но их роднило одно – плотоядные инстинкты, более древние, чем сама империя или человеческий генокод. В Алафриде она ощущала то, что стая ощущает в вожаке – силу.

Алафрид обвел собравшихся взглядом.

- Проклятые лангобарды слишком долго испытывали терпение империи. Погрязшие в ереси арианства, они годами истощали наши восточные земли, терзая пограничные марки с алчностью голодных демонов. В них нет ни христианского смирения, ни рыцарской чести, всего лишь одна черная злоба. Так что пусть ваше сострадание не туманит визор, когда придет момент снять орудия с предохранителей.

- Мерзкие отродья! – пробормотал Теодорик, пытаясь сфокусировать взгляд на сенешале. Судя по всему, он накачался вином так, что уже позабыл о приличиях, но сенешаль не удостоил его взглядом.

- Когда лангобарды захватили тучные поля Венеции, мы, франки, не смогли достойно наказать их. Наши рыцари несли слово Христа в дикие мавританские земли за морем, отбивались от бретонских мятежников, терзающих западные рубежи, и диких необузданных кельтов, несших смерть и погибель с севера. И это не считая постоянной византийской угрозы, которая только и ждет мига нашей слабости, чтоб нанести смертельный удар. Не считая кровожадных берберов, хозяйничающих на море. Не считая кочевых орд венедов, готов и эскелов, обращающих в смрадные некрополи наши беззащитные города. Слишком долго проклятые лангобарды пользовались своей безнаказанностью. Слишком долго в их черных сердцах вызревала ересь арианства, порочащая святую веру. Слишком долго рыцари-франки не демонстрировали им своего гнева.

Алафрид всегда умел находить нужные слова, подумал Гримберт, невольно ощущая, что даже его отчасти завлекла эта речь. Нужные слова, нужные монеты, нужную информацию, нужных людей, нужные причины… Наверно, только такой человек и может стать императорским сенешалем.

- Напомнить вам, как лангобарды распорядились своей безнаказанностью? – голос сенешаля потяжелел, обретя тревожные обертоны, - Напомнить про судьбы тех несчастных подданных императора, которые оказались в их власти? Семь лет назад лангобарды взяли Бароло. Напали на него темной ночью, как разбойники, перебив стражу и захватив всех горожан в своих постелях. Бароло, маленький город, славный своим вином и гостеприимством. Граф Асти со своей дружиной в отважной схватке, стоившей ему немало славных рыцарей, отбил город спустя три дня. И что же он увидел?

По рядам рыцарей прошел ропот, тяжелый, как свинцовая волна мертвого моря Mediterranea, в чьих недрах давно не осталось ни рыбы, ни прочей жизни.

- Кровь и смерть – вот что он там увидел! – голос сенешаля ухнул, точно боевой молот, способный раскрошить самый крепкий щит, - Лангобарды растерзали всех, кто не успел спрятаться, щедро заплатив их кровью адским демонам, которым служат! Груды растерзанного мяса покрывали мостовую! Кровь лилась как вино!

Теодорик с отвращением взгляд на свой наполненный кубок и хотел было его отставить, но сморщился и сделал большой глоток.

- Мерзавцы, какие же мерзавцы… - пробормотал он, давясь, по его щеке стекал бордовый ручей, - Сукины дети эти лангобарды, подумать только…

- Девять лет назад! Город Андорно-Микка. Воспользовавшись тем, что маркграф Биелла оставил свою вотчину, отправившись в Крестовый поход, лангобарды захватили его почти без сопротивления. В разграбленной церкви они нашли нейро-корректор, использовавшийся Святым Престолом для наложения Печати Покаяния на приговоренных преступников. И пропустили через него все население города, наложив Печать Покаяния седьмого уровня.

Под сводами шатра разнесся недоуменный гул – кажется, не все собравшиеся рыцари владели церковной терминологией.

- Седьмой уровень – это полное разрушение основных нейронных связей в мозгу. С исчезновением всех условных рефлексов, памяти, чувств, мыслей. Две тысячи человек – столько жило в Андорно-Микке до того, как туда пришли лангобарды. Две тысячи сомнамбул – вот что мы обнаружили, когда отбили город. Живые тела, в которых осталось меньше разума, чем у цыпленка. Из таких не получилось бы даже сервусов. Пришлось отправить всех до единого на сангвинарную фабрику – и даже там они молчали, когда их разделывали на куски!

- Невероятно, - произнес вдруг Леодегарий негромко, словно очнувшись от долгого сна, - Очень необычная формулировка. А запах…

Гримберт не хотел знать, что граф Вьенн имеет в виду. Как не хотел знать и того, что сейчас видят его затуманенные полуприкрытые глаза. Его и без того мутило.

- Пришло время лангобардам заплатить за все преступления против короны и веры, - глаза Алафрида опасно сверкнули, точно инфракрасные прожектора, - О первом позаботимся мы, рыцари-франки. Вопросами веры позже займется епископ из епархии Кунео, наша же задача – расчистить ему путь, чтоб он смог заняться врачеванием душ. Тем не менее, по воле Святого Престола к нашему походу присоединилась дружина рыцарей Ордена Святого Лазаря под духовным управлением приора Герарда.

Приор Герард встал со своего места и поклонился. Губы его опасно раскачивались, а зубы под ними, как с отвращением заметил Гримберт, полопались и вросли в плоть. Не иначе, подумалось ему, сподвижнику епископа приходится питаться через медицинский катетер.

- Впервые за двадцать лет империя собрала достаточно сил, чтоб отомстить лангобардам за их коварство и вероломность, - Алафрид соединил руки за спиной, сделавшись похожим на гранитное изваяние рыцаря, которое Гримберт когда-то видел в аахенском дворце, - И нет, мы не удовлетворимся одним ударом. Души погибших вопиют, взывая к отмщению! Огненным мечом мы пройдем сквозь гнилые потроха Лангобардии, разрубая ее на части. Мы не будем довольствоваться одной только Арборией! Новаро и Мортара, Маджента и Черано, Ассаго и Раццано – все они падут, подобно спелым колосьями, полным золотого зерна! А если нам улыбнется удача и Господь распрострёт над нами свою длань, в скором времени мы увидим на горизонте черные стены самой Павии, этого еретического гнезда, которое давно надо было выжечь каленым железом!

Алафрид умел разжигать воображение. Рыцари заворчали, точно голодные псы. Да, они уже видели стены Павии, как видели и многое другое. Вспышки рыцарских орудий, гул брони, скрежет вминаемых в обожженную землю костей…

Сенешаль остановился в центре возвышения и засунул руки за богато украшенный рыцарский пояс, украшенный стальными бляхами. На его бархатном камзоле не было герба герцога Гиенньского, но он и не был нужен. Сейчас он сам выглядел львом, воплощением животной ярости и, в то же время, королевской силы. По сравнению с ним рыцари в их пестрых одеждах, собравшиеся внизу, действительно походили на скрежещущих зубами псов.

- Но первой будет Арбория. Она станет символом нашей грядущей победы, смертельным ударом, с которого начнется гибель Лангобардии. Арбория падет быстро и копоть ее горящих руин долетит до самой Павии, возвещая наш ход. Для тех из вас, кто не ознакомлен с картой или не знает грамоты, сообщаю то, что вам по-настоящему необходимо знать. Арбория – небольшой пограничный город на берегу Сезии, западный замОк Лангобардского королевства. Отрезанный от прочих земель рекой, он находится в весьма уязвимом положении, поскольку наш противник не сможет быстро перекинуть туда подкрепления. Кроме того… - Алафрид сделал выразительную паузу, - Кроме того, Арбория не имеет сильной фортификации, что тоже играет нам на руку. Она, конечно, окружена крепостными стенами, орудийными капонирами и валами, но слаженный удар рыцарей опрокинет оборону с первого же удара.

Иронично, подумал Гримберт. Лангобарды всегда считали основой своей защиты нападение. Им не нужны были мощные стены и сложная оборонительная система из многих эшелонов, Арбории не требовались эскарпы и рвы, в которых рыцари могут переломать ноги, все эти барбеканы, шапели и гидравлические подъемные мосты. Они так привыкли нападать, терзая слабую плоть империи в уязвимых местах, что даже не помышляли о том, что когда-т о им самим придется обороняться.

- План штурма уже утвержден мной, - Алафрид не собирался давать своим слушателям долгую передышку. То ли для того, чтоб на корню пресечь обычные в таком деле споры, то ли просто не собирался тратить время, - Мы пойдем на штурм ночью. Преподнести ублюдкам сюрприз не получится, у лангобардов есть разведка, а здесь у нас полтысячи рыцарей и без малого десять тысяч пехоты. Без сомнения, они давно разглядели пыль от наших сапог на горизонте, только Арборию это не спасет.

- Сколько там этих выродков? – выкрикнул кто-то из толпы. Рыцари одобрительно загудели.

- По нашим подсчетам, гарнизон Арбории составляет от одной до двух тысяч пехотинцев, включая дюжину или две рыцарей. Как правило, это устаревшие венецианские доспехи, обладающие неплохой защитой, но весьма посредственными орудиями без бронебойных снарядов. Может, еще какая-нибудь мавританская рухлядь из-за моря… Я не думаю, что они доставят вам серьезных хлопот. Рыцари-франки сомнут любое сопротивление на своем пути, оставив лишь выжженную землю. Чтобы вы в этом не сомневались, напомню, что во главе штурмовых порядков пойдут такие легендарные машины, как «Золотой Тур» графа Туринского и «Урановый Феникс» графа Женевского.

- Пойдут-то, конечно, - насмешливо бросил кто-то из раубриттерской толпы, - Только если не вцепятся в глотки друг другу прямо перед строем!

Раубриттеры разразились дребезжащим смехом, похожим на скрежет притирающихся друг к другу броневых пластин. Гримберт скосил взгляд в сторону толпы, чтобы запомнить этого весельчака, но толком ничего разглядеть не успел, лишь чье-то одноглазое лицо, усеянное шрамами столь густо, что походило на заготовку из сыромятной кожи, которую много раз небрежно касался нож скорняка. Среди прочих раубриттеров, многие из которых носили и более жуткие увечья, это не могло считаться по-настоящему выделяющейся приметой.

Гримберт мысленно улыбнулся. Он вспомнит про этого шутника после того, как более важные дела будут закончены. Быть может, даже придумает подходящее ему наказание – достаточно изобретательное, чтобы момент расставания с бренной жизнью показался ему сладостным и желанным.

Алафрид взглянул на толпу так, что смех пресекся сам собой, сухо треснув, как раздавленная кость под многотонной рыцарской ногой.

- «Золотой Тур», «Урановый Феникс» и «Вопящий Ангел» приора Герарда будут нашими флагманами, которые сомнут первые эшелоны обороны, обеспечив прорыв. Кроме того, с тыла их будет поддерживать мой «Великий Горгон». Он, может, старик, но его пушки еще на что-то годны.

По толпе прошел смешок, не издевательский, но уважительный. Многие из здесь собравшихся полагали, что пушки «Великого Горгона» годны на то, чтоб в одиночку захватить и разорить Арборию, как птичье гнездо.

Единственным, кто не выглядел удовлетворенным, был Герард.

- Обязательно ли действовать в спешке, господин сенешаль? – прогудел он, стерев ладонью белесую слизь с губы, - У нас есть осадная артиллерия. Мы можем подвести к стенам сапы, подготовить таран… Да, это займет несколько дней, но позволит снизить неизбежные при штурме потери.

Это похоже на лазарита, подумал Гримберт. Среди монашествующих Орденов никогда не было единой тактики, как и взглядов на построение боя. Кармелиты полагались на стремительную атаку, не считаясь с потерями. Гаудениты предпочитали терзать врага многочисленными ложными ударами, фальшивыми отступлениями и прочими трюками, часто вызывавшими у обычных рыцарей негодование. Что до Ордена Святого Лазаря, его члены полагались на методичный упорный штурм, такой же неспешный, как и болезнь, пожирающая мясо на их костях.

- Боюсь, что обязательно, господин приор.

Граф Лаубер Женевский спокойно встретил взгляд Герарда. За столом он сидел почти неподвижно, даже не глядя на говоривших, но сейчас выпрямился в кресле. Если Алафрид в минуты напряжения казался статуей из серого гранита, Лаубер был мраморным изваянием, холодным, как лед. Гримберт представил, как тело Лаубера раздирают раскаленными крючьями, это помогло ему сохранить самообладание, не бросив какую-нибудь резкость.

- Почему же это? – с беспокойством спросил кто-то из баронов, поддержанный нестройным рыцарским хором.

- Именно по той причине, что мы хотим избежать лишних потерь.

- Поясните, ваше сиятельство.

Лаубер простер руку над столом. И хоть она была пуста, всем показалось, будто его пальцы сжимают что-то невидимое, округлое.

- Сейчас Арбория подобна каленому ореху. Достаточно приложить незначительную силу – и он легко расколется в наших руках, обнажая сердцевину. Но еще через два дня этот орех превратится в камень, если Клеф нас опередит.

- Кто такой Клеф? – рыкнул кто-то из толпы. Кажется, это был Магнебод.

- Один из правителей дикарей-лангобардов, - ответил сенешаль вместо графа Женевского, - Самозваный герцог Вероны. В данный момент, как показывают донесения наших шпионов, его трициклы на всех парах движутся на помощь Арбории. Под его знаменем самое малое две сотни рыцарей, среди которых есть опасные артиллерийские машины, способные причинить серьезный ущерб нашим порядкам. Не считая обычной пехоты и орудий. Если это еретическое воинство успеет к Арбории раньше нас, то укрепит ее гарнизон в достаточной мере, чтоб штурм превратился если и не в самоубийство, то в сущий капкан. Нам придется возводить осадной лагерь и приступать к делу основательно и надолго. Вы понимаете, что это значит?

Герард кивнул – он понимал. Судя по всему, понимали и многие другие в шатре.

- Понимаю, ваша светлость. Мы потеряем преимущество внезапности.

- Мы потеряем все, приор, - четко и раздельно произнес сенешаль, - Получив время на передышку, лангобарды усилят свою оборону своего варварского королевства до такой степени, что взломать ее нашими силами уже не получится. Они превратят каждый город в крепость с запасами еды и энергии, мобилизуют дополнительные силы, призовут к бою всех своих баронов и вассалов. Удар нашего меча завязнет в их кишках, не дойдя до сердца.

Все верно, мысленно согласился Гримберт. Сенешаль смог стянуть под Арборию приличное войско, однако содержание его в боевой готовности обходится императорской казне в такую сумму золотом, что ни о какой продолжительной кампании не приходится и мечтать. Самое большее – два-три месяца. После того, как поток ливров франкской чеканки иссякнет, воинство Алафрида в считанные недели превратится в озверевшую и с трудом управляемую орду, разоряющую окрестности с такой кровожадностью, которая и не снилась еретикам-лангобардам.

- Арбория – замОк запада! – провозгласил Алафид с мрачным торжеством, - Если мы снесем его одним ударом, вся Лангобардия падет к нашим ногам, как сочный плод. Если завязнем – весь поход станет нашей неудачей. Возможно, самой большой неудачей империи за последние двадцать лет.

В шатре установилось молчание – псы осмысливали сказанное. Но Гримберт знал, что скоро опять услышит их хриплый рык. Некоторых привели сюда рыцарские обеты или наложенные на них Святым Престолом епитимьи, некоторых – честолюбие или алчность, но большая часть рвалась в драку. Все, что не было с ней связано, не вызывало у них интереса.

Алафрид верно понял общее настроение. Лев среди собак, он недрогнувшей рукой нажал на кнопку в подлокотнике своего кресла.

- А теперь, господа рыцари, если не возражаете, я ознакомлю вас с детальным планом штурма.

В воздухе посреди шатра вспыхнул синеватый свет и, прежде чем кто-то успел хотя бы вздрогнуть, этот свет развернулся, растянулся, переплелся, отбросил в разные стороны множество лучей и обернулся сложным трехмерным изображением, в котором хорошо угадывался шестигранный контур крепостных стен.

Гримберт скривился. Технология трехмерной проекции, которую использовал сенешаль, относилась к категории столь охраняемых Святым Престолом, что наложить на нее руку до сих пор не представлялось возможным. Проклятые святоши хорошо умели хранить свои сокровища. Конечно, мощный визор «Тура» позволял строить сложные изображения на тактической карте, но это было лишь жалким подобием того, что он сейчас видел.

Арбория уже лежала перед ним, выписанная пульсирующим синим светом. Гримберт мгновенно узнал контуры крепостных укреплений и стен, которые прежде видел лишь на бумаге.

- Мы начнем штурм без артиллерийской подготовки, пристрелки и оборудования позиций, с ходу, - покорная движению пальцев Алафрида, карта повернулась так, чтоб обеспечить собравшимся наилучший обзор, - Нашей силой станут рыцарские клинья, ударившие прямиком в ворота. И это будет, надо полагать, самой тяжелой частью. Несмотря на то, что лангобарды не имели времени подготовить серьезную оборону, окрестности Арбории негостеприимны и опасны. Минные поля, эскарпы, ров, крепостные батареи, наконец… Нанеся стремительный удар без промедления, мы минуем этот опасный участок, понеся приемлемый для наших сил ущерб.

Теодорик поморщился – словно уже высчитал этот ущерб в полновесных имперских гроссах.

- Может, приор Герард и его Орден Святого Лазаря возглавят удар? – спросил он громко, косясь на сидящего рядом священника, - Уж кому, как не славному воинству Христову вести нас на штурм этой цитадели пороков? А еще лучше, пусть обрушат на головы еретиков Небесный Огонь! Это ведь в ваших силах, приор? Говорят, Небесный Огонь может расплавить крепостную стену до основания, а от людей оставляет лишь золу!

При упоминании Небесного Огня Гримберт едва удержался от смешка, но приор Герард нахмурился, насколько это позволяли ему уцелевшие мышцы. Без сомнения, он готовил достойную отповедь графу, но Алафрид не дал ей вырваться наружу.

- План штурма уже составлен, - решительно произнес он, - Основной удар будет нанесен со стороны юго-восточных ворот. В состав разящего наконечника нашего копья войдут рыцарские дружины графа Вьенн, графа Даммартен и графа Женевы. В их рыцарских дружинах почти полторы сотни рыцарей, этого хватит, чтоб сломить сопротивление. Кроме того, в этом же направлении будет действовать четыре тысячи легкой и тяжелой пехоты под прикрытием мушкетеров и легкой полевой артиллерии.

Слова сенешаля были встречены по-разному. Лаубер спокойно кивнул, словно речь шла о чем-то совершенно незначительном и не стоящем внимания. Леодегарий осклабился, отчего его пустые глаза на миг приобрели осмысленное выражение. Теодорик выругался на скверной ломанной латыни.

- Чтобы сокрыть основное направление удара, мы совершим несколько отвлекающих, вспомогательных. Орден Святого Лазаря с благословения Господня будет штурмовать северные ворота.

Кажется, для приора Герарда это не было неожиданностью.

- Что ж, вверим свои души Господу и судьбе, - он вздернул голову, так что колыхнулись складки разбухшей кожи на подбородке, - И покажем, чего стоит в бою рыцарство франков!

Глядя на этого раздувшегося святошу, переполненного газами от разлагающейся плоти и гордыней, Гримберт не удержался от смешка.

- Не совершите ошибку, которую часто совершают неопытные шулера, господин прелат. Не садитесь играть в карты с судьбой. Судьба всегда играет как старая сука – вечно забывает карты в рукаве…

Кажется, приор Герард не расслышал его, зато по задним рядам прошел смех, колючий, как шипы моргенштерна – господа раубриттеры оценили чувство юмора маркграфа Туринского.

А вот Алафрид, кажется, отличался куда более тонким слухом. По крайней мере, его взгляд, спокойный и сосредоточенный, остановился на Гримберте, мгновенно пригвоздив его к креслу и заставив растаять пляшущие на языке остроты.

- Маркграф Туринский со своим знаменем, усиленным двумя полками квадских наемников, выполнит аналогичный удар, направленный на юго-западные ворота. Я сам на «Великом Горгоне» возглавлю резерв, чтобы иметь возможность оперативно перебросить его в том направлении, где возникнет нужда.

Алафрид принялся объяснять детали, то и дело тыкая пальцем в голограмму, но Гримберт его уже не слушал, погрузившись в собственные мысли.

Значит, юго-восточные ворота? Неплохо, Лаубер, неплохо. Неплохо, хитрый ты сукин сын. Даже про квадов не забыл…

Гримберт, не удержавшись, взглянул на сосредоточенное лицо графа Женевы, внимавшего словам сенешаля. Бесстрастное, бесцветное, оно напоминало холодную безжизненную пустыню, в которой не способен был укорениться даже самый живучий, переживший Проклятые Чумные Века, штамм.

Гримберт надеялся, что хотя бы раз в жизни на этом лице возникнет подобие человеческого чувства. В тот миг, когда оно коснется деревянной колоды и по бледной щеке скользнет узкая тень опускающегося палаческого топора.

Гримберт надеялся, что не пропустит этот момент.


***


Когда людская масса потекла прочь из шатра, тяжелая и густая, точно мед из треснувшей бочки, Гримберт был единственным, кто остался на своем месте.

Кажется, сенешаль этого не заметил. Закончив речь, он отвернулся от пустых кресел, враз потеряв добрых пару добрых дюймов роста. Эта перемена не укрылась от внимательного взгляда Гримберта. Держа речь перед рыцарями, императорский сенешаль казался крепким и статным, точно колонна, выдерживающая на себе исполинский вес камня, но это сходство едва ли не мгновенно пропало, стоило военному совету подойти к концу.

Гримберт осторожно кашлянул.

- Кто здесь? – Алафрид резко повернулся, щурясь, чтоб разобрать лицо Гримберта в неверном свете масляных ламп, - Что вам угодно, сир?

- Всего лишь небольшое уточнение, господин сенешаль, - Гримберт коротко поклонился, - По поводу Бароло. Без сомнения, лангобарды большие мерзавцы, но к нападению на Бароло они не причастны. Насколько мне известно, резню среди местных жителей учинил сам граф Асти, впав в неконтролируемую ярость после инъекции левамфетамина. Кажется, он принял своих собственных людей за адское воинство, явившееся по его душу, и успел опустошить боекомплект, прежде чем осознал ошибку. Мне поведал об этом его бывший оруженосец.

Алафрид неспешно кивнул.

- Мне ли не знать. Я потратил пять флоринов из своего кармана, лишь бы замять это дело. По счастью, граф Асти скончался еще до того, как имперские дознаватели принялись за работу. Задохнулся прямо внутри своего доспеха. Возгорание внутренней проводки, я слышал.

- Весьма благоразумно с его стороны.

Алафрид усмехнулся.

- А теперь хватит валять дурака и иди сюда, лукавый мальчишка. Обними своего дядюшку, пока у него в теле остались целые кости!

Они обнялись – с осторожной почтительностью людей, не желающих причинить друг другу боль. По поводу своих костей императорский сенешаль, безусловно, преувеличивал, силы в его руках еще хватало. Но сила эта не была похожа на ту силу, что помнил Гримберт, хлещущую словно родник из скалы. Теперь она казалась более мягкой, осторожной, уклончивой.

- Ты всегда был мастером задавать неудобные вопросы, - усмехнулся Алафрид, похлопывая его по спине.

- А ты – мастером уклоняться от них, - в тон ему ответил Гримберт, - Уверен, у тебя еще достаточно твердая рука, чтоб всыпать мне полновесных розог, как в детстве.

- Розог? Гримберт, ты шутишь, мой мальчик? – Алафрид негромко рассмеялся, - Я счастлив в те минуты, когда могу донести без посторонней помощи ложку до рта. Оставьте нас, все.

Телохранителям сенешаля не требовалось повторять дважды. Это были молчаливые мрачные фракийцы огромного роста, но даже тяжелые отполированные кирасы с гербом герцогства Гиеннь не могли скрыть их видоизмененные тела, разбухшие от распиравшей их мышечной ткани, равно как и деформированные, причудливых черт, лица, носящие явные признаки гидроцефалии. Гримберт поморщился. Это были не люди – жалкие биологические гомункулы, которых еще в утробе матери пичкали нечеловеческими дозами гормонов, превращая в смертоносные машины. В своем дворце он не потерпел бы подобных созданий, но здесь была территория сенешаля и с этим приходилось смириться. Когда ты являешься воплощением как милости императора, так и его гнева, это накладывает на привычки и образ жизни множество ограничений.

- Мне и в самом деле пора беспокоиться о твоем здоровье, дядюшка? - спросил Гримберт, постаравшись вложить в интонацию искреннюю заботу.

Удалось это или нет, но сенешаль кивнул:

- Только хворый знает цену здравия, как говорил преподобный авва Исаия. Старый мерзавец был несомненно прав. Мои лекари говорят, я проживу еще полсотни лет, но иногда мне бывает тяжело дотянуть даже до заката. Метаболизм ни к черту, вновь надо менять почки, отказывают старые имплантаты, о которых я даже не помню… Ладно, неважно. Давай поговорим о чем-нибудь другом, чтоб я не решил, будто тебя действительно интересует мое здоровье и ты явился сюда для того, чтоб его обсудить.

- Надеюсь, здешний воздух пойдет тебе на пользу. Не все же вдыхать ядовитый смог Аахена!

Алафрид устало вздохнул, и в этом вздохе тоже на миг проявился его истинный возраст – возраст старого имперского реликта.

- Лицемерие и подлость везде пахнут одинаково, мой мальчик. Но ты прав, чем ближе к столице, тем сильнее делается их концентрация. Знаешь, иногда мне кажется, что дух старой империи сохранился лишь здесь, в приграничных марках. Здесь пахнет пылью и порохом, как во времена моей юности. А в Аахене… Императорский двор столь сильно погряз в роскоши и всякого рода ритуалах, что скоро рубить головы придется уже не придворному палачу, а церемониймейстеру.

- Вот почему я стараюсь не показываться при дворе чаще, чем того требуют приличия и вассальная клятва, - заметил Гримберт, - В империи все так плохо, дядюшка?

Алафрид усмехнулся.

- А когда в ней было хорошо? В империи много проблем, она вечно агонизирует, истекает кровью и скулит, как шлюха, которую пырнули ножом в подворотне. Последний крестовый поход обернулся кровавым фарсом и скоро уже невозможно будет делать вид, будто мы этого не замечаем. Две сотни лучших рыцарей герцога Саксонского полегли под Иерусалимом, а те, что остались, скоро станут кормом для сарацинской орды. В Византии уже знают об этом и, без сомнения, затевают очередную интригу, чтобы прибрать к рукам южные колонии. Уверен, через несколько месяцев полыхнет и в Бретонии, тамошние князьки только и ждут возможности всадить нам вилы в спину…

Он сдал, подумал Гримберт, вежливо внимая словам императорского сенешаля. Пока это едва заметно, но следы, без сомнения, уже видны. Он похож на начищенный рыцарский доспех, внутренние узлы которого покрыты ржавчиной. Но это не значит, что надо списывать его со счетов, совсем напротив, надо держаться с ним настолько осторожно, насколько это возможно. Быть может, плоть его слаба, но свое главное оружие господин императорский сенешаль содержит таким же, как и в прежние времена. Его ум, острый, как сарацинский меч. Сколько тщеславных герцогов, коварных заговорщиков, ловких недругов и никчемных союзников он уничтожил! Скольких самоуверенных наглецов отправил на плаху! Должно быть, он погубил больше народу, чем «Великий Горгон»…

- Ты прав, дядюшка, - осторожно произнес он, - Я пришел, чтобы поговорить не о столичных новостях и не о здоровье.

- Вот как? – Алафрид приподнял брови в наигранном удивлении, - О чем же тогда? О ценах на пшеницу? О пошлинах? Об императорских векселях?

- О плане штурма Арбории, который ты сообщил нам на военном совете.

- Вот как… Какие-то детали ускользнули от тебя? Странно, я всегда считал, что ты внимательный мальчик.

- Это не твой план. Это план Лаубера.

Алафрид отступил на шаг от Гримберта и с интересом взглянул ему в лицо.

- Почему ты так считаешь?

- Он… он пахнет Лаубером. От него прямо-таки разит графом Женевским. Эти вспомогательные удары, эти фланговые выпады, эти бесчисленные перестановки и переформирования… У каждого живописца есть свой узнаваемый почерк. То же самое касается и военачальников. Я узнаю руку Лаубера за каждым штрихом.

Алафрид устало покачал головой.

- Вы как проклятые коты, норовящие вцепиться друг другу в глотку, - проворчал он, - Иногда мне кажется, если Лаубер помочится на дерево, ты безошибочно узнаешь его среди прочих – по ненавистному тебе запаху.

- План разрабатывал он? – прямо спросил Гримберт.

Алафрид долго молчал, нарочно испытывая его терпение.

- Да. Он. Но я нарочно приписал авторство себе, зная, как ты к этому отнесешься. Это толковый план. Серьезно, я бы не придумал лучше. Все учтено даже в мелочах, все лаконично и красиво. Только красоту эту может увидеть тот, кто любуется тактическими схемами, а не картинами в раззолоченных рамах…

- Почему мое знамя штурмует юго-западные ворота, в то время, как Лаубер с основными силами берет юго-восточные?

- Гримберт…

- Лаубер ничего не делает просто так! – Гримберт повысил голос. Немыслимое святотатство, учитывая разницу в их положении и титулах, - Но кое-чего я понять не могу. Лаубер не хуже меня знает классические схемы, ведь он изучал те же труды по тактике, что и я. Оборону, подобную арборийской, проще всего уничтожить несколькими разнонаправленными ударами, не вводя в бой основные силы до тех пор, пока обстановка не покажет, на каком участке оборона слабее всего. Однако Лаубер сосредоточил в своих руках основные силы, отведя для удара юго-восточные ворота и отправив меня на вспомогательное направление, на юго-запад. Будто бы точно знает, что Арбория подастся ему, стоит лишь нажать с юго-востока. Откуда бы у него взяться такой уверенности?

Алафрид некоторое время молча разглядывал герцогский герб на спинке собственного стула, которым так и не воспользовался.

- Возможно, у него есть на то основания.

- Он знает что-то, чего не знают прочие?

- Я скажу тебе. Не из тактической необходимости, а из любви к тебе и уважения к твоему покойному отцу. Но тебе придется дать слово чести никому об этом не рассказывать до того, как над Арборией взовьются франкские флаги.

- Клянусь! – нетерпеливо бросил Гримберт, - Ну же!

- Лаубер не случайно расположил силы таким образом, тут ты прав. Ты всегда был дьявольски прозорлив, неудивительно тебя кличут Па…

- Что такого особенного в юго-восточных воротах?

- Это брешь. Брешь в лангобардской броне. И в эту брешь мы всадим свое копье.

- На схеме они не выглядели ослабленными.

Алафрид неспешно вытащил изящную серебряную табакерку, украшенную затейливыми вензелями и инкрустированную крошечными изумрудами. Он вытряхнул себе на ладонь несколько невзрачных пилюль, похожих на восковые шарики, и, помедлив, отправил их в рот. Гримберт не знал, что за наркотическое зелье содержалось в них, но судя по тому, что спустя несколько секунд сенешаль издал удовлетворенный вздох, придворные лекари не напрасно получали свою плату.

- У Лаубера есть кое-что помимо схем, - Алафрид спрятал табакерку и вновь взглянул на Гримберта, - С этого направления Арбория уязвимее всего. Несколько лет назад землетрясение ослабило часть стены, но арборийцы были слишком заняты или слишком самоуверенны, чтобы заняться ремонтом. Кроме того, тамошние силовые трансформаторы израсходовали свой ресурс и могут отказать от малейшей нагрузки. Это значит, после первого же серьезного удара ворота окажутся обесточены. То же касается и орудий. Крепостная артиллерия с юго-восточной стороны тоже в плачевном состоянии. Крупнокалиберные орудия на ремонте или имеют недостаточный боезапас.

- Интересные сведения, - Гримберт рассеянно кивнул, - И это все сообщили Лауберу сами лангобарды? Очень любезно с их стороны, неправда ли?

Алафрид поморщился.

- Перестань паясничать хотя бы сейчас. Думаю, ты догадываешься, откуда у него эти сведения.

- От шпионов. Так значит, Лауберу удалось внедрить в Арборию своих лазутчиков?

- Да. Но это не те вещи, о которых принято распространяться на военном совете, как ты понимаешь.

- Он передал тебе сведения от своих крыс, а ты в благодарность позволил ему разработать план штурма и возглавить основной удар. Великолепно! – Гримберт зло рассмеялся, - Возможно, его императорскому величеству стоит озаботиться не только еретиками на восточных рубежах, но и тем, как ведут дела его вассалы? Не успел раздаться первый выстрел, а вы уже сговорились, как шайка тубантских торговцев! Ты получаешь удачное начало кампании. Лаубер получает славу захватчика Арбории. Ну а на мою долю остается роль пушечного мяса, которое отвлечет внимание лангобардов.

Сенешаль положил руку ему на плечо. Рука и в самом деле выглядела слабой, пальцы заметно дрожали, но силы в ней оставалось достаточно, чтобы Гримберт вынужден был замолчать.

- Я терпеть не могу жару, Гримберт. Моя дряхлая плоть слабеет, а имплантаты-иммуноподавители норовят выйти из строя. Империя пережила немало паршивых времен, но самые страшные из них еще впереди. Сейчас я должен быть в столице, выполняя ту роль, которая возложена на меня его величеством. Так почему, скажи на милость, я нахожусь в четырех сотнях лиг от Аахена?

- Хочешь вспомнить молодость? – предположил Гримберт с усмешкой, - Надоели вина императорского дворца?

Алафрид неумело погладил его по плечу ломкими старческими пальцами.

- Будь план Лаубера в самом деле так хорош, он бы справился и сам. Однако есть причина, по которой я нахожусь здесь и глотаю чертову радиоактивную пыль. Причина, о которой ты наверняка уже догадался.

- Извини, я…

- Император устал, Гримберт.

Гримберт нахмурился.

- Мне-то что?

- Император устал, - очень весомо повторил Алафрид, заглядывая ему в глаза, - От сифилиса. От пройдох-чиновников. От вечных склок с Папскими нунциями и шпионами, от неурожаев, войн, придворных интриганов, которых в Аахене больше, чем ядовитых змей в яме… А еще он устал от вашей грызни с графом Лаубером, которая длится уже двенадцать лет.

- Тринадцать.

- Неважно. Если бы вы были мелкими баронами, ссорящимися из-за спорного виноградника, все было бы куда проще. Я бы приказал разорвать вас обоих на дыбе, выпил бы здешнего вина и отбыл обратно в Аахен, трахать императорских гетер и есть свежие персики. Но так уж сложилось, что я вынужден сидеть в этом шатре, наслаждаясь запахом людей, не мывшихся с рождения, но искренне считающих себя рыцарями.

Гримберт прикусил язык. Сенешаль не повысил голоса, не изменился в лице, но за знакомой внешностью дядюшки Алафрида вдруг проглянул другой образ – тяжелый, выплавленный из оружейной стали, образ герцога де Гиеннь.

- Вражда – личное дело каждого. Но ваша вражда уже перешла определенные рамки, за которыми она становится делом не личным, но государственным. Тринадцать лет вы изводите друг друга. Засылаете шпионов, устраиваете диверсии, организовываете саботаж, убийства, похищения, пытки… Канцелярия Аахена стонет под непрекращающимся градом ваших кляуз, наветов и взаимных упреков. Лучшие умы его величества вынуждены терять время, разбираясь в ваших хитроумных манипуляциях и заговорах. Но хуже всего то, что страдает империя. Истощая друг друга, вы истощаете ее силы. Как раз тогда, когда эти силы нужны как никогда. Ваша вражда обходится ей слишком дорого.

- Если ты хочешь…

Алафрид скрипнул зубами.

- Когда на пороге голодный год, рачительный хозяин урезает траты. И тот скот, который не может принести ни шерсти, ни молока, принесет мясо. Я всегда лучше управлялся с пушками, чем с метафорами, но надеюсь, что ты меня понял. Ради всех нас надеюсь, что понял.

Гримберт решительно сбросил его руку с плеча, хоть это далось ему не без труда, силы в ней было заключено еще предостаточно.

- Право отмщения на моей стороне, дядюшка Алафрид. Этот человек убил моего отца!

- Мы с твоим отцом были близкими друзьями, Гримберт. Неужели ты думаешь, что я бы смолчал, если бы граф Лаубер имел хоть какое-то отношение к его смерти?

Да, захотелось сказать Гримберту. Смолчал бы. Из-за донорской крови и гормональных коктейлей, которые закачивают в тебя придворные лекари, ты сам не замечаешь, как с годами в тебе остается все меньше Алафрида. И все больше – герцога Гиенньского, императорского сенешаля. Ты так прочно врос в огромный имперский механизм, сросся с его кровеносной и иммунной системой, что уже перестал отделять его от себя. И если бы за спокойствие империи пришлось бы заплатить смертью моего отца – будь уверен, ты заплатил бы. Может, и мою голову швырнул бы на весы в качестве довеска, а? Только дело в том, что я умнее своего отца, чтобы позволить использовать себя как разменную монету. В этом ты еще убедишься, дядюшка.

- Тринадцать лет назад кочевники-даны осадили Женеву. Кто пришел на помощь запертому там графу Лауберу?

Алафрид тяжело вздохнул – так, точно слова, которые ему предстояло произнести, весили самое малое по стоуну каждое.

- Твой отец. Твой отец пришел ему на помощь.

- У него не было времени собрать большое войско. Дюжина рыцарей маркграфской дружины и несколько сотен наемников-квадов – против двадцати тысяч варваров. Но он двинулся к Женеве, потому что так повелевал его рыцарский долг и союзные обязательства. Он поступил как добрый сосед и христианин.

- Твой отец был храбрейшим человеком, мой мальчик, это признавали даже его враги.

- И что сделал граф Лаубер, вместо того, чтоб прийти ему на помощь в этом бою? Он спрятался за крепостными стенами, как слизняк. И наблюдал за тем, как даны берут верх. Как медленно вырезают цвет туринского рыцарства во главе с моим отцом. Возможно, у него еще был шанс отбиться, но его предали квады. Перешли на сторону данов. И бой превратился в бойню!

Сенешаль качнул головой.

- Ты разбрасываешься обвинениями щедрее, чем снарядами. У графа Лаубера не было достаточно сил, чтобы как-то повлиять на этот бой.

- У него не было достаточно чести! – прорычал Гримберт, - Он спрятался, как трус, и наблюдал за бойней под стенами своего замка!

- Едва ли это облегчит твою боль, но твой отец принял смерть как храбрейший из нас, как герой…

Гримберт рассмеялся. Судя по тому, как дернулось лицо Алафрида, смех вышел злой и неестественный, как скрежет челюстей падальщика.

- Как герой? Даны навалились на него со всех сторон. Он стрелял, пока не опустел боекомплект, а после этого проламывал им головы руками. Его доспех был алым от крови. А потом даны ударили по нему термическим излучателем. Варварское оружие, примитивное и неэффективное. Но его хватило, чтобы мой отец заживо сварился прямо в своей бронекапсуле. Его череп даны еще несколько лет использовали вместо кубка. Фаланги его пальцев эти мерзавцы носили на шеях как оберег от сглаза. Умер, как герой, значит? Думаю, ему было бы приятно услышать это!

Алафрид стиснул зубы, тяжело задышав, и Гримберт невольно подумал о том, что, быть может, был слишком несправедлив в своих подозрениях. Возможно, во много раз латанном старом теле герцога де Гиеннь еще осталось несколько старых клеток того человека, которого он когда-то знал.

- А теперь слушай меня, мальчик мой! – пророкотал сенешаль, - И, черт тебя возьми, слушай повнимательнее, потому что повторяться я не стану. Его величество считает, что ваша надуманная свара длится слишком долго.

- Лет на десять дольше положенного, - согласился Гримберт, - Но это его вина. Он сам издал ордонанс, запрещающий нам с графом Лаубером вызвать друг друга на поединок.

- Иначе ты бы сам уже пил вино из его черепа, а? – голос Алафрида стал едким, как уксус, Слушай внимательно, я сказал! Его величество считает, что эта история затянулась. Знаешь, никто не может похвастать тем, что читает его величество как открытую книгу, но я за долгие годы научился немного ориентироваться в его интонациях. Поверь, тебе бы не понравилось, с какой интонацией он это произнес. Вы в самом деле сумели утомить его – вы оба.

В наступившей тишине, душной от горящих в шатре благовоний, Гримберт услышал далекий рокот и лязг, доносящийся со стороны лагеря. Ему не требовалось выходить наружу, чтоб понять его причину. Боевые машины медленно оживали, сбрасывая с себя брезентовые кожухи, лязгали патронниками и нетерпеливо переминались на месте, проверяя железные члены.

- Я окончательно запутался, Алафрид. В какой роли ты прибыл сюда? Военачальника, торгаша или посла?

Сенешаль сверкнул глазами.

- Посла! – отрывисто произнес он, - Посла благоразумия! Император понимает, что ни ты, ни граф Лаубер не сможете отказаться от вражды. Вы оба слишком упрямы и честолюбивы. Никто из вас не протянет первым руку. Значит, нужно что-то, что позволит вам примириться, не унижаясь.

- И этим чем-то станет Арбория?

- Да. Победа – хороший повод забыть старые обиды. Арбория станет началом великого похода, про который будут веками слагать песни. А я позабочусь о том, чтоб на дележке лавровых венков не осталось обиженных. Вы вернетесь в Аахен как герои. Вы оба. Вам подготовят блестящую встречу, щедро наградят. Может даже, и Туринская марка и Женевское графство прирастут новыми землями за счет Лангобардии… Во всех соборах в вашу честь будут звонить колокола, а церковный Информаторий навеки занесет вашу славу в имперские летописи. Ну как тебе? Достаточная цена за старую никчемную вражду?

- Слава в обмен на спокойствие его величества?

- Да. И если ты не дурак, то примешь это предложение и возблагодаришь его величество за мудрость.

Гримберт промолчал несколько секунд, обдумывая следующий вопрос. Так, словно выбирал тип снаряда, который надлежало поместить в патронник.

- А Лаубер принял?

Сенешаль кивнул.

- Да. Почти не раздумывая. Он умный человек.

- В самом деле?

- Еще бы. Будучи в Аахене, он часто играет в шахматы с камерарием Папы. И обычно забирает себе три партии из каждых пяти сыгранных. Надеюсь, что ты не глупее него.

Гримберт усмехнулся.

- Ты хочешь, чтоб я действовал на вспомогательном направлении? Да еще с этими мерзавцами квадами под боком?

- Я знаю, что ты недолюбливаешь квадов – у тебя на то есть причины. Но сейчас не до старых обид. Пойми, неважно, кто будет рисовать полотно, а кто – замешивать краски. Я позабочусь о том, чтобы и слава и золото после победы были распределены в равных долях.

Единственное, что тебе надо сделать – сдержать на какое-то время свое тщеславие и действовать с графом Лаубером плечом к плечу. Я сделаю из вас обоих героев. А герои не враждуют друг с другом. Ну так что? Что мне передать его величеству?


Алафрид внимательно смотрел на него, ожидая ответа. Взгляд у него был серьезный, выжидающий, на дне внимательных глаз виднелось беспокойство.

Гримберт мысленно усмехнулся, делая вид, что глубоко задумался. Алафрид щедр. Щедр, насколько щедрым может быть человек в его положении. Многие ли в империи могут рассчитывать на подобное? Немногие – даже среди тех, что носят герцогские короны и кардинальские шапочки.

Сейчас ясно главное – может, время и подточило императорского сенешаля, но он все еще остается грозным оружием. Грозным оружием на его, Гримберта, стороне. Конечно, такое положение вещей не вечно. В мире вообще мало вечного, он до ужаса переменчив, и это Гримберт тоже всегда учитывал в своих планах. Когда-нибудь Алафрид сделается ему опасен. Не через год и не через пять, а позже. Когда он, покончив с Лаубером, возьмется за претворение в жизнь своего главного плана. Того, который пока существует лишь в виде разрозненных частей и смутных связей, но с каждым годом делается все зримее и отчетливее.

Да, Алафриду придется уйти, это неизбежно. Утеряв свою полезность, он сделается не союзником, но досадной преградой и конкурентом. Гримберт еще не решил, как и когда это произойдет, но сейчас, глядя в глаза императорскому сенешалю, подумал, что подобная щедрость с его стороны заслуживает ответа. Что ж, он позволит Алафриду уйти легко. Без боли, без страха, без позора. Пусть никто не говорит, будто маркграф Турина не щедр!

Гримберт улыбнулся и протянул сенешалю руку.

- Передай его величеству, что маркграф Туринский принимает сделку.


***


Ночь пахла тревожно, как пахнут все летние ночи на восточных рубежах империи, едким запахом сожженной кислотными осадками земли, которая уже никогда не даст всходов. На этот запах сейчас наслаивались многие другие – оружейной смазки, дыма, краски и пота. Высоко в небе ворочалась растущая луна, в обрамлении свинцовых облаков напоминающая острый латунный осколок, засевший в выпотрошенном животе.

Душная, тяжелая, влажная ночь. Гримберт вдыхал ее запах, ощущая себя так, будто потягивает скверное разбавленное вино. Но даже это не портило сейчас его настроения.

- Скверная ночь, - ворчал где-то рядом Магнебод, - Слишком светлая. Лангобарды заметят нас еще до того, как мы подойдем к воротам. Я этих мерзавцев знаю. Может, мозгов у них меньше, чем у овцы, зато прицелы на своих пушках выверять умеют. А если мины? Или еще какой сюрприз?

Слуги уже облачили рыцаря в полимерный гамбезон, обтягивающий его большую, как пивная бочка, грудь, и теперь сновали вокруг, проверяя разъемы автоматических катетеров и контакты нейро-штифтов. Магнебод ворчал, кляня их и весь окружающий мир – за нерасторопность, за слишком светлую ночь, за неочищенную с доспехов ржавчину… Гримберт знал, что Магнебод так и будет ворчать, пока не начнется бой. Зато в бою сделается другим – молчаливым и яростным, как демон.

В других он тоже не сомневался. Поодаль от маркграфского шатра выстроилась стальная шеренга, зловещая даже в зыбком лунном свете. Гримберту не требовался визор «Золотого Тура», услужливо обозначавший сигнатуры, чтобы вспомнить имена – как и полагается баннерету, он помнил всех рыцарей своего знамени до единого, включая характеристики и названия их доспехов. Даже теперь он без труда узнавал их – по характерным деталям или издаваемыми ими звуками.

«Рычащий Дракон», похожий на ежа из-за большого количества скорострельных орудий, чьи тонкие стволы глядят в небо. Им управляет Бавдовех Злой. Опытный рыцарь, обладающий отменным тактическим чутьем, разве что немного несдержан. Приземистый «Скитарий», чью тушу украшает глухой топфельм. Его поведет бой Лейбофлед Третий. Склонен к мародерству, но исполнителен и собран. Гортанный рык выдает «Черного Зверя», у которого, как всегда, барахлят радиаторы, но его хозяину, мессиру Геногасту, это ничуть не мешает.

Гримберт видел их всех, всех в шеренге и каждого в отдельности, все свое стальное войско.

«Гремящий», «Гибельный Свет», «Мантикора».

«Несущий Погибель», «Бафомет», «Дикий Вепрь».

«Большой Храмн», «Кровоточащий Венец», «Забойщик».

Четыре полных дюжины рыцарей, вся сила Туринской марки, собранная в один броневой кулак. Сейчас эта сила еще кажется спокойной, лишь гудят разогревающиеся силовые установки да лязгают гидравлические усилители, но стоит отдать ей приказ, и она обернется Божьим гневом, испепеляющим все на своем пути, не делающей различия между камнем и плотью.

Поодаль копошилась под окрики офицеров пехота. В сравнении с внушительными десятифутовыми фигурами бронированных рыцарей пехотинцы с их пиками и примитивными пороховыми ружьями выглядели едва ли не куклами.

Пехота… Гримберт скривился, пока слуги оправляли на нем боевой гамбезон, так, чтоб он сидел без единой складки. Примитивный, грубый, бесконечно слабый инструмент. Но всякому инструменту на поле боя находится работа, и этот не был исключением. Пусть один рыцарь без труда перебьет сотню пехотинцев, сто первый может изловчиться и закоротить его силовые цепи удачным попаданием или повредить радар, превратив грозного рыцаря в полу-ослепшую мишень. Кроме того, никто лучше пехоты не прикрывает рыцарский клин, отвлекая на себя огонь вражеской артиллерии и сооружая проходы в минных полях. Именно поэтому за рыцарской шеренгой выстроились коробки славной туринской пехоты общим числом в пять сотен человек. Для них всех найдется работа, когда Арбория распахнет свои ворота.

Магнебод осторожно прикоснулся к его плечу, привлекая внимание сюзерена.

- Тактические схемы разосланы, подтверждение получено от всех. Однако некоторые выражают беспокойство.

- Если речь идет о добыче, я не стану лишать их священного права, - нетерпеливо ответил Гримберт, - Город будет принадлежать им три дня. Проследи лишь за тем, чтоб они не очень резвились, не хочу, чтоб Алафрид отчитывал меня за залитые кровью улицы. В конце концов, этому городу суждено войти во франкскую империю, а может даже и в Туринскую марку. Нам следует вести себя вежливо в гостях.

- Речь не о добыче, - старый рыцарь машинально коснулся отверстия для нейро-штифта в основании черепа. Медь, которой оно было обрамлено, потемнела от времени, а кожа вокруг воспалилась, отчего разъем выглядел как открытая рана, - Волнуются ребята перед боем. Понятно, отчего. Лауберу, значит, самый сочный кусок, а мы куда же? На отшибе, как загонщики какие… Ну а если расшибемся об эти треклятые ворота?

Гримберт нетерпеливо кивнул, показывая, что услышал вопрос.

- Это пусть их не тревожит. Главное – одолеть ворота и полосу заграждений перед ними. Как только ворота распахнутся, Арбория падет перед нами, как шлюха с раскинутыми ногами, услышавшая звон монет.

Оруженосцы подвели к «Багряному Скитальцу» лестницу, по которой Магнебод забрался в кабину. Его плотное тело с трудом уместилось в пилотском кресле, заняв почти весь свободный объем кокпита, но старший рыцарь не выразил недовольства. Если что-то и заботило его в этот миг, то точно не тесное пилотское кресло.

Броня «Багряного Скитальца» матово блестела в свете звезд. Этого света было достаточно, чтоб сделать видной тяжелую стать доспеха, вышедшего из кузниц Золлингена, но недостаточно для того, чтоб рассмотреть в деталях все его сигнумы, темными пятнами усеявшими лобовую броню. Каждый из сигнумов был символом битвы, в которой принимал участие доспех, символом лаконичным, небольшим, но зачастую оформленным более тщательно, чем родовой герб. Контуры некоторых Гримберту были знакомы – Медвежья Свара, Альбийская Чума, Ржавый Котелок, Четыре Разбойника, Маскарад при Кьери… Другие были ему незнакомы, Магнебод нанес их на броню своего доспеха много лет назад, еще до того, как стать старшим рыцарем его знамени. Иногда он задумывался – а помнит ли все из них сам Магнебод?..

- Готов украсить броню новым сигнумом? – с улыбкой спросил он, - Не знаю, как назовут летописцы этот штурм, но надеюсь, это будет что-то броское, что-то, что не стыдно изобразить на лобовой броне. Например, Арборийский Триумф. Или Лангобардская Казнь. Как считаешь?

Магнебод не выглядел воодушевленным. Он щелкал переключателями на приборной доске, пробуждая «Багряного Скитальца» к жизни, но выглядел как человек, механически выполняющий давно ставший рутиной ритуал – его мысли были заняты чем-то другим.

- Гримберт… - осторожно позвал он, проверяя нейро-шунты, - Читать я не обучен, но схему знаю. Концентрированный удар вглубь обороны, окружение и уничтожение очагов сопротивления, вычленение приоритетных целей и орудийных батарей…

- Все верно. Главное – держи мою стаю в узде. Не давай знамени распыляться и отвлекаться. В городских боях это опасно. Мы должны пронзить город насквозь, как кумулятивный снаряд.

Старший рыцарь Туринского знамени осклабился, обнажив истертые желтые зубы.

- Снаряд… Может, ты думаешь, что в нас будут лететь розы и надушенные платки? Там будет до черта лангобардов! Может, не так много рыцарей, но мы-то с тобой знаем, что лангобарды опасны, как черти, особенно в собственном логове! Тебе известно, на что они способны, особенно под «Керржесом».

Последнее слово неприятно укололо Гримберта, точно змеиным языком. Несмотря на все его презрение по отношению к Святому Престолу, он находил, что некоторым технологиям определенно не стоило появляться на свет. И «Керржес» определенно относился к их числу.

- Ты хочешь сказать, что рыцарская дружина Туринской марки боится идти в бой?

Магнебод смутился, делая вид, что проверяет разъемы силовых кабелей. В этом не было нужды, оруженосцы давно подготовили доспех для боя, но Гримберт знал, до чего живучи рыцарские привычки.

- Дело не в этом. А в том, что пока мы будем расшибать себе лоб о юго-западные ворота, Лаубер пройдет сквозь юго-восточные ворота как пердёж под епископской сутаной!

Гримберт улыбнулся, глядя на восток. Там, в ночи, стремительно серело небо, возвещая скорый приход рассвета. И хоть башен Арбории еще не было видно, Гримберту казалось, что он уже различает их контуры.

- Тебе знакома поговорка «Самый большой хитрец перехитрил сам себя?»

- Знакома, что с того?

- Мы знаем ее, потому что мы – истые дети Туринской марки, Магнебод, - заметил он рассеянно, наблюдая за тем, как магнус-принцепсы криками и тычками строят пехотные шеренги, - Мы франки, как и наши славные предки, но в наших жилах течет горячая, как вино, кровь востока, а не холодная жижа Аахена. Лаубер другой. Пусть он получил от короны титул графа Женевы, ему никогда не стать здесь своим. Поэтому ему никогда не понять этой поговорки. Ты зря думаешь, что штурм юго-восточных ворот станет для него легкой прогулкой.

Уверенность, с которой он это произнес, произвела на Магнебода определенное впечатление.

- Отчего ты так считаешь? – осторожно осведомился он, - Юго-восточные ворота ослаблены, лишены орудий и почти не защищены, ему достаточно будет хорошо нажать плечом и…

- Или же юго-восточные ворота примут его и пережуют, как волчья пасть, - невыразительно произнес Гримберт, - Превратив его воинство в кровавые сгустки на камне.

- Но они…

Гримберт криво усмехнулся.

- Ослаблены? Ничего подобного. Они крепки, как никогда прежде. Электрические приводы в полном порядке, броня наивысшего качества, а каждый фут перед ними превосходно пристрелян. Кроме того, за последний год лангобарды вдвое увеличили количество прикрывающих юго-восточные ворота орудий. Это врата самого ада, Магнебод. И я рад, что граф Женевский собирается нырнуть в них самолично. Это его выбор.

- Мессир… - Гунтерих склонил голову в почтительном поклоне, - Ваш доспех уже готов.

Гримберт одобрительно кивнул. Может, его кутильер был излишне простодушен в некоторых вопросах, что объяснялось его юностью, однако к своим обязанностям старшего оруженосца относился крайне серьезно. Слуги уже отцепляли от «Золотого Тура» кабели и шланги, отчего казалось, будто бронированный гигант постепенно высвобождается из опутывающих его сетей.

Гримберт улыбнулся ему, как улыбаются старому знакомому. Пусть бродячие миннезингеры горланят свои песни, славя нерушимые узы дружбы, пусть придворные поэты воспевают священность вассальной клятвы и рыцарские добродетели, сам он привык доверять лишь тому, что не может, не в силах предать – крепкой бронированной стали. Здесь этой стали было на тысячу с лишних квинталов – почти шестьдесят метрических тонн на языке Святого Престола.

«Золотой Тур» даже в неподвижности затмевал всех прочих рыцарей Турина, как величественный собор затмевает собой обычные дома. Он был человекоподобен, но лишь условно, в той степени, в которой это служило его боевой эффективности. Пропорции и черты его членов отличались от человеческих, иногда столь сильно, что это делало его похожим скорее на гигантское ракообразное, чем что-то, сотворенное Господом по собственному образу и подобию.

Боевая часть, прикрытая плитами лобовой брони, напоминала скорее выступающий тупой нос корабля, чем человеческий торс, и была не в пример массивнее. Венчала ее бронированная кабина, чертами схожая со шлемом-морионом, распахнутая и ждущая лишь, когда единственный полноправный хозяин «Золотого Тура» займет полагающееся место в пилотском кресле. Тяжелые лапы с поршнями, прикрытые юбкой из полос стали и кольчужными сетками, были готовы оторвать всю эту тяжесть от земли. Гнущиеся в обратную сторону, они напоминали лапы кузнечика, но способны были крушить вражеские шеренги подобно гигантским паровым молотам.

Впрочем, Гримберт сомневался, что «Туру» придется этой ночью вступить в рукопашную. Из-под огромных литых наплечников-капониров торчали вверх стволы расчехленных артиллерийских орудий. Может, калибром они и уступали огромным мортирам «Вопящего Ангела» лазаритов, но Гримберт наизусть знал их баллистические характеристики, как знал и то, что эти пятидюймовки способны проломить лобовую броню рыцаря с расстояния в три с половиной лиги. Из выступов в броне торчали короткие отростки вспомогательных орудий – далеко не таких разрушительных, но способных размолотить любое препятствие гибельным автоматическим огнем. Там, где их не хватит, сгодятся лайтеры, чьи излучающие контуры выдавались из брони, точно антенны причудливых очертаний. Бортовой реактор «Тура» был способен направить в них достаточно энергии, чтоб пучок сверхвысокой энергии сплавил воедино сталь, камень и человеческую плоть.

Гримберт на несколько секунд замер перед «Золотым Туром», будто впитывая его воплощенную в металле мощь. Это было его небольшим ритуалом перед нейро-коммутацией, ритуалом, разогревавшим его кровь сильнее коктейля из ацетилхолина, мефедрона и аквавита, которую ему обычно перед боем подавал Гунтерих.

- Что за чертовщина тут происходит, Гримберт?

Магнебод восседал в кабине «Багряного Скитальца», но бронированный люк все еще был распахнут, оттого Гримберт видел напряженное лицо своего старшего рыцаря.

- Лаубер, без сомнения, хитер. Его беда лишь в том, что он полагает себя хитрее всех прочих - и я позволил ему так считать целых тринадцать лет. Но сегодня его хитрость его и погубит.

Магнебод издал нечленораздельный возглас и Гримберту не нужны были чуткие уши «Тура», чтоб разобрать в нем злость и недоумение.

- Выкладывай! Я знал, что ты что-то задумал! Еще тогда, когда ты сцепился с тем рыцарем из графской свиты. Выкладывай!

Гримберт улыбнулся нетерпению Магнебода. Знал бы тот, сколько времени ушло на создание этого плана, растянувшегося на многие годы, сколько сил и золота… Старый рыцарь счел бы это безумием. Что ж, он имел на это право, будучи человеком совсем других воззрений и принципов, чем его сюзерен.

- Ничто так не распаляет, как свежая пощечина, от которой горит щека, - спокойно пояснил Гримберт, - Эту пощечину я и закатил Лауберу, вызвав на бой одного из его рыцарей и прилюдно унизив.

- Ты привел его в ярость.

- Ярость хороша в бою, но при рекогносцировке она лишь мешает. Ярость сродни тучам, которые укрывают горизонт, лишая тебя возможности видеть перспективу. Поддавшись ярости, Лаубер поступил именно так, как я и хотел. Направил Туринское знамя на вспомогательное направление, лишив возможности разделить с ним момент триумфа.

Магнебод уже вошел в нейро-коммутацию со своим доспехом. Это было хорошо заметно по его обескровленному лицу и закатившимся глазам. Со стороны он выглядел как мертвец, но Гримберт знал, что Магнебод сейчас воспринимает мир в тысячу крат более ярко и полно, чем любой человек. Он уже стал единым целым с «Багряным Скитальцем». Теперь это было одно существо, не разделенное на мертвую сталь и слабую плоть – могучее, как скала и опасное, как землетрясение.

- Какая разница? Он все равно отхватил себе самый сладкий кусок пирога!

- Неважно, какой кусок ты выбираешь, - поучительно заметил Гримберт, - Важно, кто печёт пирог. Этот пирог пёк я.

«Багряный Скиталец» в высоту достигал тринадцати или четырнадцати футов – высота двухэтажного дома – однако не доходил «Золотому Туру» даже до верха нагрудника. Встряхнувшись всем своим металлическим телом, «Скиталец» немного присел на мощных гидравлических ногах и привел в движение основные орудия. Гримберт знал, что это чисто рефлекторные движения – механическому воину, питаемому заточенной в реакторе искрой атомного распада, не было нужды разминать члены, но человеческие привычки были сильнее.

- Тогда в нем должно быть до чёрта крысиного яда… - пробормотал Магнебод через громкоговорители луженым горлом «Скитальца», - Уж я-то знаю твою стряпню!

- Алафрид считает, что сведения об уязвимости Арбории Лауберу передали графские шпионы в городе. Вот только это не так. У Лаубера нет никаких шпионов в Арбории, хоть он и рад был бы их там иметь.

- Тогда откуда он взял все это?

- Ты помнишь сира Виллибада, мой друг?

В подключенном к машине состоянии Магнебод был лишен возможности морщить лоб, но гул внутренних сервоприводов выдавал напряженную работу памяти.

- Мрачный тип из графского знамени. Из тех, что нынче утром заявились в твой шатер.

- Совершенно верно. Надо заметить, что сир Виллибад не просто приближенный к его сиятельству рыцарь, но и его доверенное лицо. Клеврет, советник и добрый друг. Граф Лаубер имеет склонность доверять мнению сира Виллибада, о чем мало кто знает. Но так уж вышло, что я отношусь к тем, кто знает.

- Он передал своему сюзерену фальшивку? – недоверчиво спросил Магнебод, - Обманул его, заставив поверить в уязвимость юго-восточных ворот? Зачем бы ему делать это?

- По моей просьбе, - Гримберт коротко поклонился, наслаждаясь замешательством собеседника, - О нет, Виллибад в самом деле предан своему сюзерену. И всех моих денег не хватило, чтобы подкупить его. Но люди ошибаются, когда считают золото самой сокрушительной силой в мире. Видишь ли, мессир Виллибад тоже не безгрешен, как и его хозяин. Он отчаянно пытается прикрыть уязвимые места броней, но в какой-то момент я оказался быстрее. И хитрее.

- Ты выведал что-то о нем?

- Скажем так, ты бы удивился, мой друг, узнав, что человек, отдавший всю жизнь служению рыцарскому идеалу и многими почитаемый как беззаветный воин христианства, является средоточием таких грехов, что стань некоторые из них известны Святому Престолу, он рисковал бы не только лишиться рыцарского титула, но и половины нейронов головного мозга в придачу. Пользуясь этим, я оказался достаточно самонадеян, чтобы сделать мессиру Виллибаду предложение. А он – достаточно разумен, чтобы его принять.

- Ты заставил его переступить через свою рыцарскую клятву? – недоверчиво спросил Магнебод. Несмотря на то, что он использовал собственные голосовые связки вместо мощных микрофонов «Багряного Скитальца», его голос походил на металлический гул,-

Превратил верного слугу в своего пособника?

Гримберт пожал плечами, наблюдая за тем, как младшие оруженосцы под управлением Гунтериха подводят к замершей громаде «Золотого Тура» гидравлический лифт.

- В игре, в которую мы играем с графом Лаубером уже тринадцать лет, не существует нечестных приемов. Я лишь подсунул Лауберу наживку – и он проглотил ее, как левиафан – старикашку Иова. Он сам решил штурмовать юго-восточные ворота во главе основных сил. Это значит, он сам себя и погубит.

Туринское знамя уже выстроилось в походный порядок. О том, что рыцарям предстоял бой, а не торжественный марш, говорили многие детали – прикрытие маскировочными сетями гербы, расчехленные орудия, снятые со шлемов пышные плюмажи. Орудия нетерпеливо ворочались в спонсонах, будто уже выискали цели. Что ж, через несколько часов у них будет много работы.

При мысли о штурме Гримберт ощутил царапающую изнутри горячку. Горячая кровь, проклятье предков, погубившее и его отца. Битву выигрывает тот, кто до последнего сохраняет хладнокровие и умение мыслить. Выстраивать идеальные комбинации и четко осознавать последствия. Сейчас ему как никогда нужна холодная голова. Подчинившись его жесту, Гунтерих почтительно поднес к его предплечью инкрустированный драгоценными камнями инъектор. Легкий коктейль из диазепама, баклосана, феназепама и еще каких-то снадобий епископской кухни. Гримберт с удовольствием ощутил, как делается холодным и собранным, а мысли смыкают шеренги, как гвардейцы.

«Багряный Скиталец» с оглушительным лязгом проверил орудия главного калибра.

- Что, если ты недооцениваешь его? – прогудел Магнебод, - Под началом Лаубера полторы сотни рыцарей, не считая пехоты. Этого хватит, чтоб высадить юго-восточные ворота, пусть даже и с потерями.

Гримберт прикрыл глаза, чтобы лучше ощутить бархатную волну вызванной наркотическими зельями истомы, медленно захлестывающую его тело и заставляющую трепетать в пароксизме спокойного блаженства. Но основной составляющей этого коктейля, заставлявшей его синапсы трепетать от удовольствия, были не морфины, а то, что не имеет ни химической формулы, ни научных обозначений. Сознание того, что его план развивается идеально, в полном соответствии с задуманным.

- Именно поэтому, мой добрый друг, в этом плане есть еще одна величина, которую Лаубер проглядел в своей самоуверенности. И эта величина зовется «Клеф».

- Клеф? Постой, это тот лангобардский князёк, которого упоминал Алафрид? Тот, что идет на помощь гарнизону Арбории?

- Он самый. Он собрал под своим знаменем две сотни лангобардских рыцарей. Пусть они уступают по вооружению франкским, этой силы будет достаточно, чтоб превратить штурм с юго-востока в чистой воды самоубийство.

- Но он еще далеко от города, ведь так? Ведь так, Гримберт?

Гримберт молчал несколько секунд. Не потому, что искал подходящие слова. Он просто наслаждался этой короткой паузой, наполненной лязгом изготавливающихся рыцарей и протяжным гулом гидравлики. Скоро их сменят совсем другие звуки, которые перекроют собой все прочие…

- Возможно, данные господина сенешаля немного устарели. Клеф уже два дня как в Арбории.

- Чирьи Святого Фомы!..

- Спокойно, - одернул его Гримберт, - Наши юго-западные ворота не станут от этого более серьезной преградой. Мне отчего-то кажется, что все силы Клеф сосредоточит на юго-востоке, как раз там, где предстоит наступать Лауберу. Но не беспокойся, едва ли нам суждено скрестить с ними копья. Убедившись в том, что Туринское знамя глубоко вторглось в оборону города, они предпочтут отступить, сдав нам Арборию.

Гримберт улыбнулся, наслаждаясь удивлением Магнебода. Несмотря на то, что лицо его превратилось в маску, не более выразительную, чем бронированная морда «Скитальца», он видел, как это удивление меняется, переплавляясь в иную форму. В потрясение? В уважение? Испуг?

- Во имя Господа, Гримберт, откуда ты…

- Может, этот Клеф и еретик, но, по-своему неглупый парень. Может, он не играет в шахматы с папским камерарием, однако отлично разбирается в сути вещей.

«Скиталец» в течении полуминуты стоял неподвижно. Возможно, он был занят калибровкой баллистических вычислителей или подсчетом выделяемого реактором тепла, но Гримберт так не думал. Он знал, что Магнебод сейчас напряженно думает. И знал, о чем.

- И ты ничего не сказал об этом на военном совете!

- Не сказал, - согласился Гримберт, - Это заставило бы меня выглядеть глупо, не так ли? Кроме того, ужасно не хочется портить графу Женевского миг его триумфа.

- Что ты наделал, Гримберт? Что ты наделал?

- Перехитрил своего врага, только и всего. Он ожидал легкой прогулки, а получит кровавую бойню.

- Но вместе с ним будут и другие рыцари! Много других!

Гримберт пожал плечами.

- Если он столь умен, как принято считать, сообразит вовремя подать сигнал к отступлению. Если нет… Что ж, ему придется держать ответ перед сенешалем и его величеством за все потери. Человек, который собирался покрыть себя славой за счет других, должен быть готов и к тому, что вместо благовонных масел ему на головы выльют помои.

- Откуда?..

Лязг оживающих рыцарей мешал Гримберту расслышать, что говорит старый рыцарь. Они строились в боевой порядок впереди пехоты – это значило, что и ему время занимать свое место. Гунтерих терпеливо ожидал его возле «Золотого Тура», чтоб помочь подняться в кабину и закрепить гамбезон в амортизационной сетке.

- Что?

- Откуда? – из голоса Магнебода пропал гнев, теперь он звучал мерно и почти равнодушно, точно работающий двигатель, - Откуда лангобарды знают, что штурм будет именно со стороны юго-восточных ворот?

На миг Гримберту стало его даже жаль. Реликт старых времен. Вроде отца. Можно лучше баллистического анализатора вычислять расстояние для стрельбы или обладать бесстрашием дракона, но если мозг с возрастом костенеет, утрачивая способность гибко мыслить, просчитывать комбинации и строить схемы, все это бесполезно. Оружие должно быть эффективно, чтобы служить. Неэффективное вешают над камином.

- Разве это имеет значение, мой друг? Лучше думай о том, как будет пылать Арбория. Как по мне, эта мысль несопоставимо более приятна.

- Глухарь на току, - внезапно произнес Магнебод со скрежетом, - Сообщение от твоего тайного приятеля. Кажется, теперь я понял.

Гримберт легко забрался в бронекапсулу и занял место в кресле. С высоты в три человеческих роста мир выглядел привычно и успокаивающе. Гул работающего на холостых оборотах реактора в глубине грудной клетки «Тура» не изменился, но Гримберту показалось, что в нем появились мурлыкающие нотки - стальной воин приветствовал его, своего единственного владыку и сюзерена. Он тщательно закрепил многочисленные путы амортизационных нитей и убедился, что все настроено и отлажено наилучшим образом. Гунтерих не зря ел свой хлеб.

Он вытянул из специального разъема гроздь холодных нейро-штифтов, похожих на связку металлических змеиных хвостов, и стал медленно вставлять их в отверстия, слыша удовлетворенное бормотание аппаратуры. Каждый контакт отзывался мягким щелчком где-то в затылке.

Опытный рыцарь никогда не вставляет штифты все сразу, одновременно. Во-первых, можно повредить нервную систему. Единение человека и машины – сложный процесс, не терпящий небрежности и спешки. Нужно терпение и осторожность, чтобы живое и неживое стали единым целым. Во-вторых – Гримберт неохотно признавался в этом самому себе – он старался растянуть удовольствие перехода.

Это было похоже на вознесение к райским вратам после инъекции чистого морфия.

На смену расплывчатым формам и блеклым цветам привычного ему человеческого мира приходил другой, состоящий из миллионов новых оттенков, для которых не было названия даже на высокой латыни. Мир покрывался тончайшей изморозью траекторий и схем, обозначая невидимые воздушные течения, расчетные траектории движения и электромагнитные поля, серебрился ажурными узорами баллистических вычислений.

Гримберт с наслаждением повел плечами, чувствуя, как многотонная громада «Тура» послушно подчиняется ему, едва слышно гудя серво-приводами. Его тело больше не состояло из слабой плоти – одна сплошная бронированная сталь. Сердце больше не качало кровь, не стучало, теперь в его теле разливался лишь тихий гул электрической мощи. Мысли превратились в спокойные четкие импульсы, утратив человеческую суетливость, Гримберт легко управлял их течением, производя сложные вычисления. Это был его мир – привычный, удобный и знакомый. Жаль, что глухое забрало «Золотого Тура» не было способно улыбаться, иначе Гримберт обязательно улыбнулся бы.

Он уже собирался было включить полный передний ход, когда обнаружил, что «Багряный Скиталец» все еще стоит на прежнем месте, а его бронекапсула открыта. Сенсоры «Тура» легко разглядели и увеличили лицо Магнебода. К удивлению Гримберта, глаза старого рыцаря были открыты и осмысленны – и сейчас он пристально смотрел на «Золотого Тура». Однако их выражение, несмотря на высочайшую разрешающую способность «Тура» оставалось неясным.

Удивление? Недоумение? Отвращение?

Со стариками всегда так, с легким раздражением подумал Гримберт, машинально проверяя показатели орудийных систем и боекомплект. Многие из них превосходные воины, способные управляться с доспехами лучше, чем с вилкой в руке, но они не замечают очевидного – стареет не только плоть, которую они отказываются обновлять из-за своих нелепых обетов, стареет и ум. Теряя свойственную молодости гибкость, он ветшает, лишаясь своей главной способности – анализировать и видеть долгосрочную перспективу.

Эти старые рыцари все еще пытаются перемолоть сопротивление артиллерийскими залпами или залить горючим из огнеметов, не понимая, что куда большего можно достичь, шепнув слово здесь, отпустив намек там, и совершив пару элегантных финтов перед нужными людьми. Стратегическое планирование – вот, что выигрывает войны. Четкие, продуманные до мелочей, планы и их безукоризненная реализация, а вовсе не реактивные минометы и автоматические пушки. Вот почему многие из них со временем превращаются в балласт, хоть и не достигли возраста биологического угасания.

Прежде, чем Гримберт успел скомандовать выступление, мессир Магнебод что-то пробормотал, и сенсоры «Тура», проанализировав движение его тонких стариковских губ, мгновенно преобразовали его для Гримберта в аудио-звуковой сигнал. Движение было коротким, так что слово получилось лишь одно.

«Паук».


***


Три с половиной угловых секунды – совсем небольшая ошибка, входящая в допустимую погрешность баллистических вычислителей. Но этой ошибки хватило для промаха.

Гримберт скрипнул зубами, наблюдая за тем, как снаряд, который должен был угодить в грудь лангобардскому рыцарю, раскрошил угол здания, обрушив на улицу водопад из осколков черепицы и каменной пыли.

Ошибка. Он терпеть не мог ошибки, безжалостно уничтожая их еще тогда, когда они находились в спектре вероятного, до того, как они были в силах повлиять на исполнение запланированного. Однако время от времени они все-таки случались – словно насмешка Господа над всеми мыслимыми ухищрениями.

Лангобардский рыцарь лишь пошатнулся от взрывной волны. Тяжелая, уродливая машина, созданная словно в насмешку над имперскими доспехами – сплошная клепанная сталь и небрежные сварные швы. Но на удивление проворная, если смогла избежать попадания главным калибром «Тура».

Будь лангобард поумнее, он вернулся бы под защиту зданий – глиняные и кирпичные инсулы Арбории были скверным укрытием от крупнокалиберных снарядов, но обещали хоть какую-то защиту. Однако тот думал иначе. Взревев сервоприводами, лангобардский рыцарь устремился навстречу «Туру» по сужающейся спирали, хищно поводя стволами своих разномастных бомбард.

Варвары, брезгливо подумал Гримберт. Не имеют ни малейшего представления о тактическом планировании, однако компенсируют все своим животным напором и наглостью. Черт возьми, иногда у них это тоже получается. По крайней мере, на близкой дистанции болванка из подобного орудия могла причинить «Туру» ощутимый урон. Именно поэтому он не собирался подпускать ублюдка близко к себе.

«Золотой Тур» без лишнего приказа поднял из боеукладки бронебойный снаряд и отправил его в патронник. Но Гримберт не отказал себе в удовольствии лично нажать на спуск. Его ощутимо тряхнуло в коконе амортизирующих нитей – несмотря на глушители отдачи и противооткатные буферы выдох главного калибра был столь силен, что заставлял содрогаться весь доспех.

Лангобардская машина, несущаяся на него со скрежетом изношенных частей, замерла посреди улицы, словно врезавшись на полном ходу в препятствие. Веером брызнули размозженные и проломленные бронеплиты, за ними на землю посыпались ворохи быстро гаснущих искр. Бронированная стальная кираса лопнула по сварным швам, обнажая истекающие смазкой и охлаждающей жидкостью потроха трубопроводов и поршней.

Лангобардский рыцарь рухнул боком на какую-то лачугу, раздавив ее собственным весом. Его орудийные системы оказались на удивление живучими – Гримберт видел, как бессмысленно дергаются стволы уцелевших орудий, пытаясь разглядеть «Тура» в густом тумане из дыма и глиняной крошки. Очень по-варварски. Очень глупо.

Чтобы не тратить бронебойный снаряд, Гримберт полоснул по поверженному врагу тяжелым лайтингом. Луч сверхвысокой энергии вспыхнул так ярко, что весь окружающий мир на две десятых доли секунды погрузился во тьму, это предохранители «Тура» пытались защитить нервную систему Гримберта от излишне интенсивного светового излучения. Но зрелище все равно было прекрасным. Ослепительно-яркое копье, состоящее из гудящего света, ударило лангобарда в торс и раскроило поперек, выворачивая броневые плиты в водопаде рассыпающихся искр и брызг раскаленного металла.

Спрятанная под толстыми плитами шлема бронекапсула уцелела, но лангобардский рыцарь оказался слишком глуп, чтобы воспользоваться своей удачей. Не сообразил, что куда безопаснее оставаться внутри своей мертвой машины. Залитый кровью, полуослепший и шатающийся, он вывалился наружу, то ли пытаясь спастись бегством, то ли всерьез полагая, что в силах причинить кому-то ущерб. Кто-то из сквайров небрежно проломил ему голову шестопером.

Это позабавило Гримберта, но улыбка почти сразу сошла с его лица, когда он заставил себя вновь погрузиться в бой, анализируя бесчисленные рапорты «Золотого Тура» и пытаясь составить из них, как из лоскутов, цельную картину.

Улицы Арбории уже ничем не напоминали кривые и в то же время аккуратные абрисы, показанные проектором в шатре сенешаля. Они крошились на глазах, точно древние кости, на которые кто-то раз за разом обрушивает чудовищные по силе удары. Лопались кирпичные и глиняные фасады, сползая на мостовую лавинами битого камня. Грохотали ломаемые пополам перекрытия. Автоматические пушки с остервеневшим лаем сметали целые этажи, потроша глиняные хибары, точно рыбу и выметая на улицу сор вперемешку с обрывками человеческих тел. Кое-где, там, где рыцари Туринского знамени не жалели огнеметного топлива, эти хибары уже чадили в дрожащем едком пламени, пожирая сами себя и распространяя вокруг миазмы паленого мяса. Запаха этого Гримберт не ощущал, фильтры «Тура» работали превосходно, однако хорошо представлял в деталях.

Это не походило на рыцарское ристалище. Это им и не было. Затянутые дымом полыхающих пожарищ и туманом цементной пыли улицы превратились в лишенный всякой симметрии лабиринт из изъязвленного камня. В этом лабиринте сложно было разобрать что-то на расстоянии больше полусотни футов, даже совершенные сенсоры доспеха позволяли видеть лишь громоздкие силуэты рыцарей и крохотные суетливые фигурки пехотинцев.

Больше не было выверенных боевых порядков и построений. Только едва угадываемые сквозь дым и пламя направления, смутные отметки на радаре и боль в сведенных от напряжения пальцах.

Проклятый город, зло подумал Гримберт, срезая шипящим лучом лайтинга этаж, в оконном проеме которого он заметил пороховую вспышку. Проклятый, грязный, варварский город, превращающий все сущее в хаос, грязь и тлен…

«Хороший выстрел, мессир, - в радиоэфире голос Магнебада казался не таким тяжелым и громыхающим, как в жизни, - Не давайте этим псам спуску!»

«Продолжать маневр! – отрывисто приказал Гримберт, - Правый фланг опять рассыпается. Не давай своим втягиваться в мелкие стычки!»

«Все под контролем, просто у ребят кипит кровь, вот немного и увлекаются. Идем чисто. Говорю тебе, все будет как в Салуццо пять лет назад…»

Гримберт нахмурился. В словах старого рыцаря была правда, как бы ему ни хотелось ее игнорировать. Пока им удавалось выдерживать направление и темп удара, но с каждой потраченной минутой заранее разработанный план обретал все больше неточностей, которые, хоть и не коснулись пока ключевых его мест, уже образовали множество разрывов в задуманном идеальном узоре.

И узор этот уже трещал, хоть Гримберт и уверял себя в том, что слышит треск пожарищ.


***


Все начиналось в строгом соответствии с планом.

К юго-западным воротам они подошли с рассветом – еще одна тактическая хитрость Гримберта. Высокие крепостные стены Арбории были хорошо видны на фоне розовеющего, как чумной шанкр, неба, рыцарский же клин все еще укрывали густые сумерки.

Но если они надеялись застать лангобардов врасплох, то просчитались. Стоило авангарду оказаться в зоне досягаемости крепостных орудий, как те полыхнули ослепительным жаром, окатив наступающие порядки огнем и сталью, по броне забарабанили осколки.

Первым погиб «Смиренный Воитель», опрометчиво выдвинувшийся первым. Если он уповал на прочную лобовую броню, то лангобардские канониры превратили его уверенность в ошметки – вместе с телом самого рыцаря – метко положив бронебойный снаряд прямо в кабину. Не помог ни волос мученицы Альберты, который он носил на шее в медальоне, ни освященная архиепископом Туринским броня. «Смиренный Воитель» повалился, точно подрубленное под основание дерево, молча, как и подобает настоящему воину. Только воином теперь он не был – лишь грудой исходящих дымом обломков.

Вторым был «Бдящий». Этот не нашел себе легкой смерти – шальной снаряд крепостной батареи размозжил его ногу, опрокинув боевую машину навзничь, а следующий, уже прицельный, врезался в торс, перекосив и сорвав со своих мест бронеплиты. Гримберт видел, как в смятой кабине извивается от боли пилот, иссеченный вторичными осколками, и мысленно пожелал ему милосердной смерти. Стремясь отсечь наступающих рыцарей от пехоты, пушки крепости открыли беглый огонь осколочными снарядами по переднему краю, делая невозможной всякую помощь раненому.

Четыре дюжины минус два. И это еще до того, как они смяли периметр. Гримберт закусил губу, не замечая боли - заблаговременно впрыснутый в кровь коктейль из метамфетамина, мефедрона и спорыньи наполнял тело гудящими золотистыми волнами тепла, точно в его сердце гудел собственный ядерный реактор. Ничего, сказал он себе, наблюдая за тем, как клинья рыцарей выходят на огневые позиции, подбираясь к намеченной зоне огневого контакта через вспахиваемое разрывами поле. Подобные потери были запланированы. Все было запланировано. Надо лишь ждать результата.

И он дождался.

- Готовься! – рявкнул в эфире Магнебод, - Комбинированными и фугасными! По моему целеуказанию! Во имя Господа Бога и всех чертей преисподней! За Турин! Огонь!

Стальная волна, подступающая к Арбории, на миг замерла, прежде чем обрушится на камень.

И камень, простоявший сотни лет, дрогнул.

По стенам и парапету пронесся смерч, сметая стальными осколками не прикрытую щитами обслугу орудий и наблюдателей. Хлещущий по наступающим порядкам выверенными залпами барбакан сделался безжизненным, получив сразу несколько точных попаданий из тяжелых орудий. Гримберт заставил его батарею заткнуться, вколотив в нее несколько комбинированных снарядов. Стальные плети хлестнули по старой каменной кладке, вышибая из нее целые куски, превращая украшенный зазубренными бойницами парапет в сточенные каменные огрызки.

Стены Арбории пережили не один штурм, но этого штурма пережить им было не суждено.

Туринские рыцари действовали слаженно, даже под ожесточенным огнем сохраняя боевые порядки и методично засыпая вскрытые цели огнем фугасных и бетонобойных снарядов. Наблюдая за ними, Гримберт удовлетворенно отметил, что мессир Магнебод не зря ел хлеб за счет Туринской казны, добиваясь от своего воинства сплоченности как в построении, так и в стрельбе. Даже сейчас, оказавшись в гуще битвы, он успевал раздавать целеуказания, подмечая слабые места в обороне лангобардов.

Концентрированный огонь столь чудовищной мощи мог пробить и гранитные скалы. Через четверть часа после начала штурма стены Арбории выглядели так, будто познали на себе силу Иерихонской трубы, еще получасом позже вскрылись первые бреши. Узкие и извилистые, похожие на зарубки от гигантского топора, они еще не могли служить надежными проходами, но Гримберт, изнывающий от нетерпения с самого начала атаки, подал сигнал к штурму.

Трата времени сейчас была непозволительной роскошью. Каждая потерянная им минута могла обернуться в пользу Лаубера, грызущего сейчас окровавленной пастью юго-восточные ворота. А значит, требовалось немедленно вводить войска в прорыв, пусть даже ценой высоких потерь – сейчас подобный обмен приходилось считать приемлемым.

Стальной клин вновь пришел в движение, не прекращая огня на подавление, но даже последний оруженосец понимал, что настоящее дело еще не кончено, а лишь начинается. Перед ними еще оставались два арпана открытого пространства, ощетинившегося гранитными надолбами и похожего на изобильно покрытое крестами кладбище. Гримберт знал, что Арбория заставит их заплатить дорогую цену за каждый сделанный шаг.

Пушки лангобардов взимали свою плату с неумолимостью архангелов, ведущих судилище в день Страшного Суда. Тактический планшет «Золотого Тура» бесстрастно демонстрировал значки-пиктограммы, но и без его помощи Гримберт видел, как выходят из строя его рыцари, устремившиеся в лобовую атаку. Здесь, на подходе к крепостным стенам, лангобардским канонирам уже не требовалось никакого искусства – это была стрельба в упор, как охота на уток в графском пруду…

Сталь сшибалась со сталью, окутывая бредущие по перепаханному полю механические фигуры облаками осколков и огненными сполохами. Ярость против ярости. Благородное безумие боя против отчаянной храбрости. В противостоянии материалов обладающий наименьшим запасом прочности должен пасть. Грубый закон жизни, совсем не похожий на изящные законы Святого Престола. Гримберт знал, что справедлив он и в отношении людей.

Но у стали, как и у плоти, есть свой предел. Кто-то из рыцарей уже замер неподвижным изваянием, точно огромная статуя, распространяя вокруг себя черный дым сгорающих внутренностей. Кто-то рухнул, испещренный пробоинами, чтобы больше никогда не подняться.

- Грязные еретики! – «Багряный Скиталец», получив несколько касательных попаданий в грудь, зашатался, но не упал, - Я думал, нас ждет добрый прием, но что-то не вижу, чтоб нас угощали вином и хлебом, как полагается среди гостеприимных хозяев, пока что чаще встречается свинец…

- А ты ожидал, что врата Арбории распахнутся перед нами, как лоно добродетельной маркитантки? – усмехнулся Гримберт, - Не переживай, лангобарды просто играют свою роль. Не могут же они сдать ворота без боя!

- Мы потеряли уже полдюжины машин. Если это спектакль, то они относятся к нему серьезней, чем в чертовом императорском театре! Даже в Салуццо не было так жарко!

Гримберт раздраженно скрипнул зубами. Люди, не способные видеть план в целом, замечающие лишь отдельные его детали, зачастую так же бесполезны, как кинжал без рукояти или трицикл без колес.

- Все закончится, как только мы возьмем ворота, - нетерпеливо отозвался он, - Просто проложи моим рыцарям дорогу внутрь, и сам не заметишь, как все будет закончено.

- Если Лауберу хотя бы вполовину тяжело, как нам сейчас, мне уже его жаль…

Гримберт помрачнел, но смолчал. Несколько раз, пользуясь передышкой в бою, он пытался определить, что творится на юго-востоке, но даже мощные радары «Тура» были бессильны ему помочь. Небо над городом кипело от струй раскаленной плазмы и звенело в невидимом спектре от плотности электромагнитного излучения. Даже воздух настолько ионизировался, что почти не годился для дыхания. Радары показывали лишь бессмысленные россыпи алых мазков.

- Вперед, черт возьми! За Турин! Круши!

Магнебод был первым, оказавшимся у бреши. Под шквальных огнем фланкирующих батарей он в несколько огромных шагов подошел вплотную и, прежде чем кто-то из защитников успел спохватиться, выпустил ревущую огненную струю внутрь прикрывающих ворота капониров. В бетонных коробках что-то затрещало, как в гаснущей масляной лампе, и наружу сквозь бойницы устремились трепещущие в горячем ветру хлопья свежего пепла – то, что осталось от наводчиков и обслуги.

- Город твой, Гримберт, - судя по дыханию Магнебода, этот бросок дался ему непросто, - А теперь сорви эту чертову грушу и сделай с ней то, что требуется.


***


Уличные бои – совершенно особый вид боя.

В нем нет элегантности, присущей обычным поединкам, нет той особой утонченности, что дает высокоточное орудие и выверенный прицел. Только слепая ярость, глухой лязг орудийных затворов и стремительные маневры в узких лабиринтах улиц, которые быстро превращаются в освещенные пожарами руины. Здесь не сходятся по сигналу горна и не стреляют имитационными снарядами. Тут победитель через секунду может стать проигравшим, сам того не заметив, а еще через две его убийца сам завоет от боли в содрогающейся кабине, когда кто-то всадит ему в спину бронебойно-зажигательный снаряд.

«Сияющий Ангел» так и замер у ворот неподвижным изваянием в почти не поврежденной броне – какой-то пехотинец изловчился и всадил в него в упор кумулятивный заряд, превративший рыцаря внутри бронекапсулы в висящие на амортизационной сетке лохмотья кожи вперемешку с алой пеной. «Громила» рухнул на мосту с раздробленной шальным попаданием ногой – Гримберт приказал столкнуть его в ров, чтоб не мешал атакующим порядкам. У «Алчущего Истины» от перегрева замкнула автоматика и, прежде чем кто-то успел среагировать, он изрешетил своего соседа, приняв его за лангобарда.

- Первый канал! – приказал Гримберт, - Говорит маркграф Туринский. Прошли ворота, потеряв полторы дюжины рыцарей. Сопротивление очень плотное, ожесточенное. Чертовы лангобарды оказались хитрее, чем мы считали. Не стали контратаковать, чтоб не подставляться под наши пушки. Вместо этого они отступили, втянув нас в городские бои. Кажется, я понял их тактику. Они изматывают нас короткими стычками с разных сторон, размывая направление главного удара. Висят, точно волки на медведе…

Он замолчал, осознав, что говорит в пустоту, шипящую ядовитыми змеями помех. Первый канал был зарезервирован только для баннеретов и самого сенешаля, если канал молчит, значит, проблемы со связью серьезнее, чем казалось поначалу.

- Второй канал, - неохотно приказал он, - Магнебод, где…

«Тур» вздрогнул так, что он едва не прикусил язык. Броня загудела от попадания. Не опасного, но Гримберту было довольно того, что оно непоправимо испортило окраску доспеха, оставив на наплечнике уродливую опалину, похожую на пятно лишая.

Ему не требовалась помощь «Тура», чтоб определить траекторию. Несколько лангобардских пехотинцев укрылись на высокой башне, торчавшей посреди квартала, и теперь ожесточенно пытались перезарядить громоздкую динамо-реактивную пушку. Гримберт не смог отказать себе в удовольствии переключиться на автоматические орудия и размолоть их вместе с башней в каменную пыль.

- Магнебод, где мои рыцари?

Эфир звенел и дребезжал, точно котелок, наполненный металлическими осколками, но даже в нем можно было расслышать тяжелое дыхание Магнебода.

- Идут… Идут, мессир.

- Мы теряем время!

- Лучше терять время, чем людей.

- Лангобардов вдесятеро меньше, чем нас!

«Багряный Скиталец» шел по соседней улице, Гримберт видел его тяжелый, похожий на крепость, шлем, плывущий над низкими крышами. Время от времени рыцарь останавливался, чтобы запустить внутрь одного из домов ревущего огненного змея.

- Эти хитрые ублюдки смогли нам навязать свои правила игры. Они нарочно не создают очагов обороны и укреплений. Они откатываются под прикрытие домов, чтоб не попасть под наши пушки, а стоит нам сделать шаг, как жалят нам в спину…

- Удерживать направление! – приказал Гримберт, - Не распылять силы! Мы должны…

На его глазах из подворотни на перекресток выскочил какой-то лангобард, сжимающий в руках громоздкий, похожий на бочонок, предмет. Туринские пехотинцы, прикрывавшие рыцарей, вовремя заметили его и всадили в бок гизарму, но поздно. Едва волоча свое полуразрубленное тело, лангобард метнулся под ноги к ближайшему рыцарю, что-то нечленораздельно крича. Должно быть, он призывал своих еретических богов или демонов или…

Взрыв лопнул так внезапно и оглушительно, что «Тур» не успел полностью приглушить входящий аудио-канал, заставив Гримберта дернуться всем телом. Рыцаря на перекрестке больше не было. Бесформенный остов бронированного корпуса лежал, припорошенный медленно оседающей землей. В проломе шлема было видно запутавшуюся в амортизационном коконе оторванную руку в рыцарском гамбезоне. Кто это был? «Божественный Гнев»? «Извечный Иней»? Гримберт уже не помнил. Еще одна пиктограмма на его планшете, мигнув, не появилась вновь.

- Дьявол! – рыкнул он, не в силах найти подходящую мишень для клокочущего внутри гнева, - Ты видел это, Магнебод?

- Видел, мессир, - хмуро отозвался старший рыцарь, - Это «Керржес». Уже третий за последний час. Чертовы еретики опьяняют себя настолько, что не чувствуют ни боли, ни страха…

- Мне плевать, что они чувствуют! Высылать пехоту вперед! Не сметь отсиживаться за рыцарской броней! Марш прочесывать переулки! Трусов я лично прикажу сварить в масле!

- Пехота несет большие потери, - сухо доложил кто-то из младших рыцарей, - Кажется, лангобарды этого и добиваются. Они выкашивают пехотинцев, делая нас уязвимыми махинами в паутине узких улиц.

- А что квады?

- Давно их не встречал, - в голосе рыцаря появилась озабоченность, - Они двигались на север, но сейчас… Кажется, я потерял с ними связь.

- Чертовы квады! – Гримберт стиснул кулаки так, загудели кости, - Даже сейчас на них нельзя положиться! Если их перебьют лангобарды, я даже шага не сделаю, чтоб им помочь!

- Гримберт… - Магнебод кашлянул, - Возможно, нам надо снизить темп.

- Остановиться?

Презрения в его голосе было достаточно, чтоб заставить замолчать любого из рыцарей. Но только не Магнебода.

- Взять небольшую паузу, чтоб перегруппироваться, - твердо произнес он, - Углубляясь слишком быстро в глубину вражеской обороны, мы теряем боевой порядок и распыляем силы. Нам надо сохранять построение и направление удара…

- Мы движемся вперед согласно плану штурма, - отчеканил Гримберт с ледяной яростью, - Потери сейчас не играют роли.

- Мы потеряли уже две дюжины рыцарей. Половину от всего знамени.

- Значит, мы потеряли две дюжины дураков, которым рано носить доспех!

- Грим…

- Потери в рамках прогнозируемых, план это предполагал.

- Самый худший его сценарий, - пробормотал Магнебод, - Но судя по тому, что я вижу, в него уже пора вносить коррективы. Лангобарды еще не показали нам по-настоящему худший вариант...

- Мы должны взять под контроль ключевые точки города, пока Лауберу пускают кровь. Иначе он объявит себя победителем и все пропало!

- Боишься, что он украдет у тебя лавры? – грубый голос старшего рыцаря с трудом выражал такие сложные эмоции, как сарказм, но сейчас Гримберт безошибочно распознал его, - Твой план был безукоризненным – как и всегда. Но время признать, что сейчас он трещит по всем швам! Ты хотел наказать Лаубера? Уверен, ты уже его наказал! Так прояви благоразумие!

- Продолжать движение, - спокойно произнес Гримберт и, лишь отстранившись от микрофона, добавил в дрожащую от жара пустоту бронекапсулы, - Все идет согласно плану.


***


Говорят, Святой Доминик Авиньонский при жизни спустился в ад, чтобы забрать из-под власти сатаны несколько безгрешных душ, умыкнутых князем тьмы из чистилища. Гримберт в детстве часто видел его на витражах Туринского собора – изможденный старик, чье тело покрыто кровоточащими язвами и зияющими ранами, в одеждах, от которых остались истлевшие лохмотья. На фоне прочих святых, благообразных старцев в белоснежных коттах, он выглядел так жутко, что маленький Гримберт предпочитал даже не смотреть в его сторону.

Он не думал, что когда-то проделать подобный трюк придется ему самому.

Арбория превратилась в разверзнутый ад, в один огромный пылающий костер, сквозь пламя которого двигались фигуры рыцарей, молчаливые и озаряемые пламенем, точно дьявольские жнецы. Щегольские гербы и яркие краски давно сделались неразличимыми под коркой из грязи, копоти и каменной пыли. Некогда полированные панцири, украшенные сигнумами многочисленных битв, покрылись вмятинами и трещинами – в этом аду даже сталь не могла выдерживать бесконечно долго.

Магнебод, старый дурак, оказался прав, подумал Гримберт, наблюдая за тем, как молчаливые фигуры, бредущие сквозь горящий лабиринт улиц, извергают из себя дымные языки выстрелов. Лангобарды приберегли для них самый плохой сценарий.

Они не бились за каждую улицу, не возводили баррикад, не устраивали контрударов – словом, не делали ничего такого, что обычно делают обороняющиеся в попытке сдержать прорыв. Они нарушали незыблемые тактические правила с такой легкостью, с какой нарушали христианские заповеди. Очевидно, погрязшие в ереси варвары были слишком глупы, чтоб оперировать на том же тактическом уровне, решил Гримберт, но если так, эту глупость они компенсировали коварством и яростью.

«Рассветный Убийца» погиб, когда на него обрушили подорванную зарядом крепостную башню – лавина из камня смяла бронированную машину, как старый желудь. Увлекшийся преследованием лангобардов «Бронзовый Мститель» оторвался от других рыцарей, увяз в развалинах глинобитных хижин где-то на окраине и был забросан гранатами. Ему на помощь двинулись было «Стенобой» и «Лионский Волкодав», но тут же переломали ноги в хитроумно замаскированных ямах-ловушках, вырытых прямо под мостовой. Гримберт рычал от злости, наблюдая за тем, как исчезают все новые и новые пиктограммы. Если подобный ад открылся за юго-западными вратами, что же тогда творится у юго-восточных? Может, Лаубера и вовсе нет в живых? Это было бы скверно. Это нарушило бы план.

План. Впервые это слово показалось ему отвратительным. План учитывал все, что только можно учесть. Кропотливо спроектированный, он был произведением оперативного искусства, но ошибки вновь наслаивались на ошибки – и вот уже его выверенный ход превращается в хромающий судорожный бег, как у рыцаря с поврежденной ходовой частью.

Гримберт тяжело дышал, несмотря на то, что «Золотой Тур» насыщал его легкие очищенным и охлажденным воздухом с достаточным количеством кислорода. Лаубер не должен был погибнуть в Арбории. Это тоже было частью плана – той самой, которой он не поделился даже с ближайшими рыцарями.

Лаубер, граф Женевский, обретет куда худшую кончину – это уже определено.

После неудачного штурма Арбории, который обернется кровавой катастрофой для императорской армии и ужасными потерями, у многих, очень у многих коронованных большими и малыми коронами господ неизбежно возникнет вопрос - а кто несет ответственность? Кто виноват в том, что цвет имперского рыцарства оказался растерзан еретиками в бездарно спланированном штурме, который окончился бы полным разгромом, если бы не маркграф Турина? Поначалу этот вопрос будет звучать негромко и осторожно, но рано или поздно начнет приобретать необходимую громкость. Достаточную даже для того, чтоб его расслышал сам господин императорский сенешаль.

Слухи поползут все быстрее, не разбирая границ латифундий и феодов, титулов и званий. Их семена упадут на благодатную почву, щедро посыпанную прахом заживо сгоревших рыцарей. Слухи эти Гримберт давно подготовил – уже назначены люди, которые станут осторожно нашептывать нужные слова в нужные уши, а тем, кто мог бы их пресечь, выплачены щедрые дары из маркграфской казны. Слухи будут тревожными и нехорошими, но один из них, самый ужасный, будет виться над империей с настойчивостью трупной мухи.

Что, если Лаубер, граф Женевский сам же и виноват в разгроме? Что, если он нарочно заманил основную часть императорской армии внутрь Арбории, чтоб перебить как можно больше сторонников его императорского величества? Это он разрабатывал план битвы и убедил в нем сенешаля. Это он повел солдат прямиком на убой - на кривые ножи и мины лангобардов.

Ловушка. С самого начала – ловушка…

Победителей не судят. Проигравшим заживо дробят кости на дыбе – добрая имперская традиция, которой много, много веков. Его величество не даст яду разъедать империю, сея недоверие и смуту среди своих вассалов. Он вынужден будет объявить суд над графом Женевским. И тогда… Гримберт улыбнулся, чувствуя сладость на спекшихся и обкусанных губах. И тогда сир Виллибад, старший рыцарь Лаубера и его доверенное лицо, выступит свидетелем на стороне обвинения, рассказав нечто страшное.

Граф Лаубер – еретик. Он изменил Святому Престолу, отринув христианскую веру и обратившись в арианскую ересь. С Клефом, царьком лангобардов, у него был тайный сговор – отвести на заклание всех христиан, вставших под его знамя. Вот и секретный шифр, вот и обагренные кровью идолы из подвала графского замка…

Все уже подготовлено и ждет своего часа – свидетели, подложные письма, улики. Все на своих местах. Недаром Гримберт готовил эту комбинацию столько лет. Кропотливо, с нечеловеческой выдержкой, тщательно подстраивая детали замысла друг под друга и бесконечно шлифуя стыки. Заботясь о том, чтоб самому остаться вне подозрений. Безукоризненно – как и все, что он делал. Точно ткал из тончайшей нити огромную паутину сложнейшего узора.

Может, потому его и прозвали…

Гримберт стиснул зубы. Это слово вынырнуло откуда-то из-под сознания, ужалив его, точно пика, угодившая в неприкрытое доспехами место. Слово, докучливое, как вьющееся вокруг насекомое. Слово, привязавшееся к нему, как камень к утопленнику. Во всей империи франков не нашлось бы человека достаточно безрассудного, чтобы произносить его вслух – по крайней мере, не в присутствии маркграфа Туринского, однако тысячи бесплотных ушей Гримберта, разбросанных от Турина до самого Аахена, улавливали его денно и нощно.

Его с отвращением произносили могущественные герцоги в своих шикарных, устланных бархатом и атласом, альковах. Его шепотом бормотали озирающиеся от страха бароны с их жирными дряблыми шеями. Его поминали, перекрестившись, голодные крестьяне в поле.

Паук.

Гримберт вышвырнул это навязчивое слово из мыслей. Оно явно попало туда не из эфира, эфир последние полчаса изрыгал лишь разъяренные крики и доклады, делающиеся тем короче, чем меньше пиктограмм оставалось на тактическом дисплее. Сейчас это не волновало его. Его волновало только то, успеет ли он поймать взгляд Лаубера, графа Женевского, в тот миг, когда он будет лежать на грубой колоде, а по его лицу скользнет зыбкая тень палаческого топора…

Последним сообщением от «Защитника Дьеппа» был истошный крик человека, с которого заживо срезают кожу – целая куча лангобардов, вооруженных вибро-кинжалами, сварочными аппаратами и резаками, заманив его на узкую улочку, спрыгнула на его бронеколпак.

«Святитель» рапортовал об израсходовании боеприпасов основного калибра.

«Боевой Молот» приглушенно стонал – близким разрывом мины ему раздробило ноги и теперь он медленно умирал внутри своей бронекапсулы, захлебываясь кровью.

Возможно, некоторые планы слишком совершенны, чтобы сбыться.

Какой-то лангобардский рыцарь попытался под прикрытием гудящего пламени из перебитого трубопровода с нефтью подобраться к «Туру» со спины и даже всадил в него несколько прямых попаданий. Гримберт хладнокровно превратил его в россыпь догорающих обломков, вмятых в стену здания. «Золотой Тур» не умел чувствовал боли, но Гримберту показалось, что он слышит в механическом голосе махины нарастающее беспокойство.

Кратковременные перебои в работе правого плунжера. Консольный нанос охлаждающего контура работает за пределами эксплуатационных показателей. Если не сбросить давление в системе гидроусиления приводов, придется задействовать аварийный эжектор…

«Золотой Тур» проектировался под огромные нагрузки, запредельные даже для его машин его класса. Он мог выдержать прямое попадание практически любого известного орудия и гарантировать безопасность рыцаря при облучении гамма-радиацией четыреста зиверс в час. Но выдерживать без последствий огромное количество повреждений не мог даже он.

Его панцирь уже не был золотым, во многих местах полированную поверхность брони изуродовали шрамы и вмятины, а там, где покрытие уцелело, оно казалось не золотым, а цвета горелой кости.

Гримберт уже не пытался держаться в авангарде, как сперва. Может, лангобарды посредственно разбирались в тактике, но их дикарские инстинкты безошибочно подсказывали им, кто вожак этой стаи, вторгшейся в их родной мир. Стая эта, хоть и выглядела сильно потрепанной, еще сохраняла порядок и управляемость, пусть даже потеряв приличную часть своей огневой мощи. Она яростно огрызалась сталью и огнем, продираясь все глубже в лабиринт из улиц и пылающих руин.

Невысокие глиняные домишки Арбории едва доставали до плеча «Туру», но вместе с тем служили отличными местами для засады. С верхних этажей под ноги рыцарям Турина то и дело летели гранаты, а окна служили превосходными бойницами для динамо-реактивных ружей, которых у лангобардов было в избытке. Рыча от злости, Гримберт полосовал дома пучком сверхвысокой энергии, превращая их в спекшееся от жара глиняное месиво с человеческой начинкой.

Фугасные снаряды с контактным взрывателем не всегда срабатывали, мягкая глина местных хижин не могла служить для них достаточным препятствием. Но если срабатывали, то превращали дом в подобие кипящего вулкана, изрыгающего из себя обломки вперемешку с человеческими телами. Тех, кто выбирался из-под завалов, Гримберт с удовольствием топтал ногами, превращая в вязкую алую накипь на мостовой. Многотонные ноги доспеха не ощущали при этом ни малейшего сопротивления, зато сам Гримберт испытывал искреннее удовольствие – это помогало отвлечься от мыслей, которые наседали все сильнее с каждым пройденным по пылающему городу шагом.

Проклятые варвары. Чертовы недоумки. Почему они не отступают? Почему так ожесточенно держатся за каждый дом и каждую улицу, оседая безвольными грудами мяса от попадания крупнокалиберных пуль или превращаясь в пепел внутри огненной бури? Неужели они и впрямь считают, что их примитивные пушки сдержат поступь огромной императорской боевой машины, крушащей все на своем пути? Проклятая варварская самоуверенность слепила их, мешая видеть очевидные для Гримберта логические и тактические выкладки.

Кто виноват в том, что план оказался спутан и смят? Цепь досадных совпадений? Роковая случайность? Может, это Господь простер свою невидимую руку, чтобы самолично спутать планы маркграфа Гримберта? Нет. Едва ли. Гримберт ощутил, как легкие распирает ядовитым выхлопом, будто к ним подключили систему охлаждения «Тура».

Клеф. Вот то слово, которое раз за разом приходило ему на ум, когда он видел очередного рухнувшего рыцаря.

Клеф. Лангобардский князек, подобно Лауберу мнящий себя самым большим хитрецом. Вспоминая его самодовольное лицо, Гримберт боролся с желанием выместить злость на уцелевших домах, обрушив на них всю свою огневую мощь. Этот тип с самого начала показался ему удивительно смышленым и покладистым для варвара. Обученный грамоте, сдержанный, спокойный, он с интересом внимал словам Гримберта, легко усваивая детали плана, который ему суждено было воплотить.

Тем более, что его роль не отличалась большой сложностью. Встретить войско Лаубера у юго-восточных ворот и заставить его умыться кровью. После чего отступить из города, воспользовавшись подготовленными Гримбертом лазейками. У Клефа был повод сыграть эту роль безупречно. В придачу к золоту, отчеканенному в венецианской монете, он мог рассчитывать на славу военачальника, разгромившего франков – весьма хороший куш для феодала его уровня.

План был безупречен, но в нем уже зияла одна огромная, как пробоина от пятидюймового снаряда, прореха. Лангобарды не отступали. Втягивая туринское воинство в городские бои, терзая его бесконечными фланговыми ударами и ложными отступлениями, оно выпускало из нападающих силы подобно тому, как опытный мясник выпускает кровь из только что забитой свиньи. Вместо оговоренной имитации сопротивления они бросились на рыцарей Гримберта, словно на заклятых врагов. Вместо бегства – устремлялись в яростные контратаки, медленно истощая резервы рыцарей и пехоты.

Почему они не бегут, подумал Гримберт, размолотив в упор примитивную бомбарду лангобардов вместе с обслугой. Почему не отступают, подумал он, всадив в упор фугасный снаряд в огрызающуюся огнем башню, отчего та лопнула изнутри, прыснув во всех стороны дымящимся камнем и цементной крошкой. Почему, подумал он, пинком тяжелой лапы опрокидывая легкий вражеский трицикл.

Они слишком глупы? Перепутали юго-восточные ворота собственного города с юго-западными? Хотят пересмотреть сделку? Что-то еще? Думай, заставлял себя Гримберт, чувствуя, как тело наливается предательской слабостью, выплескивая сквозь расширившиеся поры обжигающе-едкий пот. Он потребовал у «Золотого Тура» впрыснуть ему в кровь дополнительную дозу стимуляторов, но тот ответил отказом. Привыкший заботиться о своем хозяине, он отмечал и так предельно-допустимую концентрацию наркотических зелий, заставляя Гримберта кусать губы в бессильной ярости.

План штурма уже был непоправимо нарушен. Завязнув во вражеской обороне, они теряли время и, что хуже всего, выдыхались. Будь эта оборона тверда и неприступна, как скала, она задержала бы их – но и только. Рыцари Турина размололи бы ее, не взирая на потери. Но Арбория не была скалой. Она была гниющей тушей, чьи ткани некроз превратил в липкую субстанцию сродни жидкой глине. Ударив рукой, приходилось прикладывать немалые силы, чтоб эту же руку освободить. И вся заключенная в удары энергия растекалась, распылялась, обращалась в сотрясание воздуха.

Возможно, подумал Гримберт, стискивая зубы от вибрации автоматических пушек, возможно, в том, что план нарушен, виноваты не только обстоятельства, направленные слепой судьбой. Возможно, в этом есть и его, маркграфа Туринского, ошибка.


***


- Мессир… - Магнебод хрипел, как загнанная лошадь и помехи в радиосвязи не больше не могли это скрывать, - Гримберт… Взываю к твоему благоразумию.

Последний час сильно его истощил. «Багряный Скиталец» постоянно был в гуще битвы, на переднем ее краю. Помогал авангарду прокладывать дорогу сквозь пылающий город, прикрывал фланги, отрывистыми командами одергивал норовящих отвлечься рыцарей и указывал опасные направления. Он уже получил несколько прямых попаданий крупным калибром, отчего грозная когда-то фигура скособочилась на одну сторону, едва ковыляя. Но Магнебод стрелял, пока оставались снаряды, а потом взялся за огнемет. Иногда он просто врезался в дома, работая многотонным телом точно тараном, или расшвыривал ногами пехоту.

- Мессир…

- Нет.

Голос старшего рыцаря заскрежетал. Возможно, это отказывали голосовые связки его изношенного тела.

- Надо командовать сигнал к отступлению. Пока есть, кому отступать.

Гримберт бросил взгляд на тактический планшет. Четырнадцать пиктограмм, некоторые – тревожно-розового цвета. Меньше трети от того числа рыцарей, что он привел под стены Арбории. Плевать. Когда он станет коннетаблем его величества, рыцари со всей империи будут стекаться в Турин, моля о чести зачислить их в его знамя.

Что же до Клефа… Он едва не прокусил губу, представив судьбу варварского царька. Раз он не захотел или не смог исполнить надлежащим образом свою часть уговора, Гримберт поступит с ним так, как и должно. И пусть тот молит своих еретических божков и каменных идолов, чтоб упасть мертвым в битве за Арборию, а не попасть живым в руки маркграфа.

Или это из твоего черепа будет хлестать скверное наркотическое варево какой-нибудь варварский барон, вдруг произнесло существо внутри его головы, в самом деле похожее на иссохшего старого паука. Гримберт коротко выдохнул, заставив морок пропасть. Истощенное тело, в крови которого бурлил мощный химический коктейль, иногда выкидывало странные фокусы.

- Мы уже почти пробились в центр, Магнебод!

- Мы почти пробились в центр ада! Твой план дал ошибку, Гримберт! Тебе придется это признать. Командуй отступление, иначе, клянусь…

В мире, доступном божественному взгляду Гримберта, в мире, состоящему из тысяч оттенков красного, стало одним алым пятнышком больше. Гримберт бессмысленно смотрел на него, прежде чем «Тур» подсказал, что означает этот индикатор. Активность на первом радиоканале. Значит, кто-то из баннеретов еще жив? Гримберт даже вздрогнул, не зная, что испытал от этого, облегчение или ярость.

- Подключить связь! – приказал он «Золотому Туру», - Подключайся, чтоб тебя!

- …сложная. Боезапас истощен, подвезти невозможно – проклятые еретики перерезают все коммуникации. Потерял три грузовых трицикла только за последний час. Если у кого-нибудь есть связь с резервом сенешаля, прошу немедленно…

Он узнал голос прокаженного приора Герарда, нарушаемый помехами. Судя по всему, лазаритам тоже оказалось несладко. Но сейчас Гримберт был так вымотан, что это не принесло ему ожидаемой радости.

- Связи со ставкой Алафрида нет, - голос говорившего был спокоен, но это противоестественное спокойствие отчего-то внушало не облегчение, а глухую злость, - Мы вынуждены оперировать, не уповая на подкрепление. Ситуация скверная, это верно. В городе оказалось гораздо больше сил противника, чем мы предполагали, а их тактика при кажущейся простоте на удивление эффективна.

Лаубер.

Гримберт поручил машине регулировать частоту его вздохов, чтоб не перенасытить кислородом и без того кипящую в жилах кровь. Лаубер, сукин ты сын. Даже в аду ты не горишь, мразь…

- У этих подлецов нет никакой чести! – взвыл Теодорик Второй. Судя по тому, как он заикался и булькал, граф Альбон снова был нетрезв, - Они нарочно втягивают нас в перестрелку на узких улицах, где рыцари неповоротливы и уязвимы! Грязные трюки! Чертовы распроклятые еретики!..

- Не позволяйте им навязывать вам свои условия, - отчеканил Лаубер, - Когда вы хотите убить пса, вы ведь не становитесь на колени, чтобы укусить его? Отсекайте фланговые атаки и не распыляйте сил. И опасайтесь квадов. Они перешли на сторону еретиков, боюсь, теперь это уже очевидно.

Квады? Гримберт ощутил, как сердце переполняется злой черной кровью еще до того, как понял значение сказанного.

- Во имя гнилого члена Феодосия Антиохийского! – прохрипел он в микрофон, - Что это значит?

- Квады объединились с лангобардами, - сухо произнес Лаубер, выждав несколько секунд, - Боюсь, они стали врагами и нам придется действовать соответственно этому.

- Ублюдки! - со сдерживаемой яростью произнес приор Герард, - Мне следовало догадаться, что эти мерзавцы склонны к арианству, да сгниют их грешные души в аду! Ничего, когда мы с ними разделаемся, я запрошу Конгрегацию Священной канцелярии – и она отправит в город столько инквизиторов, что в глазах потемнеет от сутан!..

- Здесь нет ошибки? – спросил он чужим голосом, благодаря «Тура» за то, что тот взял на себя заботу о дыхании, - Квады предали императора?

Лаубер молчал лишь секунду или две, но этого времени хватило сердцу Гримберта, чтобы сделать добрую дюжину ожесточенных яростных ударов.

- Совершенно верно. Я получаю донесения от своих людей на разных участках. Квады исподтишка наносят удары нам в тыл. Они не перешли на сторону врага открыто, чтоб мы не уличили их в измене. Вместо этого они предпочитают до последнего держаться за фальшивую личину, с тем, чтоб нанести нам максимальный урон. Без сомнения, они рассчитывают на щедрую награду от Клефа и его лангобардов за это.

- Твари! Твари! Твари! – судя по скрежещущему звуку, Теодорик Второй чуть не перетер зубами микрофон, - Никогда нельзя доверять наемникам! Квадское отребье, гореть ему в аду!

Но даже подобные всплески эмоций не сделали Лаубера менее хладнокровным.

- Связи с сенешалем до сих пор нет, - произнес он, - Как командующий штурмом, принимаю на себе инициативу и официально уведомляю всех баннеретов и рыцарей, которые способны принимать передачи на этой волне, что с этой минуты все силы квадов, которые вы встретите, объявляются враждебными и подлежащими уничтожению…

Лаубер говорил что-то еще, но Гримберт не слышал, словно «Тур» одним махом выключил все радио-каналы, отключив его от мира, оставив только звенящую пустоту.

Предатели. Бездушные твари. Как отца в свое время.

За бронированными створками души, где прежде сидел сухой старый паук, Гримберт ощутил ледяной холод – словно стегнул распарывающий плоть стальной многохвостый кнут. Окружающий мир потемнел, будто кто-то активировал самый мощный светофильтр, сквозь который даже полыхающие пожары выглядели блеклыми ворочающимися лепестками.

Квады были где-то рядом, Гримберт помнил колючие засечки их сигнатур на тактическом планшете. Если не успели уйти достаточно далеко, растворившись в ревущем огне, если не скрылись…

Не скрылись. Он уже видел их, пусть и смутно, как видел сам «Тур» - рубленные силуэты квадских рыцарей, прячущиеся за домами, алые в инфракрасном спектре мазки пехоты, обтекаемые тени хваленых штурмовых трициклов… Они не отбились, как думал Магнебод. Не сбежали. Все это время они были здесь, ждали, когда лангобарды растреплют и обескровят наступающие имперские порядки, чтобы потом ударить в спину своим недавним хозяевам.

Гримберт с удивлением услышал щелчок переключения на другую частоту. И с опозданием понял, что это сделал он сам.

- Рыцари Турина, слушай мой приказ! – он глотнул слюну, сделавшуюся вдруг жидкой и горькой, как хина, - Все, кто еще держится на ногах и способен сражаться – за мной. Забудьте про лангобардов, пусть прячутся в своих норах. У нас теперь есть новый враг. Квады. Квады нарушили клятву и предали императора. Предали христианскую веру. Никакой пощады квадам! Жгите их, рвите их, вминайте в землю! Рвите их в клочья и превращайте в пепел! Рыцари Турина, за мной! Смерть квадам!

Магнебод попытался что-то сказать, но Гримберт уже ничего не слышал.

Подчиняясь его воле, «Золотой Тур» содрогнулся всем стальным телом, и над пылающим городом разнесся жуткий оглушающий вой боевого горна – сигнал к общей атаке.


***


Квады не успели ничего понять. Коварные, как и все варвары, они были так убеждены в собственной хитрости, что утратили осторожность. Гримберт заставил их пожалеть об этом.

Он нарочно не стал стрелять издалека, пожертвовав удобной позицией ради преимущества внезапности. Он не даст квадам возможности разбежаться по щелям, как тараканам-лангобардам. Он застигнет их врасплох – и тогда…

«Тур» не сразу подчинился приказу пометить прицельными маркерами всех квадов, он все еще воспринимал их как союзников. Простодушная боевая машина. Иногда Гримберту казалось, что в этом золоченом гиганте слишком много человеческого. Ему пришлось выставить маркеры самому.

Они успели заметить его приближение – ветхие дома на пути «Тура» превращались в каскады камня и деревянных щепок – но не успели перестроиться в боевой порядок. Слишком долго медлили, размышляя. А потом уже было поздно.

Окружность прицельного маркера сомкнулась вокруг квадского рыцаря, шедшего в арьергарде и методично поливавшего пулеметным огнем руины. Со стороны могло показаться, что он ведет бой с лангобардами, но Гримберт уже знал, что это не было боем, лишь имитацией. Жалкой попыткой сокрыть истинную личину от преданных союзников. Что ж, ему не потребуется императорский сенешаль, чтобы вершить суд над изменниками.

Квад слишком поздно понял, что курс «Золотого Тура» был не странной прихотью рыцаря, а атакующим заходом. Он успел развернуться, успел даже приподнять орудия, внося поправку по вертикали, но больше не успел ничего, потому что четырехдюймовка «Тура» выдохнула в него почти в упор. Лобовая броня квада лопнула, точно панцирь рака в щипцах прислуживающего за маркграфским столом слуги, разве что наружу хлынул не соленый сок, а жидкость из охлаждающих систем. Гримберт не стал разглядывать его начинку, обрамленную причудливо выгнутыми бронепластинами – он уже разворачивался к следующему. Прицел был безупречен. Выстрел второго орудия попал прямиком в бронекабину, превратив квадского рыцаря в подобие обезглавленной статуи.

В боевые порядки квадов «Золотой Тур» вторгся, словно древний исполинский тавр, сея вокруг огонь и смерть. Опаленный и изъязвленный сотнями снарядных оспин, он больше не походил на золоченое божество. Он был духом возмездия – и возмездие пришло в горящий город.

Среди квадов поднялся переполох. Они не ожидали, что их предательство вскроется так быстро, а наказание за него последует столь стремительно и неотвратимо. Пехота, припав на колено, дала по нему залп из мушкетов, тяжелые пули вразнобой забарабанили по броне. Будь расстояние чуть большим, а их действия более слаженными, у них был бы шанс повредить что-то из оборудования «Тура» или даже заклинить сустав. Но момент был безнадежно упущен.

Рыцарь ворвался в их ряды, мгновенно смяв и опрокинув все построения. Его тяжелые лапы гремели по мостовой, калеча и разрывая пехотинцев, расшвыривая мертвые тела как тряпичные куклы. От этих ударов не спасала ни прочная кольчуга миланской работы, ни стальные кирасы. Где-то позади Гримберт слышал уханье шагов Магнебода и прочих рыцарей, но он не собирался терять драгоценное время, ожидая поддержки. Он собирался уничтожить столько предателей, сколько будет в его силах.

Квады не бросились бежать. Они были наемниками и хорошо знали цену тем деньгам, которые получали. Следующий залп был на удивление кучен, «Тур» отобразил несколько тревожных пятен цвета индиго, скупо комментируя результативность вражеского огня. Эти попадания были для него подобны укусам оводов для большого крупного животного – больше злили, чем представляли реальную опасность. Гримберт активировал крупнокалиберные пулеметы и провел мысленную черту по ощетинившейся мушкетами и пиками шеренге и это было похоже на соприкосновение ревущей раскаленной фрезы с мелкой сухой щепкой. Во все стороны полетели обрывки и лоскуты, звенящие фрагменты кольчуг и пробитые шлемы, осколки костей и какое-то рваное тряпье…

Туринские рыцари присоединились к бою с опозданием, но слаженно. Волна из металла врезалась в поредевшие порядки квадов, сметая их, точно огромная коса. За лаем пулеметов и малокалиберных орудий почти не было слышно криков, а может, квады предпочитали умирать молча.

Эфир наполнился торжествующими возгласами – это рыцари Турина отмечали свои первые успехи. Встретив наконец врага, который не прячется в тени и не норовит уползти в ближайшую трещину, они не скрывали ликования, смыкая челюсти на вражеской глотке. Краем глаза Гримберт заметил легкую пульсацию пятна, возвещающую об активности на первом радиоканале, но переключаться на него не стал. Плевать, что несет Лаубер, сейчас ему нужно управление своими людьми.

Квады всегда славились как дисциплинированные и меткие пехотинцы, те немногие рыцари, которые были в их рядах, оказались уничтожены в первые же минуты боя. Но это не значит, что они были безоружны перед лицом новой опасности.

На глазах у Гримберта «Рычащий Дракон», орудовавший на правом фланге, вдруг споткнулся, окутавшись ворохом тусклых искр, и зашатался, бессмысленно размахивая дымящимися орудийными стволами. В следующий миг что-то со скрежетом смяло его бронекапсулу, раздавив Бавдовеха Злого в тисках из смятой стали и осколков бронестекла. Стоящий рядом «Бафомет» огрызнулся было огнем, но тотчас сам зашатался, когда вражеский снаряд разнес вдребезги его коленный сустав.

Квадские штурмовые трициклы. Гримберт совсем забыл про них. Тяжелые бронированные чудовища с плоскими мордами ползли в авангарде квадов, сметая огнем своих исполинских орудий редкие баррикады лангобардов и разнося в клочья выявленные огневые позиции. К бою они присоединились с опозданием, но почти сразу заставили туринских рыцарей пожалеть о своей поспешности. Они ползли по мостовой, точно доисторические пресмыкающиеся в тяжеленых панцирях, приземистые, обманчиво неспешные, вышвыривающие из-под огромных зубчатых колес битый булыжник. Время от времени то один трицикл, то другой замирал на мгновение, чтобы выстрелить, и вновь приходил в движение.

«Кровоточащий Венец» замешкался и получил сразу два попадания, вдребезги разбивших его лобовую броню. «Сумеречный Мститель» попытался прийти к нему на помощь, но рухнул грудой дымящихся обломков неподалеку.

- Не стоять! – рявкнул невидимый Магнебод, - Манёвр!

Он был прав. Трициклы квадов были грозным оружием, однако оружием, созданным для штурма крепостей и укрытий, а не для маневренной битвы с противником, превосходящим их в мобильности. Их бронированные туши были неповоротливы и громоздки, а приводы наводки не позволяли им сопровождать цель, перемещающуюся с высокой угловой скоростью. «Багряный Скиталец» первым продемонстрировал это, в несколько огромных шагов выйдя из простреливаемой зоны ближайшего трицикла и всадив снаряд тому в бок. Бронированная коробка полыхнула скворчащим оранжевым пламенем через амбразуры. Спустя несколько секунд вспыхнула и вторая, третья попыталась отступить, но забуксовала в уличном завале.

Красный сполох в визоре мигал все более тревожно – молчавший ранее первый канал теперь, казалось, разрывался от количества новых сообщений. Досадливо дернув головой, Гримберт мысленно переключил частоту.

- …немедленно! – Гримберт не успел разобрать сказанного, узнал лишь встревоженный голос Алафрида, - Какого дьявола ты творишь?

Гримберту не раз приходилось воевать под началом императорского сенешаля, он знал, что в бою герцог де Гиеннь отличается спокойствием и лаконичностью. Чтобы вывести его из себя, должно было случится что-то действительно серьезное.

- Гримберт! Прием! Немедленно остановись!

Гримберт всадил короткую очередь из крупнокалиберного пулемета в здоровяка-пехотинца, раскроив его вместе с панцирем. В горячке боя смысл сказанных слов доходил не сразу, будто им приходилось пробираться через густые шипы палисада.

- Что такое? – огрызнулся он, заставляя тяжелую голову «Тура» ворочаться в поисках новых целей.

- Мне поступают сообщения. Ты напал на квадов!

- И не остановлюсь, пока не перебью их до последнего человека! Осколками их костей я вымощу дорогу в Турине!

- Немедленно прекрати эту бойню! – приказал Алафрид, - Ты сошел с ума!

- Квады – предатели! Дьявол, переключись на Лаубера, он подтвердит!

- Ты погубишь всех нас! – прогремел сенешаль, - Если что-то и может спасти штурм, то это квады. Их техника, их пехота… Рыцари слишком уязвимы в уличных боях, мы уже потеряли гораздо больше, чем ожидалось!

В нескольких футах от головы «Тура» мягко и беззвучно возникла инверсионная струя от выстрела динамо-реактивной пушки. Мгновенно поймав в фокус ее источник, Гримберт полоснул по нему лучом лайтинга, превратив пусковую установку вместе с обслугой из квадов в скупо чадящий костер.

- Остановись! Ради всего святого, остановись, Гримберт!

Проклятый трус!.. Гримберт едва не зарычал от переполнявшей его ярости. Так боится за свою проклятую армию, что готов помиловать предателей, бьющих в спину! Грязный лицемер, императорская подстилка… Окажись он тринадцать лет назад под стенами осажденной Женевы, небось, тоже струсил бы, как Лаубер. Отсиделся бы в безопасности, наблюдая за тем, как гибнут один за другим преданные отцовские вассалы…

Ненавижу.

Какой-то квад, вооруженный гизармой, попытался прошмыгнуть мимо «Золотого Тура», не подозревая, до чего быстры рыцарские сервоприводы. Патронов в пулемете больше не было, поэтому Гримберт ударил его стволом орудия, точно копьем, переломав пополам прямо в доспехе и вмяв в стену. Еще один превратился в бесформенный окровавленный ломоть, когда «Тур» опустил на него свою тяжелую стальную лапу.

- Я не терплю предателей, Алафрид! – процедил Гримберт, - Как не терпел их мой отец. Я ведь предупреждал тебя о квадах! Говорил, что им нельзя доверять, но ты…

Гримберт почувствовал, что вновь говорит в пустоту. Быстрый взгляд на визор подтвердил, что связи нет, но теперь виной этому были не помехи и не ионизация воздуха. Первый канал молчал, точно выжженный город, несмотря на то, что чуткое ухо «Тура» фиксировало множественные передачи на его частоте.

Что-то отрезало его от общей волны. Сделало глухим. Вероятно, какая-то новая хитрость лангобардов, направленная глушилка или что-то наподобие того. Сейчас, когда перед ним живые враги из крови и плоти, он не станет с этим разбираться, но потом…

Бой почти кончился. Даже выдающаяся дисциплина квадов была не безгранична. Боевые порядки смялись, изломались, поплыли – и вдруг обернулись беспорядочно бегущей толпой, в которой стальные воины Турина вели свою жатву, точно гигантские волки в стае бегущих овец. Отрывисто стучали короткие очереди, хрустели сминаемые кости. Выжженные улицы покрывались неподвижными телами.

Не победа, сказал себе Гримберт, машинально озираясь в поисках уцелевших целей, на которые не жаль было бы потратить снаряд. Еще не победа. Многочасовая горячка боя выедала его изнутри, просторный кокпит «Золотого Тура» казался ему тесным, унизанным шипами, сдавившим со всех сторон, будто железная дева.

Не победа, но еще один шаг к ней. Гримберт заставил себя успокоиться, вернуть холодную прозорливость вычислительной машины. Может, этих шагов придется сделать больше, чем он предполагал, но суть от этого не изменится. Пусть с невольными изменениями и неточностями, его план будет претворен в жизнь.


***


«Багряный Скиталец» остановился возле «Золотого Тура». Изрешеченный снарядами, закопченный, дергающийся при каждом движении, он походил бы на смертельно раненного человека, если бы состоял из плоти. Сталь прочнее, но и она имеет свой запас прочности. И пока он не достигнут, рыцарь остается верен своей клятве.

- Паршивое дело, - голос Магнебода скрипел и прерывался, - Во имя геморроя Святого Маврикия, что-то скверное тут происходит, Гримберт.

- Квады получили то, что заслуживали. Предателей ждет смерть.

- Я не об этом, - рыцарь шевельнул покрытым вмятинами шлемом бронекапсулы, повторяя нетерпеливое движение сидящего внутри Магнебода, - Если они и предали своего императора, то это самые глупые предатели в мире. Они тысячу раз могли всадить нам кинжал в бок, пока мы завязли в уличных боях. Могли сразу отправить трициклы – потерь было бы несопоставимо больше. Однако они держались так, будто не ощущали угрозы с нашей стороны. Не готовились к бою с нами. Квады коварны, но они не дураки. Понимаешь?

Гримберт не понимал, но ощутил, как внутри, где-то там, где душа соприкасается со внутренними органами, шевельнулось что-то тревожное, липкое, холодное. Будто крыса, шмыгнувшая в темном чулане.

Про измену квадов первым сообщил Лаубер. И подтвердили остальные – Теодорик и приор Герард. Ошибки не было. И все же что-то внутри ныло, как застарелый нарыв, что никак не прорвется, нагнетаемый застоявшимся горчим гноем.

Негромкий щелчок рации возвестил о том, что в их беседу кто-то бесцеремонно вторгся.

- Приближаются рыцари, - доложил Лейбофлед Третий, - Юг, юго-запад, север. Множественные сигнатуры на визоре.

Гримберту не понравился его голос – слишком озабоченный. Обычно Лейбофлед бывал озабочен лишь тем, как бы затащить после боя в постель пару девок посочнее.

- Лангобарды? Квады?

- Никак нет, господин маркграф. Судя по моделям и гербам, женевские рыцари по большей части. Или это помехи или они отключили блоки распознавания «свой-чужой». Они не отображаются на тактическом планшете, но я имею визуальный контакт.

- Направление? – быстро спросил Гримберт.

На тактическом планшете появилось несколько неуклюжих стрелок – Лейбофлед лучше управлялся с кубком, чем с картами - но общая диспозиция была понятна. Синие стрелки извилисто ползли между контуров уцелевших домов, окружая с трех сторон россыпь рыцарских пиктограмм.

- Тут не только женевцы, - голос Магнебода отчего-то похолодел, - Тут и прочие. Я вижу сигнатуры приданных Лауберу частей. И все они двигаются к нам. Почему они здесь? По плану направление их удара гораздо севернее. Должно быть, решили изменить планы, чтоб прийти к нам на помощь…

- Помощь от Лаубера? – Гримберт усмехнулся и только тогда заметил, что его губы искусаны в кровь, - Скорее я поверю в то, что Святой Петр придет на помощь язычникам!

Усмешка далась ему непросто. Внутри, на самом донышке души, что-то саднило, отравляя мысли. Так иногда бывает с хлебным вином, когда ленивый крестьянин закупорит в сосуд добрую вызревшую брагу, не заметив следы спорыньи. Через какое-то время оно превратится в яд, оставив на дне бутыли слизкий миазматический осадок.

- Как-то чудно они идут, - пробормотал кто-то из рыцарей, чьего голоса Гримберт не узнал, - Не по-походному.

- Не нравится мне это… - пробормотал Магнебод, - Больно уж похоже на огневой мешок…

Гримберт и сам это видел. Клинья женевских рыцарей раскрывались навстречу уцелевшим туринцам подобно исполинским цветам. Развертывание в боевые порядки, вот как это называется, прошипел ему в затылок чей-то незнакомый голос. Классическая тактическая схема из тех, что тебе знакомы наизусть. В таком порядке не движутся на помощь, мой друг…

Гримберт ощутил, как скрипят его собственные зубы, едва не перетирая друг друга.

Лаубер. Ядовитая змея Лаубер, которая будет извиваться даже с переломанной спиной, силясь укусить обидчика. Ах черт, он ожидал от Лаубера всякого, но в этот раз он, кажется, превзошел сам себя. Решился на немыслимо наглый трюк.

Он все распланировал верно. Сенешаль далеко, связи с ним нет. В кипящем котле, который зовется Арборией, давно перемешались боевые порядки и построения, вымпелы и флаги. А тут еще мятеж квадов под боком… Не удивительно, что граф Женевский решил обратить в свою пользу эту ситуацию. Покончить со старым врагом, воспользовавшись царящей неразберихой.

Ловко, ах, ловко! Гримберт рассмеялся жутким лающим смехом. Момент для удара выл выбран наилучшим образом. От Туринского знамени осталась жалкая горсть рыцарей, а силы Лаубера пусть и подточены, но все еще внушительны. Один решительный натиск – и все кончено. После боя удрученный граф Лаубер доложит убитому горем сенешалю о том, что несмотря на все предпринятые меры маркграф Туринский Гримберт погиб в бою с мятежными квадами, являя собой образец рыцарского мужества.

- Всем, кто меня слышит… - Гримберт выдохнул эти слова в эфир, еще не зная, что произнесет следом, но быстро собрался с духом, - Отступаем на восток, сохраняя боевой порядок.

- Никак с женевцами придется схватиться, мессир? – спросил кто-то опасливо.

Не все из рыцарей Туринского знамени были обучены грамоте, не все разбирали сложные тактические этюды, но для того, чтоб понять происходящее, не требовалось быть знатоком математики. Все и так было яснее ясного – задачка, с которой справится последний оруженосец.

- Отступаем в оборонительном порядке, – приказал Гримберт, - В ста туазах позади есть площадь. Готовимся к обороне по ее периметру. Первыми огонь не открывать, но руки держать на гашетках. Если женевцы думают, что смогут взять нас, точно жареных гусей, их ждет неприятный сюрприз!

- Дельная мысль, - мрачно согласился Магнебод, - Может, и продержимся, пока Алафриду не донесут…

Площадь была небольшой, выстроенной вокруг старого, христианских еще времен, собора. И хоть сам собор превратился в подобие обугленного пальца под огнем тяжелых орудий, свободного пространства возле него оставалось достаточно, чтоб расположиться для обороны. Противник вынужден будет приближаться по заваленным камнем и горящим улицам, не имея свободы для маневра, что дает некоторое тактическое преимущество. Но до конца оценить его Гримберт не успел.

- Гримберт, маркграф Туринский, также именуемый Пауком! Я, граф Лаубер из Женевы, вассал императора франкской империи, требую твоей немедленной сдачи. Если хочешь сохранить жизнь себе и своим людям, уповая на справедливость короны, немедленно прикажи своим рыцарям заглушить реакторы. В противном случае я не могу гарантировать, что ты проживешь достаточно долго, чтоб предстать перед судом.

Этот голос пронесся над городом подобно вихрю. Оглушительный и вибрирующий, он был так силен, что уцелевшие Туринские пехотинцы хватались за головы, прикрывая уши. Прямо глас Господний, с усмешкой больше похожей на оскал подумал Гримберт, не хватает разве что горящего куста. Впрочем, горящих домов все еще в достатке…

- Не пытайся оказать сопротивления и не предпринимай действий, которые могут быть расценены как враждебные. Отдай приказ всем своим рыцарям дезактивировать доспехи. Выходи сам, безоружный, подняв руки. Не ухудшай свое и без того скверное положение.

При одной только мысли о том, что придется выбраться из «Тура» и шагать к Лауберу, подняв руки, у Гримберта защипало под сердцем. Графу Женевскому была нужна не просто победа, ему требовалось унижение. Расплата за все годы борьбы.

Поздно, самоуверенный ты дурак, подумал Гримберт, лихорадочно пересчитывая уцелевших рыцарей, пятящихся к площади. Получив кратковременное тактическое преимущество, ты уже думаешь, будто выиграл битву. А ведь где-то сейчас уже точится топор, которым палач снесёт под корень твою голову. Впрочем, нет, топор для тебя будет чересчур хорош. Я попрошу Алафрида придумать для тебя нечто более интересное. Вытягивание жил. Колесование. Оскопление. Четвертование. Сжигание внутренностей или, быть может…

- Дело дрянь, - хладнокровно сообщил Магнебод, чей «Багряный Скиталец» тоже медленно пятился, водя из стороны в сторону стволами орудий, - Их самое малое полсотни и все прибывают. А нас – неполная дюжина, и половина уже без боеприпасов.

Гримберт был вынужден согласиться с его нехитрой стратегической выкладкой. В зареве пожаров, раздирающих трещащую и чадящую дымом Арборию, уже можно было различить приближающиеся фигуры, шествующие сквозь огонь с грацией механических кукол. Гримберт не видел их гербов, но отчетливо разбирал цифровые сигнатуры.

Их много, понял он с опозданием. Их чертовски много, как для отряда, прошедшего ад юго-восточных ворот. Клеф оказался вовсе не так хорош, как думалось. Или, что вероятнее, он уже сбежал из города, плюнув на все договоренности и сделки. Что ж, и до него рано или поздно дотянется рука маркграфа Туринского…

- Гримберт? – в голосе Магнебода впервые послышалось что-то вроде неуверенности.

Старший рыцарь тоже все понял. Быстрее, чем его собственные бортовые вычислители подвели сухой статистический итог предполагаемому бою. Три-четыре минуты огневого контакта, не больше.

- Старый стервятник, - Гримберт через силу ухмыльнулся, - Кажется, граф Лаубер решил сыграть по-крупному. Каким-то образом заглушил связь и решил разделаться со мной. Очень мило с его стороны.

- Гримберт!

- Когда Алафрид узнает об этом, то разорвет его на части безо всякого суда. Нам надо лишь продержаться немного времени, мой друг. Уверен, сенешаль уже пытается разобраться, что происходит.

«Багряный Скиталец» ворочал тяжелыми орудиями, переводя их с одной цели на другую. Целей делалось все больше, Гримберт больше не отмечал их, тактический планшет и без того пульсировал десятками тревожных огней. Вражеские рыцари приближались к ним с трех сторон. Мерно шагающие громады, ощетинившиеся орудиями и жалами излучателей, прикрытые тяжелыми пластами доспехов. Они обступали площадь со всех сторон, захватывая перекрестки и улицы и отражая металлической броней сполохи горящих руин. Не было ни выстрелов, ни боевых кличей, ни рева горна – только лишь скрежет многотонных махин. Даже воющая от боли Арбория, превратившаяся в каменное месиво, казалось, на миг затихла в немом ожидании. Сотрясающая город канонада обратилась редкими, вразнобой, залпами.

Впереди всех шел великан, неспешный и величественный, как придворный палач, собирающийся приступить к ритуалу. Угловатый непропорциональный торс с литым нагрудником, изломанный профиль которого напоминал нос боевого корабля, созданный для того, чтоб давить и разрывать вражеские суда. Ходовая часть скрыта латной юбкой, издающей при ходьбе негромкий металлический звон. На плечах великана ворочался тяжелый шлем-хундсхугель, нижняя часть которого, пронизанная множеством вентиляционных отверстий, огромным клювом выдавалась вперед. И орудия – много изготовленных к стрельбе орудий, которые, в отличие от орудий Магнебода, не метались от одной цели к другой. Остатки домов превращались в крошево под его ногами, костры прыскали искрами.

«Урановый Фенис». Личный доспех графа Женевы.

Гримберт застонал, изнывая от желания всадить сдвоенный залп прямо в тяжело ворочающийся на плечах махины хундсхугель. Разрушительной мощи двух четырехдюймовых снарядов было достаточно, чтобы проломить все слои защиты, превратив его содержимое в нежный парной паштет сродни тем, что подаются при императорском дворе. Но Гримберта никогда бы не прозвали Пауком, если бы он действовал опрометчиво, не отдавая себе отчета в последствиях. «Золотой Тур» порядком потрепан и истощен, приводы наводки утеряли былую точность. Если слухи на счет непревзойденной реакции графа Лаубера верны, шанс поразить цель делается прискорбно низким – один к ста, не больше того. Даже если ему это удастся, надежды увидеть результаты выстрела нет – «Золотой Тур» окажется сметен шквальным огнем женевского знамени вместе с последними уцелевшими рыцарями Турина.

Спокойно, приказал он себе, чувствуя предательские спазмы в желудке.

Может, обойдется без боя. Может, это всего лишь попытка запугать, сломить, заставить сдаться. Мне надо лишь немного времени, чтобы Алафрид сумел среагировать. Во что бы то ни стало не допустить стрельбы…

Он включил громкоговорители «Золотого Тура».

- Говорит Гримберт, маркграф Туринский, - говорить было тяжело, зубы едва не лязгали, точно подточенные ржавчиной челюсти капкана, - Если тебе нужна моя жизнь, ты вправе потребовать ее себе, как полагается среди честных рыцарей. Выходи вперед – и посмотрим, так ли ты силен, как треплют твои сладкоголосые миннезингеры. «Урановый Феникс» против «Золотого Тура»!

После оглушающей канонады тишина, нарушаемая лишь отдаленным треском мушкетов, казалась невыносимой. Несмотря на то, что хронометр «Тура» оценил ее длину лишь в несколько секунд, каждая из них показалась Гримберту исполинским валуном, водруженным на его скрипящий от напряжения хребет.

- Предатель не вправе рассчитывать на поединок. Только на милость суда.

Тоже какая-то игра. Мысли Гримберта, оглушенные боем и клокочущими в крови химическими соединениями, метались черными воронами, хищно разевая клювы.

Трудно сосредоточиться. Трудно понять. Проклятье, кажется, у «Тура» вышла из строя система вентиляции, в бронекапсуле отчетливо пахнет сладким запахом паленого мяса – запахом, которым успел пропитаться весь город…

- Стой на месте, - предупредил он Лаубера, - Не знаю, что за пакость ты затеял в этот раз, но я даже не шевельнусь, пока здесь не появится сенешаль.

- Едва ли тебе стоит уповать на его заступничество. В этот раз ты зашел слишком далеко.

Гримберт пожалел, что не может сейчас прикрыть глаза – его глазами были всевидящие сенсоры «Тура». Ему требовалось несколько минут темноты и спокойствия, чтоб восстановить контроль. Где-то в его четком, продуманном и сложном плане возникла ошибка. Теперь он в этом уже не сомневался, лишь пытался ухватить ее за скользкий змеиный хвост. Если бы ему только немного времени, чтоб понять, перекроить по-живому, найти выход… Если бы только…

Но времени у него оставалось ровно половина секунды.


***


Кто выстрелил первым? Гримберт этого не знал.

В первый же миг боя он получил около двадцати попаданий, преимущественно в лобовую броню и шлем. Амортизационная паутина не спасла, как не может спасти ни одно устройство от такого количества кинетической энергии, которую поглотил «Тур» за считанные доли секунды.

Не было ни боли, ни тряски – он просто рухнул в черную дыру, точно в полынью, полную ледяной воды и окруженную пластами острого бесцветного льда. На какое-то время он испытал едва ли не блаженство. Здесь, по ту сторону, не было ни цветов, ни звуков. Одна лишь бездонная пустота, за которую цеплялись его бесплотные пальцы. Должно быть, такая блаженная пустота царила в мире прежде чем Господь Бог объявил начало первого дня и сотворил небо и землю. Наверно, у него тоже был какой-то свой сложный план и этот план тоже пошел не так, как требовалось…

Прежде, чем Гримберт успел додумать эту мысль, его ошпарило изнутри болью. В груди что-то оглушительно клекотало – быть может, его собственное сердце, раздавленное в лепешку и тщетно пытающееся протолкнуть кровь в разорванные вены. Отчаянно воняло сгоревшей изоляцией и рвотой.

Постепенно его сознание судорожными рывками стало выбираться из этой грохочущей бездны, видимо, «Тур» попытался восстановить нейро-коммутацию и сделал это достаточно быстро. Умная, надежная машина. На нее всегда можно положиться.

Он вынырнул из темноты так резко, что едва не заорал от боли – в виски вонзились трещащие колючие разряды, а мир перед глазами полыхнул таким множеством красок, что едва не выжег их дотла. Безумные мазки самых разных оттенков метались перед ним, из этих мазков складывались изображения, похожие на осколки разбитой фрески – невозможно было определить, в какой последовательности они происходят и как связаны друг с другом.

Визг снаряда, срикошетившего от правой ноги.

Скрежет осколков по каменной мостовой.

Развороченное тело рыцаря, похожее на вскрытую и еще дымящуюся консервную банку.

Чей-то оглушительный изматывающий крик, бесконечно звенящий в эфире.

Звучный плевок огнемета, от которого улица расцветает багровыми цветами.

Какие-то отрывистые команды по рации.

Рвотный спазм, заставляющий его скорчиться в бронекапсуле.

Сильный тычок в грудь. Холод в затылке. Грохот, от которого дрожит земля под ногами.

Гримберт не думал, что очнется. Его тело было разбито, размозжено, превратилось в кровавый кисель с плавающими в нем обломками костей. Голова лопнула от невыносимого жара, заставив остатки мозга со все еще подключенными нейро-штифтами шлепнуться на пол комком непропеченного теста.

Но он был еще жив. По какой-то причине – еще жив.

«Тур» повел головой, точно пьяный, и Гримберт вдруг обнаружил, что не ослеп. Картина, которую он видел, была окрашена в безумные и искаженные цвета, изображение плыло, а все предметы казались обманчиво-далекими и тусклыми, выгоревшими. Но он видел.

Арбория. Так назывался этот город, вспомнил он. Сейчас это не походило на город. Узкие улочки превратились в огненные ущелья, засыпанные битым камнем и стальными тушами павших рыцарей. Башни торчали среди огня как обломанные персты, указывающие в небо – тоже черное, обожженное, лишь с едва угадываемым сполохом солнца, зависшим где-то высоко-высоко.

- Хариобод, назад! Тебя обходят по левому флангу!

- Горит боеукладка… Святой Франциск…

- Турин вам не по зубам, грязные псы! Прикройте кто-нибудь!

- Снаряды закончились, выхожу из боя…

- Горю! Мать вашу, горю, сделайте же что-нибудь!..

- Алломунд, ты жив? Мне нужна помощь возле собора. Обходят с двух сторон. Алломунд! Господи, да где же ты?

- Надо отступать. И минуты не продержимся. Из тяжелых бьют.

- Ааааааа! Горююююю!

Гримберт машинально разрядил орудие в чей-то силуэт, мелькнувший среди дыма, и сквозь мучительную тошноту, от которой бился в конвульсиях желудок, ощутил мимолетное удовлетворение – попал.

Уже не одиннадцать, понял он, когда мысли обрели хоть какую-то плотность. Гораздо меньше. Он смог разглядеть лишь пять фигур, одной из которых, к его облегчению, оказался «Багряный Скиталец». И выглядел тот так паршиво, как не выглядел даже в самые плохие свои времена. В броне зияли огромные дыры, перебитые трубопроводы пачкали камень под его ногами маслом и охлаждающей жидкостью, движения были несогласованными и резкими, как у марионетки, которой управляет неумелый хозяин. Но «Багряный Скиталец» все еще вел бой.

- Магнебод!

- Скверное дело, - старший рыцарь, едва держась на ногах, выстрелил куда-то вдаль из лайтинга, - Минута-две, не больше. Мерзавцы хорошо пристрелялись. Выбивают нас, как дичь на охоте.

Дома вокруг них лопались от прямых попаданий, высыпая на заваленные улицы груды обломков вперемешку со сломанными перекрытиями. Земля ходила ходуном, из нее то и дело вырастали черные дымные сталагмиты, быстро превращающиеся в бесформенные пороховые облака. Уцелевшие рыцари из Туринского знамени, сдерживали наступление Лаубера, укрываясь за уцелевшими домами и разряжая свои орудия в ухающую и бурлящую темноту. Иногда оттуда доносился грохот, говорящий об удачном попадании, или даже яркая вспышка. Но это не было боем в том смысле, которое употребляется в пособиях по рыцарской тактике. Это была попытка оттянуть неизбежное.

На глазах у Гримберта один из его рыцарей рухнул, придавленный обломками здания, в которое угодил тяжелый снаряд. Ему удалось отшвырнуть несколько каменных плит, придавивших его ноги, но следующий меткий выстрел сорвал шлем с его туловища, заставив механическое тело безвольно осесть в пыль.

Еще один рыцарь стоял неподалеку, не обращая внимания ни на падающие у его ног снаряды, ни на приближающихся противников. Он трясся, будто в лихорадке, отчего стволы пушек нелепо дергались, а ноги едва не пританцовывали. Лишь приглядевшись, Гримберт заметил жирные языки дыма, вырывающиеся сквозь щели в его броне, и все понял. Рыцарь горел. Его нелепая пляска была лишь отражением сжигаемого в огромной стальной печи человека, с нервной системой которого он все еще был связан.

Шатаясь, Гримберт сделал несколько шагов. «Золотой Тур» двигался тяжело и медленно, он словно тащил на себе неподъемный груз весом с целый собор, дребезжали сорванные пластины брони, правая нога подгибалась, едва удерживая вес тела.

Слишком много попаданий пришлось выдержать за последние часы. Если бы не запредельная живучесть «Тура», он уже лежал бы между прочих, безвольная механическая кукла с мертвецом внутри. Но «Тур» не собирался сдаваться. Он все еще двигался, все еще выполнял приказы, хоть и ужасно медленно. С трудом удерживая прицельные маркеры, Гримберт заставил его поднять орудие и выстрелил, совместив прицел с ближайшей алой отметкой. Гироскопы взвыли от нагрузки, гидравлика протестующе заскрежетала, но приводы наводки сработали безукоризненно – вражеский рыцарь пошатнулся и медленно завалился вперед, как крепостная башня с подорванным фундаментом.

Почти мгновенно «Тур» загудел от сотрясения и пошатнулся так, что весь мир перед глазами Гримберта едва не сделал кувырок. Ответное попадание было точным и разрушительным. Кумулятивный снаряд прожег броню левого наплечника, превратив сложнейшую начинку орудийной установки из электроники, силовых приводов и автоматов наводки в кипящий железный шлак. Гримберт зарычал, словно ему самому отрубили руку.

За силуэтами горящих зданий вновь мелькнул «Феникс» - неспешное бронированное чудовище в окружении свиты стальных палачей. Его орудия монотонно работали, превращая здания вокруг обороняющихся в тлеющие руины. И дело было отнюдь не в приводах наводки орудий, понял Гримберт. Лаубер методично размалывал препятствия на своем пути, облегчая своей свите наступление.

Спасаясь от бьющих с разных сторон фонтанов шрапнели, «Багряный Скиталец» выступил на несколько футов за угол дома, служившего ему укрытием. Опрометчивое движение. Гримберт собирался было окликнуть его, но не успел. Над Арборией прокатился гул, тяжелый, как колокольный звон, а «Скиталец» содрогнулся всем корпусом, так, словно в него ударил крепостной таран. Прямое попадание, понял он безотчетно. Смертельный для доспехов такого класса. «Скиталец» пережил десятки битв, но память об этой уже не украсит сигнумом его броню.

- Все, - бросил Магнебод, - Конец. Отвоевался.

Удивительно, сейчас в его голосе не было ни напряжения, ни усталости, напротив, какое-то запредельное спокойствие. Умиротворение человека, который вдруг осознал нечто настолько важное, по сравнению с чем горящий город уже не имеет никакого значения. «Багряный Скиталец» медленно кренился, роняя вокруг себя осколки искрошившихся от страшного бронеплит. Обрывки силовых кабелей свисали из пробоины, точно кишки из распоротого живота.

- Отходи! – крикнул Гримберт, сам испытывая жгучую боль в животе, точно это ему под дых угодил снаряд «Феникса», - Назад! Я попытаюсь прикрыть! Отступай, старик!

«Багряный Скиталец» попытался пошевелиться, тяжелый шлем заскрежетал на плечах.

- Поздно. Силовую вышибли, редукторы тоже к черту. А все же хорошо сработали, дьяволы…

Магнебод говорил тяжело и медленно, но злости в его голосе не было. Только усталость, тяжелая, как бронированный доспех весом во много квинталов.

- Уходи под прикрытие! – приказал ему Гримберт, - Тащи свою рухлядь за камень! Ну!

«Скиталец» не шевельнулся. Стоял на прежнем месте, не обращая внимания на тяжелую дробь автоматических пушек, вышибающую из него осколки с каждым попаданием.

- Убирайся.

- Что?

- Убирайся к черту отсюда. Обратно к юго-западным воротам. Если повезет и дотянешь, есть шанс спастись. Попытайся добраться до Турина. Там… стены. Там… защита. Лаубер не посмеет.

Гримберт не сразу понял, о чем тот говорит. А поняв, ощутил в щеках раскаленные пульсирующие пятна – точно под кожу впрыснули расплавленный металл.

- Маркграф Туринский не бежит из боя!

Радиосвязь хрипела и трещала, как умирающая куница, которую треплют зубами охотничьи псы. Но следующую фразу Гримберт услышал так явственно и четко, будто Магнебод произнес ее своими морщинистыми губами ему прямо в ухо:

- Ты идиот, Гримберт.

- Что?

- Мнил себя самым хитрым пауком, верно? Пока не стало по-настоящему жарко. Посмотри, к чему все это привело. Посмотри на своих рыцарей, мессир.

Гримберт попытался вновь ощутить ту ярость, что вела его в бой. Сейчас она была нужна ему – вся до капли. Но вместо знакомого жара, дававшего ему силы и уверенность, он вдруг ощутил мертвый холод покрывшейся окалиной стали – будто запустил руку в давно угасший реактор. Ярости не было, вместо нее по телу полз страх, вонзавший свои коготочки в каждую пору кожи, распространяя по венам гибельный яд.

- Я приказываю тебе…

- Не будь идиотом хотя бы сейчас, Гримберт. Отходи. Беги к чертовой матери. Мы попытаемся прикрыть тебя. Может, я даже закачу пару горячих его сиятельству графу Женевскому… Беги!

Гримберт пошатнулся и начал пятиться. «Золотой Тур» двигался неуклюже и непослушно – он не понимал, чего хочет от него хозяин. Он, привыкший обрушиваться на врагов всей своей многотонной яростью, с трудом интерпретировал получаемые сигналы, натужно переводя их в обычные механические команды.

Гримберт пятился, не отдавая себе отчета в том, что делает. Пятился, оставляя на выжженной, чадящей дымом площади три одиноких силуэта, одним из которых был поникший «Багряный Скиталец». Какой-то контур его мозга равнодушно сделал тактическую выкладку – отойти те уже не успеют. Из окрестных улиц на площадь с нечеловеческой грацией выныривали хищные силуэты вражеских рыцарей и сразу устремлялись в бой, полосуя небо серебряными и золотыми нитями трассеров. Несколько раз ухнул тяжелый калибр, отрывисто залаяли автоматические пушки…

Они продержались пятнадцать секунд. Даже у стали есть свой предел прочности.

«Забойщик» инстинктивно попытался отойти в сторону, отбиваясь от наседающих на него противников шипящей полосой лайтера, но почти сразу получил несколько прямых попаданий в уязвимую ходовую часть и повалился, как подсеченное дерево, разбрасывая из проломленной груди снопы искр. «Мантикора» прожила на две секунды больше. Кто-то из нападавших заклинил метким выстрелом ее башню, после чего машина накренилась, беспомощно раскачиваясь из стороны в сторону. Два или три кумулятивных снаряда мгновенно выжгли ее изнутри.

«Багряный Скиталец» сопротивлялся дольше прочих. Даже не способный толком маневрировать, лишившийся основных орудий, он двигался короткими рывками по площади, исступлено полосуя наседающих противников из спаренных пулеметов. Он уже не мог причинить им вреда, но и сдаваться без боя не собирался. Гримберт неотрывно глядел на него, разворачивая недоуменно гудящего «Тура». Пора уходить. Несмотря на то, что золоченый цвет давно сошел с опаленной брони, женевские рыцари быстро узнали его силуэт и уже принялись наседать со всех сторон, испытывая прочность уцелевших бронепластин беглым артиллерийским огнем. Пока они не рисковали сближаться вплотную, кружили поодаль, точно стая голодных гиен, опасаясь связываться с раненым, но все еще могучим хищником. Ждали сигнала. И Гримберт знал, что сигнал скоро последует.

Уходить. У «Золотого Тура» даже с поврежденной ногой все еще приутствует преимущество в скорости. На узких горящих улочках Арбории у него еще есть шанс затеряться, но если останется – нет.

«Багряный Скиталец» прижался спиной к остову здания, усеивая остатки мостовой под ногами латунными водопадами израсходованных гильз, стволы пулеметов раскалились от жара. Он дергался и вздрагивал от постоянных попаданий, шатаясь и едва удерживая равновесие, но все еще держался на ногах, несмотря на то, что его бронированный корпус давно напоминал кусок бесформенной стали.

А потом здание за его спиной лопнуло и осело потоками каменного крошева, площадь враз затянуло туманом из цементной пыли. Но даже сквозь него Гримберт увидел жуткий клювоподобный хундсхугель «Уранового Феникса», испещренный вентиляционными отверстиями. Хищный стальной клюв кладбищенского ворона.

«Багряный Скиталец» развернулся к новому противнику. Его жалких пулеметов хватило бы разве что поцарапать краску на груди великана, но даже такой возможности граф Лаубер ему не дал. Орудия вспомогательного калибра в спонсонах на его плечах дали три выверенных залпа. Монотонных, через равный интервал. Не яростный удар, но холодный математический расчет.

«Скитальца» отшвырнуло, как игрушку, в сторону полетели клочья сорванной брони. В этот раз подняться он уже не смог. Рыцарь отвоевал свое. Спасибо, старый друг, мысленно прошептал Гримберт, продолжая отступать, спасибо тебе за каждую выигранную секунду. Граф Лаубер не упустит возможность захватить тебя в плен, но не сомневайся, я выкуплю тебя, даже если мне придется заплатить за это тысячу флоринов золотом старой чеканки.

Покрытый вмятинами и пробоинами бронеколпак «Багряного Скитальца» дрогнул. Гримберт мог не верить своим глазам, но не доверять совершенным глазам «Золотого Тура» у него оснований не было. Он ясно видел, как из кабины поверженного рыцаря выбралась шатающаяся, крошечная на фоне обступивших ее стальных великанов, человеческая фигурка.

Сир Магнебод выглядел паршиво. Борода залита кровью, одна рука висела плетью, зато в другой был крепко зажат короткий меч. И использовал он его не как костыль. Шатаясь, Магнебод сделал несколько шагов по направлению к нависающему над ним «Фениксу». И поднял меч, направив его острием вверх.

Он приглашал графа Лаубера на бой. Один на один. Без доспеха. Как в старые добрые времена.

Нависший над ним «Феникс» с интересом изучал противника. Огромная человекоподобная глыба из закаленной бронированной стали. Даже холостого выстрела его орудий хватило бы для того, чтоб превратить Магнебода в пепел. Но он не стрелял. Он медленно поднял свою стальную птичью голову и взглянул на отступающего Гримберта. У рыцарского доспеха не было даже глазных отверстий, но Гримберт вдруг отчетливо ощутил на себе взгляд холодных ничего не выражающих глаз графа Женевы.

- Нет, - пробормотал он в молчащий радиоэфир, - Нет, слышишь, ты…

Механическая нога «Феникса» резко поднялась. И прежде чем Магнебод успел сделать шаг в сторону, тяжело опустилась. В страшной какофонии артиллерийской канонады сложно было различить даже отдельные выстрелы, но Гримберту показалось, будто он услышал влажный треск, с которым фигура старшего рыцаря скомкалась и пропала – будто и не существовала никогда вовсе.

Он повернулся и побежал.


***


Он чувствовал себя, как Святой Доминик Авиньонский, бегущий из ада. За Святым Домиником тоже гнались демоны, лязгая зубами, но эти демоны были не из раскаленного металла, они не грохотали за его спиной тяжелыми механическими ногами, не рычали двигателями и не лаяли стальными голосами. Святого Доминика охраняла вера, которая помогла ему спастись. Гримберт хотел бы иметь хотя бы сотую долю его веры в то, что ему удастся выбраться живым из города.

Узкие улочки Арбории, куда его загнала погоня, не были приспособлены для машины таких габаритов, как «Золотой Тур». Но он не мог позволить себе терять секунды, меняя маршрут – это играло на руку преследователям. Не сбавляя скорости, он врезался в узкие каменные устья, разбрызгивая вокруг себя стекло, камень и дерево, оставляя за спиной покосившиеся дома и их голосивших от ужаса обитателей.

Кропотливо составленная «Туром» карта была почти бесполезна. После шести часов штурма город изменился настолько, что даже его коренные жители могли не узнать окрестностей, столь сильно исказили их пламя и сталь. На месте многих улиц оказывались завалы, иногда целые кварталы лежали в руинах. Остовы домов, соборов, фабрик и особняков были похожи на дымящиеся тела огромных животных, из них торчали треснувшие кости колон и перекрытий.

То тут, то там «Тур» спотыкался о тела рыцарей – груды искореженного железа, все еще испускающего едкий дым. Гербы на их корпусах чаще всего были и надгробием и единственной эпитафией. Счастливчиков восстановят и отправят вновь защищать империю – на север, юг, запад или восток. Тех, кому повезет меньше, растащат мародеры.

Наперерез «Туру» из боковой улицы выбрался неуклюжий рыцарь в старомодном, много раз чиненном доспехе, испещренном неуклюжими следами сварки. Не иначе, какой-то небогатый барон из графской свиты, а то и просто голодный раубриттер, спешащий урвать свой кусок от добычи, пока не навалились более опасные хищники. Ни кумулятивных, ни бронебойных снарядов у «Тура» не оставалось – Гримберт влепил ему осколочный прямо в скрытую громоздким топфхельмом бронекапсулу, ощутив секундный приступ ликования. Незадачливый барон отшатнулся и повалился плашмя, подняв облако пыли, мгновенно превратившись из угрозы в препятствие.

Ликование было коротким – сенсоры «Тура» регистрировали все новые и новые силуэты, выныривающие из боковых улиц. Эти были осторожнее – не спешили срывать дистанцию, поливая его издалека плотным огнем. От части снарядов ему удавалось уклоняться резким маневром, часть врезалась в дома, вновь и вновь окатывая бегущего «Тура» шрапнелью из кирпичных осколков, но оставшаяся часть неизбежно находила свою цель.

Попадание. Попадание. Попадание.

«Тур» хладнокровно фиксировал все новые и новые повреждения, отмечая их пылающими бусинами на общей схеме. Гримберт стиснул зубы до рези в висках. Огневая мощь «Золотого Тура» могла сокрушить любого вражеского рыцаря менее чем за три секунды, совокупная масса залпа легко это позволяла. Но, как и многие чемпионы, «Тур» был не превзойдён только тогда, когда сражался на своих условиях. В узких лабиринтах улиц, преследуемый десятками вражеских машин, сделавшийся из агрессивного хищника трусливо бегущей дичью, он не мог рассчитывать даже на паритет. Самая лучшая броня, изготовленная лионскими мастерами, освященная архиепископом, выдержит двадцать или тридцать попаданий, но тридцать первое ее пробьет.

Кажется, люди графа Лаубера отлично это понимали, потому и избрали такую тактику.

Засыпая «Тура» градом снарядов, каждый из которых в отдельности был слишком слаб, чтоб причинить доспеху серьезные повреждения, они неуклонно выматывали его, снижая и так не бесконечный запас прочности и ресурс.

Иногда ему удавалось подстеречь потерявшего осторожность преследователя и всадить в него снаряд, но такой случай представлялся нечасто. Графские рыцари действовали с похвальной осторожностью, выдерживая дистанцию и прикрывая друг друга. Не бой – охота. И дичь уже потеряла слишком много крови, чтобы оказать достойное сопротивление.

«Туру» было все хуже, Гримберт ощущал это собственным телом, сопряженным со стальным гигантом в единое целое нейро-штифтами. Его тянуло к земле, он ощутимо припадал на правую ногу, а приводы наводки разкалибровались настолько, что стрелять приходилось в ручном режиме, не доверяя более автоматике.

Повреждения ходовой части… Повреждения гидравлической системы… Частичный отказ систем оповещения… Выход из строя радара…

Гримберт то рычал от ярости, то всхлипывал от ужаса, заставляя измученного и шатающегося «Тура» бежать сквозь трещащий вокруг камень, то и дело вздрагивающий от накрытия ударной волны. Он пытался молиться, но куски из немногих выученных наизусть молитв тяжело звенели где-то на краю сознания, как осколки снарядов. Он изнывал от ужасного жара, раскалившего бронекапсулу – судя по всему, система охлаждения «Тура», надежная и продублированная как и все остальное, уже прекратила бесполезное сопротивление.

Еще полчаса, молил он машину. Дай мне выбраться из города. На открытом пространстве я смогу оторваться, даже если мне придется порвать силовые кабели и раскрошить дифференциалы. Добраться до походного лагеря. Там почти не осталось рыцарей, но есть слуги, есть понятливый и верный Гунтерих. Там у Лаубера не будет власти. Этот мерзавец хотел свести счеты во время суматохи, воспользовавшись штурмом, но он упустил свою возможность. Недооценил противника. Маркграф Турина – не какой-нибудь пес, которого можно безнаказанно затравить. Да, все рыцари его знамени погибли в Арбории. И верный Магнебод превратился в кровавую кляксу на мостовой. Но это не конец.

Напротив. Это начало.

Гримберт забывал про боль в искусанных до крови губах, когда думал об этом.

Он вернется. Все начнет заново, пусть даже на это потребуется еще тринадцать лет. Старые пауки не забывают, как плести свою паутину. Пусть он паук, плевать, но он дождется смерти Лаубера, как дожидаются восхода солнца. Дождется – и насладится ею, как самым изысканным полотном.

Проникающее повреждение боковой броневой плиты.

Критическое падение давления в маслопроводе.

Перегрев оболочки реактора.

Гримберт умолял «Тура» идти вперед. Когда-то могучий и сильный, тот был похож на раненого зверя, ревущего от боли и не разбирающего пути. Его редкие ответные выстрелы почти всегда уходили мимо цели. Осмелевшие рыцари Лаубера, пользуясь этим, сокращали расстояние, уже не осторожничая и не таясь. Хищник опасен, пока у него есть зубы. А «Золотой Тур» уже не был той смертоносной машиной, которая когда-то внушала страх и благоговение всей франкской империи. Он был куском дребезжащей стали, внутри которой трясся сдавленный со всех сторон комок истекающей страхом и болью человеческой плоти.

Пробитие левой нижней четверти спинной брони, множественные вторичные осколки.

Вышли из строя оба лепестковых клапана правой ноги.

Уничтожен основной торсион.

Критическая дисфункция… Потеря контроля… Отсутствие управления…

«Золотой Тур» не умирал, понял Гримберт. Он уже был мертв. Но он был упрямым и стойким металлическим хищником, даже умерев, он пытался выполнить волю хозяина подобно преданному вассалу. Гримберт то изрыгал страшные богохульства, призывая на голову несчастного «Тура» все адские муки, то умолял, едва не плача, как лучшего друга. Еще минуту… Нам бы выбраться за стену… Клянусь бородой Святого Петра, я восстановлю тебя. Сделаю еще сильнее и еще могучее. Покрою неувядающей славой. Заложу в Турине новый собор в твою честь. Только продержись, только…

Городская стена открылась перед ними, соткавшись из клубов дыма точно мираж. Крепкий многослойный камень, усиленный контрфорсами, надежная старая кладка… У Гримберта не было времени искать ворота. Застонав от натуги, едва не теряя сознание от бьющейся об своды черепа черной боли, он вогнал изувеченное тело «Тура» в нее на полном ходу.

Скрежет стали едва не разорвал барабанные перепонки. По бронированным наплечникам забарабанили камни, где-то сзади с опозданием ухнули голодными совами пушки…

Добыча ускользнула. «Тур» прошел сквозь стену, оставляя за собой опадающий шлейф цементной пыли, и двинулся дальше, полуослепший и не разбирающий дороги. Болезненная эйфория едва не разорвала легкие Гримберта хриплым лающим кашлем.

Он вышел. Выбрался из смертоносной ловушки. Уцелел.

Значит, еще ничего не потеряно. Улыбаясь, Гримберт чувствовал на губах собственную теплую кровь, но сейчас это не имело никакого значения. Он вырвался. Ушел от смерти. Его план не разрушен, а лишь поврежден. Он восстановит все – кропотливо, как паутину. Он увидит Лаубера на плахе. Он…

Мир вдруг без предупреждения пошатнулся в своих небесных устоях. Он сделался мягким и податливым, из него пропали все цвета и звуки, и весь он как-то вдруг поплыл, мягко подворачиваясь, окутываясь угольной непроглядной вуалью…

Гримберт ощутил, как подламываются стальные ноги «Тура», но в сорванном со своих утвержденных Господом креплений мире уже не было направлений, так что он даже не мог понять, падает он или взлетает. Перед ним мелькнул кусок земли с гранитными надолбами, похожими на изъеденные временем языческие идолы, опутанные колючей проволокой. Ужасающий грохот он ощутил с большим опозданием. Этот грохот еще не размозжил его голову, кости которой и так едва удерживались вместе.

Гримберт ощутил, как весь мир содрогнулся до основания. Содрогнулся и заскрежетал.

Страшный Суд, пронеслась где-то в сдавленной голове трепещущая, несущая облегчение, мысль. Вот оно. Терпение Господне наконец истощилось и он решил призвать на судилище всех, кто столько лет причинял ему беспокойство. Долго же ему пришлось ждать маркграфа Туринского…

Гримберт не помнил, сколько он лежал, бессмысленно глядя в небо. Все еще закопченное пожаром, оно быстро светлело, но все еще казалось плоским и пустым, как необожжённый купол церкви, который еще не успели покрыть росписью. У него ушло очень много времени, чтобы понять – он видит его собственными глазами сквозь пробоину в бронекапсуле, а не мощными сенсорами «Тура».

«Золотой Тур» уже ничего не мог увидеть. Он лежал мертвым грузом, излучая уже ненужное ему тепло - мертвый великан, умерший без жалоб и клятв. В его чреве все еще гудели лопнувшие трубопроводы и вибрировали какие-то передачи, но это уже не было жизнью, лишь агонией.

Мина, равнодушно подумал он. Обычная мина. Уже за стеной. Как глупо.

Нейро-штифты вышли из разъемов со скрежетом, как арбалетные болты, но Гримберт знал, что времени мало – ужасно мало, пришлось вынимать их резко, один за другим. Замирая от растекающейся по затылку боли, он попытался открыть фиксаторы амортизационной сетки и понял, что пальцы его не слушаются. Беспомощно дрожат, как у старика. Боль, хлюпая в черепе черной жижей, сползала с затылка на виски. От нее хотелось завыть, но сил не оставалось даже на это. Отчаявшись открыть фиксаторы, Гримберт попытался выскользнуть из лежащего на боку кресла. Земля была совсем рядом, он видел ее сквозь пробоины в бронеколпаке. Пять или шесть футов, не больше...

Но синтетическое волокно амортизационной сети не выпускало его. Оно создавалось, чтобы гасить самые большие нагрузки и не собиралось поддаваться. Он дергался, пытаясь преодолеть его сопротивление, но лишь тратил остатки своих сил. Темнота зловеще загудела в голове и Гримберт, ощутив вдруг какое-то странное безразличие, понял, что сейчас потеряет сознание, а может, умрет. Это уже не вызывало страха. Это вообще уже ничего не вызывало.

И лишь одна мысль успела додуматься до конца, прежде чем небо окончательно рухнуло на землю, похоронив его под дребезжащими осколками.

Паук, который запутался в собственной паутине. Как глупо.


***


Он не знал, через сколько дней за ним пришли. Покорно протягивая изрезанные руки, чтобы стражники заковали их в кандалы, он обратил внимания, что раны превратились в узкие багровые рубцы – это означало, что прошла по меньшей мере неделя. Может, и больше, он не находил нужным отсчитывать время, несмотря на то, что у его камеры имелось окно. Все это время его занимали другие мысли. Иногда они казались ему хищными плотоядными насекомыми, пожирающими его изнутри.

Вели его недолго, он не успел устать. И верно, много ли в разрушенной Арбории уцелело больших домов? По крайней мере, ему хватило времени нацепить на лицо презрительную усмешку – единственную собственность маркграфа Турина, которая оставалась в его распоряжении.

Это был зал. Но как только Гримберт вошел, замерев между двумя молчаливыми стражниками с гербом герцога де Гиеннь на кирасах, он сразу все понял. По одному только положению собеседников. Как опытный шахматист только лишь по расстановке фигур на доске понимает сложность ситуации, в которой он оказался.

Они сидели не полукругом, не вразнобой. Они сидели за одним длинным столом, внимательно глядя на него.

Теодорик Второй, граф Даммартен, выглядел так, будто за сегодня не выпил ни капли вина и желчно поджимал губы. Леодегардий, граф Вьенн, смотрел на него с пустой улыбкой человека, который с трудом сознает, где находится. Герард, приор Ордена Святого Лазаря, хмуро почесывал щеку пальцем, отчего его раздувшаяся плоть шла складками, едва не отделяясь от костей. Лаубер тоже был здесь. Едва лишь заметив его, Гримберт ощутил жар в груди. Не смотреть, приказал он себе. Сделай вид, будто его здесь вовсе нет. Не доставляй ему лишнего удовольствия.

Последним, к его облегчению, был Алафрид. Господин императорский сенешаль занимал почетное место по центру стола, молча разглядывая какие-то бумаги. Его лицо казалось осунувшимся, постаревшим, словно за последние семь дней все чудодейственные снадобья столичных лекарей выветрились из его крови, приоткрыв на миг истинный возраст. Всех прочих, мемория-протоколиста, пару слуг-сервусов и стражников Гримберт не удостоил взглядом. В пьесе, которая должна была здесь разыграться, никто из них не играл значимой роли.

- Гримберт Туринский, маркграф! – возвестил герольд где-то позади.

В тоне его голоса не угадывалось надлежащего титулу почтения, он звучал как-то сухо и по-деловому. Да уж, подумал Гримберт, пытаясь сдержать кислую усмешку, кажется, меня пригласили не на бал. Как будто кандалы на руках напоминали об этом недостаточно явственно.

- Ваше сиятельство граф, мы пригласили вас сюда, чтобы предоставить вам гарантированное законом империи право защитить себя, - Алафрид провел рукой по лицу, словно пытаясь разгладить появившиеся на нем морщины, - После чего определить вашу судьбу.

Гримберт ощутил едкую изжогу, от которой едва не заслезились глаза. Если бы гнезда нейро-шунтов не были бы пусты, он решил бы, что «Тур» вновь накачал его какой-то тонизирующей дрянью.

- Определить мою судьбу? Не много ли вы на себя берете? Я – вассал его величества, определить мою судьбу вправе только императорский суд!

- Я и есть – императорский суд, - отчеканил Алафрид строго и спокойно, поднимая на него глаза, - И императорский палач, если понадобится.

Гримберт прикусил язык, сдержав приготовленную было тираду. В кресле напротив него восседал не Алафрид. Это был механический голем, сработанный в секретных императорских мастерских Аахена, воплощенная в металле и пластике функция, напялившая на себя содранную с Алафрида кожу и облачившаяся в его одежды. Столь бездушная, что невольно казалось, сядь на нее муха - мгновенно умрет, шлепнувшись на бумаги перед ним. Не человек – заведенный механизм с пружиной из нержавеющей стали внутри.

Гримберт невольно стиснул зубы. Еще в камере, зная, что его ожидает, он подготовил подходящую речь. В меру язвительную, в меру остроумную, пересыпанную сарказмом и тонкой лестью, призванную смутить вражеские порядки, лишить их инициативы и координации, запутать, закружить в водовороте смутных намеков, странных допущений и немыслимых догадок... Однако эта речь умерла, так и не родившись, под взглядом императорского сенешаля.

Гримберт только сейчас понял, что гнело его с того самого момента, когда он переступил порог зала. Не оковы, к их весу он давно привык. Какая-то царившая в воздухе противоестественная сухость сродни той, что он ощущал незадолго перед штурмом, в лангобардской степи. Речь не пригодится, вдруг осознал он. Потому что в этом зале не будет ничего такого, чего он ожидал, к чему внутренне готовился. Ни громких обвинений, ни шумных ссор, ни пафосных воззваний или лицемерных клятв. Люди, собравшиеся здесь, тоже казались сухими и неестественно сосредоточенными, будто явились для того, чтоб завершить какую-то скучную и не представляющую интереса формальность. Как жрецы, совершающие тягостный ритуал в честь давно умершего бога.

Он бессилен был вызвать в них даже ненависть.

- В чем меня обвиняют? – спросил Гримберт, сохраняя непроницаемое выражение лица.

- В катастрофе, - резко ответил сенешаль, - В самой страшной катастрофе франкского войска за последние двадцать лет.

Громкие слова нужны лишь для того, чтоб колебать воздух. Самые важные вещи в мире, будучи облеченными в слова, почти не порождают воздушных колебаний.

- Мы не взяли Арборию?

Сенешаль вновь опустил взгляд на бумаги.

- Мы взяли Арборию. Только эта победа мало чем отлична от поражения. У этого штурма уже появилось название. Похлебка по-Арборийски. Это и была похлебка. Сваренная на костях лучших рыцарей империи.

- Однако победа за нами! - Теодорик Второй приосанился в своем кресле, демонстрируя жирные складки на тощей шее, - А это уже кое-что да значит!

Алафрид поморщился. Он явно испытывал отвращение к этому брюзгливому бесцеремонному выпивохе, однако сейчас это служило слабым утешением для Гримберта. Все эти сидящие вокруг фигуры – лишь декорации, понял он, нужные для обрамления процесса, как картонные деревья обрамляют театральную сцену.

- Мы взяли Арборию, - подтвердил сенешаль спокойно, - Но потеряли всю Лангобардию. После чудовищных потерь армия обескровлена и нуждается в долгом восстановлении, в то время как лангобарды, напротив, получили возможность собрать резервы и подготовить укрепления. Если мы попытаемся продолжить путь на восток, каждый наш шаг придется столь щедро поливать кровью, что впору высадить лес.

Граф Лаубер молча слушал сенешаля, время от времени кивая головой. Он выглядел случайным зрителем на этом представлении, ничуть в нем не заинтересованным и даже лишним. Но Гримберт знал, что от внимания графа не укрывается ни одно сказанное слово.

- Так вы решили назначить меня виновником провала? – Гримберт скрипуче рассмеялся, хотя, видит Господь, никогда смех не давался ему с большим трудом, - Возложить на меня вину за никчемно проведенный штурм? Браво!

Алафрид метнул в него взгляд, тяжелый, как кумулятивное копье. Этот взгляд, пожалуй, прожег бы цельнолитой стальной панцирь.

- Штурм захлебнулся из-за вас, маркграф. Пусть и с потерями, но он развивался согласно утвержденному мной планы. Прежде чем вы не ударили вероломно в спину наступающим квадским порядкам. Это полностью дезорганизовало наступление. Прочие части, решив, что туринцы перешли на сторону лангобардов, были вынуждены остановить прорыв или даже вернуться на прежние позиции. Возникли хаос и паника. Которыми лангобарды не преминули воспользоваться. А наши основные силы под управлением графа Лаубера были вынуждены серьезно отклониться, чтобы нейтрализовать угрозу в тылу.

- Устранить меня.

Механический голем с лицом Алафрида не переменился в лице. Он был сдержан и холоден, точно в его жилах вместо горячей человеческой крови давно бежали консервирующие жидкости.

- Любой человек, в разгар боя принявшийся кромсать союзные войска, есть в первую очередь угроза. У вас есть право испытывать к этим наемникам неприязнь, господин маркграф. Но ударить им в спину во время боя, лишь бы свести старые счеты… Это может быть расценено только как мятеж.

Мятеж. Это слово показалось Гримберту коротким кинжалом, который без замаха всадили ему в бок по самую крестовину. Враз стало тяжелее дышать. Опасное слово. Страшное слово.

Ему не раз приходилось видеть, как это слово отправляло владетельных баронов, знатных графов, а иной раз и прославленных герцоги прямиком на эшафот, в объятья имперского палача. В тот самый путь, который он избрал для Лаубера.

- Квады изменили клятве! Они присоединились к лангобардам!

Кажется, во взгляде Алафрида впервые появилось что-то вроде интереса. Так что на миг он даже вновь стал похож на прежнего себя. Только лишь на миг, но и это показалось Гримберту обнадеживающим знаком.

- Что заставляет вас так считать, господин маркграф?

Гримберт машинально подался вперед. Стражники не среагировали на его движение, но по тому, как слаженно их руки легли на рукояти кацбальгеров, стало ясно, что невидимая граница между Гримбертом и сидящими за столом людьми очерчена явственно и очень строго.

- Я получил сообщение по рации. Квады собирались тайно примкнуть к еретикам и нанести нам коварный удар!

- Кто передал вам это сообщение?

- Граф… Граф Лаубер, - Гримберту стоило большого труда произнести это имя без выражения, - Граф Лаубер сообщил об измене квадов. Исходя из этого я вынужден был пересмотреть тактику и…

Алафрид не дал ему договорить.

- Не могу подтвердить это или опровергнуть. Радиосвязь во время штурма была нарушена, так что многих переговоров я не слышал. Граф Лаубер, вы подтверждаете сказанное маркграфом Гримбертом?

Граф Лаубер был спокоен, как пруд под сенью густых деревьев в мягкий осенний день. Но под слоем опавших листьев угадывалась не вода, а тяжелая густая жижа сродни сырой нефти.

- Нет.

Кажется, в зал ворвался порыв ветра – Гримберт отчетливо услышал легкий гул. Но стекла были целы, а двери – закрыты. Вероятно, не ветер, просто загудело отчего-то в ушах, вот и все…

- Так вы не сообщали ему про измену квадов?

Лаубер покачал головой. Не человеческий жест – размеренное поступательное движение механизма.

- Совершенно исключено. Квады не совершили ничего такого, что позволило бы упрекнуть их в нарушении клятвы верности.

Тот Алафрид, которого знал Гримберт, насторожился бы. Но не этот. Этот даже не переменился в лице.

- Значит, маркграф Туринский самовольно атаковал вверенные ему части?

- Полагаю, что так, господин сенешаль. Вынужден предположить, что Па… маркграф Гримберт атаковал квадов, руководствуясь личной неприязнью. Вероятно, он полагал, что в суматохе штурма мы будем слишком заняты лангобардами, чтоб обратить внимание на его собственную войну.

Мир перед глазами Гримберта потемнел, как в тот раз, в визоре «Тура». Кажется, его рука машинально зашарила по ремню, чтоб нащупать рукоять инкрустированного рубинами лайтера. И замерла, не обнаружив ни оружия, ни самого ремня.

- Это… ложь, - в горле заклокотала раскаленная смола, - Граф Лаубер лжет. Это он объявил квадов изменниками!

- Взаимные обвинения, - Алафрид на миг прикрыл глаза, то ли для того, чтоб дать им расслабиться, то ли потому, что вид стоящего перед столом Гримберта начал вызывать у него мигрень, - Ваша многолетняя взаимная вражда хорошо известна каждому из здесь присутствующих. У меня нет права отдавать кому-либо из вас предпочтение в качестве свидетеля. Но мне нужно выяснить правду. На каком канале велись эти переговоры?

- На первом, - Лаубер коротко склонил голову, - На том, что предназначался для баннеретов, командиров знамен.

- На первом, - отрывисто произнес Гримберт, - Все это слышали.

Сенешаль сцепил пальцы под острым подбородком – еще один нечеловечески спокойный жест, не выдающий ни капли душевной напряженности. Он точно проклятый церемониймейстер, подумал Гримберт. Все давно понял, но все равно разыгрывает этот никчемный и затянувшийся спектакль. Хочет уничтожить меня или выгадывает возможность, чтобы спасти?

- Значит, ситуация упрощается. Мне достаточно лишь спросить присутствующих в данном зале господ, что они слышали, чтобы решить этот вопрос к нашему всеобщему облегчению. Господа? Думаю, мне не требуется приводить вас к присяге, ваши титулы – достаточная порука вашим словам. У меня к вам лишь один вопрос. Слышали ли вы в день штурма сообщение графа Женевского о том, что квады предали его величество? Приор Герард?

Рыцарь-священник несколько секунд шамкал гниющими губами, изнутри похожими на перезревшие, норовящие лопнуть, виноградины.

- Нет, ваша светлость. Ничего такого мне слышать не приходилось.

- Хорошо. Граф Вьенн?

Удивительно, что Леодегарий отозвался на голос сенешаля, у него был вид человека, который не только не участвует в разговоре, но и пребывает где-то очень далеко от этого зала. Судя по всему, тамошняя обстановка нравилась ему гораздо больше, потому что с губ графа Вьенн не сходила мягкая улыбка, а пустые глаза, похожие на выжженные изнутри дисплеи, слезились.

- Нет.

- Граф Даммартен?

Теодорик Второй поерзал на стуле, сердито глядя на всех собравшихся из-под клочковатых бровей.

- Ничего такого, черт возьми.

Гримберт ощутил, как основательный пол под ногами, сложенный из толстых мраморных плит, изукрашенных лангобардским узором, делается мягким и податливым, как болотная топь. Опять стало трудно дышать. В висках тяжело заработали какие-то поршни, наполняя череп раскаленными, рвущимися через глазницы, газами. Только бы не сделать какую-то глупость, подумал он, а может, кто-то вместо него, отступивший в тень и почти мгновенно пропавший.

- Ложь, - выдохнул он тяжело, впившись невидящим взглядом в сидящих за столом, - Вы лжете! Все вы!

Теодорик Второй поджал губы. Видимо, эта гримаса должна была изображать вежливое недоумение.

- Мессир, будьте любезны соблюдать…

Гримберт издал даже не возглас – рык. Такой, что Теодорик опасливо отодвинулся вместе со стулом поближе к вооруженным стражникам сенешаля.

- Чертовы трусливые лжецы. Решили меня оговорить? Спутались с Лаубером? Он заплатил вам? Запугал? Что-то пообещал? Быть может, по кусочку Туринской марки каждому?

Они все отвели взгляд.

- Господь в милости своей простит вас за эти слова, - приор Герард с брезгливым выражением на лице осенил его крестным знамением скрюченными пальцами.

Гримберт впился взглядом в Алафрида. Так отчаянно, как утопающий впивается кровоточащими пальцами в обломок доски. Он и верно тонул – медленно уходил под воду, теряя дыхание. Гул в ушах сделался столь громким, что за ним едва можно было разобрать слова.

- Господин сенешаль… Они лгут. Клянусь честью своего отца, лгут все до единого. Это клевета. Сговор.

Брови Алафрида медленно приподнялись.

- Вы обвиняете четырех вассалов императорского величества в клятвопреступлении? Серьезное обвинение, господин маркграф. Особенно для человека в вашем положении.

- Ничего, найдутся те, кто поручится за мои слова!

- Вы хотите вызвать свидетелей в свою защиту?

- Именно так! Воистину, именно так.

- В таком случае назовите имя.

- Сир Виллибад из знамени графа Лаубера.

Алафрид повернулся к Лауберу. Гримберт ожидал вспышки – удивления, тревоги, страха, догадки. Чего бы то ни было. Но граф Женевский лишь мягко развел руками:

- Даже не представляю, зачем ему мог понадобиться сир Виллибад. Это был честнейший человек и доблестный рыцарь. Как бы то ни было, боюсь, он не сможет явиться на этот суд, поскольку уже призван высочайшим судьей и находится за пределами нашей юрисдикции.

Алафрид нахмурился.

- Погиб?

- Да, в самом начале штурма, под юго-восточными воротами.

- Лангобарды?

- К несчастью, стал жертвой нелепой случайности. Сбой бортового респондера. Кто-то из моих рыцарей случайно выстрелил ему в спину, приняв за врага. В том кошмаре, что творился под юго-восточными воротами, это неудивительно.

Гримберт ощутил, как на грудную клетку наваливается тяжесть – мертвая тяжесть могильного камня. Это было похоже на ту перегрузку, что он испытал от снарядов, вися в коконе амортизационной паутины. Только в этот раз звон в ушах не проходил куда дольше.

Демон. Проклятый хитрый демон. Господи, вложи в мою руку огненный меч – и я выпущу ему кишки прямо здесь. Разделаю как курицу, наслаждаясь тем, как он заливает пол своей вонючей смрадной кровью…

- Маркграф Гримберт!

- Что? – он подавил желания затрясти головой, чтобы выбросить этот комариный звон.

Это было похоже на наваждение, на безжалостный кошмар, который вдруг вырвался из мира сновидений в явь и принялся терзать его. План - весь хитроумный, в мелочах разработанный, скрупулезно высчитанный план – рассыпался под пальцами. Хуже того – оборачивался против него самого.

Он медленно соскальзывал в могилу, которую сам вырыл для графа Женевы.

- Маркграф Гримберт, вы хотите добавить что-то к уже сказанному?

Гримберт встрепенулся. В груди, на миг окатив сердце теплой волной, заерзала надежда. Он выберется. Ситуация складывается паршивая, но он выкарабкается. Ему надо лишь сосредоточиться, чтоб обрести ясность взгляда. Он мгновенно увидит слабые точки у обвинения, найдет способ обратить их в свою пользу и методично, шаг за шагом, разгромит их всех. Он – маркграф Гринберт, он занимался этим почти всю жизнь. Строил сложные планы и кропотливо их воплощал. И вовсе не случайно его прозвали Пауком.

Гримберт прочистил горло, стараясь придать сведенным судорогой губам подобие улыбки.

- Только то, что все это – сговор, предпринятый моими недоброжелателями с целью очернить мое имя. Возможно, между мной и квадами в самом деле возникло некоторое недоразумение, но заверяю вас, оно было следствием путаницы, но не умысла. Как верный вассал его императорского величества я решительно отметаю все обвинения в мятеже.

Алафрид перебрал пальцами несколько пергаментных листков, лежащих на столе перед ним. Гримберту показалось, что сенешаль делает это без всякого смысла, просто для того, чтоб потянуть время.

- Отметаете, значит… Очень хорошо. Мятеж – очень серьезное обвинение, я не вправе выносить приговор на основании сомнительных показаний. Кроме того, связь во время штурма действительно сильно барахлила, что породило много недоразумений. Однако… Однако, у меня есть и свидетель. Который подтвердил, положа руку на Библию, что ваше нападение на квадов как раз недоразумением не было. Вы сделали это намеренно. Поскольку получили щедрое вознаграждение от лангобарда по имени Клеф, оборонявшего город.

- Что?

Спешно возводимые планы разваливались, как глиняные дома под обстрелом тяжелых осадных орудий. Кирпичи лопались прямо в руках, оставляя кровоточащие порезы и хрустящую на зубах пыль. И каждый раз, когда ему казалось, что он ему удалось восстановить равновесие, следовало новое попадание.

- Две тысячи венецианских цехинов. Столько передал вам Клеф. Две тысячи золотых монет. За то, чтобы вы в разгар штурма ударили в тыл своим же частям.

Гримберту показалось, будто он наяву видит две тысячи золотых кругляков, дробно подпрыгивающих на каменном полу. Каждый из них слепил его, точно прожектор. Господи, как же тяжело дышать… Как они вообще могут сидеть тут, в этом наполненном миазмами каменном мешке, стиснутые тяжелым бархатом, почему не откроют окна или дверь…

- Я… Никакого золота… Я… Кто этот человек? Назовите мне имя. Я вызову его на поединок, а если он откажется – перережу глотку, как грязной свинье!

Во взгляде Алафрида вдруг мелькнуло что-то вроде сочувствия. Будто к окулярам по ту сторону холодных глаз сенешаля на какой-то миг приник настоящий Алафрид. Дядюшка Алафрид, который любил беззлобно бранить его за шалости и то и дело отчитывал, напоминая о рыцарских добродетелях. Только длилось это всего миг.

- Гунтерих, твой кутильер.

В висках заскрежетало, словно в них вкручивали огромные ржавые болты. Гримберт обнаружил, что не может выдохнуть уже набранный в грудь воздух, тот оказался заперт в легких, разъедая их изнутри.

- Гу…

- Он выдал вас, господин маркграф. Раскрыл ваши черные замыслы императорскому суду. В некотором смысле он нарушил клятву верности, пойдя против своего сеньора, которому присягал, но данной мне властью я прощаю его за это, поскольку он руководствовался при этом не личными помыслами, а благом франкской империи.

Лаубер улыбался. Гримберт видел это отчетливо, вплоть до мельчайшей морщинки на породистом лице графа Женевы.

Лаубер. Сердце сделало еще несколько неуверенных ударов и затихло, впрыснув в кровь жгучий черный яд. Мыслей не было – пропали, растворились, зазвенели хрустальными осколками по каменному полу.

Лаубер. Человек, выигрывающий в шахматы у папского камерария. Самодовольный, самоуверенный, хладнокровный.

Тринадцать лет.

Самый большой хитрец обманул самого себя. Паук, запутавшийся в собственной паутине.

Лаубер. Он улыбался.

Гримберт бросился на него по-звериному, всем телом, не отдавая себя отчета, что делает. Почувствовал лишь, как превращаются в стальные крючья пальцы. Разорвать горло. Голыми руками. Впиться. Рвать, чувствуя на губах его кровь. Схватить и…

Он успел сделать два или три шага. Потом что-то с силой снаряда ударило его в правый бок и тело, казавшееся гибким и сильным, вдруг скомкалось прямо в воздухе, рухнуло, мешком тряпья врезавшись в мраморные плиты пола. Гримберт попытался подняться, но второй стражник уже был рядом – пнул стальным сабатоном по руке, заставляя его упасть лицом в пол. Во рту разливалась кровь, густая и сладкая - как миндальный крем на тех пирогах, что мастерски готовил его повар в Турине.

Приор Герард вскочил со своего места. От гнева разлагающаяся кожа на его лбу побагровела и пошла кровоточащими пузырями.

- Это не просто мятеж, маркграф! Повернув оружие против своих и заключив договор с лангобардами, вы сами впали в ересь! Вы совершили преступление не только против рыцарской чести и своего сюзерена, но против Господа нашего и Святого Престола! Господин сенешаль, соблаговолите отдать этого мерзавца в мое распоряжение. Его ждет церковный суд!

Алафрид некоторое время молчал, глядя на пергаментный листок. Судя по тому, что глаза у него не двигались, как двигаются обычно у читающего, сейчас он был поглощен больше собственными мыслями, чем написанным.

- Нет, - спокойно и веско произнес он, - Маркграф Туринский в первую очередь виновен перед его величеством, а значит, будет нести ответственность перед светским судом. Сейчас его судьба в моих руках.

Гримберт больше не делал попытки подняться. Боль от пинка стальным сапогом терзала его внутренности, как голодный пес терзает утробу дохлой коровы, с хрустом вырывая из нее куски рубца. Крик мог бы приглушить боль, но Гримберт знал, что не закричит, даже если его будут резать на части. Только не перед лицом Лаубера.

Слава Богу, подумал он, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме боли в боку. Слава Богу, Алафрид все еще на его стороне. Он все понял, этот мудрый старик. Понял, что это клевета, и не отдаст его на растерзание Святому Престолу. Ох, он хитер, этот господин сенешаль, куда более хитер, чем хочет казаться. Кроме того, он дорожит памятью своего друга, погибшего под Женевой тринадцать лет назад.

Все образуется, тихо запела какая-то жилка в выворачивающемся наизнанку от боли животе. Алафрид не оставит тебя в беде. Он выглядит суровым, но лишь для того, чтобы не вызвать подозрений у заговорщиков. Он уже понял, что происходит – давно понял. Он изобразит всамделишный суд, чтобы никому в голову не закрались подозрения. Объявит расследование, может, даже вызовет из Аахена дознавателей. Нарочно потянет время, развязывая ему, Гримберту, руки. Это хорошо. Ему нужны будут свободные руки – и время.

В этот раз – никаких планов. Гримберт мысленно оскалился. Он был слишком милосерден и поплатился за это. Лаубер перехитрил его. Клеф обманул. Гунтерих предал, нарушив клятву верности. Герард, Теодорик и Леодегарий – оклеветали. Нет, теперь его оружием будут не слова…

Алафрид медленно поднялся со своего места, возвышаясь над всеми сидящими. Его лицо было столь торжественно, что смолк даже шепот в углах зала.

- Что ж, обстоятельства ясны и я не вижу необходимости затягивать дело. Именем его величества императора империи франком Конрада Четвертого, я признаю Гримберта, графа Туринского, в преступлении против трона, а именно – в нарушении вассальной клятвы, попытке мятежа и сговоре с врагом.

Гримберту показалось, что он слышит утробный лязг – это экстрактор из холодной стали схватил сердце и вышвырнул его наружу, как пустую снарядную гильзу. То, что осталось лежать на полу, больше не было его телом, лишь грудой дрожащей от боли и мучительно стонущей плоти.

- Войдя в сговор с врагами его величества, граф Туринский нарушил самое тяжкое преступление из всех, что возможны для дворянина и рыцаря. Предал своего сюзерена.

Алафрид говорил звучно и торжественно, как священник, читающий воскресную проповедь. Его голос то звенел медью, оглушая собравшихся в зале, то делался негромким и вкрадчивым, почти мягким. От этих переходов нутро Гримберта то сжималось до размеров грецкого ореха, то растекалось вязким илистым комом.

- Во все времена подобное преступление каралось единственным способом. Смертью. Однако, будучи верным его величеству и императорскому правосудию, я все же не могу не заметить то, что означенное преступление было совершено маркграфом Гримбертом не столько из ненависти к престолу, сколько из алчности и гордыни. Господь учит нас прощать ближним их грехи, ибо только тот, кто прощен, сможет раскаяться и осознать свершенное, открыв для себя врата Небесного Царствия. Разве не сказал Иоанн Златоуст, что покаяние восстанавливает падшую душу, делая ее из отчужденной – дружественной Богу? Маркграф Гримберт едва не погубил свою душу страшным грехом, но, быть может, небеса еще не отвратились от него. Может, обретя возможность поразмыслить о содеянном, он найдет в себе силы перебороть скверну, переродиться заново и вновь стать любящим сыном Христовым?

Гримберт больше не слышал звона кольчужных чешуек на стражниках, ворчания Теодорика, сердитого сопения Герарда и перешептывания среди собравшихся баронов. Теперь он слышал только Алафрида, словно звук его голоса сделался единственным сущим, что осталось в этом мире, в котором Господь даже и не думал создавать земную твердь, навеки оставив его наполненным жидкой тьмой.

Алафрид сделал паузу, короткую, как последнее мгновенье перед выстрелом, и произнес:

- Волей императора я приговариваю маркграфа Туринского к лишению всех его титулов, всего имущества и всех прав, дарованных ему по милости престола, а также звания рыцаря, которое он обесчестил. Данной мне властью я ввергаю его в опалу ради спасения его души, что же до его имущества, оно, как и земля маркграфства, временно переходит в распоряжение императора, дабы тот нашел подходящего владетеля.

Смысл произнесенных слов доходил до Гримберта с трудом, точно императорский сенешаль в насмешку вздумал говорить по-лангобардски. Лишение… обесчестил… спасения… владетеля… Слова эти отказывались стыковаться друг с другом, лишь царапали своды черепа, собираясь в нелепые и бессмысленные конструкции с острыми гранями.


словно через плотный фильтр. Они отказывались стыковаться друг с другом, порождая бессмысленные и непонятные конструкции.

Он вдруг понял, что Алафрид внимательно смотрит на него.

- Император оставляет тебе жизнь, Гримберт, - неожиданно мягко произнес сенешаль, - Чтобы ты мог раскаяться. Но с этого дня ты будешь чист, как первый сотворенный человек. У тебя не будет слуг, которые могли бы выполнить за тебя работу, не будет денег, чтобы купить еду, не будет дорогой ткани, чтоб укрыться от солнца. Ты больше никогда не вернешься в Туринскую марку, не будешь владеть землей или титулами, а посвятишь всю оставшуюся жизнь, усмиряя плоть, пытаясь спасти заблудшую душу и славя императора за его милосердие.

Чтобы не застонать от боли, Гримберт медленно втягивал в себя воздух сквозь крепко стиснутые зубы. Боль не уходила, она поселилась в теле и жила в нем, заставляя тело съеживаться до последней клеточки. Он мог бы закричать. Он больше не граф Туринский и не рыцарь. У него больше нет родовой чести, которую надо оберегать и гордости, которую можно испачкать. Ему уже не зазорно кричать, катаясь по полу от боли. Но Гримберт не кричал. Стискивал зубы до хруста – но не кричал.

- Ваша светлость… - Лаубер мягко провел пальцем черту в воздухе, словно рисуя невидимый знак вопроса, - Если не возражаете…

Алафрид нетерпеливо повернулся к нему.

- Что такое, граф? Не удовлетворены приговором?

Лаубер отрицательно покачал головой. Даже этот жест вышел у него мягким, голова качнулась едва ли на дюйм.

- Нет, вполне удовлетворен, - смиренно отозвался он.

- Что тогда?

- Видите ли, моему знамени был причинен существенный урон действиями ма… бывшего маркграфа Туринского. Некоторые мои рыцари были убиты, другие пострадали.

- Я знаю. Имперский закон позволяет вам требовать компенсации. Однако все имущество бывшего маркграфа Гримберта уже конфисковано в пользу казны. У нет ни единого медного обола, чтобы расплатиться с вами, граф.

Лаубер улыбнулся.

- Думаю, я смогу обойтись и без денег. Даже нищий, он владеет тем, что я могу взять в уплату долга. И будем считать, что мы квиты.

Алафрид нахмурился.

- Вот как? И что же вы хотите, Лаубер?

Лаубер несколько секунд смотрел на Гримберта с высоты своего роста. Он не наслаждался победой, не ликовал, не выглядел радостным. Мраморная статуя с холодным, как лед, взглядом.

- Мой друг Гримберт не так давно заметил, и весьма остроумно, что его глаза - на мне. Мне бы хотелось лишить эту фразу ее навязчивой метафоричности.

- Что?

- Глаза. Я хотел бы забрать его глаза.

Весь окружающий мир вновь задребезжал, угрожая расколоться на тысячи тысяч кусков, пока Алафрид, сенешаль его императорского величества, напряженно думал.

- Полагаю, вы в своем праве, - наконец произнес он устало, - Я вызову… специалиста.

И только тогда Гримберт наконец закричал.


РАУБРИТТЕР


Spero


«Надежда – невидимое богатство,

несомненное владение сокровищем

прежде получения сокровища»


Иоанн Лествичник


Дверь распахнулась так внезапно, что Гримберт не успел даже отнять от нее кулака. Напряженные для очередного удара пальцы ощутили перед собой пустоту, и в этой пустоте, как в вакуумном пространстве, он отчетливо ощутил тревожное биение собственного сердца.

Раньше ему редко приходилось самому касаться дверной рукояти – к тому моменту, когда он подходил, та уже оказывалась услужливо распахнута рукой слуги или оруженосца.

- Ну, ты, бездельник! – спросил человек, открывший дверь, - Чего скребешься поутру? Почто мешаешь спать честному христианину?

Голос у него был тяжелый и грубый, немного скрипящий, под стать самой двери. Но если дверь Гримберт успел ощупать, ощутив пальцами грубо сбитые доски, по части внешности хозяина дома ему оставалось только догадываться.

- Доброго дня, хозяин, - громко произнес он, обращаясь к тому месту, где должна была находиться голова собеседника, - Да принесут ангелы Господни радость под сень этого дома!

Радостью под сенью этого дома не пахло, это он ощутил сразу же, едва лишь распахнулась дверь. Пахло затхлостью, сырым углём, конским навозом и жухлым сеном. Словом говоря, почти так же, как в любом доме Бра. Разве что в этот раз к запаху примешивался тонкий аромат винной кислятины – привкус чужой брезгливости.

- Пусть приносят, главное, чтоб под дверь не насрали. Я что, похож на человека, подающего милостыню?

Гримберт ощутил облегчение – этот голос он узнал сразу же. Скрипучий, недобрый, он напоминал рокот старого двигателя, который отработал много лет без перерыва, но который еще каким-то образом продолжает работать, несмотря на ржавчину и износ. Даже легкая напевность, которую Гримберт машинально определил как иберийский акцент, не придавала этому голосу мелодичности.

- Черт, да ты слепой… - к раздражению прибавилась легкая досада, - Все равно не подаю. Катись лучше к собору Святого Филиппа, может, заработаешь пару грошей. Только лучше бы тебе успеть до конца утренней службы, а то больно уж много вашей публики на паперти. Уж чего-чего, а калек в этом городе хватает…

Чувствовалось, что хозяин крепко не в духе, говорил он сквозь зубы, а свет новорожденного дня, который Гримберт ощущал на лице теплым медяком, дарил ему не столько радость, сколько головную боль. Скорее всего, лишний кувшин вина, опрокинутый им вчера в трактире, не пошел во благо.

Гримберт машинально коснулся свободной рукой, в которой не держал клюку, лица. Проклятый жест, от которого ему не удалось избавиться за долгое время. Пальцы коснулись заскорузлой тряпицы, намотанной вокруг глаз.

- Я не прошу милостыню, - смиренно произнес Гримберт, - Ты ведь Берхард Безрукий?

Еще несколько секунд тишины. Каждая из которых показалась Гримберту тяжелым жерновом, дробящим его кости. От этого ожидания отчаянно зудели воспаленные швы под робой, заставляя его крепко стискивать зубы.

- А тебе-то что?

Гримберт улыбнулся. Еще на рассвете он умылся из придорожной канавы и натер зубы песком, чтобы сделать улыбку хоть сколько-нибудь привлекательной. Не самое простое занятие, когда лишен возможности увидеть свое отражение, но он надеялся, что это сделало его лицо, покрытое уличной пылью, хоть сколько-нибудь заслуживающим доверия.

- Если ты Берхард, я хочу предложить тебе сделку. Выгодную сделку.

Берхард высморкался, звучно и обстоятельно.

- Сделка? – судя по влажному шлепку, плевок угодил в локте от ног Гримберта, - Какой мне прок от сделки со слепым, скажи на милость? Будешь высматривать, с какой стороны встает солнце? Может, мне еще нанять безногого, чтоб бегал для меня за водой?

Немолод, машинально отметил Гримберт. Немолод и невоспитан. Добродетели в нем не больше, чем в голодной крысе, подбирающейся к рассеченному животу умирающего. Таких пруд пруди в любом городе, и Бра не исключение. Проклятая уличная порода. Проклятый город.

Словно уловив его мысль, город будто в насмешку издал новую порцию вибраций, подтверждающих, что в его каменных недрах, необъятных, как у библейского чудовища, уже зарождается свежая утренняя жизнь, сбрасывая с себя ночное оцепенение. Гримберт не мог видеть его обличья, но обоняние и слух фиксировали все эти бесчисленные сигналы, вызывавшие в его теле подобие болезненной судороги.

Звон конских подков по щербатой мостовой. Треск старых дверей. Скрип телеги угольщика. Залихватский мальчишечий свист. Протяжное хлопанье ставен. Сонные, наспех брошенные, ругательства. Куриное кудахтанье. Звон кочерги в печи. Звон разбитого стекла. Хриплый петушиный возглас.

Бра просыпался, гремя на тысячи голосов, скрипя, ворча, кляня жизнь, треща старыми дверями, звеня колодезными цепями, стряхивая с крыш жухлую солому, грохоча сапогами и наполняя улицы колючим людским гомоном, перед которым Гримберт ощущал себя особенно беззащитным.

- Мне не нужны деньги, - произнес он, - Напротив. Это я готов заплатить тебе.

Человек, которого звали Берхардом, судя по всему, не был самым большим умником в Бра. Гримберту показалось, что он слышит скрип тяжеловесных шестерен в голове у собеседника. Шестерен более старых, чем ратуша этого жалкого городишки.

- Заплатить мне? Это за что же ты хочешь мне заплатить, слепец?

Нужные слова были заготовлены загодя и ждали своей очереди, как снаряды в боеукладке. Но прикоснувшись к ним, Гримберт ощутил под языком кислый металлический привкус. Обратного пути не будет, господин маркграф. Ты знал это еще до того, как твой кулак коснулся двери.

- Мне нужен человек, который отведет меня к Бледному Пальцу, - твердо произнес он, - Говорят, ты хорошо знаешь Альбы. Я готов нанять тебя в качестве проводника.

По заведенной издавна традиции туринские палачи, завязав жертве глаза и уложив ее голову на плаху, не сразу обрушивали на ее шею удар топора. Они нарочно долго проверяли оружие, без всякой необходимости подтачивали лезвие и совершали множество бессмысленных с точки зрения собравшейся публики действий. Они знали то, что испокон веков знают люди их профессии – ожидание может быть мучительнее, чем самый изощренный мастер пыточных дел. К тому моменту, когда топор наконец был занесен, многие несчастные успевали обмочиться от страха или поседеть на глазах у собравшихся.

Теперь Гримберт знал, каково это. Каково скорчится в полной темноте, ощущая на глазах плотную повязку, и с замиранием сердца считать секунды, не зная, что тебя ждет – резкий свист отточенного до желтизны лезвия или топот шагов глашатая, спешащего огласить указ о помиловании. Гримберт мрачно подумал о том, что в его случае глашатай едва ли пригодится. Даже если с его глаз сорвут повязку, в окружающем мире от этого светлее не станет. Этот мир был погружен в темноту уже навсегда.

- Я что, похож на поводыря? – раздраженно рыкнул Берхард.

- Ты похож на человека, который хорошо знает Альбы.

- Вот именно, дурак ты набитый. Будь у меня железные сапоги, я бы их уже трижды стоптал об эти чертовы камни!.. Но я еще не выжил из ума, чтобы тянуть в горы слепого!

- Я слышал, ты лучший гонец в Бра. Знаешь каждую складку и каждый камень. За день можешь доставить письмо из Тестико в Вазию. Мне нужен именно такой человек, чтоб добраться до Бледного Пальца. И я готов заплатить. Сорок полновесных денье имперской чеканки.

Он наощупь достал несколько щербатых монет и покрутил в пальцах. Прохладное серебро приятно охладило внезапно вспотевшую ладонь.

Берхард долго молчал. Гримберт напряженно слушал его хриплое дыхание, пытаясь понять, о чем тот думает. Судя по голосу, этот человек немолод. В Бра не так много фабрик, как в прочих городах Салуццо, оттого воздух относительно чист, иногда на здешних улицах можно встретить даже пятидесятилетних стариков. Сколько ему? Сорок? Сорок пять? Не тот возраст, когда серебро туманит разум. К тому же, жадные люди редко возвращаются из Альб живыми. Нет, алчность – едва ли та наживка, на которую надо ловить этого мерзавца. Гримберт стиснул зубы. В его арсенале других сейчас не было.

- Ты когда-нибудь был в Альбах?

Вопрос был задан холодно, без любопытства.

- Что?

- Был когда-нибудь в здешних горах?

Да, хотел было сказать Гримберт. Иногда мы с загонщиками отправлялись в предгорья Альб, чтоб затравить пещерного медведя или перехватить шайку контрабандистов, шныряющих горными тропами на границе Туринской марки.

Хорошее было время, веселое время. С контрабандистов сквайры заживо срезали кожу и прибивали ее к окрестным деревьям. Окрестные рыцари шутливо называли такие «Туринскими указателями».

- Нет, - смиренно ответил Гримберт, - Не приходилось.

Берхард презрительно фыркнул и звук получился сухой, почти металлический.

- Эти горы убили больше народу, чем три последние войны и Железная Ярмарка. Они не любят дураков. А я буду кромешным дураком, если сунусь туда, да еще и со слепым на поводке. Да ты разобьешь себе голову о первый же столб, не дойдя до городских ворот!

- Я не стану обузой. - Гримберт позволил себе немного повысить голос, - У меня нет глаз, это верно, но голова как будто на месте.

- В таком случае ты сообразишь, как побыстрее убраться с моего порога.

Дверь захлопнулась с гулким деревянным стуком, похожим на тот звук, который при резком смыкании издает крышка гроба. Гримберт подался было вперед, рефлекторно пытаясь задержать ее свободной от клюки рукой, но потерял равновесие, споткнувшись о булыжник, и едва не упал. Обступившая его темнота гадливо засмеялась, сквозь этот смех лязг задвигающегося засова показался еще более тягостным звуком.

Вот и все. В теле вдруг закончились силы. Вытекли, как вода из треснувшего кувшина. Ноги загудели, будто им уже пришлось пройти сотни миль по острому горному камню, все сухожилия обмякли, перестав удерживать члены. В груди затрещали неправильно сросшиеся ребра, полыхнул огненной рекой растянувшийся на боку рубец.

Болван. Болван. Проклятый болван.

Гримберт тяжело опустился на мостовую возле двери, пытаясь унять разыгравшееся сердцебиение и расслабить сведенные судорогой пальцы. Как обычно в такие моменты, вспыхнула сводящая с ума резь в глазницах, как будто там еще оставалось что-то, что могло болеть. Темнота заплясала вокруг, вызывая мучительное головокружение и слабость.

Гримберт изо всех сил стиснул деревянную рукоять своей клюки. Справиться с болью было непросто, однако возможно. Слабость тоже рано или поздно отступала – тело, хоть и порядком потрёпанное, всё еще было достаточно молодо, чтобы восстановить силы. Но против самого страшного своего противника, против темноты, он был бессилен.

Темнота была всевластна. Он не мог прогнать ее ни на миг, даже если бы поднес к лицу пылающий факел. Она не отступала, как трусливая ночь на рассвете, едва лишь заслышав крик петуха. Она утвердилась подобно тирану, окутав собой и поглотив все то, что было ему прежде знакомо. Предметы, которых он касался, состояли из темноты. Земля, по которой он шел, была темнотой. Люди, голоса которых он время от времени слышал, тоже были лишь сгустками темноты.

Самыми страшными были первые дни, когда он только учился осознавать это. Что темнота, окутавшая все вокруг, это не чудовище, вторгшееся в привычный ему мир. Отныне темнота – это и есть его новый мир.

Спокойно, приказал он себе. Спокойно, ты, жалкое дрожащее отродье. Если бы ты отступал всякий раз, когда судьба подкидывала тебе подлость, ты бы и пятился всю жизнь, как речной рак.

Мысленно досчитав до ста и убедившись, что сердцебиение улеглось, Гримберт наощупь уселся неподалеку от двери, устроился поудобнее на теплом камне и вытянул и вытянул перед собой собранные горстью ладони.

Если вечная ночь и была способна чему-то научить, так это терпению.


***


К полудню ему удалось набрать лишь четыре обола – жалкая цена за долгие часы проведенные под светом яростного осеннего солнца, норовящего сжечь кожу даже сквозь тряпье на лице.

Возможно, этот Берхард был прав, мрачно подумал Гримберт, ощупывая пальцем сложный герб маркграфства Салуццо на теплом профиле монеты. Возможно, ему в самом деле стоило отправиться к собору Святого Филиппа. После утренней службы народ благодушен и куда охотнее делится медью, имея талант и такт, можно заработать до двух дюжин оболов. А это уже двенадцать денье по здешним меркам или целый гросс серебром.

Явите жалость к несчастному калеке, глаза которому выкололи мавры, но который по-прежнему взирает на мир с христианским смирением!..

С другой стороны… Гримберт зло хрустнул костяшками пальцев. С другой стороны, вместо горсти меди он мог получить кое-что иное. Сломанную руку или выбитые зубы. Несмотря на то, что Железная Ярмарка не собрала в тихом провинциальном Бра той жатвы, которую собрала во всем маркграфстве Салуццо, количество калек в городе было таково, что паперть перед собором Святого Филиппа нередко превращалась в поле настоящей битвы между увечными и калеками всех мастей.

Безрукие, безногие, истекающие гноем, с разбухшими чреслами и изувеченными лицами, они стекались к утренней службе подобно саранче, перекрывая проповедь священника своим злым клёкотом. Соберись они все разом, уже могли бы идти маршем на Аахен – если бы только эта армия увечных смогла прошагать хотя бы арпан в едином направлении…

Гримберт старался держаться подальше от прочих. Слепой человек в драке столь же беспомощен, как набитое тряпьем чучело против боевого рыцарского доспеха, это он уже успел понять на своей шкуре. Если в Бра и были существа более беззащитные, чем он сам, так это химеры, но Гримберт скорее лишился бы второго легкого, чем вступил бы с ними в потасовку – одна мысль о прикосновении к химерам вызывала ужас.

Химеры никогда не толпились на паперти, клянча свою порцию меди. Их тела были слишком слабы для этого. Днем они прятались от жгучего солнца в погребах и подворотнях, чтобы вечером выползти на улицы, пугая прохожих монотонными стонами и испуская такие богохульства, что прочь бежали, подобрав рясы, даже церковные служки. И хоть Гримберт не видел их воочию, он машинально стремился убраться подальше, если слышал приближение химеры.

Услышав далекий колокольный звон, возвещающий обедню, Гримберт спрятал собранную медь в потайной карман на своей ветхой робе и наощупь достал из котомки снедь – четвертушку ржаного хлеба. Хлеб был сухой, ломкий, как алебастр, наполовину состоящий из прогорклой целлюлозы, но Гримберт держал его крепко, как золотой слиток. Вырвать у слепого хлеб – тяжелый грех, но каждый бездомный знает, что голод куда как тяжелее.

Ел он медленно, экономя силы даже во время трапезы. Хлеб он отламывал маленькими кусками и отправлял в рот, позволяя тому пропитаться слюной и разжевывая до тех пор, пока жесткое крошево не таяло на языке, оставляя в желудке приятную сосущую тяжесть. Если Господь милостив, сегодня ему удастся найти на рынке пару гнилых картошек или брюкву. Если нет, остается шанс украсть горсть овса у лошадей возле трактира, размочить и съесть перед сном. Но Гримберт знал, что не пойдет ни к рынку, ни к конюшням. Сейчас у него была более важная забота, по сравнению с которой мерк даже голод.

Но как бы он ни был поглощен едой, скрип двери он расслышал совершенно отчетливо.

- Фурункул Святого Агриция! Какого дьявола ты околачиваешься возле моей двери?

- Жду, - покорно ответил Гримберт, пряча хлебную корку в рукав, - Мое предложение все еще в силе. Сорок денье серебром за то, чтоб ты отвел меня к Бледному Пальцу.

- Сорок денариев, значит? Это сколько же это, один лиард? За один лиард я могу пернуть тебе под нос, - хрипло отозвался Берхард, - И дать два обола сдачи. В удачный поход я зарабатываю марчелло! И не какой-нибудь, а старой венецианской чеканки!

Наверняка, ложь, мысленно прикинул Гримберт. Он мог забыть стороны света, но не курс обмена венецианских монет на франкские. Один марчелло должен был равняться полутора сотням имперских денье, а значит… Четыре лиарда за несколько дней в горах? Зарабатывай Берхард своим ремеслом столько серебра, давно перебрался бы в хижину получше, со стенами из настоящего гранита, а не скверного южного мергеля.

Ничего из этого Гримберт вслух не сказал.

Единственным, что подпитывало его измученное, замерзшее и истощенное тело, был огонек надежды в груди, похожий на пламя лампадки. Но этот крохотный огонек сейчас давал ему больше энергии, чем термоядерный реактор сверхтяжелого рыцарского доспеха.

- От тебя смердит, как от падали, - с нескрываемым отвращением произнес Берхард, - Гляди мне, будешь наседать – не посмотрю, что слепой, отделаю так, что и на сангвинарную фабрику не примут!

Гримберту потребовалась вся выдержка, чтобы не ответить дерзостью и сохранить почтительную позу. Может, этот Берхард и не большого ума, но он несколько лет возвращался живым из Альб, а это уже говорит о нем больше, чем любые титулы и звания.

- Избей меня, если хочешь. Но это ничего не изменит. Мне нужно к Бледному Пальцу.

Берхард сквозь зубы процедил короткое богохульство, недостаточно опасное, чтобы заработать Печать Покаяния, но вполне весомое, чтобы принести господину Безрукому серьезные неприятности, услышь его священник. Впрочем, Гримберт сомневался, что Святой Престол сильно озабочен своей паствой в Бра. В этом маленьком городке, примостившимся в предгорьях Альб, была всего одна церковь - еще одно подтверждение его удаленности от столицы маркграфства Салуццо.

- Что тебе до Бледного Пальца? – спросил он жёстко, - Отвечай, увечный, или я не посмотрю на твою поганую морду и навешаю тумаков так, что всех святых вспомнишь!

Инстинкт самосохранения, похожий на воющую внутри кокпита сирену разгерметизации, требовал осторожности. Но Гримберт знал, что есть тактические ситуации, в которых уклонение лишь затягивает неизбежное. Когда на твой доспех обрушивается гибельный кинжальный огонь, отступление может быть фатальным. Нельзя подставлять уязвимые места брони. В такой ситуации единственный шанс победить – развернуться к врагу лицом и атаковать, используя всю доступную огневую мощь.

Гримберт сделал короткий выдох. У него больше не было орудий, не было многотонной машины, способной сминать стены. Но было то, что вело стального воина в бой.

- Мне надо то, что ты нашел у Бледного Пальца.

Берхард тяжело засопел.

- Это откуда же ты знаешь, что я там нашел, шельмец?

Еще два коротких выдоха, чтоб унять накатившую дрожь.

- Подслушал в трактире. Во «Вдове палача» два дня назад.

В животе образовалось на редкость гнетущее чувство. Даже вздумай он отшвырнуть клюку и пройтись по вершине городской стены, это и то не было бы вполовину опасным, как этот трюк.

Берхард заворчал, как ощерившийся уличный пёс.

- Что-что?

Гримберт понял, что запас отпущенного ему времени совсем не так велик. А может даже, уже истёк до капли.

- Не специально, так уж вышло, - поспешно произнес он, - Вы с приятелями пили там вино, кто-то их и сказал, мол, в Альбах много сокровищ спрятано, только некоторые таковы, что лучше к ним вовсе не прикасаться. Тут-то ты и сказал про Бледный Палец. Про свою находку.

- Шпионил, значит, крыса слепая? – хмуро осведомился Берхард, - Сам признался?

Гримберт покачал головой. Тяжело вызвать доверие у человека, когда половина твоего лица скрыта грязным тряпьём. Как сказал какой-то древний святой, глаза – зерцала души. Должно быть, душа слепого представляется людям чем-то вроде склепа…

- Не шпионил. Хозяин трактира иногда пускает меня по доброте душевной погреться в углу. Многие не обращают на меня внимания, сижу-то я тихо. Я слепой, но не глухой, с ушами у меня все в порядке. И я знаю, что ты нашел под Бледным Пальцем.

Какая-то сила взяла его за ворот треснувшего плаща и подняла так, что зубы невольно клацнули друг о друга, а мочевой пузырь тревожно заныл.

- Уходи, - тихо и почти монотонно произнес Берхард, - Бери свою клюку и проваливай отсюда подобру-поздорову. Понял?

- П-понял, - с трудом выдавил из себя Гримберт, едва размыкая спекшиеся губы.

- И лучше до темноты. Фонарей здесь нет, еще споткнешься, упадешь…

Берхард выпустил его, позволив упасть обратно на мостовую. И, поколебавшись, вернулся в дом. Вновь хлопнула тяжелая дверь.

Ублюдок, подумал Гримберт, пытаясь унять змеиную злость, скапливающуюся в ушибленном теле. Полугодом ранее ты визжал бы от ужаса, извиваясь в руках сквайров и прося оставить ему на руках хотя бы по одному пальцу. Ты умолял бы показать его сиятельству маркграфу не только Бледный Палец, но и все, что тот пожелает. И господин маркграф позволил бы тебе это, прежде чем швырнуть в самую глубокую пропасть Альб.

Гримберт попытался унять ярость вместе с болью в ушибленных ребрах. Спокойно, приказал он себе. Сейчас ты не можешь позволить себе такую роскошь. Может быть, потом. Если Господь явит свою милость, если все сложится наилучшим образом, если хотя бы в этот раз он сам не ошибется…

Для успокоения тревожно вибрирующей души можно было бы прочитать несколько молитв. Некоторые молитвы с их мелодичной латинской напевностью при всей их бесполезности умеют настроить на сосредоточенный лад, например, «Конфитеор» или «Агнус Деи». Но Гримберт не стал читать молитв. У него была своя собственная, которая не значилась ни в одном бревиарии Святого Престола. Совсем короткая, состоящая из семи слов, она обладала свойством утешать его в минуты отчаянья и придавать сил в те мгновенья, когда все усилия казались тщетными.

Гримберт повторил ее про себя трижды и принялся готовиться к ночлегу.

Ночь обещала быть прохладной.


***


Сентябрь на северном побережье Лигурийского моря всегда был скверной порой года, скорее всего, из-за близкого расположения Альб. Днем стекающий с гор ветер нес в город сухость и жару, от которых кости в теле, казалось, трещат как головешки в костре. Однако ночью холод брал свое, беря Бра в жесткую осаду и высасывая из его камня тепло до последней капли.

Ветхое тряпье не спасало от него, тупые зубы холода с легкостью проникали под тонкий плащ и терзали плоть так, что Гримберту хотелось грызть зубами камень. Ночной ветер, острый, как нож уличного разбойника, норовил вспороть тело от горла до паха и по-дьявольски скрежетал в печных трубах.

К тому моменту, когда в Бра заглянул рассвет, Гримберт ощущал себя так, словно всю ночь грузил на подводу мешки с камнями, а сил сделалось даже меньше, чем было прежде.

Рассвет…

Иногда Гримберту казалось, он бы отдал треть жизни за возможность увидеть, как над черепичными крышами Бра медленно встаёт солнце. Но в мире, сотканном из тьмы, больше не существовало рассветов. О наступлении утра он узнавал благодаря фабричному гудку, похожему на рёв заточённого в камне исполинского чудовища, требующего утолить его голод.

Этот день был еще хуже вчерашнего. Медь куда реже звенела о камень, и даже когда звенела, чаще всего это оказывались не монеты имперской чеканки, а их обрубки, сохранившие едва ли половину веса, а то и вовсе железные обрезки, брошенные шутниками. Гримберт жадно хватал их, режа пальцы, и это должно было выглядеть ужасно забавно. Какой-то мальчишка, тоже шутки ради, бросил в него булыжник, но, по, счастью, не попал в лицо, камень лишь рассек скулу.

Хлеба больше не было. Гримберт напрасно шевелил челюстями, воображая, что жует, это не помогало унять муки голода, такие же тяжелые, как ночной холод. Терпи, шептал он сам себе. Были времена, когда тебе было куда хуже.

Например, в тот день, когда он ступил на мостовую Арбории, впервые лишенный возможности ее видеть. На его лице была окровавленная тряпка, боль вгрызалась в мозг подобно обезумевшим хорькам, прокладывающим себе путь прямо сквозь глазницы. Оглушенный этой болью, он не сразу понял страшное. Что темнота, окружившая его, глухая как колодец в беззвездную ночь, окончательная, как забытый людьми склеп, больше никогда не уйдёт. Теперь он принадлежит ей душой и потрохами до конца своей жизни.

Он бросился бежать, налетая на прохожих, падая, вновь вскакивая и беспрестанно крича. За спиной ему мерещился топот погони – это слуги Лаубера бежали следом, чтобы закончить начатое. Графу Женевскому требовались не только глаза Гримберта. Ему требовалась его печень и его желудок. Его уши и его гортань. Рёбра и почки. Ему требовалось всё, из чего состоял Гримберт, все до последней унции плоти…

Он бежал, не зная куда, пока не упал, окончательно выбившись из сил, исторгая из себя слизь и рвоту, как загнанная лошадь. Вокруг слышались смешки и ругательства на грубом лангобардском наречии, а он шарил вокруг себя руками, беспомощный, словно ребёнок, еще не понимающий, не смирившийся, не способный понять в полной мере, что предыдущая жизнь кончилась, отгородившись от него тяжелым театральным занавесом, и актёрам уже никогда не выйти на «бис»…

Дрожа от рассветного холода, Гримберт ждал одного-единственного звука. Скрипа двери. И дождался его.

В этот раз Берхард не выругался, лишь тяжело вздохнул.

- Еще одна ночь на улице – и сдохнешь, погань слепая, - бросил он хмуро, - Только вот не думаю, что ты опосля этого станешь лучше пахнуть…

- А от тебя несет вином, как от старой бочки, - ответил, лязгая зубами, Гримберт.

Если Берхард, разозлившись, треснет его кулаком в лицо, хуже не станет. По крайней мере, на какое-то время он сможет забыть про холод.

- Если почуешь, что помираешь, отползи в канаву, что ли. А то пока тебя стражники уберут, на всю улицу смрад стоять будет.

- Обидно будет, если они прихватят причитающееся тебе серебро.

- Сорок денариев? – усмешка Берхарда и сама походила на скрип несмазанной двери.

- Сорок денариев – это только задаток.

Гримберт произнес это безразличным тоном, но внутренне сжался.

Это было похоже на выстрел в условиях плохой видимости. После того, как гашетка нажата и тишину разрывает отрывистый выхлоп орудия, проходит около секунды, прежде чем «Золотой Тур» бесстрастно констатирует попадание или промах. Но в темноте время тянется дольше. Что его ждет? Попадание или промах?..

- Задаток, значит? – Берхард издал отрывистый смешок, - Ну а что ж положишь наградой? Клюку твою, может?

Гримберт погладил отполированную ладонями рукоять посоха.

- Можешь взять и ее, если она так тебе ценна. А можешь взять баронскую корону.

Тишина. Гримберт стал отсчитывать удары сердца, чтобы не запаниковать в этой тишине – в сочетании с бездонной темнотой она была невыносима. Один, два, три… Из сердца получился скверный метроном, оно стало чересчур частить, разгоняя по венам потеплевшую кровь.

- Баронскую что?

- Корону, - повторил Гримберт, - Это стоит немного дороже сорока серебряных монет, не так ли?

Следующий отрезок тишины длился так недолго, что Гримберт не успел испугаться.

- Чего это значит?

Черт, подумал Гримберт, у этого парня в голове и верно прошлогоднее сено.

- Я могу сделать тебя бароном.

- Это как так?

Гримберт представил, как Берхарда окунают в чан с кипящей смолой. Это немного помогло сбросить звенящее в жилах напряжение. На миг он почувствовал себя почти уверенно. Это была его стихия, пусть испачканная и искаженная. Если он что-то и умел, так это играть с людьми, находя невидимые струны их душ. Это умение нельзя потерять так же легко, как глаза.

Гримберт медленно размотал тряпку и снял ее с лица. Он ожидал услышать возглас отвращения со стороны Берхарда, но тот лишь коротко выдохнул. Что ж, следовало ожидать, что у человека, видевшего последствия Железной Ярмарки, крепкие нервы.

- Экая гадость, - только и буркнул тот, - Что я, безглазых не видал, что ли? Выйди на улицы после заката, такого насмотришься, что ложка в рот еще неделю не полезет. Или там химеры. Такие есть жуткие, что даже перекреститься мочи нет. А тут… На что мне тут пялиться?

- На это, - Гримберт отвел в сторону прилично отросшие волосы. Нечёсаные и слипшиеся, они должны были походить на клочья старого сена, но блеск металла под ними наверняка все еще был хорошо различим. Платина не темнеет от времени, - Разъёмы для нейро-шунтов. Знаешь, что это значит?

Гримберт стиснул зубы, услышав знакомый до дрожи скрип дверных петель. Что ж, так и должно было все закончиться. Болван, круглый болван. Порвал единственную путеводную нить, которая по недомыслию Господа оказалась у тебя в руках. Теперь уже, конечно, можно не мозолить тощий зад брусчаткой. Проще дождаться гула первого грузового трицикла, ползущего по улице – и под него. Головой вниз. Так, чтоб не успеть даже выдохнуть. А там…

Когда рядом с ним кто-то заговорил, Гримберт от неожиданности едва не вскрикнул.

- Что ж вы это… сразу не сказали, значит. Пожалуйте внутрь, мессир рыцарь.


***


Дом у Берхарда оказался пустой, холодный. Гримберт ощутил это по отразившемуся от голых стен воздуху. Ни ковров, ни деревянных панелей. Мебель, если и есть, то немного. И еще – тот особенный запах, что сам собой возникает в долго стоящих пустыми помещениях. Это не было жилищем семейного человека, понял он, никто не пытался любовно обустроить этот дом или хотя бы толком обжить. Едва ли хозяин испытывал к этому обиталищу теплые чувства, скорее, относился как рак-отшельник к своей раковине.

- Стула не дам, уж извини, - буркнул Берхард, - Воняет от тебя, признаться, как от дохлой лошади…

- Обойдусь.

Гримберт вспомнил, с каким почтением встречали его в замке слуги, подносившие смоченные в укусе платки, прохладное вино и свежую одежду. Вспомнил – и едва сдержал злую змеиную усмешку. Берхард мог воспринять ее неправильно.

- Рыцарь, значит, а? Я сразу понял, что-то в тебе нечисто. Кожа запаршивленная, но какая-то уж больно чистая, как для бродяги. И говоришь как по-писанному. У нас в Бра так не говорят.

«У нас в Бра». Иберийский говор настойчиво говорил о том, что сам Берхард заявился в маркграфство Салуццо издалека, но Гримберт решил, что сейчас не время поднимать этот вопрос. Были другие, куда важнее.

- Так ты хочешь стать бароном, Берхард?

Судя по звуку, Берхард озадаченно жевал губу.

- Это как взаправду? Бароном?

- Да. Взаправду. У меня достаточно высокий титул, чтобы сделать тебя бароном. Не в Салуццо, но… по соседству.

- Барон… - Берхард с такой жадностью произнес это слово, будто обсасывал сочную кость, - Это что же значит, я смогу на серебряных тарелках жрать? И в лесу свободно охотится? Вино пить, сладкое, как мёд? Служанок драть, как благородный какой? И на улице мне кланяться будут?

Чернь, терпеливо напомнил себе Гримберт. Клятва, положение, вассальные обязанности – всё пустой звук. Вот её, черни, представление о титуле – возможность драть служанок на столе и жрать с серебряных блюд. Впрочем… Гримберт мысленно усмехнулся. Впрочем, в этом отношении барон Берхард не сильно отличался от многих его прежних знакомых, некоторые из которых носили куда более весомые титулы и регалии. На фоне иных из них этот мог бы показаться едва ли не изысканным придворным аристократом.

- Не только. У тебя будет своя земля. Свой замок. Своя дружина. Над тобой никто кроме императора не сможет вершить суд, напротив, ты сам станешь законом на своей земле.

Это последнее обстоятельство должно было затмить перед взором Берхарда даже начищенные серебряные блюда.

- Ах ты ж дрянь какая… - озадаченно пробормотал он, - Вот, значит, как. Вижу, ты, мессир рыцарь, человек серьезный. Садись к моему столу, отведай, чего Бог послал. Звать-то тебя как?

Гримберт нащупал угловатый, сбитый из неочищенных досок, стул.

- Извини, не могу этого сказать. Вроде как взял обет инкогнито. Знаешь, что такое инкогнито?

Берхард загремел в углу какой-то утварью.

- Было по молодости. У какой-то венецианской маркитантки из обоза подхватил. Но священник, храни его ангелы, мне какого-то порошка дал, оно и прошло…

- Инкогнито – это значит, что я держу свое имя втайне.

Смех у Берхарда был неприятным, похожим на треск рвущейся ткани.

- Да уж еще бы, мессир рыцарь, не держал бы! Небось, твои придворные стихоплёты буду рады сочинить балладу о том, как ты жрал крыс и спал на мостовой. Вина выпьешь? Изысканных сортов не держу, но чем промочить глотку – найдется.

Гримберт с благодарностью кивнул. Сейчас он выпил бы даже концентрированной уксусной кислоты.

- На. Пей. Вино, конечно, не чета тем, что у вас с туринских виноградников, ну так и мы не графья какие-нибудь.

Гримберт задохнулся еще до того, как в полной мере ощутить зловонный аромат жидкости, протянутой ему в щербатой глиняной кружке.

- Почему ты решил, что я из Туринской марки?

Берхард издал не очень-то музыкальный смешок.

- А откуда ж еще? В Салуццо давно уже рыцарей не видали, закончились все. Сразу после Железной Ярмарки и закончились. Во время бунта многие с них к маркграфу Лотару прибились, против законов божеских и людских пошли, стал быть. Ну он их и того… Уже пять лет маркграфству Салуццо не дозволяется иметь рыцарей, так-то, мессир.

В устах Берхарда привычное обращение «мессир» звучало неестественно и противно. То ли виной был иберийский говор самого Берхарда, то ли дело было в том, что слово это произносилось без привычного почтения, напротив, с какой-то почти явственной насмешкой.

- Что, если я из Савойи или даже из Лангобардии?

Берхард шумно отхлебнул из своей кружки.

- Допустим, лангобард из тебя такой же, как из меня – каноник. По говору ясно. И не из Савойи, это уж как Бог свят. Савойцы все загорелые, а у тебя кожа что молоко, даже под паршой видно. Вот и выходит, что либо из Прованса, либо из Турина. И, знаешь, мессир, будь у меня лишняя монета, я бы поставил на Турин.

Сообразительный мерзавец. Гримберт внутренне скривился. Безмозглый чурбан, но, как и вся эта уличная крысиная порода, обладает безошибочным чутьём, причём именно там, где это неприятнее всего. Надо будет держать эту особенность в голове и не болтать лишнего. Видит небо, он и так уже наговорил много лишнего в этой жизни…

- Отчего же именно Турин?

Вместо ответа Берхард звучно рыгнул. Судя по всему, в быту он не отличался благородностью манер, но едва ли в достаточной мере, чтобы смутить этим Гримберта. Среди рыцарей Туринской марки бывали такие, что с трудом разбирались в столовых приборах или даже предпочитали принимать трапезу без их помощи. Что уж говорить, если даже Магнебод иной раз позволял себе высморкаться в скатерть или швырнуть под стол обглоданную кость…

При воспоминании о Магнебоде внутри тела сжалась болезненным комочком какая-то безымянная воспаленная железа. Иногда Гримберту казалось, что за прошедшее время она потеряла чувствительность, инкапсулировала инфекцию внутри себя, обратившись твердой мозолью, но это было не так. Иногда даже неосторожной мысли было достаточно, чтоб разбудить дремлющую в ней боль – боль того рода, что не тонет даже в самом крепком вине.

- Откуда ж, если не из Турина? – Берхард испустил еще одну отрыжку, потише, - Как Паука полгода назад прихлопнули, так его паучье воинство и разбежалось, кто куда. Из тех, что живы остались, ясное дело. Лангобарды тогда славно вашего брата потрепали. У нас эта история Похлебкой по-Арборийски зовется, слышал, наверно? Похлебка вышла жидковата и подгорела, зато варили ее на добрых туринских костях…

Паук. Гримберт едва не скрипнул зубами. Это слово преследовало его, точно лазутчики Лаубера, легко минуя границы и горные перевалы. Проклятое слово, от одного звука которого он ощущал нечеловеческую резь в пустых глазницах. Будто кто ланцетом скоблил изнутри голую кость, отделяя прилипшее к ней мясо.

Гримберт уткнулся в кружку и сделал большой глоток. Вино в самом деле оказалось дрянью. Оно отдавало чем-то едким и зловонным, словно в бочонок добавили гнилой соломы вперемешку с жженым тряпьем. Но в то же время оно было достаточно крепким, чтоб у него сладко заныло в затылке. Даже кровь как будто стала более вязкой и горячей.

- Ты ведь из свиты Паука, верно? – судя по тому, что плеск вина стих, Берхард удовлетворил свою жажду и теперь внимательно наблюдал за собеседником, - Не бойся, мессир, не выдам. Знаешь, как у нас в Альбах говорят, хорошего проводника ценят за короткий путь и короткий язык.

Гримберт отхлебнул еще вина. Второй глоток дался легче, уже не отозвавшись едкой изжогой. Наверно, и к такому пойлу можно привыкнуть, если цедить его долгие годы. Может и он тоже привыкнет, пронеслась в голове мысль. Как привык к холоду и мокрому камню, как привык к насмешкам и тумакам, как привык брести в темноте, выставив вперед растопыренные руки…

- Да, я из Туринского знамени.

Берхард щелкнул языком – то ли одобрение, то ли насмешка.

- Как же тебя на юг занесло, мессир?

- А что мне оставалось делать в Арбории? Мертвецы – самые большие скряги на свете, от них и шиллинга не дождешься. Не успел Паук остыть, как всю его походную казну уже растащили, а что осталось, то наемники-квады себе присвоили.

- А что же добыча? – живо осведомился Берхард, - Добыча-то была?

- Добыча… - Гримберт приподнял тряпицу, прикрывающую глазницы, - Вот моя добыча. Кумулятивный прямиком в кабину. Повезло, вышибные панели сработали, только глаза и выжгло…

- Что ж, так пустым и ушел? – спросил Берхард, - Говорят, у лангобардов много сокровищ было запасено. И золото венецианское и технологии всяческие, Святым Престолом оберегаемые…

Голос у него сделался вкрадчивым, напоминающим скрип снега под чьими-то осторожными шагами. Эту интонацию Гримберт распознал безошибочно, перебить ее был бессилен даже смрадный вкус дешевого вина.

- Не было там никакого золота и никаких технологий, - отрезал он, - Одно лишь пепелище, по которому сновали голодные раубриттеры и кондотьеры, впиваясь друг другу в глотки.

Берхард хмыкнул – судя по всему, живо представил себе эту картину и не нашел ее удивительной.

- Дело обычное, - подтвердил он, - Как кубки поднимать, так рыцарская честь превыше всего, а как выручку делить, тут каждый за ножом тянется… А чего ж домой не возвернулся?

Гримберт готовился к этому вопросу. Достаточно долго, чтоб подготовить ответ, гладкий и обтесанный, как камешек со дня ручья.

- Я бы и рад, да не судьба. Пока я от ран оправлялся, в Турине порядки поменялись. Новый маркграф не очень-то нас привечает.

- Ах да, этот, новый… как его, беса… - Берхард пощелкал пальцами, - Гендерик, вот! Говорят, свое собственное знамя собирает, а Паучьих рыцарей не жалует. Многих, кто уцелел, на плаху отправил или до смерти запытал.

- Гунтерих, - поправил его Гримберт, - Нового маркграфа звать Гунтерих.

Ему захотелось опорожнить кружку до дна одним глотком. Залить этой зловонной черной жижей мысли, извивающиеся на дне рассудка, словно змеи в пересохшем колодце. Получить хоть минуту передышки. Но он знал, что это не поможет. Есть имена беспокоящие, саднящие, как заноза. А есть те, что врастают глубоко в мясо подобно обломанному наконечнику от стрелы или осколку. Такие не вытащить, даже если истечешь кровью.

- Может и Гунтерих… - судя по движению воздуха над столом, Берхард махнул рукой, - А верно говорят, будто он при Пауке конюхом был? Ладно, неважно. Теперь-то уж ты далеко от него - как голова от срального места. Только мой тебе совет, мессир, лучше бы тебе про это на улицах не рассказывать. А правду говорят, что барон…

Наверно, собирался спросить, может ли барон отливать на площади у всех на виду.

- Почему? – спросил Гримберт, - Здесь не любят туринцев?

Берхард некоторое время молчал. Судя по звуку, скоблил пальцем скверно выбритый подбородок.

- Не сказать, чтоб не любят, да только после Железной Ярмарки могут кости и пересчитать. А то и утопить в канаве, бывало и такое. Пять лет минуло, но такие уж тут, в горах, нравы, обиду помнить годами могут. Я хоть и не из здешних, но в эти дела стараюсь не лезть, знаешь ли. Турин, Салуццо… Это ваши с ними счеты, сами и разбирайтесь промеж себя, вот что.

Надо отвести от себя подозрения, подумал Гримберт. Берхард по-звериному осторожен, он нипочем не пойдет в Альбы с человеком, который может притянуть к себе дополнительные неприятности – в Альбах хватало своих собственных.

- Я не застал Железную Ярмарку. Пять лет назад я служил на северной границе. Охранял туринские земли от свевов и маркоманов.

Ложь – сложное блюдо, у него есть больше оттенков вкуса, чем у специй у маркграфского повара. Гримберту были знакомы многие из них. Эта ложь почти не оставила на языке привкуса, равно что едва ощутимый запах железа – как будто неочищенной воды из стального ковша хлебнул.

- Тем лучше для тебя, - отрывисто согласился Берхард, подливая себе вина, - Только не думай, что из-за этого тебе не раскроят голову булыжником, если дойдет до дела. На туринцев здесь большая обида.

- Я думал, между Турином и Салуццо мир.

- Мир… - в устах Берхарда это слово скрипнуло, как раздавленный жук, - Мир… Когда-то и был, говорят. Лет пять назад, до того, как все началось. Тогда Турин и Салуццо были добрыми соседями, я слыхал. Торговали, выручали друг друга, да и наскоки лангобардов заодно всяк легче сдержать. Опять же – восточные марки, корочка на имперском пироге, они всегда наособицу от прочих были… Говорят, графья между собой даже дружбу водили, Паук и Лотар. На то они и сеньоры. Только пять лет назад всё это закончилось. Слушай, мессир, а правда, что барон может в церкви пернуть – и ничего ему за это не сделается?

- А пять лет назад случилась Железная Ярмарка?

Берхард поерзал на своем стуле. Судя по отголоскам его движений, он не страдал лишним весом – как и прочие жители Бра, стул под ним даже не скрипнул.

- Нет, - сказал он хмуро, - Потом был мятеж. Маркграф Лотар пошел против Божьих и императорских законов. Мало того, еще и баронов своих увлек. Вот тогда-то все по-настоящему и началось.

Да, подумал Гримберт, тогда и началось. Откуда-то из другой жизни пришло воспоминание, тусклое, как выцветший обтрепанный гобелен – долина, покрытая, точно насекомыми, шевелящимся людским покровом. Звенящие клинья рыцарей, вонзающиеся во вражеские порядки, вминающие ощетинившиеся пиками человеческие цепи в податливую землю, рассыпающие вокруг себя рваные черные сполохи пороховых разрывов…

- Думали, что император пошлет на подавление свою гвардию из Аахена, так оно обычно бывает при мятежах. Да только Паук успел раньше, - Берхард кашлянул в ладонь, - Обрушился со своими рыцарями, как снег на голову. Но в этот раз он явился не как добрый сосед.

- Подавление мятежа – часть вассальной клятвы, - возразил Гримберт, - Разве он не обязан был это сделать, как вассал его величества?

Берхард хохотнул – точно старая бочка скрипнула.

- Клятвы… Паук – он и в Бретани паук, мессир, как его ни назови. Понятное дело, за чем он явился. Хотел добро здешнее к рукам прибрать, пока императорские посланцы сами все не сделали. Земля здесь хорошая, плодородная, грех сотню-другую арпанов не оттяпать… На то они и сеньоры, мессир, такая у них сеньорская дружба…

- Значит, была война?

- Война – то слишком сильно сказано. Не успел Лотар со своими баронами в боевые порядки выстроится, как туринцы накатились на них, ну точно волна. Ох и грохоту было! Рыцари палят, орудия грохочут, пехота друг дружку на пики поднимает… Столько пальбы учинили, что старик Святой Петр, должно быть, свои чертоги до сих пор от дыма проветривает.

- Мятеж ведь подавили? – осторожно спросил Гримберт, - Я слышал, маркграф Лотар, потерпев поражения, запросил пощады.

- Как есть, запросил, - в голосе Берхарда Гримберту послышалась злость, еще более едкая, чем здешнее вино, - Раскаялся прямо посреди боя, встал на колени и сердечно просил императора простить его за недостойное поведение. Будь он обычным пехотинцем, ему бы голову тесаком отрезали бы, пожалуй. А может, кости переломали бы обухом и скинули в канаву помирать. Но между сеньорами так не положено. Его величество император милостиво согласился простить своего раскаявшегося вассала, а Святой Престол наложил покаяние и велел более против трона не идти.

Да, вспомнил Гримберт, так и было. Если Лотар чем-то и был наделен сверх меры, кроме самоуверенности, так это чутьем по части того, как сберечь свою шкуру. Истекающие кровью войска мятежных баронов еще трепыхались, отползая под натиском туринских рыцарей, а Лотар де Салуццо уже раскаялся в своих грехах и верноподданейше запросил мира.

И Гримберт Туринский дал ему мир. Такой, что вся земля Салуццо, кажется, затрепетала от ужаса.

- Железная Ярмарка, - голос Берхарда скрежетнул, как тупое лезвие по точильному камню, - Вот что Паук подарил выжившим мятежникам, мессир. Он пощадил Лотара, но только не прочих – баронов, рыцарей, прислугу… На них-то императорское прощение не распространялось, как понимаешь. Железная Ярмарка. Страшное это было время. С одной стороны, оно понятно, что мятежнику на милосердие уповать вроде как не приходится, с другой… Я ведь слышал эти крики. Даже тут, в Бра. Днем и ночью. Десятки, сотни людей… Иногда мне даже чудилось, будто весь город воет от боли. Но это кричал не камень, мессир, это кричали люди, причастившиеся справедливости Паука.

Крики тоже были, вспомнил Гримберт. Отвратительные, не смолкающие, крики. От них нельзя было укрыться даже за толстыми дворцовыми стенами, их не заглушал придворный оркестр, зря только терзал струны. Чтобы не слышать их ему приходилось оглушать себя лошадиными дозами аквавиты с эскалином, проводя целые дни в чертогах пленительных галлюцинаций.

- Он был обязан наказать мятежников, - Гримберту пришлось допить вино, чтобы хоть немного размягчить пересохшую глотку, - Разве не так?

- Оно, может, и так, - безразлично согласился Берхард, - Отруби он десяток голов, никто бы и ухом не повел. Такая уж доля мятежника, всем понятно. Но Паук решил преподать Салуццо такой урок, который не забудется и через сто лет. На счет Железной Ярмарки – это его придумка была. Большого юмора был покойный Паук, да сожрут его печень адские бесы. Большого юмора и большой злости. Выпьем за него, мессир, за твоего хозяина. Дрянь был человек и помер, как дрянь, а все ж память о себе оставил, пусть и такую…

Гримберт попытался сделать глоток, но не смог – губы вдруг затвердели, как каменные, едва не звякнув о кружку.

- Гримберт Туриснкий, как полагается рыцарю, - глухо произнес он, - В неравной схватке с лангобардами.

Берхард побарабанил по столу пальцами. Судя по глухому звуку, пальцы у него были твердые и тяжелые, как гвозди.

- Тебе виднее, мессир. Только до меня доходили слухи, что помер он как Паук. Бросился бежать, пока его рыцарей кромсали в городе, да и угодил на минное поле. Говорят, на миллион золотых кусочков разнесло. Так-то. В общем, мессир, к туринцам со времён Железной Ярмарки тут отношение не сказать, чтоб доброе. Живой – и хорошо. Но лишний раз лучше не упоминай. Не к добру.

- Я…

Берхард истолковал его замешательство по-своему.

- Со мной можно, - усмехнулся он, - Я-то сам не из местных. Про Жирону слыхал?

Гримберт кивнул потяжелевшей от вина головой.

- Это в Иберии?

- Так точно, - судя по гулкому хлопку, Берхард треснул пятернёй себя в грудь, - На берегу Балеарского моря. Славное море, мессир. Не чета здешнему Лигурийскому!

Значит, слух не подвёл. Ибериец. Вот откуда чудной, немного гнусавый, говор.

Жителей Иберийского полуострова Гримберт в глубине души презирал, хоть и признавал за ними славу лихих вояк, немало крови проливших за империю. Нечистоплотные самодовольные дикари, они слишком много внимания уделяли роскошным нарядам и блестящим наградам, однако в бою делались беспощадны, как адское воинство. Не удивительно, что именно им удалось перегрызть горло мавританской силе, много веков терзавшей империю на западе.

- Далеко же ты забрался на восток, - пробормотал Гримберт, мысленно проводя линию на несуществующей карте, чем вызвал еще один смешок Берхарда.

- Да уж не паломником шёл. Я из альмогавар.

- На      ёмников?

- Да, мессир.

Про альмогаваров Гримберт тоже был наслышан. Когда с маврами было покончено, легкая иберийская пехота охотно нанималась целыми сотнями к любому, кто в состоянии расплатиться серебром или медью. Неприхотливая, стремительная в походе и яростная в бою, своими пиками и мушкетами она сняла обильную жатву во всех мятежах, стычках и баронских войнах восточных земель империи франков последних пятидесяти лет. Эх, будь у него в Арбории пара сотен иберийских альмогаваров вместо квадов…

- А в Салуццо как занесло?

- Тем же ветром, что всех нас по миру носит, - проворчал Берхард, вновь щедро наполняя свою кружку, - На звон монет слетелись. Когда бароны друг дружку за горло хватают, тут самое время, они тогда за кошель не держатся…

- И к кому вы нанялись? К старому Лотару?

Берхард прыснул так, что даже поперхнулся. Гримберту пришлось поднять руку и вытереть со своего лица тёплую винную капель.

- Смеешься, мессир? Кабы мы подались к мятежникам, сейчас из моих потрохов уже, глядишь, чертополох бы рос. А может и хуже, - голос Берхарда помрачнел, - Бродил бы по улицам, как эти химеры проклятые… Нет, мы, альмогавары, ребята лихие, но к вере и трону с почтением, так-то. Вот почему я и говорю, чтоб ты меня не боялся. Мы с тобой, выходит, на одной стороне бились. За его императорское величество.

- Меня не было здесь во времена Железной Ярмарки.

- Ну, как скажешь, сир, как скажешь…

Минуту или две Берхард шумно пил вино, время от времени отрыгивая. Несмотря на это, Гримберт ощущал движение мысли в его голове, похожее на суетливую и бессмысленную траекторию мухи в закрытом кувшине.

- Барону, наверно, и виноградники полагаются, как думаешь?

- Без сомнения, - заверил его Гримберт, - И самые лучшие.

- Виноградники – это хорошо. Устал я здешнюю мочу пить, мочи нет. В Иберии у нас вино слаще мёда, а тут дрянь одна… Хочу, чтоб вокруг замка – баронские виноградники, и самого лучшего сорта!

- Они у тебя будут.

- И все, что мне потребно для этого – свести тебя к Бледному Пальцу, так?

- Да. И показать свою находку.

Берхард неторопливо заходил из стороны в сторону, Гримберт слышал, как скрипят под ним старые половицы, но сам молчал. Иногда достаточно подселить в голову собеседника одну мысль – и та, развившись сама по себе, сделает все необходимое. И с Берхардом, судя по всему, он не прогадал.

- Опасная затея, мессир рыцарь, не знаю, что и сказать. Я сам всякий раз, когда возвращаюсь из Альб, ставлю самую большую свечу Святому Николаю. Там, бывало, и зоркий как сокол дня не выдержит, а уж слепой-то…

- Я не беспомощен.

- Расскажи это мантикоре, которая сожрет твою печенку!

- Мантикор не существует. Это крестьянские сказки.

Берхард издал неприятный смешок.

- Мантикор, может, и не существует, а вот многие другие штуки – как раз существуют. Чёртова Купель… Паданица… Куриный Бес… А еще – обвалы, ледники, осыпи… До Бледного Пальца здоровому человеку четыре дня идти, а тебе-то…

- Ты получишь щедрую плату за свои услуги.

Берхард хитро усмехнулся.

- Только если будет, кому платить. Ну а коли ты, мессир, изволишь издохнуть где-нибудь на середине пути? Кто мне тогда корону баронскую даст?

- Ты говоришь, будто бы у тебя есть другие наниматели, Берхард Однорукий.

Берхард шумно выдохнул – упоминание прозвища уязвило его, да и не могло не уязвить.

- А что, если и так? – жёстко спросил он, - Быть может, его сиятельство маркграф Лотар предложит больше?

Гримберту захотелось запустить глиняной кружкой прямо в ухмыляющееся лицо Берхарда. Возможно, он так и поступил бы, если бы мог предугадать, где оно находится. Нет, спустя секунду подумал он, пытаясь расслабить руку. Не запустил бы. Ему нужен этот наглый тип, считающий себя большим хитрецом, нужен, чтобы добраться до Бледного Пальца. А там… Альбы – и в самом деле опасное место, опытных ходоков они пожирают с таким же аппетитом, как и новичков. Никто не удивится, если обратно он вернется один.

- Ты не пойдешь к Лотару, - спокойно и раздельно произнес он, - Просто хочешь набить себе цену.

- Не пойду? Почему же?

Гримберт загнул один палец, надеясь, что это выглядит достаточно внушительно.

- Я не первый день в Салуццо. Все знают, что старый Лотар не показывается из своего дворца с самой Железной Ярмарки.

- Это верно, - нехотя согласился Берхард, - Говорят, как помилование императорское получил, так и заперся в своих покоях. То ли прощение у Господа вымаливает, то ли стыдно своим подданным на глаза показаться после всего. Иные говорят, и вовсе головой повредился после того, что Паук с его маркграфством учинил. Только мне ведь аудиенцию просить ни к чему, довольно будет сказать пару нужных слов его слугам.

- Возможно, - легко согласился Гримберт, отставляя пустую кружку, - Только ты их не скажешь. Потому что эти слова приведут тебя на плаху быстрее, чем ты успеешь заикнуться о награде. Даже не представляешь, до чего непросто надеть баронскую корону тому, кто уже лишился головы.

Берхард засопел. Его не очень быстрый ум тяжело ворочался в массивной черепной коробке, пытаясь уразуметь сказанное. Гримберт укреплялся в том, что не ошибся в выборе провожатого. Недалек, но скрытен, опытен и обладает звериным чутьем. Только такие выживают и во время мятежей и в горах.

- Причем тут плаха? – пробормотал он подозрительно, - Что это ты несешь, безглазый мессир?

Гримберт с удовольствием ощутил как раздвигаются губы. Давно забытое чувство – жизнь давно не подкидывала ему поводу улыбнуться.

- Да при том, мой дорогой друг, - почти ласково произнес он, - Что контрабандистам в Салуццо полагается смертная казнь. Ты думаешь, если я рыцарь, то глуп как бревно, а моя голова забита рыцарскими романами и турнирами? Я понял, чем вы занимаетесь сразу, как только увидел тебя с приятелями в трактире. У нас в Турине таких как вы называют «альбийскими гончими». Они шныряют по горам из Женевы в Лангобардию, из Турина в Монферрат, из Прованса в Савойю. Пользуясь тем, что границы многих графств и марок лежат в смертоносных Альбах, они минуют кордоны никому не известными тропами, передавая запрещенные Святым Престолом технологии, секретные донесения и все, что можно продать за серебро. Таких, как ты, не жалуют в графских замках. Расскажи его сиятельству, что ты нашел под Белым Пальцем – и уже через полчаса будешь визжать, пока палач раздирает тебе шею щипцами, проклиная тот миг, когда отказал слепому рыцарю.

Эта тирада, судя по всему, произвела глубокое впечатление на Берхарда. Со сдерживаемым злорадством Гримберт слышал, как тот озабоченно сопит, прохаживаясь вдоль стены.

- Не грози человеку, с которым отправляешься в Альбы, мессир. Как бы не пришлось потом жалеть.

Прозвучало зловеще. Но Гримберт не мог не отметить, что в голосе бывшего наемника послышалось то, что прежде совершенно в нем отсутствовало – уважение. Это его устраивало. Берхард относился к той породе плотоядных хищников, которых бесполезно запугивать – ударят в спину. А вот уважение стоило многого.

- Мы можем быть полезны друг другу, Берхард Однорукий, - как можно проникновеннее сказал он, - Если оба будем держаться уговора. Ты отводишь меня к Бледному Пальцу. Я гарантирую тебе баронский титул в Туринском маркграфстве.

Темнота перед глазами тревожно запульсировала. Гримберт знал, что в следующую секунду решится все. Из этого дома он выйдет или победителем, перед которым впервые забрезжит искра надежды, разгоняющая окружавшую его вечную ночь, или проигравшим – и тогда ему лучше никогда не возвращаться домой.

- И чтоб с хорошим виноградником, - буркнул Берхард, - Не кислятиной какой-нибудь.

- Лучше, чем у самого епископа!

Берхард засопел. Чувствовалось, что он уже готов был протянуть руку, но что-то в глубине души заставляло его медлить.

- Что еще? – нетерпеливо спросил Гримберт.

- Есть одна вещь, о которой нам надо условиться еще до того, как руки пожали.

- Слушаться и повиноваться во всём? – Гримберт с готовностью улыбнулся, надеясь, что улыбка получилась в должной мере искренней, - Идёт. Если ты говоришь мне остановиться и упасть в снег…

Судя по голосу, Берхард не испытывал никакого душевного подъёма от заключённой сделки. Напротив, голос посуровел.

- Ты останавливаешься и падаешь в снег так, будто тебе подрубили ноги. Только это не главное в Альбах.

- А что главное?

- Не лгать.

Гримберт не знал, можно ли сейчас улыбнуться. Судя по тону Берхарда, на шутку это не походило. И, скорее всего, ею и не было.

- Что это значит?

- Там, наверху, много опасностей, мессир. Много таких штук, что превращают человека в пятно на снегу. В этих горах тысячи троп, да только одна из них вернёт тебя обратно живым и здоровым, а остальные – погубят, смекаешь? Поэтому так заведено, что в Альбах люди не лгут друг другу.

Гримберт торжественно приложил правую ладонь к сердцу.

- Клянусь своей бессмертной душой блюсти правду, чего бы это мне ни стоило!

- Это не шутки, мессир, - проворчал Берхард таким тоном, что Гримберт забыл про сарказм, - Это вовсе не шутки. Там, наверху, паршивое место. Тебя может раздавить лавиной быстрее, чем ты успеешь крикнуть последний раз. Ты можешь упасть в расщелину и переломать себе все кости. Можешь замёрзнуть насмерть или задохнуться, когда твои лёгкие лопнут, как рыбьи пузыри. Но самое опасное, что может тебе повстречаться в Альбах, это человек. Поэтому среди тех, кто поднимается вверх, такое правило заведено. Не хочешь говорить – не говори, но если уж рот открыл, не смей лгать, кто бы перед тобой ни был.

- Что ж, мне это подходит.

- Тогда по рукам, мессир.

Гримберт вслепую протянул руку и сжал протянутую ему Берхардом ладонь. От этого грубого прикосновения в душе запели райские птицы голосами один другого слаще, а эйфория прошла по нервам колючей электрической дугой.

- Выходим из города завтра на рассвете, - проворчал Берхард, отстраняясь, - И лучше бы тебе быть у Старых Ворот с первыми лучами. И сорок денариев тоже прихвати, это тоже моя плата. А теперь выметайся отсюда. Может, ты и рыцарь, но воняет от тебя все равно что от дохлятины…


***


Альбы. На латыни это означает «Белые», но мрачную иронию этого слова Гримберт осознал только теперь. Это слово потеряло для него свой смысл. Куда бы он ни шел, вокруг него была вечная ночь, стершая все цвета и оттенки. Если бы у слепых был свой язык, невесело подумал он, эти горы стоило бы назвать «Акри» - «острые». Или «Каэдэс» - «убийственные».

Несмотря на то, что он тщательно обвязал ноги тряпьем, подошвы быстро стерлись в кровь. Гримберт не сбавлял шага, но все равно неизбежно отставал от размеренно шагающего спутника, который, казалось, обладал возможностью мгновенно переноситься из одного места в другое. Большую часть времени Гримберт ориентировался по его дыханию – Берхард довольно звучно сопел, особенно если дорога шла в гору. Но вскоре это перестало служить надежным ориентиром. Стоило им отойти на несколько миль от Бра, как ветер, смиренно ведший себя в городе, уже норовил показать свою истинную силу, вырывая изо рта слова и гудя как орда голодных демонов. В этом гуле дыхания Берхарда уже было не слышно и Гримберт то и дело замирал, напряженно вслушиваясь, не звякнет ли где-нибудь невдалеке камешек, задетый сапогом контрабандиста? Звякало редко – Берхард ступал необыкновенно легко, точно сам был родившейся в горах мантикорой.

Несмотря на все ухищрения, Гримберту часто доводилось терять спутника. Тогда оставалось лишь двигаться в прежнем направлении, надеясь, что внутренний компас не ошибается. Не раз и не два спину ошпаривало ледяным потом при мысли о том, что он движется прямиком в сторону пропасти, даже не догадываясь об этом.

Он не сомневался, что Берхард прекрасно видит его затруднения, но предпочитает не вмешиваться. Возможно, это было формой мести за его собственную дерзость, а может, тот был слишком поглощен дорогой. Лишь изредка, сжалившись, Берхард останавливался и подавал голос, не утруждая себя особенной вежливостью:

- Эй, безглазое сиятельство! Сюда!

Но Гримберт был благодарен ему и за это. Сбивая ноги об острые камни, он устремлялся на звук, ощупывая дорогу клюкой.

- Это еще не горы, - задумчиво обронил Берхард во время одной из остановок, - Так, предгорья. Настоящие Альбы начинаются выше. Они тебе живо напомнят, что зря ты сюда сунулся.

Гримберт молча согласился. Он помнил суровый нрав этих гор.

Пусть в прежней жизни у него не было доступа к церковному Информаторию, полнящемуся информацией обо всем на свете, однако было любопытство, которое он щедро утолял книгами и путевыми заметками известных путешественников. Так, он знал, что Альбы – это даже не горы, а исполинский горный массив, раскинувшийся, подобно мертвому левиафану, на многие сотни и даже тысячи миль. Его каменная туша простиралась столь далеко, что части Альб были раскиданы по доброму десятку графств и марок – Савойя, Турин, Прованс, Валентинос, Оранж, Лионне, Баден…

Один из самых высоких пиков возвышался аккурат между Туринской маркой и графством Женевским. Огромная льдистая громада, которую именовали иногда Белой Горой, была столь высока, что взбираться на нее осмеливались лишь самые отчаянные егеря. Разглядывая снизу ее недосягаемые вершины, юный Гримберт представлял, как когда-нибудь оттуда, из прозрачного и морозного небесного чертога, швырнет вниз бочку с запечатанным внутри Лаубером. При мысли о том, как граф Женевский несется вниз подобно снаряду и острые камни дробят его кости, он испытывал ни с чем не сопоставимое удовольствие. Прошло время, прежде чем он понял, что это будет слишком простой участью для предателя и убийцы…

- Медленно идем, - пробормотал под ухом Берхард, ворчливый с самого утра, - Хорошо, если к темноте доберемся до Серой Монахини. Там хоть проклятого сквозняка нет…

- А дальше? – спросил Гримберт, задыхаясь и отчаянно глотая ртом воздух. То, что для его спутника было короткой остановкой, для него служило блаженным отдыхом.

- Дальше… Двинем на запад, старой госпитальерской дорогой, минуем Мздоимца, затем поднимемся по Сучьей тропе, а дальше поглядим. Если Суконный перевал завален снегом, спустимся до Чертового камня и пойдем долгой дорогой в сторону Яшмы. А нет – так прямо в Долину Пьяного Аббата нырнем и там, значит, аж до Черного Чрева…

Гримберт ни разу не слышал в руках у Берхарда шелеста бумаги. Возможно, никаких карт у контрабандиста и вовсе не было, а шел он полагаясь исключительно на свою память.

- Сколько нам осталось до Бледного Пальца?

- Как мавру до Пасхи! – огрызнулся тот, - Что тебе, слепому, расстояние считать, знать не землемер… Полсотни лье будет, а то и с вершком. А если в хопах мерить, то как бы не все три тыщи…

Гримберт помнил курсы обмена венецианских монет на франкские, но здешние меры длины часто ставили его в тупик. Тем более, что в каждом городке и в каждом селе зачастую были приняты свои меры длины, непонятные остальному миру, и неважно, какое расстояние их разделяло, час ходьбы или три дня. Попробуй вспомни, сколько двойных шагов в здешнем лье и с какого расстояния можно услышать крик взрослого мужчины, определяя длину хопа… Благодарение небесам, старый контрабандист еще считал в старых франкских мерах, а не в местечковых, где считают по большей части локтями, пальцами, полуторными шагами, пассами и Бог весть чем еще…

- Сколько это будет в милях?

- В милях считать не обучен… - Берхард усмехнулся, - В милях пусть те считают, которые Альбы линейкой меряют, а не ногами, как я. А если в лигах взять, то где-то с сотню выйдет и еще дюжина к ней.

Сотня лиг… Шестеренки в голове Гримберта вращались медленно, будто тоже прихваченные горным холодом. Но все-таки вращались.

- Это выходит… Дней на пять пути?

- Альбы человечьим календарем не считают, мессир, у них свой счет. Кому пять дней хватит, а кому и месяца будет мало. Тут все особенное, и расстояние и время. Бывает так, вышел человек на день, а вернулся через пять лет – когда его кости кто-то домой приволочет.

Шевелись, ваше сиятельство, если долго стоять, мороз в задницу заползет!

И Гримберт шел, беззвучно проклиная пробирающийся под тряпье холод, сбитые ноги и кружащуюся от звенящего горного воздуха голову. Он знал, что будет идти до тех пор, пока не упадет.


***


К тому моменту, когда Берхард объявил ночевку, Гримберту был уверен, что продержался на ногах добрых два или три дня. То, что начиналось как сложная и утомительная прогулка, быстро превратилось в изматывающую пытку, от которой невозможно было отойти за те короткие минуты, что длился привал.

Тропа, по которой они шли, поднималась так круто вверх, что Гримберт мысленно чертыхался – по его расчетам они уже должны были задеть головами Царствие Небесное. Иногда тропа вовсе пропадала, оборачиваясь крутой каменистой осыпью или петляя меж огромных валунов с острыми, как шипы рыцарской брони, выступами. Гримберт то и дело поскальзывался на лишайнике или влажных от горной мороси камнях, сжатая до судорожного хруста пальцев клюка не всегда помогала сохранить равновесие.

Иногда он падал, больно обдирая кожу с замерзших рук или ушибая колени, но спешил тут же вскочить и броситься дальше – Берхард не считал это уважительным поводом для остановки. Потеряв в скрежете ветра звук его дыхания, Гримберт начинал паниковать, терять направление и совершать много ненужных действий, отчего задыхался еще сильнее.

В непроглядной темноте, обступившей его, одиночество невообразимо пугало, он буквально ощущал себя крохотной песчинкой меж огромных каменных гряд, песчинкой, которую вот-вот сдует в пропасть особенно сильным порывом ветра или перетрет в месиво под несущимися с обрыва валунами.

Что еще хуже, собственное тело постепенно стало ему изменять. Истощенное и слабое, даже в городе оно не раз подводило его, но здесь, в Альбах, столь резко обозначило ту черту, за которой уже не будет ни боли, ни усталости, ни сознания, что Гримберт испугался. Руки и ноги отекали и ныли, причиняя боль на каждом шагу, сердце билось как сумасшедшее, едва не проламывая грудную клетку, а воздух, который он вдыхал, казался столь едким, что разъедал его изнутри, ничуть не насыщая мышц.

На него навалилась ужасная слабость, от которой живот казался набитый слипшимся пухом, а ноги, напротив, потяжелевшими настолько, будто были скованны кандалами. Гримберт шатался, с трудом удерживая направление, и иногда порыва ветра было достаточно, чтоб уронить его, точно детскую игрушку, навзничь. Во рту сделалось так сухо, что если б он захотел позвать на помощь, не смог бы исторгнуть из себя ни звука. Но Гримберт не собирался кричать. Он поднимался, мотал головой и, спотыкаясь, скользя, тащил свое тело вперед, точно изношенный, исчерпавший до дна запас прочности рыцарский доспех.

- Благословение Святого Бернарда, - с неприятной усмешкой пояснил Берхард, когда Гримберт повалился на очередной осыпи, хрипло втягивая в себя отравленный едкий воздух, - Так это называется у нашего брата. Чем выше поднимаешься наверх, тем ближе делаешься к райскому царству, оттого земные грехи, что мы не замечаем, тянут вниз. Чувствуешь, как нутро крутит? Так привыкай, потому что дальше будет еще хуже.

- Я… Порядок…

- Ну смотри, мессир. Отсюда мы еще можем вернуться в Бра. После уж я поворачивать не стану.

Гримберт мотнул головой и поднялся. Ноги дрожали и подгибались, как у умирающей лошади, но он вновь стоял. Берхард издал зевок и бодро двинулся дальше, позвякивая мелкой галькой.

К тому моменту, когда они наконец остановились на ночлег, Гримберт уже не ощущал ни усталости, ни ног, ни времени. Казалось, все чувства человеческого тела, сколько их есть внутри, оказались обесточены, как обрезанные силовые кабеля. Тело просто брело, ничего не сознавая и не воспринимая, даже боль как будто осталась где-то в стороне, сделавшись не такой чувствительной.

- Встанем здесь на ночь, - решил Берхард, с хрустом разминая плечи, - Жаль, что ты не видишь этакой красоты. Закат, солнце на снегу, и облака подкрашены, ну будто ангельские перья…

Гримберт слишком устал даже для того, чтоб ненавидеть. Он рухнул, как подрубленное дерево, и долго лежал неподвижно, ощущая, как в одревесневшие члены медленно и неохотно возвращается чувствительность.

Повозившись с чем-то, Берхард растопил костер и треск огня вызвал в душе у Гримберта такое благоговение, какого не вызывала даже проповедь архиепископа в столичном соборе. В укутавшей его темноте не было видно даже отсвета пламени, но Гримберт ощутил его упоительное струящееся по пальцам тепло, когда протянул к костру опухшие руки.

- Здесь есть деревья? – спросил он, когда губы немного размерзлись и вернули способность пропускать через себя воздух.

- Нет, и не было никогда. Но есть горные козы. Их навоз неплохо горит.

Гримберту было плевать, что горит, пусть это был бы даже еретик на инквизиторском костре. Он с наслаждением подвинулся ближе, растирая ломкие от мороза пальцы и опухшие колени. Он ощущал себя так, как человек, побывавший в Лимбе и вернувшийся оттуда – не цельное человеческое существо, а ворох телесных и душевных ощущений, слабо связанных друг с другом.

Он не испытывал ни голода, ни жажды, все внутренности словно съежились на своих местах, но Гримберт знал, что телу нужна энергия, чтобы на следующий день продолжить путь. Вынув из котомки хлебец, ставший от холода твердым, как броневая сталь, он принялся греть его над огнем, отщипывая небольшие куски.

Судя по звуку, Берхард возился с походным шатром, укрепляя его камнями и совершая множество операций, о сути которых Гримберт имел лишь самое приблизительное впечатление. По счастью, его помощь не требовалась, даже с одной рукой Берхард определенно обладал необходимой сноровкой, чтоб проделать всё необходимое в одиночестве.

- У тебя и в самом деле одна рука?

- Чего?

Берхард, кажется, не ждал вопроса. По крайней мере, не от смертельно уставшего человека, больше похожего на камень, чем на живое существо.

- Тебя прозвали Берхардом Одноруким. У тебя в самом деле одна рука?

- Нет, - огрызнулся проводник, - Меня так прозвали, потому что я использую только одну руку, чтоб заправить ишаку…

- Извини, - поспешно сказал Гримберт, - Я бы не задавал такие вопросы, кабы имел возможность увидеть это сам.

Кажется, Берхард немного смягчился. Может, вспомнил, что есть люди, которым пришлось несравненно хуже, чем ему.

- Одна, мессир, - буркнул он не особо охотно, - И одно ухо, если на то пошло. Но, как по мне, лучше быть Берхардом Одноруким, чем Берхардом Одноухим.

Гримберт понимающе кивнул:

- Обморожение?

Невидимый Берхард издал скрипучий смешок.

- Нет, Альбы меня любят. Раз уж столько лет живым возвращаюсь... А рука и ухо… Оставил на память мятежникам под Ревелло. Я хоть остальное оттуда унёс, а мои приятели и тем похвастать не могут.

Ревелло. Славная была сеча, вспомнил Гримберт. Высокие холмы, все в зелени. Полощущиеся на ветру рыцарские стяги, на одном из которых золотой тур нетерпеливо роет копытом землю… Он чует вперед бой, и сам Гримберт тоже чует, кровь, разогретая впрыснутыми в вены стимуляторами, блаженно теплеет, и вот уже в визоре пляшут, выбирая цель, привычные маркеры...

В отдалении, у другого холма, видно несколько дюжин стягов – это мятежные бароны спешно готовят оборону, чтоб отразить стальной натиск беспощадного туринского знамени. Немного поодаль виден штандарт самого мятежного маркграфа – литера «С» в обрамлении оливкового венка. Старик Лотар де Салуццо хитёр, возглавил резерв, чтоб бросить его в бой в нужную минуту.

Но резерв ему не поможет, как не поможет и горстка мятежных баронов в их старых доспехах, потому что верный Магнебод уже скрежещет стволами орудий где-то неподалёку, и «Золотой Тур» готовится издать оглушительный рёв – общий сигнал к атаке…

Гримберт с трудом вынырнул из этих воспоминаний, как из бочки с густым хмельным вином. Холод почти тотчас навалился на него, сжимая в своих трещащих колючих объятьях.

- Не переживай, - пробормотал он, чтобы отогреть хотя бы глотку, - Виноградники – не единственное преимущество баронского титула. Если выполнишь свою часть уговора, скоро уже сможешь позволить себе новую руку.

Судя по тому, что шелест ткани стих, Берхард на секунду замешкался.

- Это как так? – спросил он настороженно, - Как так – руку? Железяку, что ль? Не нужна мне такая. Говорят, дурные они и чуткости нету. В Бра, я слышал, один такой себе тоже руку железную заказал. А потом взял своё естество в руку, чтоб отлить, а та возьми – и сожмись, как тиски…

- Железяка – это ерунда. Живую руку сможешь вырастить.

- То есть как это – живую?

- Настоящую, - нетерпеливо пояснил Гримберт, - Из плоти и крови. Лекари такие в колбах выращивают, как гомункулов. Правда, платить за это придется не медью и не серебром, а золотом, но ты-то сможешь себе это позволить.

Судя по сосредоточенному сопению Берхарда, эта мысль вызвала в нём скорее глубокую задумчивость, чем окрыляющую радость.

- Руки в колбах… Не знаю, мессир, как-то не по-божески это. Кабы не грех.

Гримберт осторожно кивнул, надеясь, что промороженная до самого позвоночника шея не обломается, точно сухая ветка.

- Грех, - подтвердил он, - Причём тяжкий. Такой, что направлен против Царствия Небесного, а не земного. За такой светит церковный суд и инквизиция.

Берхард рыкнул от негодования.

- Ну спасибо за добрый совет, мессир! Мало мне маркграфских егерей! Видел я, как инквизиторы работают, благодарствую. Есть неподалёку от Бра один городок, Санфре. Две дюжины домов, не городок, а одно название… Года с три назад туда братья инквизиторы заявились, все в черных сутанах, как вороны. Вроде как вардисианисты средь местных появились, что клевещут на истинную веру и погрязли в богопротивной ереси, вот, значит, Святая Инквизиция и прибыла спасать их души…

- И что? Спасли? – спросил Гримберт без особого интереса. О методах работы Святой Инквизиции у него были собственные представления.

- Надеюсь, что души спасли, - буркнул Берхард, - Потому как от их тел мало чего осталось. Нет, благодарствую, мессир рыцарь, кружку с вином пока еще и одной рукой поднять можно, а что до девок, там и вовсе руки не требуются. Как-нибудь и с одной проживу!

- Про Инквизицию можешь не думать. Ты ведь будешь бароном, не забыл?

Берхард насторожился.

- И что с того?

- То, что грех для простолюдина, не грех для барона, - Гримберт не смог улыбнуться, обмороженная кожа на лице и без того пылала огнём, - Хотя я бы не рискнул вступить в теологический спор относительно того, где разница между душой одного и другого. Ты просто сделаешь щедрое пожертвование местному епископу. Как благодарный сын христианской церкви. На свечи для монастырей, к примеру. И добрый прелат соблаговолит постановить эдикт, которым для верного раба Божьего Берхарда будет сделано исключение – в силу того, что его исцеление послужит во благо Святого Престола и исходит из веления праведной души. Вот и всё.

Берхард некоторое время думал, затем принялся шумно стряхивать с себя снег.

- Нет уж, благодарю.

- Не хочешь новую руку?

- Не хочу стать химерой, - огрызнулся тот, - Сами знаете, чем эти штуки обычно заканчиваются. Железной Ярмаркой, вот чем. Видел я тех, что через неё прошли. Кому повезло больше, по двое срастили, плечом к плечу или спиной к спине. Кому меньше, по трое. И нарочно так, чтоб побольнее. Затылком к спине, щекой к щеке… Пусть лучше у меня будет одна рука, да своя, чем четыре, растущих откуда не попадя.

- Те люди были мятежниками, - напомнил Гримберт, - Они пошли за Лотаром, а значит, знали, какую цену им придется заплатить.

- Понятно, если бы Паук всех мятежников на плаху отправил, - проворчал Берхард, - За мятеж – дело-то обычное. Но он уж как-то не по-людски… Где это видано, чтоб из людей чудовищ делать?

Ветер злобно завыл, пытаясь навалиться на их крохотный костерок и яростно полосуя его когтями. Гримберт инстинктивно накрыл пламя озябшими пальцами, уберегая мельчайшие крохи тепла, норовящие растаять в ледяной темноте.

- Кара была соразмерна преступлению. Мятеж Лотара заключался не в том, чтоб посягнуть на власть императора. Он посягнул на то, что принадлежит Святому Престолу.

- На вечную жизнь, что ль?

- Вроде того. Он посягнул на человеческий генокод. Говорят, к старости маркграф де Салуццо совсем перестал заботиться вопросами души, зато вплотную занялся спасением своего тела. Страх смерти – самая естественная вещь в мире, но старый Лотар перешагнул ту черту, которая нанесена невидимыми чернилами. А Святой Престол очень не любит, когда кто-то лезет своими грязными руками в святая святых. Маркграфа предупреждали. Очень настоятельно предупреждали. Но то ли страх перед смертью оказался сильнее осторожности, то ли маркграф уповал на то, что никто не пронюхает, чем именно занимаются его лаборатории на окраине империи…

- Но Паук пронюхал.

- Да. И воздал по заслугам всем, кто опорочил свою бессмертную душу, поддавшись на посулы плоти.

Берхард негодующе фыркнул:

- А самого Лотара пощадил! Вот уж точно, где заканчивается баронская душа, а где начинается обычная…

Он несколькими сильными ударами сапог растоптал костер, отчего слабый призрак тепла, который Гримберт пытался поймать скрюченными пальцами, рассеялся без следа.

- Пора спать. В этих краях не стоит долго палить огонь – никогда не знаешь, кто заглянет на огонек. Доброй ночи, мессир, и приятных сновидений.


***


Гримберт не знал, когда они встали, но судя по ледяной изморози на окрестных камнях и резкому порывистому ветру, рассвет либо только занялся, либо был на подходе. Судя по всему, Берхард не относился к тем людям, что любят много времени проводить в постели.

В этот раз не было даже огня, чтоб отогреть спрятанный за пазухой хлеб. Дрожа от холода, Гримберт тщетно пытался пережевать его, но это не принесло ему сытости.

- День будет долгий, - судя по интонации, Берхард придирчиво изучал видимую только ему панораму, - Со стороны Вдовьего Перевала облака идут и нам во что бы то ни стало надо их обогнать.

- Почему? – короткий сон не прибавил сил, а ночь высосала те немногие крохи тепла, что еще оставались в теле, так что Гримберт едва ворочал языком.

- Так облака из Прованса идут, со стороны Вальдблора. Или тебе, твое сиятельство, не ведомо, что находится в Вальдблоре?

Гримберт напряг память, но толком ничего из нее не выудил. Здесь, на обжигающей высоте, отказывало не только тело, но и разум, которому не хватало воздуха и пищи.

- Нет.

- В Вальдблоре цех газовых дел мастеров. Не знаю, что они для графа производят, да только если окажешься в выхлопе из их труб, через три минуты посинеешь и раздуешься, как жаба на солнцепеке, а там уж шкура с тебя сама слезет…

Берхард не шутил, когда говорил о том, что день будет долгим. Он неустанно подгонял Гримберта, даже когда тот, совершенно выбившись из сил, растягивался на голом камне, точно забитая лошадь.

- Живее, - приказывал он, - Альбы ленивых не любят. А ждать я долго не буду. Если изволите подождать карету, так делайте это в одиночестве.

Он насмехался над ним, сознавая свою силу и власть. Тут, в чертогах из ледяного камня, не Гримберт, а он, Берхард, был сеньором, поскольку определял чужую судьбу. Некоронованным владетелем горных пиков, коварных ледников и смертоносных пропастей. Но если он ожидал, что мессир слепой рыцарь останется лежать на камнях кверху брюхом, его ждало разочарование. Гримберт со скрежетом зубов поднимался и вновь брел вперед.

Темнота, бывшая его мучительницей и проклятьем, в кои-то веки проявила милосердие. Когда идешь вслепую, не видишь ни препятствий, которые тебя ждут, ни опасностей, которые подстерегают на пути. Просто переставляешь ноги, отмеривая равные расстояния пустоты. Это помогало ему тут, в горах.

Но еще больше помогала привычная молитва, состоявшая из семи слов. Гримберт монотонно повторял их про себя и, удивительное дело, это прибавляло сил. Или, по крайней мере, позволяло ему не сильно отставать от проводника.

Берхард делал остановки всё чаще, но руководствовался при этом явно не милосердием. От Гримберта не укрылось то, как проводник надолго замирает, будто вслушиваясь во что-то. Как топчет ногами снег и растирает между ладонями комья земли. Во всём этом был какой-то смысл, но понять его мог лишь тот, кто провёл в Альбах достаточно много времени.

- Эти горы не любят дураков, - неохотно пояснил он однажды, когда Гримберт спросил его об этом, - У них для дураков запасено много сюрпризов. И хорошо бы нам ни одного из них не найти. Ладно еще Старика встретим, у него нрав суровый, но выжить можно, если закопаться поглубже. А вот Чёртова Купель или Падуница…

- Что это такое?

- Чёртова Купель – это смерть, и паскудная. Обычно она в низинках прячется, со стороны и не заметишь, если не приглядываться. Снег там на вид рыхлее, чем везде, и как будто синим немного отливает. А под снегом этим лёд, тонкий, как тарелка. Кому повезёт – пройдёт и не заметит. А кому нет… - Берхард мрачно сплюнул, - От того разве что пуговицы найдешь. Кислость там подо льдом, и такой силы, что на глазах человека вместе с конём разъест.

- Кислота, - машинально поправил Гримберт, - Только откуда ей взяться в горах?

Берхард что-то проворчал себе под нос.

- Бог её ведает, мессир. Слышал я как-то проповедь Теоглорифкатуса, епископа Аэритасургийского, когда он в Бра проездом был. Говорил он, это, мол, из каких-то старых хранилищ понатекло. Вроде как до войны были тут, в горах, такие хранилища, где всякая ядовитая химикалия собиралась, а потом, когда бомбами накрыли, оно всё и того…

Гримберту рефлекторно захотелось провести ладонью по снегу, чтоб убедиться, нет ли под ним хрупкого льда. Но он поборол это желание. Его глаза – это Берхард. Если проводник ошибется, то на слепого и подавно надежды нет.

- Почему ты остался в Бра после мятежа? – спросил он.

Берхард крякнул. Видно, не ожидал подобного вопроса.

- А что мне еще делать было? Из моей сотни после Ревелло и не уцелел никто. Обратно в Жирону собираться? Так уже и возраст не тот, чтоб палицей махать. В горах тут оно как-то проще… А вот тебя-то, мессир, как в Салуццо занесло? Почему в родные края не вернулся?

Берхард имел право на подобный вопрос, крайне неудобный при всей своей простоте. На всякий случай подходящий ответ давно был заготовлен Гримбертом именно на этот случай. Вполне простой ответ, который удовлетворил бы не очень сообразительного и не въедливого человека. С другой стороны, зная дьявольскую интуицию проводника, он опасался, что Берхард может нутром ощутить ложь или недосказанность.

- Не вернулся, как видишь.

- Ты выжил в Похлёбке по-Арборийски. Не глаза, так хоть голову сохранил. Так отчего ты еще не в Турине, мессир?

Вопрос был занят непринужденно, словно бы нехотя, но Гримберт уже достаточно хорошо знал своего спутника, чтобы понимать – случайных вопросов тот не задает. Не та порода.

- Не думаю, что это должно тебя интересовать, - холодно ответил он.

- А я вот думаю, что должно.

Гримберт слышал, как Берхард, кряхтя, наклонился. Судя по донесшемуся звяканью щебня, проводник взял в руки небольшой камень. Раздался отчетливый щелчок пальцев – и вслед за этим тишина. Лишь спустя несколько долгих томительных секунд Гримберт услышал где-то далеко внизу и справа легкий гул – камень наконец встретил препятствие. С замиранием сердца он понял, что стоит на краю пропасти, от которого его, быть может, отделяет всего один шаг.

- Альбы – не просто горы. Это моя работа, - пояснил Берхард спокойным тоном, - Но всякий раз, как я поднимаюсь вверх, я хочу быть уверен, что вернусь домой. Так что мне всегда важно знать, что меня ждет и к чему надо быть готовым. Так вот, мессир, я хочу знать, что меня ждет и к чему надо быть готовым.

- Ты спрашиваешь это у слепого? – с преувеличенной горечью поинтересовался Гримберт, - Хочешь, я буду идти впереди и разведывать путь?

Он попытался пройти мимо Берхарда, но это ему не удалось – тот каменной рукой пригвоздил к месту его клюку. Вроде бы и не грубо, но вполне однозначно.

- Ты дергаешься с первого дня пути, не думай, что я не заметил. У человека есть много причин нервничать, когда он в Альбах, но у тебя, мне кажется, на одну причину больше. И мы не пойдем дальше, пока я про нее не узнаю. В Альбах люди не лгут друг другу, помнишь?

Гримберт выдохнул воздух, стараясь сохранять спокойствие. Не самое простое занятие, когда знаешь, что стоишь на краю бездонной пропасти, ледяное дыхание которой заставляет дрожать даже вечную ночь, которая клубится вокруг тебя.

- Хочешь узнать мою биографию? – язвительно осведомился он.

- Нет, только то, как ты выбрался из Арбории и каким ветром тебя занесло в Салуццо.

- Дурным ветром, мой друг. Почему тебя интересует именно это?

- Со времен Похлебки по-Арборийски миновало полгода. Но ты до сих пор не в Туринской марке. Почему?

От этого человека не удастся отделаться уклончивыми ответами, остротами и метафорами, понял Гримберт. Этот его арсенал годился против совершенно других людей, но не против «альбийских гончих». Если Берхард не будет удовлетворен тем, что услышал… Он вновь вспомнил далекое звяканье брошенного в пропасть камня и ощутил сосущую холодную пустоту где-то в животе.

- Ладно, - вслух произнес он, - Я расскажу.

- Тогда начинай с самого начала. Со штурма.

Гримберт вспомнил гудящие от жара улицы города. Скрежет сминаемых боевыми машинами зданий. Пулеметный лязг, от которого рассыпаются шеренги пехоты. Застывшие силуэты рыцарей.

- Штурм… Для меня он закончился сразу за воротами, - Гримберт издал смущенный смешок, - Какой-то мерзавец лангобард подорвал мой доспех, я даже спохватиться не успел, как меня контузило.

- При контузии глаза не вышибает, - со знанием дела заметил Берхард, - Или это до тебя лангобарды добрались?

- Так и есть. Прежде, чем меня отбила пехота, лангобарды успели… поразвлечься.

- Твое счастье, что не выпотрошили заживо. Ребята в тех краях суровые.

- Мое счастье, - согласился Гримберт, - Только на том оно и закончилось. Я состоял в знамени маркграфа Туринского.

- Под самим Пауком ходил, значит?

- Да. Под Пауком. Но его «Золотой Тур» погиб – и он вместе с ним. За один бой я потерял не только доспех и глаза, но и сеньора, которому служил.

- Ты же рыцарь, - в устах Берхарда это слово звучало непривычно. Возможно, оттого, что он был первым человеком, встреченным Гримбертом, который не вкладывал в него ни толики уважения или восхищения, - У тебя должны быть слуги. Пажи, оруженосцы, сквайры…

- Все погибли.

- А прочие рыцари? Или среди вашего брата помогать друг другу не принято?

- Прочие… - Гримберт скривил губы в улыбке, - Почти все туринские рыцари полегли там же. А у тех, кто выжил после штурма, и без того было слишком много хлопот. Единственное, о чем я мечтал – убраться из города до того, как лангобарды оправятся и возьмутся за ножи.

- Может, и зря бежал. Я слышал, новый бургграф быстро навел там порядок. Лангобардов быстро приструнили.

- Бургграф?

Берхард ухмыльнулся.

- Не слышал? Императорский сенешаль в своей мудрости назначил городу нового управителя.

Алафрид. Еще одно имя из прошлого, резанувшее кишки острым зазубренным ножом. Мудрый старик.

«Полагаю, вы в своем праве, - сказал он, - Я вызову специалиста».

«Не стоит, - спокойно ответил Лаубер, - Полагаю, справлюсь и сам».

Боль.

Собственный визг раздирает горло. Что-то теплое капает на грудь. Что-то твердое и холодное скрежещет о кость глазницы.

Боль.

Она сперва льётся на него раскалённым ручьём, потом превращается в обжигающий поток, в котором тают мысли и сознания, оставляя лишь бьющееся в пароксизме страдания тело.

Возможно, Лаубер не был таким уж хорошим специалистом, каким хотел выглядеть. Он действует слишком медленно и в полном молчании, в те короткие мгновения, когда боль отползает, оставляя Гримберта задыхаться на столе, обретая на краткий миг возможность чувствовать, слышно лишь звяканье стали о сталь. Лаубер работает молча. Он сосредоточен и спокоен. Гримберт видит его сдержанное лицо и немигающие глаза. Видит, как он заносит ланцет. Видит…

В какой-то момент боли становится так много, что она перестает умещаться сперва в голове, потом во всем Гримберте. Она хлещет наружу, затапливая собой весь город, весь мир, всю обозримую Вселенную, всю…

Гримберт ощутил, что кто-то трясет его за локоть.

- Опять благословением Святого Бернарда прихватило? – в грубоватом голосе Берхарда даже послышалось что-то вроде сочувствия, - Вина дать, что ли?

- Голова закружилась, - Гримберт отрывистым кашлем прочистил горло, - Сейчас пройдёт. Так значит, Арбория получила бургграфа? Я не слышал об этом.

- Об этом и говорю. Только не думаю, что господин императорский сенешаль это от большой любви к лангобардам сделал. Он тертый сухарь... Он-то понимал, кусочек у Лангобардии отщипнули маленький, между своими графьями делить – только стаю ссорить. Лучше уж новым вассалом обзавестись, это никогда не лишнее…

- А как зовут нового бургграфа? – спросил Гримберт с каким-то странным, тянущим в груди, чувством.

- А? Сдается, Клеф его зовут. Будто бы сам из лангобардов, но отринул ересь, принял христианство и принес клятву его императорскому величеству. Эй, на ногах-то держишься? Сам бледный как снег, смотреть тошно… Что дальше-то было?

Дальше… Дальше… Гримберт попытался сосредоточиться на этих словах, чтоб прогнать из тела проклятую слабость.

- Дальше мне повезло. Посчастливилось наткнуться на остаток роты эльзасских кирасир, они направлялись на побывку в Монферратскую марку, ну и предложили мне место в обозе. Даже кормили по дороге.

- Эльзасцы – хорошие парни, - одобрительно проворчал Берхард, - Понятно, отчего помогли. У них покровительница – Святая Одилия, тоже слепая. Видать решили, что добрый знак…

- Учитывая, что возвращалось их вдесятеро меньше против того, сколько уходило на штурм, им пригодятся добрые знаки, - согласился Гримберт, - Так я и оказался в Казалле-Монферрато.

- Говорят, милое местечко.

- Ровное и хорошо пахнет, - Гримберт не был уверен, способен ли Берхард разбирать злую иронию сказанного, поэтому улыбаться не стал, - Я не собирался там задерживаться. Оттуда до Турина – каких-нибудь восемьдесят миль, да все по дороге, даже слепой дойдет. Но…

- Дай угадаю - не дошел?

- Дошел только до границы между Туринской и Монферратской марками. Как оказалось, новый маркграф Туринский взялся делить с окрестными сеньорами ввозные пошлины, а пока не поделил, запер все границы на замок.

- Обычное дело. После Похлебки по-Арборийски ему нужно много золота, чтоб залатать все дыры в казне. Этому, как его…

- Гунтериху.

- Да, верно. Говорят, при прежнем маркграфе он в оруженосцах ходил. Вот это повезло, стало быть. Ну ладно, так как тебя в Салуццо занесло?

- В Казалле-Монферрато я просидел два месяца. Думал где-нибудь тайком границу перейти, но без проводника это дело гиблое даже для зрячего. И оставаться дольше было нельзя. Торговые пути с Турином перекрыты, да еще и пехотинцы, выжившие под Арборией, от голода начали бесчинства. Грабежи, пожары…

- Решил, стало быть, идти оттуда?

- Решил, стало быть, - Гримберт не без труда кивнул, - Раз не пускают на запад, пошел на юг. Подумал, может в Туринскую марку через Салуццо попасть будет проще.

Берхард равнодушно сплюнул. Судя по тому, что шлепка вслед за этим не послышалось, сплевывал он все в ту же пропасть.

- Зря решил, мессир. Туринцы все дороги перекрыли. Не только с Монферратом.

- Это я узнал уже здесь. Тогда я решил нанять проводника, чтоб перевел меня через границу.

- И где ты нашел деньги, чтоб заплатить ему? Прирезал кого?

Берхард спросил это совершенно ровным тоном. И Гримберт подумал, что если бы ответил «Да», это мало что изменило бы. А может, вообще ничего и не изменило.

- Куда мне… - он через силу рассмеялся, - Со мной и ребенок справится. Слепой разбойник… Кхх-кххх… Но деньги мне действительно были нужны.

- Где-то же ты их раздобыл?

- Там, где их добывают все бедняги, когда другие варианты закрыты. Пошел к ближайшему лекарю.

- Что оставил?

Прежде чем ответить, Гримберт машинально провел рукой по тянущемуся через грудину шраму. Шрам был скверный, небрежный и рваный, он так толком и не зажил, превратившись в вечно воспаленный рубец, похожий на границу между двумя воюющими графствами.

- Легкое и часть печени.

- Легкие у нас в Салуццо в цене, - подтвердил Берхард с какой-то непонятной гордостью, - Там, где нет гор, сплошь фабрики. Поживешь рядом пару лет – сам легкие выплюнешь. В Альбах хоть дышать можно… Когда ветер подходящий.

- Кончилось тем, что я нашел подходящего человека. Он обещал ночью на телеге с сеном провезти меня через границу, в Туринскую марку. Плату требовал серебром и вперед.

- И ты заплатил.

- Что мне оставалось делать? Очнулся я в придорожной канаве с разбитой головой. По счастью, этот сукин сын не нашел спрятанные монеты, а то оставил бы меня ни с чем.

- Второй раз повезло, что он не проломил тебе голову. Среди нашего брата обычно заведено в таком случае бить насмерть.

Гримберт усмехнулся.

- Вот как? Что ж ты сам не ударил? Потому, что я не заплатил вперёд?

- Горный воздух идет тебе на пользу, мессир, - одобрительно проворчал Берхард, - Глаза-то, может, и не вырастут, а вот ума в голове больше сделалось.

- Что ж, так я и оказался в Бра. Шел вдоль канавы, пока не наткнулся на ближайший город. А дальше ты и сам знаешь. Когда получилось, просил милостыню, когда не давали - тащил из трактиров объедки.

- Да, о таком рыцарских историй не складывают, мессир.

- Наверно, не складывают.

Берхард задумчиво поковырял сапогом камни.

- Я бы мог отвести тебя в Турин.

- Шутишь?

- Бароны не шутят. Туринские ищейки свое дело знают, но только в Альбы они стараются не соваться, а там есть много тайных троп. Через Моретту, например. Путь рисковый, но многим везет. Если, конечно, в серном источнике не сваришься и егерям не попадешься, те шкуру живо снимут… Знаешь, как у них это там называется? «Туринский указатель»!

- Если бы я хотел в Турин, я бы нанял тебя, чтоб ты отвел меня в Турин.

- Но тебе надо к Бледному Пальцу, верно?

- Да.

- Так уж надо?

Да, мысленно ответил Гримберт. Так уж надо. Сейчас я беспомощен и слаб, Лаубер раздавит меня одним пальцем. Да что там Лаубер, даже Гунтерих, вчерашний оруженосец. Если я хочу заслужить хотя бы тень шанса на месть, мне надо вновь обрасти бронёй. Получить силу, которая позволит если не быть на равных, то хотя бы уповать на эту возможность. А ещё мне нужны глаза, потому что я скоро рехнусь, если буду жить в окружении вечной темноты.

- Да, - ответил жёстко Гримберт, - Так уж надо.

- Ты ведь не дурак, мессир. Та штука, что я нашёл под Пальцем… Она могла простоять там дюжину лет. Или две дюжины. А ты несёшься к ней сломя голову, будто это Святой Грааль.

Гримберт покрепче перехватил клюку и укутал подбородок в лохмотья, чтоб холод не обжигал лёгкие при вдохе. Он знал, что идти предстоит ещё долго. Может, дольше, чем его тело сможет выдержать. Как знал и то, что не остановится до тех пор, пока сможет сделать очередной шаг.

- Для меня это и есть Грааль, Берхард. А что доведётся пить из него, вино или мочу, мы посмотрим, когда дойдём.

Берхард усмехнулся, как будто услышал нечто в высшей степени забавное. И Гримберту вдруг показалось, что ледяная бездна пропасть отодвинулась от его лица. Всего лишь морок, но…

- Пошли, - кратко приказал он, - Если будем как следует ворочать ногами, к вечеру доберемся до Палаццо, там и заночуем.


***


Этот переход показался Гримберту еще более изматывающим и бесконечным, чем предыдущий. Идти легче не стало, напротив, теперь его клюка редко когда нащупывала достаточно ровный участок, чтоб служить хорошей опорой. Судя по всему, они взбирались на огромную каменную кручу, совершенно лишенную троп, столь высокую, что у Гримберта даже в кромешной тьме кружилась голова, когда он пытался представить себе ее истинную высоту.

Никогда прежде ему не приходилось так высоко забираться в Альбы. И только здесь эти горы показали ему свой истинный нрав. Здесь уже не было зеленых долин, на которых ему в прежней жизни доводилось загонять дичь, не было звенящих горных ручьев. Это были истинные Альбы – ледяной чертог опасности, смертоносный и беспощадный, край, в котором человеку не суждено жить, но в который самые безрассудные все же осмеливаются заглядывать.

К середине перехода Берхард то ли сам вымотался, то ли сжалился над спутником, по крайней мере, далеко вперед не уходил, стараясь держаться поблизости. Во второе Гримберт поверил бы охотнее – жилы у его проводника были как у тяжеловоза, стальные.

- Тут уже ничего не растет, - в редкие минуты передышек Берхард иногда что-то рассказывал, но редко, судорожно глотающий воздух Гримберт не был толковым собеседником, - Все выжжено небесным огнем. Дыма от него нет, копоти тоже, только все живое выжигает ну точно серным пламенем. Даже травинки не осталось. Мне один священник из августинцев говорил, мол, это из-за того, что в небе дыра, только, по-моему, привирал он, у святош это случается. Если бы дыра была, можно было бы с земли Царствие Небесное разглядеть, так ведь? А я даже блеска не вижу. Серое здесь небо, поганое, как короста на ране. И смотреть на него тоже долго нельзя, глаза вытекут.

- Озоновые дыры, - Гримберт пользовался каждой остановкой для того, чтоб перемотать излохмаченные обмотки на ногах и редко вступал в разговор.

- Озанамовы, - поправил его Берхард с важностью, - В честь Святого Озанама Миланского, видать.

- Да… Наверно.

- И вот еще… Если травинки какой-то коснешься, не вздумай ее срывать или в рот тянуть. Здесь, под небесным огнем, если что и растет, то только медвежья лапа.

- Медвежья лапа?

- Хераклиум ее еще кличут. Дрянь паскуднейшая. На вид вроде обычная травинка, метёлочкой такой белой кверху, вроде как у горничных графских. Только если схватишь ее, можешь сам себе руку отрезать. Сок у нее такой, что еще хуже огня – потом кожа вместе с мясом заживо слазить будет. Был у меня приятель один, Ансарик, вместе по Альбам ходили. И довелось ему как-то раз поскользнуться и лицом прямо на хераклиум угодить. Ох и выл он от боли, ох и катался… Пока рот на лице оставался, умолял меня заряд к мушкету на него истратить. Голову прострелить, значит.

- А ты что?

- Нашел дурака. Порох и пули на деревьях не растут.

Сказано было со спокойствием, от которого у Гримберта заныли зубы, как нечто само собой разумеющееся.

- Что же, бросил?

- Камнем затылок размозжил. В Альбах, лишняя доброта всегда боком выходит, как рыбья кость. Тут главный герцог – его сиятельство камень, а камень мягкости не прощает, мессир. И законы тут простые и суд скорый.

Подниматься было все тяжелее. Грудь то и дело стягивало болью, в голове звенело так, будто череп до самого края оказался наполнен медными гайками и обрезками. Вдобавок мучительно саднили сбитые и обмороженные ступни. Гримберт заметил, что пошатывается даже на редких ровных участках, а коротких остановок больше не хватает для того, чтоб прогнать из ушей саднящий звон. Он был чужим в этом каменном краю и чувствовал это даже сквозь плотную темноту, обступавшую его со всех сторон.

Хватит ли сил на следующий шаг? Эта мысль билась, судорожно хлопая на ветру, как стяг с его гербом на верхушке копья. Если нет, он, скорее всего, не сможет даже застонать. Молча опустится, приникнув лицом к холодному, как сама смерть, камню. Уйдет ли молча Берхард? Или не пожалеет времени, чтоб размозжить ему затылок?..

- Еще немного осталось, - ободрил его Берхард, - Вот уже и Чертов Кряж показался. Через час доберемся до Палаццо, там и на ночлег расположимся. Не замок рыцарский, конечно, как ты привык, но хотя бы мясо с кости проклятым ветром не сдувает…

- Что за Палаццо?

- Укрытие из камней, мы с приятелями когда-то сложили. Крыша, стены, все как полагается, даже труба печная. Нарочно для того, чтоб непогоду переждать. Там не то, что двое, полдюжины устроятся. Так уж быть, я с тобой даже сухарями поделюсь. Паршивый же из тебя ходок…


***


Но насладиться уютом Палаццо им так и не довелось. Берхард, спокойно шедший впереди, вдруг резко остановился, чего с ним обычно не бывало. Скрип его зубов был столь отчетливым, что был слышен даже за визгом обезумевшего ветра.

- Интересное дело, - заметил он глухо, - Дым из трубы полощется. И охранные камешки с тропы сброшены. Никак, гости в нашем Палаццо.

Гримберту не было до этого дела. Последний час он тащился не столько из упрямства, сколько по привычке. Мозг, измотанный выше отпущенного ему предела, попросту отключился, оставив тело монотонно и бездумно повторять одни и те же, зазубренные до кровавых мозолей, движения.

- Занимать чужое в Альбах не полагается, - задумчиво произнес Берхард, - С другой стороны, это могут быть такие же уставшие путники, как и мы. С такими не грех преломить хлеб да поговорить. Хоть узнаем, что нас ждет за перевалом.

Осторожность просыпалась медленно, с трудом оправляясь от жестокого холода. Но раз проснувшись, уже не желала сворачиваться в кольцо. Незваные гости посреди Альб? Гримберт всегда с настороженностью относился к любым совпадениям.

Люди Лаубера? Отчего бы и нет. Душу обожгло от затылка до пяток, будто над ней распахнулась огромная озоновая дыра, истекающая радиацией. Выследили его в Бра и устроили засаду на пути. Так и ловят самонадеянных пташек, забывших про осторожность.

Конечно, он не один, у него есть Берхард… Гримберт мысленно скривился. Долго ли будет сопротивляться старый однорукий Берхард, увидев в руках слуг Лаубера графскую инсигнию вкупе с направленным в лицо лайтером? Пожалуй, что и минуты не будет. А если ему заплатят пару монет, еще и, пожалуй, поможет найти короткую дорогу обратно.

- Лучше не заходить, - пробормотал Гримберт, не разжимая зубов, чтоб те не лязгали, - Ты сам говорил, верить людям в Альбах опасно.

Берхард молчал долго – с полминуты, что было много даже по его меркам.

- Ночь будет холодной, - хмуро произнес он, - Околеешь ты в своем тряпье. Альбы суровы, но в них есть порядок, глотку здесь рвать первому встречному не полагается. А добрые люди между собой завсегда столковаться могут, по-христиански это. Значит так, говорить буду я, а ты старайся помалкивать, понял?

Берхард несколько раз отрывисто и сильно ударил кулаком в дверь. Судя по глухому звуку, дверь была прочной, основательной. Видимо, и всё Палаццо было ему под стать. Не графский замок, но и не деревянная конура из тех, что ютились на окраинах Бра. Неудивительно, подумал Гримберт, этот дом должен защищать от непогоды и от скверного нрава гор.

- Кто? – кратко спросил кто-то через дверь, - А ну назовись, а то пальну!

Берхард кашлянул.

- Добрые путники и рабы Божьи! Застигнуты непогодой, сделайте милость, пустите под крышу!

Палаццо некоторое время молчало, хотя изнутри доносилась приглушённая возня. Человек внутри был не один, Гримберт явственно различил два или три голоса. Люди Лаубера? Нет, подумал он, едва ли. Люди Лаубера должны были быть профессионалами до корней волос. Если бы они в самом деле устроили здесь засаду, сейчас он сам корчился бы, уткнувшись лицом в снег. А эти не спешат, даже напротив, как будто бы нарочно медлят, не желая открывать дверь.

- Ладно, заходите, коль без лихого умысла. По одному и не дёргайтесь чересчур… Кто такие?

Из распахнувшегося дверного проёма повеяло теплом. Те, кто устроился в Палаццо, не пожалели для очага топлива, натоплено было так жарко, что Гримберт едва не пошатнулся на пороге. Тепло… Он шагнул внутрь, мгновенно забыв про все свои опасения, тело вдруг обмякло, как кусок свежевыстиранной холстины, утратило волю. Тепло… Это было как благословение с небес, которое мгновенно пропитало его, окутав целиком.

- Однорукий старик и при нём слепой, - дорожил незнакомый голос, не пытающийся скрыть настороженных интонаций, - Ну и компания.

- А ты кого ожидал? Придворных фрейлин? – осведомился другой голос, грубоватый и низкий, - Да опусти ты нож, на егерей они уж точно не похожи.

Внутри стоял тяжелый запах затхлости, который обыкновенно бывает у всех помещений, где человек появляется лишь изредка и по мере необходимости, но Гримберт мгновенно забыл про него, потому что ощутил другой запах, наслаивающийся на первый, и такой мощи, что, пошатнувшись, чуть не растянулся на полу.

Запах мяса. Густой и горячий, он был столь сочным и упоительным, что хотелось рвать сам воздух зубами. Гримберт почувствовал, что сейчас лишится чувств.

Мясо… Сейчас он отдал бы свой лучший виноградник за пару фунтов мяса, и пусть даже оно будет жестким, как лошадиная подкова, непропечённым и пересоленным. Гримберту пришлось закатить самому себе звенящую мысленную пощечину, чтоб восстановить трезвость мысли. Не своего виноградника, напомнил он себе, а виноградника его сиятельства Гунтериха, маркграфа Туринского.

От сочетания теплоты и запаха съестного в теле словно разом лопнули все треснувшие за дни пути кости и растеклись обмороженные мышцы. Он едва не осел кулем на пол, но крепкая рука, в которой он узнал знакомую хватку Берхарда, пригвоздила его к стене.

- Благословение всем тем, кто не отказывает уставшим путникам. Звать меня Эберульф, а это мой племянник, Ансерик.

Голос Берхарда не мог похвастаться богатым спектром, но сейчас, как показалось Гримберту, он незаметно переменился, сделавшись более тихим, чем обычно, суетливым и едва ли не жалобным. Мало того, наполнился каким-то чудным говором, которого Гримберту не доводилось слышать даже в Салуццо.

- Что же это вы с племянником по Альбам в такую пору гуляете? Повезло, что нас встретили, а если б лихих людей?

- Нужда выгнала, - Берхард издал по-старчески сухой смешок, - Собрались вот в Сан-Ремо. Тут недалече, через Изуверский Перевал, да направо по тропке… Только погодой Всевышний не благословил.

- Зачем это вам в Сан-Ремо?

- В тамошней церкви, говорят, ключица Святого Гервея хранится. Племянник у меня, видите ли, слепенький, ну вот и решили, значит, паломничество вроде как совершить, поклониться, значит, мощам чудотворным...

Выкинут наружу, подумал Гримберт, чувствуя, как запах мяса заставляет печенку и желудок съеживаться на своем месте. Берхард прав, Альбы – край бесконечно чужой и опасный, люди здесь ведут себя как хищники, привечать путников, пусть даже не опасных, никто не станет. Не говоря уже о том, чтоб делиться с ними теплом и едой.

- У меня брат тоже слепой, - вдруг произнес один из самозваных хозяев Палаццо, - Тоже Святому Гервею свечки ставили, да толку… Новые-то глаза не вырастут, верно?

- Это смотря от чего ослеп, - с важностью заметил Берхард, - Святые отцы говорят…

- От любопытства ослеп, - отрезал тот, - Увидал супругу нашего графа, когда та в трицикле ехать изволила. Ну и занавесочку, значит, не до конца закрыла. А брат мой, дурень, вместо того, чтоб отвернуться или хоть глаза прикрыть, стал пялиться на неё. Ну и допялился, понятно. Хорошо еще, граф наш из старой породы был, с уважением к простым людям относился. Велел только калёным железом глаза брату выжечь, а мог бы и на крючья, это запросто… Ну а племянник твой как ослеп? Уж поди, не от того, что на иконы дни напролет смотрел?

Нет, он просто однажды отпустил не очень удачную шутку, подумал Гримберт. При человеке, с которым не стоило шутить. И этот человек взял то, что ему причиталось, для этого ему понадобилось пара ланцетов, щипцы и несколько часов времени. Не потому, что он был неопытен или неумел. Скорее всего, он просто не хотел спешить.

Мои глаза всегда будут при вас, граф…

- В уплату подати отдал, - скорбно вздохнул Берхард, - Дело понятное. Эх, благослови вас Господь, судари, за гостеприимство вашу и доброту!

Будь Гримберт не столь вымотан, перевоплощение спутника даже позабавило бы его. Сухой колючий нрав «альбийской гончей» сменился на подобострастное старческое пришёптывание, столь естественное, что будь у него глаза, он бы не смог одолеть соблазн и протёр бы их – куда пропал тот самый Берхард Однорукий, что был с ним всю дорогу?

Кажется, это принесло свои плоды. По крайней мере, голоса расспрашивающих сделались как будто спокойнее и миролюбивее, отчего беседа уже не напоминала допрос.

- В уплату подати? Чем же это ты занимаешься, папаша, и из каких краёв явился?

- Звать меня Эберульф, - с готовностью отозвался Берхард, - Из Баярдо мы. Может, слыхали, там у нас хозяйство гидропоническое. Я за старшего, остальное семейство помогает.

- И что, хорошее хозяйство?

- Лучшее на столь миль в округе! – с гордостью подтвердил Берхард, - Такие штаммы бактерий выпускали, что даже баронские слуги в очереди толпились, чтоб только у нас купить. Фаговары у нас один к одному получались, чистоты необыкновенной и почти без примесей. Липополисахариды варили, барофилы варили, всё что угодно варили… А вот подать нас и погубила. Пришёл, значит, сборщик, и сразу за горло – плати, говорит, папаша Эбервульф, сто монет, а не то я тебе оставшуюся руку обкорнаю. А как, скажите на милость, мне платить, ежли у меня уже месяц как чаши все пустые стоят, без питательного раствора?

- Что ж так?

Берхард испустил подавленный вздох.

- Еретики, будь они неладны! Не то николаиты, не то савватиане, уже сам черт не разберёт. Вздумалось им графскую баржу прямиком в порту взорвать. Ну вся химикалия из неё возьми и вылейся прямиком в Лигурийское море. А через это весь сарграссум бурый передох. А мы веками из этого сарграссума питательный раствор для штаммов делаем. Вот и…

- Ну и ну. Заплатил, значит, твой племянник глазами за проклятые водоросли?

- Выходит, что так. Сборщик податей спросил, что отдадим – егойные глаза или мои пальцы, но мы прикинули, что пальцы мне в работе еще нужны, куда ж я без пальцев, а у племянника дело молодое еще… К тому же, говорят, Святой Гервей помочь может. У некоторых, кто истово помолится, глаза обратно вырастают. Только надо перед тем, как в церковь зайти, три раза на восток плюнуть и пыли в правый сапог насыпать. Тогда непременно вырастут.

Суетливый подобострастный говор Берхарда казался Гримберту фальшивым, как монеты массандронской чеканки, но в Палаццо установилась тишина, заполненная скрипом стульев и вздохами – при всей своей бесхитростности рассказ произвел на этих людей должное впечатление.

- Ладно, - тот, что открыл им дверь, смущенно кашлянул, - Может, это и Альбы, но тут чтят нужду. Садитесь к огню да отведайте, что Бог послал. Разносолов у нас нету, но мясо и лепешка найдутся, а за тепло с вас и подавно никто спрашивать не станет.

Кто-то уступил Гримберту стул и тот, нащупав грубое, сколоченное из не ошкуренных бревен сооружение, с трудом на него взобрался. Избитые ходьбой ноги задрожали, едва не выламываясь из суставов. А когда скрюченные морозом пальцы наткнулись на край деревянной миски, в которой исходило паром мясо, он на какое-то время вообще перестал сознавать, что его окружает.

Он рвал это мясо с жадностью голодного грифа, упиваясь сладким соком, текущим в горло и не замечая обожженных пальцев. Мясо местами подгорело, а местами было сырым, как бывает с мясом, если повар экономит на топливе, но это было понятно. Здесь, в ледяном сердце Альб, достать дрова, пожалуй, было не проще, чем само мясо. Остервенело пожирая его целыми кусками, с трудом заставляя себя хоть немного пережевывать, Гримберт отстраненно подумал о том, что вздумай маркграфский повар подать ему что-либо подобное годом раньше – его накормили бы похлебкой из его собственных потрохов.

- Благодарствую за угощение, - пробормотал сидящий где-то поодаль Берхард, - И за гостеприимство. Говорят, чтоб кусок мяса лучше лез в глотку, хорошо его смочить глотком хорошего вина. У меня с собой как раз и мех есть. Угощайтесь, сеньоры, плодом доброй старой лозы, на лучших молочнокислых культурах настоянного. Не Бог весть что, понятно…

Послышались одобрительные смешки и бульканье.

- Вот это дело!

- Что ж, за хорошее знакомство можно и выпить. Только что ж ты сам мяса не ешь, папаша?

- Епитимья, - отозвался Берхард, звучно сглотнув слюну, - Священник наш наложил. За то, что забыл посев у него на алтаре освятить. Теперь вот до самой Пасхи мяса мне не положено.

- Ну, а мы за твое здоровье выпьем, старик!

В дармовом вине подозрительность новых хозяев Палаццо быстро растворилась. Не прошло и нескольких минут, как настороженные расспросы сменились обстоятельной и неспешной беседой, перемежающейся только бульканьем меха и треском дров в очаге. В беседу эту Гримберт, поглощенный едой, не вслушивался, а даже если бы и вслушивался, едва ли вынес бы хоть что-то полезное. Берхард принялся рассказывать про обстановку в Альбах, используя для этого наименования, отсутствовавшие на самых подробных картах.

Северная Галерея обвалилась, но не до конца, с прочным канатом можно и рискнуть. Раззява наконец скатилась с горы, похоронив под собой нескольких мулов. В Крысиной Долине стало беспокойно – воздух такой ядовитый, что может прикончить за считанные минуты. Горные егеря маркграфа Лотара вновь взялись за «альбийских гончих» - кого поймают наверху, заставляют есть снег, пока живот не лопнет. Тропа Висельника в приличном состоянии, но вот Ведьмовский Тракт в такую погоду смерти подобен, а Закорюка в придачу завалена свежим обвалом.

Гости Палаццо, тем не менее, встречали этот рассказ с одобрением и, судя по их замечаниям, были полностью согласны с Берхардом. Еще одно подтверждение, что он выбрал верного проводника.

- Вы, судя по всему, поднимаетесь с Хлорной Поляны, сеньоры… не много ли там снега в эту пору?

- Пройти можно, - охотно отвечал ему кто-то, булькая вином, - Вчера было по колено.

- А Нитка все так же непроходима, как весной?

- Да уж будь уверен, старик, и лучше не стала.

Гримберт не смог бы с уверенностью сказать, сколько времени прошло за этим разговором. Съев мясо, он с наслаждением облизал тарелку от сладкого жира и тут же ощутил, как склоняется на трещащей шее голова, сделавшаяся вдруг тяжелой и пустой, как церковный колокол. Тело попросту силилось восстановить скудные запасы энергии.

Гримберт задремал, пользуясь тем, что на него почти не обращают внимания. К тому же, поддержать эту странную беседу он не смог бы при всем желании. Он был пришлым в краю, где эти люди чувствовали себя как дома. И мало кто из них мог представить, сколь далеко его собственный мир находится от привычного им.

- А вы недурно искушены по части Альб, - с искренним уважением заметил Берхард, - Осмелюсь спросить, что вас привело в эти края?

Кто-то из сидящих хохотнул, но как-то мрачно – не похоже было, что его душил искренний смех.

- У каждого свой проводник в Альбы, старый. У тебя нужда, у нас – любовь, будь она неладна.

Это прозвучало так необычно, что Гримберт на миг даже вынырнул из глубокого океана дрёмы, чьи сладкие волны уже почти сомкнулись над его головой. Любовь? Похоже, и Берхард удивился.

- От любви в мире много всякого происходит, - пробормотал он, - Но впервые слышу, чтоб она в горы гнала, да еще троих сразу.

Кто-то за столом тоскливо вздохнул.

- Не наша любовь. Хозяйская. Ты про Флорио Несчастного слышал, старый? Про рыцаря?

- Моё ремесло – колбы да пробирки мыть, - по-старчески брюзгливо отозвался Берхард, - Куда уж рыцарями интересоваться. Хозяин, что ль, ваш?

- Хозяин, - подтвердил кто-то, - Бывший. Мы при нём слугами были. Может, слышал про него? Из графьев Кибург, что на севере.

- Не слышал, сеньоры, не слышал. А что, хороший рыцарь был?

- Лучший к востоку от Аахена, - с гордостью заявил один из собеседников, уже немного тяжело ворочающий языком от вина, - Пушки у него такие были, что от одного выстрела все дома в городе качались, вот как.

- Да что пушки… - перебил его другой, тоже немного хмельной, - Пушки это ерунда. Главное – рыцарская доблесть. Доблесть у него необычайная была. Говорят, сам император его из своего кубка поил, так-то! Столичные поэты друг другу космы драли за право про его подвиги песнь сочинить!

Гримберт встрепенулся, вновь каким-то образом не канув в темную пучину без сновидений.

- Знатный воин, выходит, - сдержанно согласился Берхард, - Повезло вам с господином.

- Если бы только доблесть! – с непонятным запалом воскликнул один из его собеседников, - Душа у него благородная была, вот что главное. Истинная рыцарская душа, нынче уж таких не встретишь. Сейчас рыцарь уже не тот пошёл, не как в старые времена. Всё норовит баб потискать или там кусок пашни у соседа отрезать. Но Флорио фон Кибург был настоящий рыцарь, как заведено. Понял, старый хрыч? Только вот через всё своё благородства счастья не нажил, только горе одно.

- Разбился? Проиграл на турнире?

- Если бы, старик! – кто-то из бывших рыцарских слуг надсадно треснул кулаком по столу, - Влюбился он. Влюбился наш хозяин несчастный. Самая худшая из всех бед, ждущая мужчину. С того момента и прозвали его Несчастным.

- Вот те на… - натурально удивился Берхард, - Влюбился, подумать только. Это ж дело простое…

- Это у тебя дело простое. Понравилась молодуха, схватил ее за косу – и на сеновал. Ну может родителям ее пива бочонок выставить и пару грошей медных. У сеньоров оно все не так происходит.

- Ну-ка, ну-ка… - пробормотал Берхард, в самом деле заинтересованный, - Раз уж запряг, так езжай. Что там за любовь у вашего рыцаря была?

- Не просто любовь. Особая, понимаешь… Каждому рыцарю полагается иметь прекрасную даму. Подвиги ей посвящать, колено преклонять… Обычно дамы тоже из знатных, графини там всякие, баронессы…

- Такую на сеновал не потащишь, - согласился Берхард.

- Бревно ты, старый, причем тут сеновал… Каждому рыцарю нужна прекрасная дама. Правило такое. Вот наш и нашел сир Флорио такую – на свою голову нашёл.

- Как же ее звали?

- А вот этого не скажу, - его собеседник рыгнул. Который из трех это был, Гримберт уже не мог сказать, от вина голоса у них сделались хриплыми и похожими, - Потому как честь дамы свята, понял?

Судя по манерам, рыцарские слуги имели приблизительно такое же представление о чести, как аббат о сенокосе, но Гримберт предпочёл промолчать. Удобное свойство слепого – где бы он ни расположился, все окружающие через какое-то время начинают считать его чем-то вроде предмета обстановки. Гримберт не собирался нарушать это впечатление, тем более, что Берхард, похоже, и без того отлично играл роль собеседника.

- Принял наш Флорио от неё платочек вышитый, а как принял – так и конец ему пришёл. Пронзило любовью, будто кумулятивным снарядом, прям сквозь броню. С того дня позабыл он про охоту, турниры и прочее житьё рыцарское. Затосковал так, что только глянешь – у самого сердце разрывается. С того дня он только о том и думал, как бы подвиг рыцарский совершить и посвятить его своей даме. Чтоб та, значит, одарила его своей благосклонностью.

- Подвиг, значит?

- То-то и оно. А женщина – это, старик, завсегда женщина, и неважно, пастушка она или там графиня. У женщин оно всегда одинаково внутри устроено. Она-то и довольна, что сам Флорио фон Кибург перед ней на коленях стоит, будто паж какой. Первым делом повелела ему, чтоб сразил во славу своей прекрасной дамы два десятка других рыцарей.

- И как? Сразил?

- Сразил три дюжины! Нарочно самых сильных вызывал. Конечно, и его порядком потрепало. Попробуй столько боев выдержать, не шутка… Но выиграл, значит. Всех поверг, всех разгромил. Говорят, императору пришлось даже ордонанс специальный объявить, чтоб он прекратил вызывать всех встречных на бой, иначе половину имперского рыцарства наш Флорио перебил бы. Такую вот силу в нем любовь к прекрасной даме разожгла. Вернулся он к ней с гордостью, вроде как победитель. Думал, она его хотя бы улыбкой отблагодарит…

- Держи карман шире! – Берхард пьяно захихикал, - У нас вот тоже в Баярдо была одна, дочь корчмаря, так она…

Кто-то треснул по столу крепким кулаком.

- Заткнись и слушай, что дальше было! Эта, значит, прекрасная дама даже в лице не переменилась, когда ей Флорио о своём подвиге рассказал. Будто он не три дюжины рыцарей поверх, а три дюжины мух на трактирном столе перебил. Не прошло и дня, новую затею для него придумала. Отправляйся, мой любезный рыцарь, на Пиренеи, говорит, да отбей у мавров Севилью. Как тебе такое, а?

Берхард что-то нечленораздельно промычал. Должно быть, и сам успел прилично накачаться вином.

- Севилью, понимаешь? Сам император со своим воинством трижды пытался Севилью у мавров отбить, людей положил столько, что вспомнишь страшно, а тут один рыцарь… Любой другой плюнул бы и платочек тот в нужник бы швырнул, только не таков был Флорио из Кибургов, прозванный Несчастным. Он заложил фамильный замок, опустошил родовую казну, нанял пару полков квадов, принял под знамя всех рыцарей, что захотели маврам отомстить, и отправился на Пиренеи.

- Серьезный человек, что тут говорить…

- Война была такая, что море кипело! Миллион человек, говорят, заживо под стенами Севильи сгорело, а еще миллион от нейротоксической лихорадки перемерло. Но что такое миллионы, когда любовь сильнее ядерного реактора? Пала Севилья. Флорио, израненный, в своем потрепанном доспехе, первым вошел в город и объявил победу в честь своей прекрасной дамы.

- А она что? – пробормотал Берхард, икнув.

Собеседник звучно сплюнул на пол.

- Даже не моргнула, говорят. Будто каждый день к её ногам города кладут. Приняла его небрежно, разве что едва-едва кивнула. Что ей миллионы, что ей честь рыцарская… Такая вот благодарность.

- Вот ведь сука какая…

- Но-но! Ты полегче, старик! – судя по тому, как охнул Берхард, кто-то из рыцарских слуг крепко тряхнул его за шкирку, - Тут о даме речь! Тем паче, это еще не конец. Еще неделю прекрасная дама думала, что бы еще Флорио фон Кибургу поручить. А на восьмой день призвала его, небрежно, будто пса какого, и говорит… Иди, говорит, любезный мой рыцарь, да настоящий подвиг соверши – ради меня и истинной веры. Принеси мне один из Гвоздей Христовых – тех, коими Иисуса Христа евреи к кресту прибили.

В Палаццо повисла напряжённая тишина, не нарушаемая даже бульканьем вина.

- Гвозди Христовы? – изумлённо повторил Берхард, - Мыслимо ли?

Ответом ему был тяжёлый вздох всех троих.

- Тут любому понятно, что блажь это и каприз дамский, а никакой не подвиг. Сотни рыцарей эти распроклятые Гвозди Христовы по всему миру искали. Только везло им не сильно-то. Самые везучие домой возвращались. А про тех, кто невезучий, и вовсе ничего не известно, потому как пропали без следа. Гвозди ей! Ты спрашивал, старый, может ли любовь людей в Альбы загнать, где опасность за каждым камнем и возвращается один из трех. Так вот, любовь – это такая штука, что весь мир испепелить может, столько в ней мощности. Главное, чтоб орудие, значит, достойное было. Наш Флорио был достойным оружием.

- Пошел искать, что ли?

- Замок его был заложен, земли проданы, вассалы и наемники пали под стенами далеких городов, остался только доспех да немного слуг вроде нас. Да и тех он с собой не взял. Понимал, куда уходит, на страдания обрекать не хотел. Чертова эта любовь, гиблая сила… Ушел он, мы уж думали, с концами. Ждали, незнамо зачем…

На полу зазвенели осколки разбившейся тарелки – кто-то из хмельных собеседников, видимо, увлекшись, смахнул ее со стола.

- Так что же… Вернулся? – осторожно уточнил Берхард.

- Вернулся! – торжественно провозгласил рыцарский слуга, - Вернулся наш Флорио, через тринадцать долгих лет. Многие про него и думать забыли, а он все ж вернулся. Доспех избит так, что живого места нет, дыра на дыре. Реактор течет, снаряды все расстреляны, краска обожжена. Хромает, бедняга. Но идет. Вошел он в замок своей прекрасной дамы и, не снимая доспеха, опустился перед ней на колени. И протянул ей на ладони Гвоздь христов, невесть какими путями отбитый у неверных.

Берхард испустил изумлённый возглас.

-Ну и ну! Да, пожалуй, что такая любовь не только в Альбы загнать может, но и срыть эти проклятые горы до самого основания!

- То-то и оно… Хорошая история, а? Такая заслуживает доброго вина. А от твоего, старик, железом разит… Ладно, неважно. Взглянула прекрасная дама на драгоценный дар, что протянул ей Флорио, и скривилась. «Какая страшная ржавая железяка!», - только и сказала она, - «Едва ли рыцарю к лицу гордиться таким подвигом. Лучше я придумаю для вас нечто стоящее…»

- А он?..

Голос рассказчика сделался задумчивым и негромким.

- И тогда мессир Флорио фон Кибург, прозванный Несчастным, не снимая доспеха, поднял свою прекрасную даму в воздух и оторвал ей сперва руки, а потом ноги. И затем растоптал так, что только кровавое пятно в зале и осталось. Такая уж это сила – любовь, старик. В тот же день распустил он последних своих слуг – нас – сел на корабль и отправился в Палестину, отвоевывать Гроб Господен. Такое вот дело, старик. Такая вот штука.

- Ну дела…

- Больше мы о нашем господине ничего не слыхали, - у бывшего слуги ощутимо заплетался язык, - Где-то за морем он сейчас… Бьет неверных… Раз уж такая сила… Куда ж её…

- А вы, значит, бросили службу?

- Да ведь и некому служить. Теперь сами по себе… Вольные птицы, значит. Решили податься куда-нибудь на юг. Говорят, там война с лангобардами в разгаре, может примкнём где…

Гримберт через силу поднялся. Несмотря на то, что вина он не пил, в голове шумело, как от доброго кувшина – тепло и сытная еда оглушили его, заставив мир покачивается на своем незыблемом, казалось бы, месте.

- К-куда это ты, крот слепой? – окликнул его кто-то от стола.

- Отлить, - бросил он, нащупывая клюку, - Если не вернусь через пять минут, пусть кто-то выйдет и выкопает меня из снега.

Это развеселило бывших слуг.

- Ты б больше из-за мороза беспокоился! Смотри, если что отломается, не выкидывай, в карман клади!

- Потом, глядишь, лекарь в Сан-Ремо пришьет. Главное, чтоб трезвый был, а то еще промахнуться может…

- Один мой друг из Бадена тоже вот…

- Не спеши, племянничек! – Берхард кряхтя поднялся на ноги, - Одному в ночь опасно выходить. Ветер там такой, что человека до сапогов сточит. Пошли-ка подсоблю тебе.

Провожаемые шутками, большая часть из которых была столь же солёными, сколь и нечленораздельными, они вышли наружу. И Гримберт мгновенно убедился в том, что слова Берхарда были отнюдь не преувеличением. Ветер, точно того и дожидавшийся снаружи, хлестнул его поперек лица свинцовой девятихвостой плетью, да так, что, кажется, даже зубы задребезжали. Оттаявшее было тело тревожно заныло.

Но сейчас Гримберту было не до него. Он наощупь нашел плечо Берхарда, похожее на стальной слиток, обмотанный тряпьем, и сжал его что было сил.

- Надо уходить, - он попытался нажать и голосом, - И лучше поскорее.

- Уходить?

Берхард не удивился, не возмутился, как ожидал Гримберт, напротив, в его голосе, почти перекрываемом злым свистом ветра, послышалось нечто такое, что позволяло предположить, будто бывший альмогавар улыбается.

- Да. Немедля. Эти люди не те, за кого себя выдают.

- Они не рыцарские слуги?

- Может, и слуги, да только к месмессиру Флорио они имеют такое же отношение, как я – к Папе Римскому. Они самозванцы.

- С чего ты это взял?

Гримберту не хотелось отвечать на этот вопрос. Но выбора, похоже, не было. В Альбах было множество тропинок, явных и тайных, спокойных или смертельно опасных, пересекающихся или навеки разбегающихся в стороны. Берхард был его единственной тропинкой.

- Я был немного знаком с мессиром Флорио. Поверь мне на слово, многие люди куда охотнее признались в ереси, чем в службе на него. Эти трое в глаза не видели фон Кибурга, скорее всего, лишь пересказывают слухи, щедро снабжая их такими же выдуманными деталями. Они лгут нам, Берхард.

- В Альбах нельзя лгать, - строго произнес Берхард, но даже в этой строгости Гримберту почудилась непонятная насмешка, - Здешние законы на счет этого просты. Но лучше бы тебе быть уверенным в своих подозрениях. Что не так с этим вашим Флорио? Он не был таким светочем добродетели, как считают наши новые приятели?

Гримберт опёрся на клюку, встав так, чтоб ветер не хлестал в лицо.

- Он был свихнувшимся выродком, убийцей и психопатом.

- Вот те на!

- При императорском дворе много психопатов, но Флорио сумел выделиться даже на их фоне.

- Он в самом деле был непревзойден в схватке?

- Да, но не за счет меткости, а за счет того, что предпочитал стрелять первым. И делал это не утруждая себя лишними размышлениями. Говорят, как-то раз он расстрелял из пулеметов рыцаря, с которым повздорил, еще до того, как тот успел забраться в свой доспех. Попросту превратил в дымящиеся лохмотья на пороге какой-то корчмы. А когда император потребовал от него объяснений, лишь усмехнулся и сказал: «Я и так дал этому ублюдку десять секунд для того, чтобы извиниться передо мной, не моя вина, что он воспользовался этим временем неправильно».

- Не очень-то благородно, - пробормотал Берхард.

Гримберт оскалился:

- В любой бешенной собаке больше благородства, чем в мессире Флорио фон Кибурге! Он и в самом деле готов был бросить вызов любому рыцарю, но только прекрасная дама имела к этому отношение в последнюю очередь. Просто большую часть времени он был опьянён наркотическими зельями до такой степени, что с трудом сознавал, где находится, и в каждом встречном видел врага. Я слышал, где-то в Провансе он расстрелял из крупнокалиберных гаубиц чертову ветряную мельницу – только потому, что она показалась ему похожей на великана.

- Но про штурм Севильи они не соврали?

- Флорио и в самом деле был там. Но не потому, что был защитником истинной веры. Просто император поспешил отослать его подальше от Аахена, воспользовавшись первым удобным предлогом. На фон Кибурга и так уже смотрели, как на бешеную гиену.

- Но штурм…

- Он не имел никакого отношения к штурму, город был взят без участия Флорио, когда его залили напалмом. Зато Флорио оказался первым, когда крепостные стены пали и дошёл черёд до расправы над жителями. Говорят, он учинил в Севилье такую резню, что трупы еще три дня хоронили во рву.

- Вот тебе и прекрасная дама… - голос Берхарда не казался озадаченным, скорее, насмешливым, - Вот так-так… Ну а Гвозди Христовы?

- Не было никаких гвоздей, - пробормотал Гримберт, морщась от очередного порыва ветра, колючего, как пригоршня битого стекла, брошенного в лицо, - Его поход веры превратился в один растянутый на три года кошмар. Три года Флорио фон Кибург безумствовал на юге, творя подвиги столь же дикие, сколь и пугающие. Сжигал деревни вместе с их обитателями, приняв их за еретиков. Расстреливал паломников, обвиняя их в укрывательстве священный реликвий. Чуть не стал причиной мятежа на юге, уничтожив несколько баронов безо всякого суда. Воин веры… Говорят, Святому Престолу пришлось вычеркнуть из своего Информатория некоторые его наиболее значимые подвиги, чтоб не плодить беспокойства и слухов. Вот что такое был Флорио фон Кибург, прозванный Несчастным. Он приносил несчастья везде, где появлялся. В конце концов императору пришлось отослать его в Палестину, чтобы избавиться от этого источника неприятностей. Говорят, сарацины в конце концов пленили его и сварили в масле. Хотел бы я на это надеяться.

- Что-то мне подсказывает, что и с прекрасной дамой все было не так просто, а?

Гримберт усмехнулся.

- Прекрасная дама… Для Флорио всякая дама была прекрасной, если только не оказывалась достаточно быстрой, чтоб сбежать или покончить с собой. Единственное, во что бы я охотно поверил, это в оторванные конечности. Флорио и в самом деле отличался… Некоторой… неразборчивостью в постели.

Закончить Гримберт не успел – неподалеку грохнула дверь и наружу выбрался один из рыцарских слуг. Звук его заплетающихся шагов был столь хорошо различим, что не требовалось иметь глаза для того, чтобы понять - этот парень едва держится на ногах. Гримберт инстинктивно сильнее обхватил клюку. Палка в руках слепого – такое же грозное оружие, как куриный клюв, но, по крайней мере, без боя он не дастся.

Боя… Он едва сдержал щиплющий изнутри грудь нервный смех. Вот уж верно будет бой, о котором Туринские поэты сложат прекрасные песни.

Но боя не последовало.

- Дерьмовое вино у тебя старик! – пробормотал самозваный рыцарский слуга, - Голова от него раскалывается и звезды будто реют перед глазами… Чтоб тебя с ним…

Его несколько раз звучно вырвало, после чего Гримберт расслышал негромкий звук, похожий на тот, что раздается, если уронить наземь куль с мукой.

Вырубился, с облегчением понял Гримберт. Одним меньше. Невеликая радость, но может сыграть на руку. Двое преследователей – это все-таки меньше, чем трое. Хотя куда они с Берхардом успеют дойти-то при такой погоде, тем более, что оставшиеся живо хватятся своего приятеля?

- Надо убираться, слышишь? – он попытался схватить Берхарда за рукав, но схватил лишь пустоту, - Где ты?

Голос Берхарда внезапно раздался с противоположной стороны, совсем не там, где Гримберт ожидал его услышать.

- Минутку, мессир. Не годится оставлять этого парня лежать вот так вот на голых камнях такой ночью. Стоило бы помочь ему.

Гримберт чуть не застонал. Вот в ком уж он точно не мог предполагать благородства, так это в контрабандисте и бывшем наемнике-альмогаваре.

- Уходим! – едва не крикнул он, - Брось его, я сказал!

- Еще немного мессир… Сейчас.

Следующий звук он расслышал удивительно четко – на несколько секунд стих грызущий скалы ветер. Это было похоже на приглушенный шелест стали, словно кто-то достает короткий клинок из ножен. Следом послышалось быстрое шипение, перемежаемое резким треском, а вслед за ним – влажный всхлип. Что-то судорожно забилось о камни, точно гибнущий мотылек, но всего через несколько секунд этот звук затих и прекратился.

- Берхард? – Гримберт неуверенно двинулся на звук, выставив перед собой растопыренные пальцы.

- Осторожно, мессир, - спокойно сказал Берхард откуда-то снизу, - Не наступи в кровь. Кровь на снегу хорошо отпечатывается, а нам лишние следы ни к чему.

- Что ты наделал?

- Я? Как и обещал – помог ему. Поверь, с моей стороны это было истинно христианским поступком. Последние минуты парень ужасно мучился. И мучился бы еще сильнее, если бы я не перерезал ему горло.

Гримберт едва не попятился. Его напугал не столько хруст перерезаемого горла, сколько тон Берхарда. Спокойный тон человека, рассуждающего о чем-то очевидном и самом собой разумеющимся. Он настолько не сочетался с добродушным бормотанием старого пьяницы, которое он слышал несколько минут назад, что поневоле делалось жутко.

- Какого дьявола? – простонал он, - Сейчас выйдут его дружки и…

- Нет, не думаю, - задумчиво произнес Берхард, - Скорее всего, они уже валяются под столом с разинутыми ртами. Чего мне жаль, так это пола, знаешь ли. Отличные обтесанные доски, мы с ребятами едва спины не сорвали, когда тащили их из долины, а теперь отмывать их от крови и блевотины… Может, ты займешься этим, пока я дотащу тела до ближайшей расселины? Тоже не самый простой труд, знаешь ли, а тебе даже легче будет, слепому, три себе и три…

Понимание пришло не сотрясающим небо грозовым ударом, а мягким упругим толчком, от которого внезапно подломились ноги.

- Яд! Ты отравил их!

- Ничто не растворяется в дрянном вине так хорошо, как добрая порция яда, - с удовольствием заметил Берхард, - Исключительно сильная смесь. Одна часть аконита, одна белладонны, да три сулемы, а еще – собранная ровно в полдень пыль с надгробной плиты и истолченный ноготь утопленника, мне один аптекарь в Бра продал…

- Ты отравил их… - повторил Гримберт, не в силах понять, какое чувство вызывает в нем это, - Но ты же…

- Да, мессир?

- Ты же сразу предложил им вина! Еще до того, как я вывел их на чистую воду! Это значит…

- Это значит, что в то время, пока кто-то работал ртом, я работал головой, - судя по звучным хлопкам, Берхард был занят тем, что обыскивал покойника с перерезанным горлом, - Я, может, на счет рыцарей и плохо разбираюсь, но то, что эти ребята в Альбах впервые, сразу понял.

- Как?

- Сами себя выдали. Крысиная Долина, Тропа Висельника, Закорюка… Это все я выдумал только что. Нет таких мест в Альбах. Не говоря уже о том, что на Хлорной Поляне отродясь не видывали снега. Нельзя лгать в Альбах, мессир. Это против законов.

- Но ты… Ты же сам солгал! – вырвалось у Гримберта, - Едва мы с ними встретились! Про племянника и мощи, про…

Берхард со вздохом разочарования поднялся. Судя по всему, обыск не дал обнадеживающих результатов.

- Может, и солгал, - ворчливо заметил он, - В Альбах закон непрост, мессир. По крайней мере, еще не родился тот судья, который полностью его уразумел. Но самое главное правило запомнить нетрудно. Оно называется так – сожри ты, пока не сожрали тебя. Это тут главнейший закон. А остальное…

Он сплюнул в снег.

- Ты недостоин баронского титула, - пробормотал Гримберт, - Имей я возможность, сделал бы тебя графом.

- Благодарю.

- Не подумай, что мне жаль их. Единственное, чего мне жаль, так это того, что мы уже не узнаем, кем они были при жизни.

Судя по всему, этот вопрос мало интересовал его проводника.

- Верно, дезертиры. Мало ли дураков сейчас внизу оружием бряцает… Впрочем, дезертиры по четверо редко бегут, больше поодиночке. Так что скорее беглые каторжники. Думают, что могут укрыться в горах, только слишком поздно понимают, куда попали.

- Их трое, не четверо.

Берхард вновь усмехнулся и в этот раз Гримберт уже не мог сказать, чему именно.

- Нет, мессир. Четверо.

- Но… - что-то неприятно царапнуло грудь твердым когтем, - Где же четвертый? Где-то неподалёку? Караулит?

Берхард удивился.

- Как это где? Да ты его первым делом заметил, как вошли. Пахло уж от него очень недурно.

Гримберт вспомнил густой запах жареного мяса и сладкий жир, который он слизывал с тарелки. Желудок вдруг оказался наполнен тягучей жгучей слизью, челюсти смерзлись воедино.

Так вот почему Берхард отказался от щедрого угощения. Он просто знал. Все понял, едва они вошли.

- Подыши немного, мессир. Вот так, спокойнее. Не переживай, на счет этого в Альбах закона нету.

Гримберт всхлипнул, пытаясь удержать распирающий желудок на месте.

- Ты мог… мог… предупредить.

- Конечно, мог. Только долго бы ты на своем черством хлебе протянул? А так хоть живот набил… Ну, пошли, у нас еще работа впереди. Ты вот что, снега побольше набери, снегом доски оттирать сподручнее…


***


Время в горах течет иначе. Возможно, здешнее небо, которого Гримберт не видел, настолько выжжено радиацией, что солнце движется по нему медленнее, чем обычно. А может, всему виной стоптанные ноги, которые молят о пощаде на каждом шагу. Поначалу это боль терпимая, саднящая, но она быстро превращается в нескончаемую пытку и ощущается так, будто кто-то с каждым шагом всаживает тебе в спину и в темя небрежно отесанные колья.

Они дважды переходили горные реки, такие ледяные, что Гримберт, едва очутившись на том берегу, падал без сил наземь – ноги скрючивало так, что они теряли способность двигаться. Один раз чуть не угодили под лавину – спасибо чуткому уху Берхарда, который в завывании вечно голодного ветра разобрал тревожную, как комариный звон, ноту, и вовремя нашел убежище. Несколько раз, дежуря по ночам у костра, Гримберт слышал вдали легкий шелест осторожных звериных шагов.

Но к исходу четвертого дня он все еще был жив. Альбы терпели его по какой-то одной им ведомой причине. Не размозжили валунами при сходе лавины на Бесовском Склоне, не задушили едкими серными испарениями в Долине Пьяного Аббата, не сожгли радиацией в Старом Овраге.

Какое-то время он думал, что Альбы решили взять причитающееся им на пятый день. Они с Берхардом пересекали Стылое Плато, ковыляя по колено в снегу, когда Берхард вдруг замер, точно графская ищейка, почуявшая олений след.

- Плохо дело, - пробормотал он, - Старик проснулся.

- Какой еще старик? – спросил Гримберт, бессмысленно вертя головой. Он ощущал лишь потоки холодного ветра, но даже в них угадывалось что-то беспокойное, ветер словно не мог определить, с какой стороны ему дуть и растерянно метался в воздухе.

- Буря, - кратко и мрачно ответил Берхард, - Ох и скверно нам на открытом месте будет… Я вижу одну щель неподалеку. Маловата, но если повезет, то спасемся. Уткнись лицом вниз и держись за камни так крепко, будто бесы пытаются утащить тебя в ад.

Им повезло. Буря, которую «альбийские гончие» почтительно именовали Стариком, обрушилась на плато внезапно, как рухнувший с неба голодный дракон. Гримберт вжался в камни до кровавых ссадин на подбородке и малодушно благодарил судьбу, что не в силах видеть того, что творится вокруг, лишь слышать громовые раскаты, с которым сшибались многотонные валуны, и страшное шипение полосуемого тысячами когтей снега. Будто бы какая-то исполинская и яростная сила, слепая как он сам, впилась в Альбы и теперь пыталась оторвать их от земли целиком.

Буря грохотала несколько часов, потом разочарованный Старик убрался восвояси в свои ледяные чертоги и Гримберт смог перевести дыхание.

- Дед тяжел характером, но не злопамятен, - беспечно пояснил Берхард, отряхиваясь от снега, - Вот напустись на нас здесь Три Сестры, было бы куда хуже...

Альбы не убили их, хотя для этого у них были тысячи возможностей. Может, их забавляли две настырные букашки, ползущие по бескрайнему пространству одна за другой, а может, Альбы были столь огромным существом, что утратили за много веков способность мыслить, дарованную всякому существу. Как бы то ни было, на пятый день Берхард, разводя костер, произнес:

- Если с утра не напустится восточный шквал, к полудню будем под Бледным Пальцем.

Гримберт, дышавший в скрюченные от холода пальцы, был столь выжат, что ощутил лишь бледную тень радости. Альбы высосали из него куда больше сил, чем он думал.

- Отлично, господин барон. Вы заслужили свою плату.

- Я заслужил ее по меньшей мере трижды! Ты не такой крепкий, каким хочешь казаться, мессир. Тебе просто повезло. По всей видимости, Альбам было просто лень тебя убивать.

- Как думаешь, он еще там?

Судя по треску ткани, Берхард пожал плечами.

- Куда он денется? Бледный Палец в стороне от всех троп и путей, туда редко кто заглядывает.

- Но ты же заглянул.

- Искал обход Дикого Кряжа и немного заплутал, только и всего.

- Да, я слышал, как ты рассказывал это приятелям в трактире.

Гримберт расслышал самый приятный звук в мире – сухой треск занявшегося дерева. Берхард всегда мастерски разводил огонь, орудуя кремнем и трутом в любую погоду, даже если случалось заниматься этим на пронизывающем ветру.

- По правде сказать, я тогда всего не рассказал ребятам, - заметил он, подбрасывая хворост, - Прилично я тогда струхнул. Егеря – дело в Альбах привычное. Но чтоб рыцарь… Поджилки как у мальчишки задергались. Он ведь еще и стоял так, точно на марше. Пушки в разные стороны торчат ну чисто стволы деревьев. Пальнет – и в угольки, тут уж камень не защитит. Я на вашего брата во времена бойни под Ревелло насмотрелся.

Гримберт улыбнулся, представив себе испуганного Берхарда, вжавшегося в снег.

- Принял за живого значит?

- А как не принять, если на ногах стоит? Мне даже со страху показалось, будто головой поводит. Голова у него здоровая, ну чисто ведро. И куда смотрит – не понять.

- Был бы он жив, сразу бы тебя заметил. Активные радары, тепловизоры…

- Мне ваши рыцарские словечки до одного места, - проворчал Берхард, - А вот шкура моя дорога, как память о маменьке. Три часа я тогда в снегу пролежал. Все думал, а ну как встану, а он пушкой – бум! Зря будут ребята из Бра ждать старика Берхарда в трактире, вон, угольки от него одни остались…

Брюзгливая старческая болтовня Берхарда не интересовала Гримберта, лишь раздражала. Но бывший альмогавар был столь молчалив, что возможность выведать у него хоть что-то выпадала нечасто.

- Потом ты заметил, что он не двигается?

- Да, мессир. Поднялся на дрожащих ногах – молчит. Сделал шаг – молчит. Тут-то я и понял, что этому стальному болвану я особой нужности не представляю. Осмелел я немного, ну и подошел поближе.

- Насколько он велик?

- Видал и побольше. Рыцари в Салуццо против него – как епископский собор против деревенской часовни, честно сказать, больно уж потрепанный. Только где те рыцари… Кого туринцы разнесли в пух и прах, кто сбежал. А этот болван стоит вон себе спокойно, хоть и в глубине Альб.

- Ты думаешь, он из маркграфских воинов? – осторожно спросил Гримберт.

Доспех мятежников – опасная штука сродни данайскому дару. Если он рискнет выбраться к границе маркграфства Салуццо, его разнесут вдребезги еще до того, как он успеет подойти к заставе. Очень уж хорошо в этих краях помнят Железную Ярмарку, учиненную туринцами.

- Этого уж не знаю, - безразлично отозвался Берхард, - Шкура на нем серая, облезшая, гербов не видать.

- Но пушки большие?

Берхард откупорил мех с вином и с удовольствием сделал несколько больших глотков.

- Для меня и мушкет – большая пушка, мессир.

Гримберт мысленно выругался. Берхард часто демонстрировал типичный каталонский нрав – несокрушимое упрямство в сочетании со способностью легко уходить от самых настойчивых вопросов. Твердолобый болван сродни квадам. Иногда Гримберту казалось, что снег вокруг него шипит, испаряемый раскаленной кровью, клокочущей в венах.

Баронскую корону тебе, наглец? Может, сразу уж графскую?

Гримберт вспомнил, как однажды короновал одного наглеца из Риволи, не то кузнеца, не то мастерового. Выпив дешевого вина, тот заявил кому-то из приятелей, что управлять Туринской маркой смог бы любой желающий, имеющий голову на плечах, хотя бы и он сам. Эта шутка сыграла ему недобрую службу. Эти слова быстро долетели до одного из соглядатаев маркграфа. Через два часа они уже были в Турине. Через двенадцать Гримберт приказал начать коронацию.

Несмотря на спешку, все было устроено на широкий манер, чтоб позабавить публику и гостивших при дворе рыцарей. Какой-то оборванец в лохмотьях даже изображал из себя священника, читающего Писание, а дюжина дворцовых сервов, шатающихся полу-мертвецов с пустыми глазами, играла роль свиты новоявленного маркграфа.

Представление вышло на славу, помогли острые на язык придворные поэты и актеры домашнего театра. Провозглашались нелепые в своей торжественности клятвы, звучали фанфары и хлопушки, незадачливого кузнеца осыпали лепестками роз. А потом по сигналу церемониймейстера на беднягу возложили корону – огромную шипастую конструкцию из кованной стали, которую слуги тут же закрепили на его голове, вогнав глубоко в череп болты.

После коронации он, кажется, прожил еще несколько часов, деталей Гримберт и сам уже в точности не помнил. Представление удалось. Дамы в притворном ужасе прикрывались веерами и кокетливо взвизгивали, рыцари-министериалы, похожие на свору голодных гиен, хохотали до слез, славя остроумие своего сюзерена, и только Магнебод по привычке ворчал. Хорошие были времена…

Гримберт придвинулся к костру, чтоб шипящее пламя выгнало из скрюченных пальцев холод. Хорошие были времена. И пусть тысячекратно раскаются те, кто полагает, что они навсегда остались в прошлом. Паук? Называйте меня пауком. Пауки – живучие создания. Даже лишившись половины ног, полураздавленные, они все еще шевелятся, скапливая в хелицерах смертоносный яд.

Дайте мне встать на ноги, подумал он, с удовольствием ощущая, как теплота огня распространяется по онемевшим рукам. И я покажу вам, сколько боли может вместить человеческое тело. Когда вы попадете мне в руки, то позавидуете святым великомученикам!

На память вновь пришла молитва из семи слов, помогавшая ему идти сквозь снежный буран наперекор хлещущим плетям ветра. Терпеть голод, жажду и смертельную, за пределами человеческих сил, усталость.

Семь слов. Семь имён.

Он помнил эти имена, засыпая, сквозь дрожь стиснутого холодом тела. Он помнил их, судорожно просыпаясь от грохота близкой лавины. Неустанно повторял, сбивая в кровь ноги острыми гранями валунов. Бормотал шепотом в краткие минуты отдыха, мучаясь от боли в воспаленном рубце. Даже когда Старик, рыча от ярости, сшибал над его головой валуны, он повторял их – снова, снова и снова, пока они не превратились в подобие сложного и бессмысленного заклинания.

Алафрид. Лаубер. Гунтерих. Клеф. Леодегардий. Теодорик. Герард.

Ему не потребуется много времени для того, чтоб сформулировать обвинение, когда начнётся суд. Потому что суд он будет проводить не так, как заведено традициями. Не будет чопорных судей в париках, не будет защитников и писарей, не будет глазеющих зевак и глашатаев. Зато будет обвинитель, он же судья, палач и единственный зритель.

Семь человек, семь имён, жгущих его изнутри, точно святая вода одержимого бесами.

Алафрид, императорский сенешаль. Без сомнения, он самого начала был заодно с заговорщиками. Мудрый старик, хитрый старик, чья нервная система давно срослась с протяжёнными нервами самой империи. Его план с самого начала был ловушкой. Обоюдный триумф заклятых врагов после взятия Арбории… Нелепо, что он клюнул на это.

Лаубер, граф Женевский. Хладнокровная ядовитая змея, в какой-то миг оказавшаяся на долю ногтя быстрее, чем он ожидал. Хитрее. Ловче. Ничего, пусть пирует, пусть празднует победу над извечным противником. Когда-нибудь они поменяются местами – и граф будет лежать, связанный по рукам и ногам, а Гримберт будет возвышаться над ним с ланцетом. В тот раз, взяв в руки инструменты, Лаубер потребовал у слуг два серебряных контейнера с консервирующим раствором. Гримберту понадобится больше. Гораздо больше. Может, несколько тысяч – чтоб разместить все кусочки графа Женевского с надлежащим почтением и без тесноты.

Гунтерих, кутильер. Предатель, нарушивший клятву своему господину. Из всех грехов нет более низменного. Он получил щедрый дар в награду за свое предательство. Целое маркграфство. Пусть управляет им мудро и благоразумно, потому что времени набраться опыта у него будет немного. Если он и войдет в летописи, то как Гунтерих Окровавленный, лжемаркграф.

Клеф, варварский князёк. Решил, что ухватил удачу за бороду, вероломно заключив союз с Лаубером за спиной Гримберта. Сдал Арборию имперским войскам, переметнулся в христианство и сейчас восседает там как бургграф. Самодовольный дурак даже не представляет, что его ждет. А когда узнает…

Леодегарий, граф Вьенн. Теодорик Второй, граф Альбон. Герард, приор Ордена Святого Лазаря. Соучастники заговора и лжесвидетели. Без сомнения, все они в сговоре с Лаубером и все получат причитающуюся им награду, как Иуда в конце концов получил свою.

Семь человек. Семь имен. Гримберт вновь и вновь повторял их, иногда осознанно, иногда машинально, чтоб не лишиться чувств на особо затяжном и сложном подъеме. Это они согревали его, а не зыбкое пламя чахлого костра, который разводил Берхард. Это они давали ему сил, а не горькая краюха черствого хлеба, которую он грыз на привалах. Это они заставляли его вновь и вновь подниматься на ноги, когда тело выло от боли, а суставы скрежетали словно изношенные шарниры.

Семь имён. Удивительно, сколько вещей в мире воплощено в цифре семь. Семь дней на сотворение света. Семь смертных грехов. Семь добродетелей. Семь рыцарских благодетелей. Семь церковных таинств. Семь чудес света. Семь низких ремёсел. Семь очей на камне Саваофа. Семь свободных искусств. Семь чаш Божьего гнева, вылитые ангелами…

Прежде он никогда не задумывался об этом. Прежде у него и не было времени подумать о таких вещах, вспомнил Гримберт, все свободное время он отдавал тому, что получалось у него лучше всего – плетению бесконечной паутины.

Зато теперь его в избытке. А скоро появится и возможность воплотить всё в жизнь. Гримберт жил ради этой возможности.

- Так значит, внутри никого нет? – машинально спросил он, забыв, что уже не раз задавал этот вопрос Берхарду.

- Кабина как будто пустая, мессир, - терпеливо ответил тот, - Внутрь уж я не забирался, уж извини. Мало ли какой сюрприз предыдущий хозяин оставил. Мина какая или газ ядовитый… Мне эти штучки не нужны, своя работа есть.

- Ты мог бы разобрать его. Там одного металла – несколько квинталов. Кузнецы в Бра были бы счастливы.

- Тащить металл из Альб? – Берхард презрительно рассмеялся, - Нет уж, благодарю покорно, я бы охотнее таскал серу из ада.

- Там не только металл. Оборудование, приборы…

- Связываться со святошами – себе дороже. А ну как окажется там еретическая технология, что мне, на костёр за это идти? Нет уж, пускай уж лучше этот железный болван ржавеет себе под Бледным Пальцем. Мне с него толку никакого, так хоть и вреда не причинит…

Наконец Гримберт решился задать вопрос, который тревожил его сильнее всех прочих.

- Как думаешь, он на ходу?

- Мне до того дела нет. Просил отвести к Бледному Пальцу – я отвел. Дальше не моя забота. Ну, погрелись, теперь и спать можно.

Он завернулся в свой плащ и, притушив крохотный костер, почти сразу захрапел.

Семь имён… Слушая злой гул ветра, Гримберт укутался в свое тряпье и стал вновь раз за разом повторять их, размеренно, словно перекладывал чётки.

Алафрид, императорский сенешаль. Лаубер, граф Женевский…


***


За всю ночь он так и не сомкнул глаз. Впервые не из-за холода.

К утру его трясло так, что даже порция горького хлеба осталась нетронутой - он боялся откусить себе язык. Дорога оказалась несложной, сплошь пологие места и мягкая земля под ногами, но, несмотря на это, Гримберт выдыхался куда быстрее, чем обычно, преодолевая вслед за Берхардом коварные ледники и осыпи.

Если доспех не на ходу… Последствия этой мысли были сокрушительнее тандемного боеприпаса, проломившего лобовую броню. Раз за разом втыкая клюку в неподатливую землю, Гримберт повторял все молитвы, которые помнил. Не столько из надежды – он никогда не считал себя набожным – сколько для того чтоб занять мозг, отвлечь его от страшных мыслей.

Поэтому он не сразу понял, отчего Берхард неожиданно остановился, поднявшись на небольшой холм.

- Что такое?

- Бледный Палец, мессир.

Сердце сделало пару затухающих ударов, а потом противнейшим образом заскрипело, перестав разгонять кровь по телу.

- Он… там? – осекающимся голосом спросил Гримберт.

- Доспех твой? Там, куда он денется… Вон, торчит среди кустов, болван железный.

- Как он выглядит?

- Как… - Берхард замешкался, пытаясь найти в своём небогатом словарном запасе подходящее сравнение, - Как кусок брошенного давным-давно старого хлама, мессир.

- В какой цвет он окрашен?

- Ни в какой. При такой-то погоде даже оцинковка облезет через пару лет. Серый он, как железяка.

- Гербы? Может, сигнумы?

- Ни черта, мессир. Серый – и все.

- Я хочу… я хочу прикоснуться к нему. Подведи меня ближе.

Берхард выругался сквозь зубы, но покорно взял его за предплечье жесткими пальцами и потянул вниз с холма. От каждого шага Гримберт вздрагивал, будто шел по минному полю, дыхание с шумом рвалось наружу. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Берхард отстранился.

- Вот он. Протяни руку.

Гримберт с содроганием протянул руку и положил ладонь на что-то твердое. Холод металла почти сразу обжег кожу, но он не отнимал ее, пока пальцы не превратились в ледышки. Сталь. Благословенная Господом бронированная сталь. Гримберт принялся ощупывать ее обеими руками, ощущая благоговение сродни тому, которое испытывает паломник, припавший к раке с мощами великого святого.

Вмятины, заусенцы, заклепки… Этот доспех был не нов, он понял это мгновенно, по одному только прикосновению. Не миланской работы, определенно, очень уж грубо, как для миланских мастеров, славящихся своим искусством. Не продукт Золлингена, о броне кузниц которого слагают легенды. Может, толедская работа? Тоже едва ли – тамошние доспехи славились ювелирной сложностью ходовой части, тогда как здешняя была архаична и откровенно грубо устроена. Только бы не нюрнбергский – нюрнбергские доспехи отличались капризностью в эксплуатации и не самым удачных набором вооружения…

Плевать, решил он, не в силах выпустить из объятий бронированную сталь, впитавшую в себя весь холод Альб. Пусть хоть нюрнбергский, хоть аугсбургский или даже гуннский.

Рыцарь – это не доспехи, а то, что внутри них. Магнебод был рыцарем, даже выбравшись из своих лат. И он, Гримберт Туринский, тоже рыцарь.

- Где здесь лестница? Помоги мне ее нащупать.

- Да нет здесь лестницы, мессир. Пара выемок в броне разве что. Ногу сюда… Нет, выше… Да. Стойте, сейчас подсоблю…

Берхард оказался прав, поднявшись на две ступени, он ударился головой о что-то твердое и, подняв руку, нащупал округлую рукоять люка. Непривычно низко, даже лестница не нужна. Какого же он роста? Футов восемь-девять? Меньше, чем он надеялся. Больше, чем он мечтал.

Люк долго не поддавался, видно, успел знатно примерзнуть за все то время, что доспех стоял тут, под Бледным Пальцем. Но Гримберт, стиснув зубы, поворачивал ручку с такой силой, будто от нее сейчас зависела его жизнь. В какой-то смысле так все и было.

Люк распахнулся с протяжным скрежетом, напоминающим скрип железной девы, ждущей свою следующую жертву. Гримберт нащупал на его внутренней стороне еще одну выемку, уперся в нее, подтянулся – и вдруг оказался внутри.

Тесно – первое, о чем он подумал. Попытавшись вытянуть руки в стороны, он тут же наткнулся на стены кокпита, покрытые грубой кевларовой обшивкой. Невероятно тесно. Это походило даже не на кокпит, а на тесный сундук, в котором невозможно было выпрямить ноги. Даже в учебных доспехах, которые Гримберту доводилось осваивать в детстве, было куда больше пространства. Твердая спинка пилотского сидения напоминала крышку гроба. Гримберт попытался нащупать ее регулятор, но лишь потратил впустую несколько минут – судя по всему, аскетичное убранство этого доспеха не располагало к подгонке под человеческую фигуру.

Гримберт полушёпотом выругался. Подобное устройство кокпита отдавало даже не аскезой, а усмирением плоти. Говорят, подобным образом устроены внутри доспехи некоторых монашествующих Орденов, которые ставят перед своими рыцарями целью ни на миг не забывать о тщетности всего земного и бренности плоти. Будет забавно, если ему достался как раз такой доспех.

Магнебод когда-то рассказывал, что у Ордена Камиллианцев была забавная традиция оснащать кокпиты множеством мелких острых шипов, которые постоянно впивались в тело рыцаря, но традицию эту пришлось с сожалением бросить после того, как дружине братьев-рыцарей пришлось совершить долгий марш по пересечённой местности. Чёртовы шипы под действием тряски причинили столь серьёзный ущерб человеческим телам, что оруженосцы Ордена потратили много часов, пытаясь вытащить из доспехов остатки их несчастных владельцев, превратившихся в подобие окровавленных медуз в лохмотьях монашеских ряс.

Забыв про кресло, Гримберт поспешно принялся ощупывать пальцами приборы. Их расположение показалось ему неудобным и незнакомым, пальцы то и дело замирали в воздухе, не понимая назначения верньеров, тумблеров и кнопок. Холодные и твёрдые, эти приборы казались мёртвыми кусками металла и пластика, которые не могло оживить прикосновение человеческого пальца.

Спокойно, приказал себе Гримберт спустя несколько минут. Ты знал, что доспех старый и изношенный. Это неважно. Любой доспех – это сила, тебе лишь надо пробудить её, вывести из многолетнего оцепенения.

Ядерный реактор, сердце рыцарского доспеха, был заглушен, да иначе и быть не могло. Никто не станет бросать доспех, не отключив пульсацию атомной искры. Гримберт впился ногтями в ледяную приборную панель, точно она была мертвецом, которого могло пробудить резкое касание. Ему надо во что бы то ни стало завести реактор, но чтобы сделать это, потребуется сперва завести автоматику приборной панели, служащую посредником между человеческим мозгом и исполинским стальным телом.

Приборы молчали. Что ж, специально для этих целей доспех должен быть оборудован вспомогательным двигателем, превращающим топливо из баков в живительный электрический ток. Но если он и был, Гримберту не удавалось запустить его. К тому же, подумал он, ощущая, как в сердце медленно вползает холод Альб, доспех должен был простоять здесь чертовски много лет. Любое топливо в баках за такой срок должно было разложиться или замёрзнуть.

Сюда бы дюжину расторопных оруженосцев… Гримберт подавил желание треснуть кулаком по приборной доске. Оруженосцев у него не было, если не считать переминающегося с ноги на ногу Берхарда, который в рыцарских доспехах смыслил не больше, чем крестьянин в свободных искусствах.

Смири норов, приказал он себе, вновь и вновь ощупывая незнакомые кнопки и переключатели. Нет вспомогательного двигателя, но должно быть какое-то вместилище энергии. Аккумулятор, конденсатор, ионистор, твердотельный накопитель, хоть что-нибудь…

Пальцы слепо бродили по приборной панели, не ощущая холода. Гримберт перепробовал все кнопки и переключатели по нескольку раз, но стальное тело оставалось недвижимым, он не слышал исходящего от него гула силы. Оно было мертво. Как невидимые горы, окружающие него. Как небо, которое он никогда не сможет увидеть. Рыцарь, навеки застывший в снегу под Бледным Пальцем, был мёртвым рыцарем.

Гримберт стиснул кулаки, силясь изгнать из груди ядовитое отчаянье. Привычная молитва из семи слов не принесла сил, как прежде, лишь бессмысленно заскрежетала в глотке.

Всё кончено. Он позволил тело обмякнуть в неудобном кресле. Весь его самонадеянный поход оказался пустой тратой времени и сил. Он позволил пустой надежде обмануть себя, уверить в том, что достаточно лишь обрести доспех, как к нему вернётся прежняя жизнь. Вернётся сила и зрение. Нелепо, глупо.

Что ж, время сказать Берхарду, что всё кончено. Жаль огорчать старого дурака, тот, кажется, и верно уже мысленно примерил баронскую корону. Надо сказать ему, чтоб шёл домой. Возвращался обратно в Бра. Он, Гримберт, останется здесь. Сядет поудобнее в кресле и сам превратится в ледяную статую в груди навеки замершего великана.

Крикнуть Берхарду он не успел, тот успел первым:

- Долго еще возиться будешь, мессир? У меня уже чай яйца к заднице примерзли!

Гримберт отнял руки от молчащей приборной доски. От прикосновения к ледяному металлу пальцы потеряли чувствительность, но он даже не пытался отогреть их. Все тщетно. Лишенный энергии доспех столь же бесполезен, как статуя из его туринского замка. Значит, все напрасно. Весь этот путь, все эти надежды.

- Эй! Долго мне еще тут прохлаждаться?

- Можешь возвращаться в Бра, - негромко ответил он.

Но у бывшего альмогавара оказался удивительно чуткий слух.

- Что значит возвращаться? – осведомился он мрачно, - Бросить тебя, что ль?

- Да, - безразлично отозвался Гримберт, - Я останусь здесь.

- Хочешь замерзнуть до смерти – я даже слова против не скажу. Только толку мне с тебя, мертвого? Мы условились об оплате.

- Не будет никакой короны, Берхард. Доспех мёртв.

Минуту или две Берхард нечленораздельно ругался внизу, потом резко взялся за поручни – так, что доспех едва ощутимо дрогнул.

- Сейчас посмотрим, кто тут мёртв…

Кокпит был слишком тесен даже для одного Гримберта, но Берхард сумел просунуть в люк голову и заворочался, точно хищник в норе.

- Реактор стоит, - объяснил ему Гримберт, - Нет энергии. А без энергии этот чурбан бесполезен.

- Может и заведём как-нибудь, мессир, подумать бы надо.

Гримберт слишком устал, чтобы спорить. Чернь всегда самоуверенна, поскольку бесконечно глупа. А там, где кончаются границы разума, начинаются чертоги вседозволенности и косности. Мантикоры… Озанамовы дыры…

- Ты хоть знаешь, что такое атомный реактор?

- Я, может, грамоте не обучен, но кой-чего в жизни смыслю, - огрызнулся Берхард, все ещё разглядывающий приборы, - Про реакторы мне аколит один на проповеди рассказывал. Внутри у них Божья сила заложена.

- Сила? Вот как?

- Божья сила зиждется в Троице, - наставительно произнёс проводник, - Бог-Отец, Бог-Сын и Святой Дух. А реактор – он навроде арианцев, пытается эту божественную силу на части разделить. Ну а она от такого изливается невидимым огнём, да таким, что испепелить всё кругом можно. Толковый был аколит, многое понимал…

Днем раньше Гримберт с удовольствием посмеялся бы над подобным представлением ядерной реакции. Сейчас он слишком устал даже для того, чтоб улыбнуться. Лучше и в самом деле замерзнуть тут, в кабине. Мертвый рыцарь и мертвый доспех. Все лучше, чем оказаться на пыточном столе Лаубера.

- Уходи, - попросил он, - Ты все равно ни черта не смыслишь в рыцарских доспехах.

Берхард издал короткий насмешливый рык.

- Может, и не смыслю. Куда мне до рыцарей… Только вот в Иберии доводилось мне водить небольшой грузовой трицикл. Божьей силой он, понятно, не питался, но рухлядь была совершенно вроде этой… Ну-ка ногу отодвинь. Что это за рычаг там торчит?

Бесцеремонно отпихнув его, Берхард протянул свою единственную руку куда-то за кресло и, повозившись, принялся вращать что-то металлическое, утробно гудящее, отчего по вымороженными внутренностям доспеха прошла едва ощутимая вибрация. Не в силах поверить этому, Гримберт вновь впился руками в приборную панель и вновь ощутил эту вибрацию. Блаженное ворчание раскручивающегося маховика.

Динамический инерционный стартер. Господь Бог и двенадцать апостолов!

Несмотря на холод, он ощутил, как тепло от затылка до пяток обожгло горячим потом. Возможно, доспех столь стар, что у него нет резервного накопителя энергии, а питание для приборной панели и запуска реактора он получает от преобразованной кинетической энергии. Гримберт никогда не слышал, чтоб эту невероятно древнюю технологию использовали для рыцарских доспехов, но утробное ворчание маховика действовало лучше всяких доказательств.

Берхард работал рычагом несколько минут, после чего тяжело выдохнул и проворчал:

- Ну, должно хватить. Пускай.

Этого мгновения Гримберт ждал бесконечно долго, держа пальцы на тумблере зажигания. Сердце билось так громко и отчетливо, будто само было динамо-машиной, готовой запустить внутрь стального гиганта электрическую искру.

Панель негромко загудела, оживая под пальцами Гримберта. Он не видел ее огней, но хорошо ощущал ладонями легкую вибрацию, отзвук дыхания огромного механизма. И этот механизм не был мертв. Просто немного устал, бесконечно долго ожидая своего хозяина среди ледяных просторов Альб. Своего нового хозяина.

Что ж, пришло время им поприветствовать друг друга.

Гримберт вставил нейро-штифты. И не успел услышать даже щелчка.


***


Это было похоже на взрыв крупнокалиберного фугаса внутри черепной коробки. Гримберт захрипел, чувствуя, как тело выгибается дугой в неудобном кресле, как у несчастного, которому выжигают нейроны Печатью Покаяния. Боль хлынула обжигающими ручьями от темени вниз, по руслам нервных окончаний, заставляя конечности дергаться, точно в Пляске Святого Витта, а мышечные волокна – скрипеть от напряжения.

Где-то в агонизирующем мозгу скакнул крохотный импульс - ошибка. Он где-то ошибся. Сейчас эта дьявольская машина превратит его череп в подобие обгорелого горшка с сажей внутри…

Но прошло несколько секунд, а он все еще был жив.

К исходу пятой боль постепенно стала спадать, медленно и неохотно, как отливная волна, тягуче уползающая в океан со своей добычей. Гримберт все еще всхлипывал, сотрясаясь от бесчисленных спазмов, но уже мог ощущать свое тело, скорчившееся в кресле и потерявшее способность ощущать холод. Проклятое устройство. Там, где «Золотой Тур» ограничивался мягким предупредительным касанием, рождающим разве что зуд где-то в гипоталамусе, этот доспех обрушивал на ничего не подозревающего человека обжигающие каскады высокого напряжения. Варварская, совершенно бесчеловечная технология.

К десятой секунде Гримберт обнаружил, что может дышать, обливаясь ледяным потом. К пятнадцатой – что может видеть.

Боль мгновенно прошла, а может, просто отступила, потому что он враз про нее забыл. Он видел. Поначалу это было мучительное ощущение – кора его мозга вспоминала, каково это, воспринимать изображение не через изувеченные зрительные нервы, а напрямую через сканеры большого металлического тела. И получалось у нее это с трудом.

Он видел. Он пытался видеть.

Мир норовил состыковаться из разнородных кусков, это было похоже на попытку собрать целостное изображение из разбитых фрагментов витража. Небо и скалы путались между собой, вызывая у Гримберта мучительное головокружение. Варварская, примитивная, крайне несовершенная технология…

А потом витраж вдруг стал единым целым - и это было так великолепно, что Гримберт чуть было вновь не разучился дышать.

Альбы. Он совсем забыл, что за этим коротким словом скрывается не только обжигающее морозное дыхание гор и хруст снега под ногами. И теперь потрясенно разглядывал узкие хищные пики, похожие на штыки из стали и льда, вздымающиеся из самой земли. Безжалостная резкость механических объективов превратила их в жуткие сооружения, на которые даже глядеть было больно, словно давно отсутствующие глаза могли о них порезаться.

Изображение было скверным. Неестественно контрастное и болезненно резкое, оно не знало цветов – весь окружающий мир для Гримберта состоял из грубых оттенков серого с большим обилием антрацитового. Даже девственные снега горных пиков казались серыми, как старые лохмотья. Неприятный мир, неестественный и даже жуткий. Но после полугода в объятьях полной темноты Гримберт разглядывал его с упоением, как прежде не разглядывал даже картины в собственной дворцовой галерее.

- Что, очнулся?

Гримберт машинально скосил взгляд себе под ноги и увидел мужчину. Девятифутовый рост доспеха делал его в два раза выше - разница не огромная, но ощутимая. Мужчина был облачен в короткий меховой полушубок и крепкие, хоть и порядком стоптанные, сапоги, единственная рука придерживала ремень висящего за спиной мушкета. Высокий, машинально оценил Гримберт, привыкая к своему новому росту, высокий и тощий, как рыбья кость, но только слабым не выглядит. Напротив, каким-то прочным и острым, словно создан из того же материала, что и окружающие их Альбы. За неухоженной бородой и глубоким меховым капюшоном даже сенсоры рыцаря бессильны были разобрать черты лица, зато выделялись глаза – насмешливые и серьезные одновременно.

- Ну и рожа у тебя, мессир, уж не обижайся.

Только тогда он понял, кто это. Берхард. Соотнести ставший знакомый грубоватый голос с никогда не виденным прежде лицом было непросто. А может, он просто не привык еще использовать чувства, которых долгое время был лишен.

Не такой уж он и старый, подумал Гримберт, ворочая головой, ставшей вдруг тяжелой, точно мерзлый валун. Хоть и видно, что жизнь здорово его истощила, выпив большую часть жизненных соков. Пожалуй, он похож на сухое дерево – из тех, что выглядят старыми и немощными, но стоят сто лет, равнодушно впитывая свет солнца вперемешку с радиацией.

- Уж не тебе бы это говорить. Черт, если бы я увидел тебя, то нанял бы любого другого проводника!

Берхард ухмыльнулся. Ему явно неуютно было находиться возле большой махины, которая смотрела на него сверху вниз, но он не делал попытки отойти в сторону. Разглядывал Гримберта со смесью интереса и недоумения, как разглядывал бы привычную скалу, которой вдруг вздумалось оторваться от хребта и заговорить человеческим голосом.

- Любой другой проводник довел бы тебя до предгорий, свернул шею и сбросил в ущелье.

- Мне повезло найти единственного, алчущего войти в высший свет. Что ж, ты получишь свое. На латыни Бледный Палец - Digitus Pallidus. Как на счет стать бароном фон Паллидус? Звучит в меру звучно. Я знал выскочек с куда более фальшивыми именами.

Берхард покачал головой.

- Тебе повезло найти иберийца, мессир. Не будь ты туринцем, я бы и пальцем о палец не ударил, не говоря уже о том, что морозить задницу в Альбах. У нас, альмогаваров, свои старые счеты с Лотаром, а ваш брат крепко потрепал его пять лет назад. Если я наемник, это не значит, что я не могу испытывать благодарность. Мессир.

Последние слово он произнес с непонятной интонацией. Ничего удивительного в этом не было - слуховые сенсоры доспеха были грубы, вероятно, они были предназначены разбирать лишь грохот снарядов, а отнюдь не человеческую речь. Но сейчас у Гримберта были занятия поважнее, чем болтать с проводником.

Реактор ожил даже быстрее, чем он ожидал. Повинуясь касаниям невидимой и еще неуклюжей руки, он медленно просыпался, выходя на рабочие обороты, но, заработав, мгновенно насытил большое механическое тело живительной силой электрического тока. Реактор был ужасно архаичный, Гримберт едва не пришел в ужас, оценив его конструкцию, но работал на удивление стабильно. Запас топлива – на половинной отметке. Охладительная система – одиночная, замкнутого цикла, ужасно неэффективная, к тому же, сильно потрепана. Гримберт ощутил, как у него заныли зубы, когда датчики просчитали фонящее излучение, пробивающееся сквозь внешнюю обшивку реактора. Один бэр в час. Прилично. Острую лучевую болезнь схватить будет тяжело, а вот заработать лейкемию за несколько месяцев – вполне реально. При первой же возможности надо будет подлатать внутренности.

Гримберт шевельнулся. И вздрогнул от неожиданности, услышав громкий оглушительный лязг, перемежающийся злым шипением гидравлики. Идиот, обругал он сам себя. Эта консервная банка простояла здесь несколько лет, вся смазка должна была высохнуть или замерзнуть. Будет чудом, если он вообще сдвинется с места.

Но доспех сдвинулся. Теперь он не был доспехом, он был телом самого Гримберта – тяжелым, неуклюжим, шатающимся из стороны в сторону. Конструкция доспеха имела мало общего с человеческим телом, она диктовала совсем другую манеру движений, чем привычная ему. На то, чтоб повернуться на сто восемьдесят градусов у Гримберта ушла добрая минута. К концу этого маневра он так выдохся, словно вручную без участия сервоприводов ворочал эти тонны металла.

Ужасное неуклюжее, решил он, отдуваясь. Невероятно архаичная конструкция, многие узлы устроены настолько примитивно, что кажется удивительным, как они еще функционируют. Великий Боже, я бы постыдился использовать этакого чурбана даже в качестве мишени.

То, что доспех старый, он понял сразу же, едва лишь коснувшись молчащей приборной доски. Но тогда он даже не мог представить, с чем ему предстоит столкнуться. Доспех был стар, но старостью не почтенной, как у доспехов предыдущего поколения, громоздких и грозных, а жалкой и унизительной. Аппарат, который теперь был его телом, появился на свет очень давно, может, еще в те времена, когда императорский трон занимал не Пиппин, а кто-то из его высокородных предков.

«Багряный Скиталец» Магнебода, над котором при дворе посмеивались, называя за глаза огородным пугалом, был далеко не лучшим образчиком имперских оружейников. Сработанный добрых полвека назад в Золлингене, не единожды чиненный и модернизированный, он многими считался безнадежно устаревшим для своего класса, однако даже он выглядел недосягаемой вершиной по сравнению с брошенным среди Альб чудовищем, древним, как вымершие еще в Темные Чумные Века животные.

Механическая кукла, с горечью подумал Гримберт, получая все новые и новые данные, свидетельствующие о конструктивном устройстве доспеха. Жалкая механическая кукла, сработанная словно в насмешку над настоящим рыцарским доспехом. Безнадежно устаревший интерфейс не имел никакого представления о разных системах измерения, предпочитая выдавать всю информацию в непривычной и тяжеловесной метрической системе, показания которой Гримберт машинально переводил на привычный ему язык.

Рост – три метра. Сколько это в футах?.. Почти десять, выходит. Вес – одиннадцать тонн с небольшим, где-то сто десять – сто двадцать квинталов. Лобовая броня – двадцать миллиметров. Это будет… это будет… Чуть меньше дюйма. Это в самой защищенной части, а где потоньше – и вовсе семь – хорошо, если три линии… Крейсерская скорость по ровному грунту – восемь километров в час. Дальность радаров по наземным целям – десять километров…

Давление гидравлики… Амортизационные показатели… Запас хода…

Чем больше Гримберт узнавал о своем новом доспехе, тем сильнее стискивал зубы. В его маркграфской дружине даже младшие оруженосцы располагали куда лучшими машинами. То, что он считал стальным великаном, могло показаться им только внешне. Внутри это был безнадежно устаревший механизм, который в схватке мог рассчитывать, самое большее, на полминуты жизни – и то, если вражеский рыцарь пьян настолько, что не видит прицельных маркеров.

Хлам. Всего-навсего хлам, каким-то образом оставшийся на ходу. Быть может, предыдущий хозяин и бросил его здесь, поняв, что никакого толку от этой железной куклы уже нет, она лишь задерживает другие машины.

Последним он, чувствуя подвох, проверил вооружение. Должно быть, его разочарование рыком двигателей прорвалось наружу, потому что Берхард отступил на несколько шагов. Вооружение не просто устарело, оно настолько не соответствовало классу доспеха, что переводило его из разряда пусть и устаревших штурмовых единиц в группу огневой поддержки.

Две полуавтоматические пушки калибром сорок семь миллиметров были расположены весьма удачно, по бокам приплюснутого шлема, и имели вполне удовлетворительные секторы стрельбы, но Гримберту не требовалось переводить цифры из неуклюжей метрической системы в футы и дюймы, чтобы оценить баллистические показатели. Крайне посредственное бронепробитие, неудовлетворительная дальность, проблемы с точным наведением. Этими трещотками впору разгонять ворон на крестьянском поле, а не проламывать вражескую броню.

Вспомогательное вооружение состояло из четырех пулеметов калибром в три линии, установленных спарками в двух спонсонах. Возможно, действенное оружие против пехоты на небольших расстояниях, но совершенно никчемное в сколько-нибудь серьезном бою.

Система целеуказания и корректировки огня оказалась настолько архаичной, что Гримберт поначалу даже растерялся – она не походила ни на что из виденного им прежде. Вместо грамотных автоматических операторов, рассчитанных на сопровождение цели и расчет баллистических траекторий – примитивные инструменты, словно созданные в ту эпоху, когда пушкари руководствовались более опытом и глазомером, чем таблицами стрельбы. Баллистического радара нет и в помине, а от мортирки для отстрела дымовых шашек остались лишь искореженные крепления.

Гримберт копался в интерфейсе, продираясь сквозь колючую, как можжевельник, латынь и непривычные метрические показатели. Копался остервенело, точно голодная мышь, раздирающая когтями мешки из-под муки, найденные в подвале старой мельницы. Под конец он делал это уже машинально, лишь бы занять себя чем-то, не позволяя той мысли, что копошилась где-то в костном мозге, вынырнуть на поверхность и сделаться очевидной.

Хлам. Просто старый хлам, брошенный кем-то на полдороги. Реликт старых эпох, когда рыцари воевали в одном строю с пехотой, будучи больше громоздкими экзоскелетами, чем полноценными многотонными боевыми машинами, по огневым показателям схожими с небольшими крепостями. При одной мысли, что подобный доспех может бросить вызов чему-то сродни «Урановому Фениксу» Гримберт ощущал распирающий его изнутри нервный смех. С тем же успехом слепой нищий может в одиночку осадить графский замок.

Ладно, приказал он себе, окончательно исцарапав душу об острые цифры показателей, спокойно. Каким бы старым ни был доспех, это оружие. Оружие, с которым ты умеешь обращаться. Да, слабое, предельно несовершенное, даже примитивное – но оружие. С ним ты уже не беззащитен, уже не должен прятаться в щель от каждого резкого звука…

Последнее разочарование хлестнуло его поперек спины, точно узловатый кучерский кнут, когда он запросил данные по боекомплекту. Визор высветил цифры, от которых Гримберт лишь сдавленно выругался сквозь зубы. Ноль – он ноль что в привычной системе, что в метрической. Снарядные укладки и пулеметные бункера были пусты. Ни одного снаряда, ни последнего, завалявшегося, патрона. Пустые металлические ящики, полнящиеся одной только пылью и давно высохшей оружейной смазкой.

- Не хочется тебя подгонять, мессир, да пора бы обратно, - заметил Берхард, все это время безразлично наблюдавший за маневрами рыцаря с безопасного расстояния, - Позволь тебе напомнить, мы все еще в Альбах.

Альбы. Это слово, вобравшее в себя все ужасные вещи мира, больше не тревожило Гримберта. Даже скверная броня и нерабочее оружие казались хорошей защитой от этого слова. Сколь ни ничтожен был доспех, он мог защитить своего хозяина практически от всех опасностей, включая обжигающие гейзеры, проникающую радиацию и бездонные пропасти.

- Хотел бы я забыть об этом, Берхард…

- Патронов-то много?

- Патронов нет. Но я теперь не слепой калека, а это уже кое-что.

Берхард покачал седой головой.

- Железо – это всего лишь железо, - произнес он, поправляя мушкет, - Я бы лучше уповал на голову. Сообразительная голова спасет там, где не спасет железо.

Гримберт насторожился.

- Чувствуешь перемену погоды?

- Нет. Сдается мне, Старик лег в спячку и едва ли выберется из нее до весны.

- Что тогда?

Берхард передернул плечами. На облаченного в рыцарских доспех Гримберта он смотрел с каким-то непонятным чувством, отдающим презрением. Словно эта железная штука казалась ему вещью нездешней и решительно выбивающейся из привычной ему картины.

- Не знаю, - неохотно сказал он, - Чутьё взыграло. Давай, разгоняй эту наковальню, посмотрим, какова она на ходу.

***


Опасения Гримберта по поводу ходовых качеств доспеха оправдались почти сразу же. несмотря на пристойное состояние реактора и сервоприводов девятифутовый стальной великан посреди горных ущелий оказался едва ли не беспомощнее слепца.

Лишенная всяких амортизаторов кабина на ходу раскачивалась так, что уже через полчаса хода Гримберт стал малодушно помышлять об отдыхе – от тряски внутренности словно взболтались внутри. Массивные лапы с широкими ступнями должны были обеспечить приемлемое давление на грунт, но только лишь там, где он имелся, а не представлял собой смесь из прихваченного льдом каменного крошева. Вдобавок доспех страдал от неправильно спроектированной центровки, отчего его ощутимо кренило даже на незначительных спусках, а наклон свыше пятнадцати градусов представлял собой серьезную опасность.

Гримберт вел его настолько осторожно, насколько это возможно, выбирая самые ровные участки и не совершая рискованных маневров. Не столько оттого, что испытывал теплые чувства к своему механическому симбиониту, сколько из страха перед падением. Ему не нужна была подсказка Берхарда, чтобы понять – рухни махина всеми своими одиннадцатью тоннами в снег, трёх человеческих рук не хватит, чтобы поднять ее.

Берхарду вновь приходилось останавливаться, чтоб подождать его и если сперва он лишь хмурился, то ближе к темноте уже не скрывал раздражения.

- Чертова ореходавка… Знал бы я, какие следы она за собой оставляет, вернулся бы в Бра один.

Его раздражение было обосновано. Там, где злой ветер Альб быстро притрушивал снегом неглубокие человеческие следы, огромные птичьи отпечатки рыцарских лап оставались надолго. Не надо было быть даже «альбийской гончей», чтобы проследить их путь до самого дома. С другой стороны, кто осмелится напасть на рыцаря? Даже лишенные боезапаса орудия выглядели достаточно внушительной причиной, чтоб отбить у любого здешнего обитателя желание тесного знакомства.

Однако Берхард становился все мрачнее с каждой минутой. У него не было привычки болтать, он и рот-то открывал лишь изредка, чтобы отпустить какую-нибудь резкую остроту, но Гримберту невольно начало казаться, что слова проводника по поводу чутья – не пустой звук. Останавливаясь, он как-то нехорошо бросал взгляд назад, по-вороньи щурясь. Несколько раз Гримберт тоже разворачивал доспех, фокусируя черно-белое зрение на далеких скалах, но ничего подозрительного и опасного не находил. Или же не знал, на что смотреть. То, что он несколько дней провел в Альбах, говорило только лишь об опытности его проводника. И еще о весомом запасе неизрасходованной им удачи.

На ночлег они остановились в неглубокой низинке, похожей на след огромных челюстей в камне. Берхард сноровисто разложил небольшой костер из веточек, которые нарвал по дороге. Поразительно, как легко у него это выходило, учитывая, что работал он единственной рукой.

На его короткий приглашающий жест Гримберт помотал головой:

- Спасибо, останусь на ночь внутри. Здесь мороз не донимает.

На самом деле мороз донимал, и сильно. То ли внутренний термо-контроль не работал должным образом, то ли все тепло уходило через потрепанную обшивку, но он едва сдерживался от того, чтобы не лязгать зубами. Металлу холод был ни по чем, а вот человеческой плоти, спрятавшейся внутри него…

Берхард не стал настаивать. Возможно, ему не было дела до того, что станется со спутником. А может, в глубине души он, пусть и не особо сообразительный, понимал истинную причину того, отчего Гримберт не спешит выбираться наружу. Едва лишь отключив нейро-штифты, тот вновь превратится в слепого калеку, обреченного покорно плестись следом и не способного самостоятельно сделать и шага. Нет, решил Гримберт, прикусывая озябшие губы, не вылезу отсюда, пока не сделается совсем худо.

Злая ирония жизни – два калеки вынуждены полагаться друг на друга, чтобы сохранять хоть относительную жизнеспособность…

Приготовив в миске похлебку из сушеного мяса, жира и ягод, Берхард не стал греться у догорающего огня, как бывало, а быстро забросал его землей. Инфракрасные излучатели доспеха работали столь плохо, что во всех доступных спектрах Гримберт видел лишь его смутную фигуру, но не выражение лица. Но сейчас даже его поза выражала настороженность.

- В чем дело? – прямо спросил он, - Опять чутьё?

Берхард тряхнул головой.

- Неважно.

- Я же вижу, ты весь день себе места не находишь.

- Старые кости ноют. Наверно, и меня благословением Святого Бернара прихватило, мессир.

Гримберт заставил доспех присесть по другую сторону притушенного кострища. С его нечеловеческой анатомией сделать подобное было непросто, но это хоть немного сгладило разницу в росте между ними.

- Я помню, что ты говорил мне. В Альбах опасно лгать.

В инфракрасном свете мелькнула щербатая усмешка бывшего альмогавара.

- Я и не лгу, мессир. Захотел бы я солгать, сказал бы тебе, что все в порядке и беспокоиться нечего.

- Значит, нам есть, из-за чего беспокоиться?

- Есть.

- Так из-за чего?

- Здесь, в Альбах, есть много опасных штук. Коварные ледники, обвалы, высокогорные ветра, старые мины… Но по-настоящему беспокоиться надо только из-за одного. Из-за человека.

Гримберт сразу же насторожился.

- Человек? Ты видел кого-то?

Берхард задумчиво поворошил пальцами теплую золу.

- Хотел бы я ошибаться, мессир. Но очень уж это похоже на погоню.


***


Гримберт ощутил, как лязгнул вхолостую патронник пушки. Жалкий доспех не мог похвастаться интуицией или чувствительностью «Тура», но тревогу хозяина он распознал безошибочно.

- Что?!

- Их несколько. Самое меньшее, трое или четверо. Но скорее всего больше. Идут за нами уже два дня. Держатся вдалеке, вблизи не показываются, но у меня глаз пристрелянный. Сам многих тут выследил…

- Уже два дня?! Почему ты не сказал мне?

- А если бы сказал? Что это изменило бы?

Гримберт осекся. Все верно. Ничего не изменило бы. Он все равно пёр бы с настойчивостью фанатичного паломника к Бледному Пальцу – ради одного лишь смутного призрака удачи. Зыбкого шанса осуществить месть, который рассыпался ледяным крошевом у него в ладонях.

- Они точно идут за нами?

Берхард растер золу между пальцев и отпустил в воздух. Та исчезла без следа – частицы пепла были слишком мелки для слабых сенсоров доспеха, особенно в наступающих сумерках.

- Выходит, что так. Не хотели бы идти следом, давно пошли бы другой тропой. Тут троп много. Только вроде как они к нам привязались, словно тифозная вошь.

- Грабители?

Берхард состроил гримасу, которую Гримберт легко мог разобрать. Едва ли грабители. Грабители в Альбах не настолько дерзки, чтоб преследовать свою цель несколько дней, к тому же, если это – защищенный доспехами рыцарь. А еще грабители никогда не сбиваются в большие отряды, тем больше они тем самым привлекают к себе внимания и тем сложнее ускользнуть от егерей.

Гримберт настроил фокус рыцарских сенсоров на максимум и взглянул в ту сторону, куда прежде с беспокойством посматривал его проводник. Разумеется, ничего не увидел. С наступлением темноты Альбы превращались в россыпи угольно-серых теней с острыми зазубренными контурами. С двух арпанов не рассмотреть и ставшую лагерем армию.

Лаубер. Это слово колючим стальным шипом коснулось затылка. Словно примериваясь, куда лучше вонзиться. Он долго шел по следу Гримберта и, убедившись, что след уводит в горы, решил не останавливаться. Наверняка у него есть все, что нужно для хорошей охоты – опытные проводники и загонщики, запас топлива и провизии. А еще – походный набор пыточных инструментов. Впрочем, нет. Лаубер – основательный и дотошный даже в мелочах человек. Он не станет пытать своего врага здесь, в негостеприимных горах. Скорее, распорядиться отвезти его в Женеву, туда, где он сможет приступить к процессу обстоятельно и без спешки… Гримберт, мысленно заворчав погасил эту мысль, представив, как засыпает ее снегом.

- Что еще можешь сказать? – кратко спросил он.

Берхард колебался недолго.

- Быстро идут. Видать, опытные.

- Быстрее, чем мы?

- Да, мессир. Сильно быстрее. Делают по три мили на каждую нашу.

- Это из-за того, что…

Бывший альмогавар был лишен чувства смущения. По крайней мере, никаких его зачатков Гримберт в проводнике до сих пор не замечал.

- Твоя проклятая ореходавка. Она тащится медленнее, чем подвода с дровами.

Гримберт и сам это знал. Как знал и другое.

- Я не брошу доспех.

Берхард заворочался, устраиваясь на ночевку. Там, где прогорел огонь, снег стаял и земля немного прогрелась. Не настолько, чтоб сделаться мягкой, но Берхард, по-видимому, вполне довольствовался и этим.

- Не бросай. Дело хозяйское. Ну, давай дрыхнуть, что ли. Вставать-то с рассветом…

Он ничего не спрашивал, не уточнял, лишь констатировал и без того известный факт. Какие мысли сейчас крутились в его голове и крутились ли вообще, Гримберт не смог бы сказать, обладай его доспех даже самыми совершенными сенсорами. Иногда ему казалось, что никаких мыслей в голове Берхарда вовсе нет, там лишь свернулись клубком впитанные с молоком матери звериные инстинкты, безошибочные и совершенные, как полагается очень древнему, очень простому и оттого очень эффективному механизму.

- Берхард…

- А? – припорошенный снегом капюшон немного вздрогнул.

- Мы ведь не оторвемся, так?

- Не оторвемся, мессир, - спокойно подтвердил Берхард, - Твой доспех ножищами такие дыры в снегу печатает, что даже слепой заметит. Прости уж за слепого…

Гримберт негромко хмыкнул в душной темноте кокпита. Он уже и забыл про то, что слеп. Примитивно устроенные механические глаза доспеха разогнали вечную тьму и всего за день он так к этому привык, что мысль об отключении казалась ужасной, как мысль о неминуемом Страшном Суде.

- Патронов у меня нет. Ни единого. Если у них отыщется хотя бы пара кумулятивных мушкетов… Я даже не смогу дать им бой. Меня просто прижмут к скале и расстреляют. Конечно, я могу задраиться здесь, вроде как в крепости. Едва ли они взяли с собой в Альбы вибрационные резаки или горелки…

Ветер донёс до него скрипучий смешок проводника.

- Недолго же твоя крепость продержится. Разведут под доспехом огонь, там уж или сам выползешь как миленький или спечешься как перепел в пироге.

- Верно.

Берхард вновь завозился на своем месте. Но теперь он уже не пытался устроиться на ночь поудобнее, напротив, принялся единственной рукой сноровисто затягивать шнуровку на ботфортах. Как если бы собирался куда-то идти. Гримберт ощутил порыв холодного воздуха, несмотря на то, что кокпит был герметично закрыт.

- Куда ты?

Глупый вопрос. И без того понятно – куда. Странно только, что ждал так долго. А может, не ждал, а просто дожидался ночи. В темноте уйти от погони куда легче, тем более, если ты один и в совершенстве знаешь каждую здешнюю тропу.

- Пойду прогуляюсь для аппетита, - буркнул Берхард, выуживая из ствола мушкета забитую туда от снега тряпицу, - У нас в Жироне не принято как козлу по горам бегать неведомо от кого. Так вот я скажу.

- Ты…

Берхард внимательно посмотрел в небо, укутанное свинцовыми шалями туч, сквозь которые едва заметно золотилось лунное свечение.

- Господь нынче ночью лампадки небесные притушил, а в темноте я ходить умею. Попытаюсь подобраться к их лагерю поближе. Вдруг и удастся пару слов перехватить… В Альбах последнее дело – бегать незнакомо от кого.

Гримберт кисло улыбнулся в кокпите.

- Хочешь узнать, за кем из нас они явились, так ведь?

Берхард, помедлив, кивнул.

- Кто бы то ни был, у него должна быть дюже серьёзная причина лезть в горы. А раз так, кто-то из нас и есть эта причина.

- Думаешь, по твою душу могут быть?

- Всяко бывает, мессир. Я не первый день Господу надоедаю, много недругов завести успел, и сейчас, и раньше… Вдруг кто решил со старым Берхардом счёты свести, а вы лишь поблизу оказались?

Лёгкая надежда, загоревшаяся было внутри, истлела, как сожженный жаром мотылёк.

Никто не любит контрабандистов, но едва ли кому-то взбредёт в голову посылать за ними в горы настоящую погоню. Тяжёлая мысль заворочалась в сознании, распространяя смрадную вонь, точно умирающая крыса в подполе.

Лаубер. Он явился, чтобы получить своё и уже как никогда близок к этому. Этот не отступится, не пройдёт мимо. Он получил глаза Гримберта и жаждет получить остальное, точно коллекционер, спешащий пополнить коллекцию.

- А если тебя заметят?

Берхард невозмутимо пожал плечами. Жест этот получился у него немного неестественным – слишком топорщилась под тряпьем правая культя.

- Отобьюсь как-нибудь. А ты вот что, мессир… Едва рассветет, двигай дальше, направление я тебе укажу. Буду жив – нагоню. А не буду… Значит, на том свете свидимся. Хоть там-то будет потеплее, чем здесь…

- Берхард…

Проводник обратил в его сторону нетерпеливый взгляд.

- Ну? Чего?

- Почему ты это делаешь?

Гримберта спросил это так тихо, что если бы не усиленные стальные связки доспеха, вопрос и вовсе затерялся бы в потоках ночного ветра, облизывавшего Альбы шершавым холодным языком.

Берхард усмехнулся, продемонстрировав недурной набор сохранившихся зубов:

- Знаешь… Даже когда нацеплю баронскую корону, руку всё равно не отращу.

- Почему?

- Этот обрубок у меня иногда навроде воспоминания. Воспоминания не должны зарастать, так мне думается.

- Воспоминания о мятеже Лотара?

- О битве при Ревелло. Ты там не был, мессир. А я был. Я стоял в первой шеренге иберийских альмогаваров, на правом фланге. И ждал, когда магнус-принцепс протрубит в рог, чтоб вскинуть свой протазан. Его лезвие горело чистым серебром, но я знал, что оно сделается красным, как только я вгоню его в доспех первого встречного мятежного латника…

Берхард задумчиво смотрел в беззвездное небо, затянутое громадами тяжёлых туч.

Взгляд его смягчился, сделавшись почти мечтательным.

- Я… Я читал про битву при Ревелло.

- Читал… - без интереса отозвался Берхард, - А я был там, мессир. Видел войско мятежных баронов на холме. Оно бурлило ну точно чан с жидким металлом. Сплошь доспехи да гербы, и такие чудные, что и видеть раньше не приходилось. У нас на всю Иберию столько гербов не будет, сдается… А чуть поодаль еще и войско мятежного маркграфа Лотара. Там гербов еще больше, так, что аж глаз режет. И лязг доносится, как от грозы из-за гор…

- Войско маркграфа осталось в резерве, - подтвердил Гримберт, - Позволив войску мятежных баронов развивать наступление на Ревелло.

Берхард кивнул.

- По науке, должно быть, так. Только всякая там наука быстро закончилась. Нас было две сотни легкой пехоты, стало быть, по одному на восемь тяжелых пехотинцев мятежников. И это без рыцарей, без артиллерии… Другие на нашем месте давно бы дрыснули, как коты. Но мы, альмогавары, не бежим. Это все знают. Мы не квады какие-нибудь. Мы выстроились в шеренги и ждали.

- Лоялисты наняли вас защищать Ревелло от мятежников. Никто не знал, что Лотар со своей сворой выберет именно это направление для удара.

Кажется, Берхард его не услышал. Он продолжал бессмысленно смотреть вверх, будто надеялся там, в грязном небе, найти какое-нибудь созвездие – Седьмого Апостола, Корону или Южный Крест…

- Первым же выстрелом реактивной бомбарды нам смяло левый фланг. Только осколки доспехов и брызнули. Кажется, так я и лишился уха. Не помню. Мы могли откатиться, но сохранили порядок. Даже когда увидели, как на нас движется стена щитов – это мятежные бороны спешили смять нас первым же ударом. И знаешь что, мессир? Никто из нас не сделал даже шага назад. Наш магнус-принцепс вскинул жезл – и мы заорали как одержимые – «Despierta, hierro!». По-иберийски это означает «Проснись, железо!». Такой вот у нас, у альмогаваров, был клич. И знаешь, что? Железо проснулось.

Голос Берхарда и сам звякнул, как металлический наконечник, ударяющий в щит.

- Мы сшиблись так, что я на несколько секунд оглох. Мы подняли протазаны на уровень груди и вошли в баронскую пехоту как мясницкий топор в подгнившую тушу. Первым же ударом я раскроил чей-то панцирь и вывернул себе под ноги его содержимое. Потом мне едва не свернули голову набок палицей. А сверху уже пылало, сгорая, небо – это ударили реактивные огнеметы…

Рассказывая, Берхард преобразился. Его глаза горели в ночи, крылья носа трепетали. Охваченный сжигающей его изнутри страстью, он сделался так непохож на нелюдимого горного зверя, привычного Гримберту, что это могло испугать. Точно за грубыми искаженными чертами языческого идола впервые мелькнуло что-то человеческое. Живое. Впервые по-настоящему – живое.

- …третьему я раскроил голову шестопером, протазан мой уже был сломан. Четвертому раздробил лицо, проломив забрало. Кажется, был и пятый. Но шестой меня достал. Махнул вибрационным клинком – и снес мне руку под самое плечо, как сухую ветку. Не знаю, как я там на месте кровью не истек… Подхватил шестопер левой, заорал еще громче «Despierta, hierro!» - и дальше бросился. Ох и знатная же очередь в тот день к вратам Святого Петра выстроилась моими трудами, мессир…

Гримберт молча слушал, не перебивая старого альмогавара. Не потому, что был поглощен его рассказом – Берхард явно не отличался талантом рассказчика – а потому, что сам вспоминал тот день.

День, когда сгорело небо над Ревелло.

У этой битвы даже было какое-то название, ужасно неуместное и нескладное, как у всех прочих битв, но Гримберт его не помнил. Для него это была еще одна мелкая стычка из череды тех, что звенели тогда по всему Салуццо. Не в таких битвах зарабатывается слава военачальника и баннеретта, слишком уж неравны силы и заранее известен финал. Гримберт наблюдал за ней через тактический дисплей «Золотого Тура», выслушивая с едва сдерживаемой скукой комментарии Магнебода, когда очередная сотня человек превращалась в жирный пепел на траве.

Двойная порция морфина расслабила его, заставляя созерцать поле боя как обычно рассматривают скучную и тривиальную картину непримечательных кистей. В ней не было ничего примечательного, лишь великое обилие деталей, которые он и так прежде видел бессчётное количество раз.

«Выступаем, мессир? – нетерпеливо спросил Магнебод, жадно наблюдавший за тем, как смешиваются вдалеке две клокочущие стихии – альмогаварские наёмники и боевые порядки мятежных баронов, - Самое время всадить меч Лотару под брюхо!»

Гримберт улыбнулся его нетерпению. Старый рубака вечно рвётся в бой. Совершенно не владеет умением оценивать долгосрочную перспективу.

«Спешка ни к чему, Магнебод. Видишь, его сиятельство Лотар тоже не спешит вводить в бой войска. Старый мерзавец».

«Ему и нет нужды вводить резерв, - проворчал старый рыцарь, - Его бароны и без того покрошат иберийских наёмников как свежую лепёшку. Пора идти к ним на помощь!»

«Обождём еще несколько минут, - отозвался Гримберт, наблюдая за хаотичной клокочущей реакцией в долине между холмами, - Альмогаварам обещано было платить только за выживших. Думаю, туринская казна будет нам благодарна, если стараниями баронов Салуццо нам удастся немного снизить траты…»

- …и вот когда от нас осталось едва десяток, мы услышали рёв. Это был настоящий рёв, мессир. И парень, уже готовый проткнуть меня своей проклятой пикой, вдруг заорал от страха и бросился наутек. И все другие тоже. Это неслись в бой туринские рыцари. Все в броне, с раскаленными стволами, они врезались в мятежников так, что запах дерьма сделался ощутимее запаха пороха и крови. Вот это была битва! Они кромсали шеренги отступающей пехоты автоматическими пушками, топтали их, выжигали как скверну… Мятежные бароны затрепетали, ощутив на себе ярость туринцев!

Затрепетали, но не отступили, подумал Гримберт, безо всякого смысла проверяя систему стабилизации доспеха, изношенную и несовершенную. Они знали, на что идут, эти бароны. Они были цепными псами Лотара, а псы всегда идут за хозяином, не потому, что сознают правильность этого выбора, а потому, что никакого выбора у них нет. Лотар был их сеньором и они слишком поздно поняли, во что он их втравил. Но даже тогда не отступили. Дрогнули, но не отступили. Наверно, среди них тоже много было старомодных дураков вроде Магнебода, привыкших уважать вассальные клятвы. Вот только орудия «Золотого Тура» не умели.

Гримберт вспомнил, как ликовал «Золотой Тур», громя боевые порядки мятежников. Как несколькими прицельными выстрелами главного калибра проломил зияющую прореху в строю вражеских рыцарей, обратив нескольких из них в беззвучно полыхающие громады искорёженного жаром металла. Кто-то успел полоснуть «Тура» пучком лайтеров, но мгновением позже оказался разделан вдоль лобовой бронеплиты, как рыба, обнажая потроха, состоящие из влажной человеческой плоти, паутины силовых кабелей и дымящегося пластика.

Выстрел. Выстрел. Выстрел. «Золотой Тур» работал в полуавтономном режиме, подсказывая своему хозяину цели, и Гримберт равнодушно стирал их, превращая в облака раскалённого газа в ореоле металлических осколков. Он бил выверенными точно рассчитанными залпами, сокрушая вражеских рыцарей, точно мишени на туринском стрельбище. Это даже не было боем, скорее, планомерным механическим уничтожением.

Какой-то из вражеских рыцарей пошатнулся, когда бронебойный снаряд вдребезги разбил его колено, и опустил стволы дезактивированных орудий вниз, сдаваясь тем самым на милость победителя. Старый идиот. Он думал, что участвует в старой доброй войне, где стальные машины сходятся друг с другом, а победитель с поклоном принимает меч поверженного противника и угощает его вином. Гримберт без сожаления разнёс его в клочья.

- Славная это была картина, мессир…

Судя по затуманившемуся взгляду Берхарда, он и сам отчётливо видел все это – дымящиеся груды металла посреди долины, трепещущие знамена мятежников, пороховые кляксы шрапнельных снарядов, выкашивающих пехоту, тугие струи раскалённого огня, превращающие людей в жирный пепел, прилипший к расплавленным остовам кирас…

- Мы думали, маркграф де Салуццо двинет против туринцев свой резерв, своё личное знамя. У него было еще прилично сил.

- Но он не двинул, - Гримберт заставил тяжеленую голову доспеха сделать полу-кивок, - Я читал в летописях.

- Так точно, мессир. Предпочёл наблюдать издалека, как туринцы громят его баронов, точно быков на бойне. А потом выбросил белый флаг. Раскаялся в ереси и вновь приник к святой вере. Над полем боя ему померещился лик Святого Матфея.

- Чудо, - сухо подтвердил Гримберт, - Иначе и не скажешь.

Кажется, Берхард его не услышал.

- И маркграф Туринский в высочайшей милости простил ему все прегрешения против престола и Церкви. Лишь повелел сделать так, чтоб никто из мятежников не забыл этого дня. Паучье милосердие!

- Милосердие придумали трусы, - пробормотал Гримберт, - Чтобы оправдать свою неспособность совершить должное.

- О, Паук не был трусом. Не успело сесть солнце, как под Ревелло началась Железная Ярмарка. Прямо в долине слуги Гримберта Туринского разбили множество шатров. Я не заглядывал внутрь, но и без того знал, что там. По крику и лязгу инструментов. Там колдовали лекари, мессир. Десятки лекарей, только в тот раз они не спасали жизни. Они творили химер. Я видел, как в шатры потащили всех тех несчастных, кого захватили в бою этим днем. Самих уцелевших баронов, их слуг, оруженосцев, сквайров… Я хорошо помню те крики. И помню, как они выбирались наружу. Сшитые друг с другом, точно страшные игрушки, связанные собственной плотью сильнее, чем самыми крепкими цепями. Люди с тремя ногами на двоих. Люди, навеки обреченные жить спина к спине. Химеры. Я до сих пор слышу их крики, мессир. А ведь прошло уже пять лет. Веришь ли, я даже забыл про свою отсечённую руку. Такое вот милосердие побежденным.

Берхард замолчал. Рассказ его явно был закончен, но он продолжал молча смотреть в небо. Так, будто перед глазами его был визор сродни рыцарскому, который транслировал сейчас невидимую Гримберту картину.

- Ты видел когда-нибудь милосердных пауков, Берхард?

- Что, мессир?

- Мы ведь оба немного знаем Гримберта Туринского, так ведь? Неужели милосердие в его характере? Ты в самом деле думаешь, что он явился в земли Салуццо только лишь потому, что ему не терпелось защитить людей от мятежа? Что пощадил мерзавца Лотара только потому, что тот раскаялся, увидев что-то в небе?

Взгляд у Берхарда сделался напряженным. И несмотря на то, что взгляд этот был устремлён на Гримберта сквозь несколько дюймов брони, тому всё равно сделалось неуютно – как будто кресло враз отрастило еще несколько острых углов.

- Настоящие пауки обитают в Аахене, Берхард. Только ту паутину, что они ткут, не сразу и увидишь, настолько она тонка. Гримберт Туринский явился в Салуццо подавлять мятеж не по своей воле. Его принудил к этому приказ его величества.

- Император?

- Да. Он приказал разобраться с мятежниками. Настолько жестоко, насколько это представляется возможным.

- Но…

- Почему он не послал в Салуццо собственные войска? Или не отрядил верного сенешаля с его войском? Почему не вступил в переговоры с Лотаром не вынудил его пойти на мировую? Почему не призвал Папу сделать Святой Престол посредником и миротворцем, не допустив кровопролития?

- Почему, мессир?

- Император мудр, щедр и проницателен. Но при всех его общеизвестных достоинствах он обладает ещё одним, менее известным. Он как никто другой умеет играть на лютне.

Возможно, микрофон доспеха забарахлил, потому что Берхард продолжал стоять, молча ожидая ответа. Или же сказанные слова остались им не поняты. Гримберт вздохнул. Неудивительно.

- Искусство управления не в объединении, а в разъединении, мой друг. Чтоб быть хорошим правителем, надо беспрестанно стравливать всех окружающих между собой. Углублять противоречия, раздувать старые ссоры, разводить подозрения, пестовать комплексы… Там, где царит вражда, там нет союзников. Люди, которые ожидают друг от друга удара в спину, никогда не встанут плечом к плечу против общего врага.

Берхард молчал, напряженно вглядываясь в темноту.

- Ты все еще не понял?

- Что-то не совсем, мессир.

- Император не случайно отправил Гримберта Туринского устраивать Железную Ярмарку в соседнем маркграфстве. Император вообще не делает ничего случайно. Он хотел, чтоб мы, старые соседи, обозлились друг на друга. Чтобы Турин и Салуццо стали заклятыми врагами. Именно поэтому он сохранил проклятому Лотару жизнь. Мёртвый, он превратился бы в щепотку пепла. Живой, но униженный и обозлённый, стал вечным врагом Турина.

Берхард впервые оторвался от созерцания неба.

- Значит, всё это затеял император, чтобы стравить Паука и Лотара между собой?

- Да. Он делает так со всеми своими вассалами. Заставляет их ненавидеть друг друга и никому не доверять. Навеки сшитые друг с другом бедолаги, которых вы называете химерами, нужны лишь для того, чтоб подпитывать эту вражду, настраивая жителей Салуццо против Турина.

Берхард прищурился.

- Ворон ворону глаз не выклюет, так, сдаётся, говорят. Ну пощипал Паук баронов Лотара, что с того? Неужто старик де Салуццо так на него обозлится, что и за один стол больше не сядет?

Гримберт невесело усмехнулся.

- Едва ли сядут. Маркграф де Салуццо тоже получил на прощание от Паука напоминание о своём грехе. Из тех, что нескоро забываются.

Берхард нетерпеливо дёрнул плечом.

- Любит же ваш брат языком трепать. Так, глядишь, скоро и рассвет займётся. Двигай себе, мессир, и оборачивайся пореже. Буду жив – догоню. А не догоню, так поставь от меня свечку в соборе Святого Павла в Бра - за поминовение души старого дурака.

Не говоря более ни слова, Берхард скользнул в темноту, да так, что даже снег под ногами не скрипнул. Гримберт какое-то время смотрел ему вслед, несмотря на то, что маломощные сенсоры не могли обнаружить даже тени, потом медленно развернулся и повёл машину вперёд. Берхард был прав, до рассвета оставалось не так и много времени.


***


Идти в одиночку оказалось еще сложнее. Гримберт быстро понял это, едва блекло-серый отсвет рассвета лег на снег. Теперь у него не было идущего впереди проводника, который обходил невидимые под белым покровом рытвины и ямы, указывал на осыпи и опасно колеблющиеся булыжники. Теперь он сам себе был и авангардом и обозом. И, судя по скорости и беспомощности, все-таки более обозом.

Терморегулировка в доспехе работала так скверно, так что Гримберт так и не смог согреться. Одно спасало – воспринимая через нейро-штифты ощущения стального тела, он почти переставал ощущать сигналы того кома искалеченной плоти, что прятался внутри. Иногда это помогало.

Он шел без остановок до самого полудня, но когда обернулся, чтоб оценить путь, оказался неприятно удивлен – цепочка оставленных им следов была совсем не так длинна, как ему представлялось. Штатный одометр доспеха при всей своей примитивности работал безукоризненно – четыре имперские мили. Гримберт с удовольствием сплюнул бы в снег по традиции «альбийских гончих», если бы плевок не повис на внутренней обшивке кокпита. Четыре мили! Даже хромая собака сделает больше. Но выбора у него не было. Он продолжал идти, выдерживая заданное Берхардом направление.

Не раз у него возникал соблазн свернуть в сторону. Карты Альб из памяти доспеха прилично устарели и пестрели заметными неточностями, но все еще в общем относительно верно трактовали окружающий его пейзаж. Он то и дело отмечал уходящую в сторону тропу или уютную долину с ровным спуском или манящий перешейк… Возможно, там, где нет снега, ему удалось бы затеряться, оторвавшись от погони. Мучимый тревогой и вынужденным бездельем, Гримберт все утро рассматривал карты, но так и не сменил направления. Берхард указал ему нужный курс, а он определенно относился к людям, которые знают, что говорят.

Берхард… Он ощутил неприятное щекочущее чувство в груди, похожее на прикосновение мохнатой паучьей лапки. Твой Берхард сейчас, должно быть, уже в двадцати милях отсюда, идет по тропе, ведущей к Бра, и беззаботно насвистывает. Вернувшись домой, он выпьет пару стаканов дрянного вина и поздравит себя с тем, что прожил еще день, сохранив голову. А баронская корона… К чему корона, если не на что ее надеть?

Берхард появился уже после полудня. Возник, словно призрак, из-за скалы, и быстро устремился вслед за Гримбертом. Шаг у него был короткий, но нечеловечески стремительный – спустя полчаса он нагнал его и зашагал вровень, спокойный и собранный, как обычно, словно всего лишь отходил опорожнить мочевой пузырь за ближайший камень.

- Дело паршивое, мессир, - без вступления произнес он, - Я же говорил, случайных людей здесь, в Альбах, не бывает. И тропинки случайно друг с другом не сходятся.

- Что ты узнал?

- Их пятнадцать, - кратко отозвался Берхард, - Точнее, уже тринадцать. Двух я из мушкета ухлопал, когда они за мной увязались. Только больше они себя так дурить не дадут. Ребята суровые, хоть и не иберийцы. И они не из Салуццо.

- Откуда?

- Не понять. Говор нездешний, как будто. Я совсем уж близко к шатрам не совался, понятно, только пару слов и перехватил… Зато разузнал, кто у них главный.

- Кто? – резко спросил Гримберт.

Берхард скривился.

- Какой-то там мессир Лаудо, что ли…

- Лаубер?

- Точно. Мессир Лаубер.

- Мессир Лаубер…

- Так они его называли. Видать, важная птица.

Гримберт стиснул зубы.

- Проклятый падальщик…

- Не падальщик, - Берхард мотнул головой, - Не та порода. Скорее, ястреб. Такие вонзают когти в спину так, что кости трещат. И добычу выслеживать тоже умеют.

Гримберту захотелось от отчаяния садануть стволом орудия по гранитному валуну, как кулаком.

Лаубер. Злой призрак страшного прошлого. Он последовал за ним и в страшные Альбы. Даже если Гримберт сломает шею, рухнув в древнем доспехе с высокого утеса, первой же фигурой, встретившей его в аду станет он – ядовитый змей, граф Женевский.

- Рыцарей среди них нет?

- Не родился еще тот дурак, что рыцаря в горы потащит.

Лаубер осмелился вылезти из гнезда без своего «Уранового Феникса»? Подумав несколько секунд, Гримберт пришел к мысли, что это не так уж невероятно. Во-первых, от рыцарского доспеха почти нет проку в горах, чему он сам – явственный пример. Лучше двигаться налегке и быстро, чем громыхать по глубокому снегу, ежеминутно рискуя накликать обвал себе на голову. Во-вторых, вполне может быть, что граф пребывает в Салуццо инкогнито. В этом случае знакомый на всю империю доспех и подавно станет обузой.

- Они быстро идут?

- Да уж быстрее, чем мы. Шли бы еще быстрее, кабы не трицикл.

Гримбер на ходу развернул торс рыцаря, чтобы взглянуть в лицо Берхарда – не шутит ли?

- Трицикл? Ты хочешь сказать, они взяли с собой в Альбы трицикл?

Берхард махнул рукой.

- Не боевой и не грузовой. Легкий, с хорошей проходимостью. Такой хода не затруднит.

- Неужто везут с собой столько припасов?

- Не сказал бы я, мессир, что там припасы.

- Что же там?

Берхард наморщил лоб и скупыми жестами единственной руки изобразил что-то вроде пивного бочонка.

- Круглая такая штука. Железная, с оконцами. Здоровая, с добрую бомбарду размером. У нас в Салуццо такими обычно химикалию всякую сложную перевозят.

- Автоклав, - процедил Гримберт, чувствуя, как мертвеет сердце, наполняясь вместо крови густой холодной жижей, - Ну конечно. Лаубер предусмотрел и это.

Рыцарский доспех лязгнул пустыми патронниками, сводя вместе основные орудия. Рефлекторная реакция примитивного механизма на всплеск нейро-колебаний в мозге пилота. «Золотой Тур», обнаружив подобное, измерил бы гормональный фон своего хозяина и впрыснул в кровь тщательно просчитанный коктейль, призванный успокоить его и привести в тонус. Древняя железяка могла реагировать лишь таким образом.

Берхард выглядел озадаченным.

- Предусмотрел что?

- Лаубер умён и всегда действует обстоятельно. Это его почерк. Этот автоклав… Эта бочка предназначена для меня.

- С каких это пор людей как рыбу в бочках возят?

- В подобного рода автоклавах можно создать комфортную среду для перевозки. Температура, давление, влажность… Лаубер хочет, чтоб я перенёс путешествие в Женеву в наилучших условиях, не подвергая себя риску. Он очень заботится о моем здоровье. Кроме того, это лучший способ переправить меня через границу, не вызывая подозрений. Как консервы в закрытой банке. Что ж, Лаубер всегда умел думать на несколько ходов вперед.

- Сколько у нас времени?

Берхард ответил сразу же, без обычного раздумья. Понятно, чего. Он сам уже не раз прикидывал это, только молча, про себя.

- Часов шесть.

- А если мы будем идти ночью без сна и остановок?

За железное тело доспеха он не беспокоился, при всей своей медлительности и неуклюжести оно отличалось настойчивостью и упорством. В способности Берхарда идти всю ночь напролет он тоже не сомневался.

- Все равно нагонят, но ближе к утру.

- Тогда не будем терять времени.

- Да, мессир. Не будем.


***


В черно-белом мире лишенный своих красок закат не выглядит ни красочно, ни волнующе. Просто небо начинает стремительно темнеть, меня грязно-белый оттенок нестираного сукна на глухой свинцовый отлив. Накатывающая темнота слизывает острые грани утесов и скал, превращая их в глухие тяжелые монолиты. Нарушать эту гипнотическую иллюзию при помощи фар Гримберт не хотел. Да и ни чему выдавать свое местоположение светом к вящей радости преследователей.

Погоню он увидел еще засветло, после полудня. К тому моменту, как устаревшие сенсоры доспеха сумели разобрать человеческие фигуры, вынырнувшие из-за перешейка, расстояние сделалось пугающе небольшим – миль восемь или девять. Фигуры были крошечными, как ползущие по бумаги микроорганизмы, и двигались обманчиво медлительно, но Гримберт знал, что эта иллюзия развеется весьма скоро.

По их следу шла погоня – профессиональные и хорошо вышколенные ищейки. На фоне снега Гримберт в самом деле разобрал тринадцать фигур, двигающихся в ясно различимом боевом порядке. За ними, немного поодаль, следовал груженный трицикл, на спине которого был смутно различим бочонкоподобный силуэт автоклава. Берхард был прав, конструкция и в самом деле выглядела громоздкой – и достаточно большой, чтоб внутри могло уместиться сразу человек пять.

Внутри должно было быть просторнее, чем в рыцарской кабине. Но Гримберт знал, что ни за что не позволит затолкать себя внутрь. Лучше уж направить неспешно ковыляющую махину в пропасть. Жаль только, ни единой подходящей пропасти он не видел - они с Берхардом спустились в низовья Альб, где время словно стесало острые шпили скал, превратив их в молчаливые, распростершиеся на невообразимое расстояние, громады.

Не уйти – эта мысль монотонно стучала в основание черепа с той же размеренностью, с которой доспех переставлял свои лапы. Не уйти. Можно потратить все отпущенное им время, вспоминая все известные ему молитвы. Можно клясть Господа последними словами. Можно рычать от злости или трястись от страха. В этот раз – не уйти.

Ему и прежде приходилось сталкиваться с неразрешимыми ситуациями, но всегда за многотонными валунами проблем обнаруживался спасительный хвостик ариадновой нити, ведущий к спасению. На руинах рассыпавшегося плана возводился новый, уже учитывающий предыдущие недостатки. Поражение оборачивалось блестящей победой. Случайность переплавлялась в тактический ход.

Но не сейчас. В этот раз вся хитрость маркграфа Туринского бессильна, как бессилен паук, лишенный своего яда. Остается покориться судьбе и обстоятельствам. Разве что…

- Берхард.

Он даже не обернулся на ходу.

- Чего, мессир?

- Нагоняют?

- Нагоняют, мессир. Может, до рассвета и дотянем, а там…

Дотянем – так он и сказал. Берхард не собирался спасаться бегством и, глядя на его узкую спину, Гримберт подумал о том, что благородство, пожалуй, само по себе еще худший яд, чем подлость.

Берхард всю свою жизнь был хищником, ловким плотоядным организмом, созданным веками эволюции чтобы избегать опасностей, выживать в самых невероятных условиях. Но неуместное благородство отравило его, как вирусный штамм. Заставило заплатить жизнью за то, что не имеет никакого отношения к извечным законам существования. Было в этом нечто нелепо-восхитительное – наблюдать за тем, как ловкий и сильный хищник гибнет, покорившись нематериальному, разлагающему его изнутри, яду.

- Берхард.

Перестав слышать тяжелые шаги рыцарских лап, Берхард и сам остановился.

- Ну?

Гримберт прокашлялся – долгое молчание осушило голосовые связки.

- Я весь день разглядывал карты. Они старые, но худо-бедно еще годятся. В миле отсюда начинается тропа. Она резко уходит вниз за торосами и закладывает петлю.

- Верно, - сдержанно согласился Берхард, - Это Коровий Язык. Он в обратную сторону идет. Хорошая тропа, надежная.

- А ведь ей, пожалуй, можно воспользоваться? С одной стороны, она петляет, выходя обратно на Лаубера, с другой, разница по высоте серьезная, к тому же весь этот лёд… Ночью можно проскочить мимо преследователей, как заяц мимо гончих. Они и не заметят.

Берхард мотнул головой.

- Твой топот они за две мили разберут, живо тропу перережут. Да и следы никуда не деть.

- Я говорил не о доспехе. Ты можешь уйти по этой тропе.

Берхард нахмурился. Гримберт не имел представления, какие мысли крутятся в этой странно устроенной голове, но догадывался. Вся жизнь устроена одинаково, все ее желания понятны и очевидны. Он никогда не забывал об этом, возводя самые сложные схемы.

- Ты хочешь…

- Чтобы ты спас свою голову.

- А…

- Я пойду дальше на север. Лаубер со своей сворой устремится за мной, тебя они и не заметят. Для них ты ерунда, крошка. Шмыгнешь мимо них – и всё. Сохранишь жизнь.

- Они тебя разорвут.

- Они в любом случае меня разорвут. Ты-то тут причем? Уходи. Считай, что я расторгаю наш договор. Ты честно выполнил свою часть сделки, но извини, похоже, что тебе суждено остаться без короны. Может, это и к лучшему. Даже не представляешь, какая паскудная жизнь у баронов. А уж при маркграфе Гунтерихе…

- Я из альмогаваров! – Берхард с силой ударил себя в грудь единственной рукой, - Мы, жиронцы, не из тех, кто задает стрекача!

- Уходи, - медленно и внушительно произнес Гримберт, заставив доспех нарастить громкость голоса до дозволенного предела, - Это мой приказ, Берхард. Приказ рыцаря. Сворачивай на этот Коровий Язык и двигай. Как доберешься до Бра, зайди в первый попавшийся трактир и выпей за меня кубок вина. Уж это ты заслужил.

Берхард ссутулился. Человеку сложно выдерживать взгляд девятифутового великана из бронированной стали, нависающего над ним. Но Гримберт с удовлетворением кивнул сам себе. Он видел, что его слова достигли цели. Зверь пробудился, вспомнив свою природу и врожденные инстинкты. Остаточные частицы благородства были обнаружены и сметены его иммунной системой.

- За кого ж мне выпить? – пробормотал Берхард, отводя глаза, - Я даже имени-то твоего не знаю…

- Ну тогда выпей за покойного маркграфа Туринского, Гримберта-Паука. Он был тот еще мерзавец, но даже душа грешника достойна Божьего снисхождения, верно? Прощай, Берхард. Дальше я пойду один. Прощай, мой друг.

- Мессир…

Это было его последним словом. Резко развернувшись на месте, Берхард двинулся в другую сторону, где в густом вареве сумерек виднелось крутое начало Коровьего Языка. Шел он быстро и решительно, в своей привычной манере. И ни единого разу не обернулся, пока целиком не растворился в темноте, развеять которую были бессильны слабые инфракрасные излучатели доспеха. Но Гримберт зачем-то еще несколько минут стоял, глядя туда, куда ушел его проводник.

Потом со вздохом развернулся в прежнем направлении. Поршни доспеха по-стариковски задребезжали, вновь придя в движение. Проклятая жестянка…Сплошное старье, архаичная дрянь, мусор. Если что-то и сохранило работоспособность за много лет бессмысленного ожидания в снегах, так это рация. По крайней мере, у нее оказался приличный радиус действия в коротковолновом диапазоне. Что ж, рано или поздно ему пришлось бы ее проверить.


***


К тому моменту, как появились преследователи, он уже успел основательно продрогнуть. На ходу доспех хоть сколько-нибудь согревал своего хозяина, в неподвижности же превращался в морозильную камеру. Поэтому Гримберт испытал едва ли не облегчение, увидев, как из-за края скалы почти беззвучно выныривают фигуры в невзрачных меховых полушубках.

Не ошибся – профессионалы. Это было видно по тому, как согласованно они рассыпаются по краю долины, как умело держат его на прицеле своих громоздких мушкетов. Ни дать ни взять, команда опытных охотников обложила большого зверя и теперь неспешно подбирается к нему. Они еще не знают, что зверь ранен и беспомощен. А может, как раз знают, оттого и не прячутся за камнями, а смело стоят во весь рост.

- Я здесь, внизу, - Гримберт с удовлетворением заметил, как напряглись фигуры преследователей, - В центре долины.

Едва ли они могли его не заметить. Долина была небольшой и неглубокой – даже не чаша, а суповая миска, дно которой было выстлано рыхлым снегом. Совершенно открытое место, стоит лишь преодолеть небольшую гряду и вся она как на ладони. Тем более отлично заметен большой серый великан, замерший почти ровно в центре.

Охотники замешкались, переговариваясь. Поняли очевидное – он не случайно ждет их посередке, на открытом месте – и теперь совещались, размышляя, нет ли здесь ловушки. Ловушки не было – где можно спрятать ловушку посреди огромного снежного поля?

- Гримберт, маркграф Туринский! – человеческий голос не мог соперничать по громкости с трубным гласом рыцарского доспеха, но расстояние было невелико, - Оставайся на месте. Мы знаем, что у тебя нет патронов.

Гримберт покорно поднял вверх стволы орудий – нелепая пародия на человека с поднятыми руками.

- Я жду, - произнес он спокойно, - И жду уже достаточно давно. Если вы соизволите спуститься…

- Предупреждаю, сделаешь шаг в сторону – и мы превратим тебя в решето. В наших мушкетах иридиевые пули.

- Много чести, - пробормотал он не в микрофон, - Хватило бы и стальных.

Спуск в низинку был пологим и коротким, но трициклу загонщиков все равно пришлось немного повозиться, чтобы преодолеть гряду. Неудивительно, ему приходилось тащить приличную тяжесть. Вблизи автоклав выглядел еще более громоздким и зловещим. Огромная медная бочка со множеством кабелей, окошек и датчиков, выглядящая непомерно сложной на фоне грубых мушкетов и полушубков. Гримберт поймал себя на том, что неотрывно смотрит на нее. В самом деле, будто консервная банка.

С трудом оторвавшись, он заметил то, что должен был заметить с самого начала. Преследователей было не тринадцать, как в последний раз, когда он их видел. Четырнадцать. Правда, четырнадцатый прилично выбивался среди прочих, возможно, потому, что у него не было ни полушубка, ни оружия, а самого его тащили на веревке, как упирающегося быка.

Этот четырнадцатый едва волочил ноги и, стоило ему подойти ближе, как делалось ясно, отчего. Он был избит, причем безо всякой жалости, на рыхлом снегу за ним оставались бледно-алые пятна. Лицо походило на кусок свежеотбитого мяса, которое повар еще не успел отправить в печь, еще истекающего кровью и лимфой. Однако Гримберт узнал его задолго до того, как пленника подтащили ближе.

- Доброго дня, Берхард. Неважно выглядишь.

Глаза Берхарда заплыли так, что едва ли способны были что-то видеть, но голос он, несомненно, узнал. Сдавленно заворчал от ярости, не замечая стекающей по бороде крови. Как бы ни горяча была эта ярость, ему хватало ее лишь для того, чтоб оставаться на ногах. Гримберт мог лишь посочувствовать ему. Воистину, бессилие – сложнейшее из испытаний.

Загонщики не теряли времени даром. Они обступили доспех сплошным кольцом, выставив вперед стволы изготовленных к бою мушкетов. До ближайшего из них было не больше десяти человеческих шагов. Разумная дистанция, механически оценил Гримберт, надеясь не шевельнуть неосторожной мыслью стволы разряженных орудий. Они успеют всадить в него тринадцать иридиевых пуль еще до того, как у него появится возможность раздавить хоть одного из них. Разумная дистанция – и разумные охотники.

Гримберт сделал глубокий вдох, чтобы насытить кровь кислородом. Ему всегда нравилось иметь дело с разумными людьми. Глупость непредсказуема, а потому опасна. Ее невозможно отразить в умозрительной схеме плана, она всегда выбивает из расчетных траекторий. Настоящий враг должен быть умен.

Трицикл, утробно ворча, остановился неподалеку. Не дожидаясь остановки двигателя, загонщики начали возиться с автоклавом. Огромная медная банка издавала щелчки и хлюпанье, будто там внутри варилась густая и вязкая похлебка. Но Гримберт знал, что увидит, когда створки распахнутся.

И все равно вздрогнул, когда это случилось.

Сперва ему показалось, будто автоклав и верно заполнен жижей. Только эта жижа ворочалась в своем ложе, издавая влажное бульканье и свист. В темноте медной раковины что-то шевелилось. Что-то, отбрасывающее огромное количество смутно угадываемых угловатых теней. Что-то сладострастно сопящее. Что-то совершенно точно не являющееся живым существом, но отчаянно стремящееся выбраться наружу.

Гримберт едва подавил рвотный спазм, когда оно все-таки сделало это. Перевалилось через люк и шлепнулось в снег, издав тонкий писк боли.

Оно было огромным, раздутым и столь нелепым, что сперва вызывало недоумение – и лишь затем ужас. Оно было противоестественно, несуразно, гротескно и чудовищно. Наблюдая за тем, как оно корчится на снегу, пачкая белый покров бесцветной жижей, Гримберт подумал о том, что так, должно быть, выглядел бы человек, если бы Господь Бог вздумал сотворить его из груды бесконечно и хаотично делящихся стволовых клеток.

Это было бессмысленным нагромождением человеческих членов и органов, объединенным чьей-то чудовищной волей в единый организм и обтянутым розовой человеческой кожей. В глубине можно было различить три или четыре человеческих торса, соединенных друг с другом под самыми нелепыми углами, видоизмененных и чудовищно деформированных. Перекрученные бедра, сросшиеся друг с другом ребра, причудливо выпирающие лопатки, объединенные грудами рыхлой соединительной ткани, натянутыми сухожилиями и атрофированными мышцами. Из всего этого выпирало бесчисленное множество конечностей, устроенных столь чудовищным и непредсказуемым образом, словно их втыкал неразумный ребенок. Не меньше десятка рук и ног скребли по снегу, пытаясь сдвинуть этот клубок бессмысленно разросшейся плоти с места. Некоторые из них были лишены пальцев, другие, напротив, обладали неестественным количеством. Суставы гнулись самым непредсказуемым образом, отчего члены изгибались подобно щупальцам какого-нибудь морского чудовища. Некоторые из них срослись между собой, породив и вовсе ужасные формы, не находящиеся даже в родстве с человеческим устройством. Кожа чудовища лишь подчеркивала неестественность этих форм. Местами детская, розовая и лоснящаяся, местами старческая, покрытая растяжками и пигментными пятнами, она вздувалась и опадала, отчего на ней шевелились наросты из носов, целые гроздья человеческих ушей и влажные сгустки бессмысленно моргающих глаз. Кое-где она обросла чешуей из ногтей и зубов, но в этом Гримберт уже не был уверен – ему стоило большого труда не погасить визор, вернувшись в царство безбрежной темноты. Просто чтобы не видеть, как это чудовище, сотворенное словно в насмешку над человеческими формами, медленно ползет к нему, загребая снег и плотоядно хихикая.

- Здравствуй, мой милый Гримберт.

У выбравшегося из стального логова чудовища было по меньше мере полдюжины разных ртов, но большая часть из них представляла собой бесформенные, ощерившиеся зубами, провалы. Губы колыхались лишь на одном из них – том, что украшал единственную голову, являвшую собой центр этой чудовищной композиции и растущую из вздутой, усеянной лишними ребрами, грудной клетки.

- Здравствуй, Лотар.

- Удивительная встреча, неправда ли?

- Я думал, ты давно уже не выбираешься наружу. Лестно знать, что ради меня ты сделал исключение.

Человекоподобное существо затряслось в конвульсиях, меньше всего похожих на приступ смеха. Но Гримберт знал, что сейчас оно смеется.

- Чувство юмора – вот что я всегда ценил в тебе. Отчасти именно ему я обязан своему нынешнему облику. Отрадно знать, что ты сохранил его!

- Ты прекрасно выглядишь для своих лет, дядюшка. Должно быть, девушки тебе проходу не дают, старый ты негодник.

На костистой шее Лотара под кожей задвигались рудиментарные, лишенные зубов, челюсти. Но Гримберт не мог знать, что это означает, ухмылку или спонтанный спазм мышц – мимика чудовища была слишком далека от человеческой.

- Ты умеешь польстить старику, Гримберт. Боюсь, с девушками все обстоит не так хорошо, как прежде. Видишь ли, у меня есть почти два десятка членов, некоторые из них даже рабочие, но мне приходится жить в барокамере, химический состав воздуха в которой сильно далек от привычного. Только там я могу относительно сносно существовать, не ощущая боли.

- Очень печально.

- Ты тоже сильно изменился со времен нашей последней встречи, Гримберт, мой мальчик. Почему бы тебе не вылезть из этого железного ореха, чтоб мы могли побеседовать вдвоем, как в старые добрые времена?

Гримберт заметил, как побледнели маркграфские загонщики. Сами знающие суровый нрав Альб не понаслышке, сейчас они старались смотреть куда угодно, но только не в сторону своего хозяина. Видно, не так уж часто он выбирался из своей барокамеры. Даже Берхард что-то неразборчиво бормотал своими бесформенными разбитыми губами – кажется, читал молитву святому Пантелеймону.

- Извини, дядюшка, сейчас мне вполне комфортно и в доспехе.

- Сегодня особый случай, мой мальчик. Ради него я вынес столь долгое и утомительное путешествие. Ну же, неужели даже после этого ты не хочешь выйти наружу и пожать руку дядюшке Лотару, своему доброму соседу?

Чудовище протянуло навстречу сразу несколько рук. Некоторые, изломанные и наделенные лишними суставами, бессильно болтались в воздухе. Другие вяло шевелились, унизанные гроздьями крючковатых пальцев.

- Я бы пожал, но боюсь, что меня стошнит. Уж извини за прямоту, дядюшка Лотар.

Маркграф Салуццо сокрушенно поджал губы. Его голова оставалась единственной неискаженной частью разросшегося паучьеобразного тела. Лицо могло принадлежать мужчине среднего возраста и даже сохранило подобие былой красоты. С побледневшего лица на Гримберта пьяно взирали темные глаза с расширившимися зрачками. Скорее всего, в его крови циркулирует запредельное количество наркотической дряни, отстраненно подумал Гримберт. Иначе боль давно убила бы его. Удивительно живучее отродье.

- Тебе не нравится, как я выгляжу, милый Гримберт? – Лотар, маркграф де Салуццо, закатил глаза в обиженной гримасе, - Как это несправедливо! Разве не твоими стараниями заслужил этот облик? Разве не твои лекари месяцами кроили меня, превращая в это?

- Я исполнял волю его величества, Лотар.

- И проявил немалую фантазию при этом. Не скромничай, проказник этакий!

В сладострастном шепоте Лотара Гримберту почудилось что-то змеиное.

Уже предвкушает, понял он. Лотар всегда был великим гурманом. Сейчас он осторожно принюхивается, чтобы раззадорить свой аппетит. Ему мало вкуса, ему надо ощутить запах во всей его полноте. Запах моей беспомощности. Черт побери, с его-то количеством это не станет проблемой…

Рот Лотара де Салуццо растянулся в улыбке. На удивление человеческой для существа, которым он являлся.

- Ты всегда казался мне милым мальчиком, Гримберт. Думаю, пришло время продемонстрировать тебе мою благодарность. Вылазь из своего доспеха. Будет лучше, если ты сделаешь это по доброй воле. У моих слуг есть газовые резаки, и я прикажу пустить их в ход, если ты будешь упрямиться. Но мне бы не хотелось до этого доводить. Во-первых, у нас уйдет несколько часов, чтобы вырезать тебя из этой железяки. Во-вторых, тебе могут случайно причинить боль. А я не хочу, чтоб ты испытывал боль до того, как мы вернемся в мой дворец. Знаешь, даже кусочек яблока может перебить аппетит перед шикарным ужином. Мне бы не хотелось, чтоб ты упускал даже малейший кусочек той боли, что тебя ждет впереди. Поверь, я приготовил нечто по-настоящему роскошное. Надеюсь, ты будешь хорошим мальчиком и не станешь оспаривать мое право на месть?

- Месть? – прохрипел вдруг Берхард с нескрываемой яростью, - И ты еще смеешь говорить о мести, мерзавец? Ты заслужил все, что с тобой случилось!

Несмотря на лопнувшие от ударов губы и распухшее лицо, говорил он на удивление четко. Может, потому, что из его речи впервые пропал иберийский акцент.

Лотар выпятил губы, точно обиженный ребенок.

- Ах, барон, барон… Вы всегда славились несдержанностью.

Гримберту хотелось рассмеяться, но он сдержался, зная, что грубый микрофон доспеха превратит его смех в немелодичный треск.

- Барон? Он и в самом деле барон?

- А ты не знал, кого предаешь? – Лотар приподнял бровь, - Позволь тебе отрекомендовать. Барон фон Кетлер, мой давний друг и вассал. Впрочем, сейчас это уже совершенно неважно. Барон… покинет нас через какое-то время – у меня нет причин держать на него зло. В конце концов, он был верным вассалом и я не стану его упрекать. Однако не могу не поблагодарить тебя, Гримберт, мой мальчик, за то, что ты позволил моим людям взять его.

Берхард захрипел от ярости – сквозь щели в зубах потекла слюна вперемешку с кровью. Если бы не веревка и мушкеты, сейчас он с голыми руками бросился бы на стальной доспех, понял Гримберт.

Лотар, казалось, искренне наслаждается его злостью.

- Барон, ей-Богу, вы удивили меня. Отправились в путь с самим туринским Пауком и не думали, что он предаст вас? Или полагаете, что наша милая встреча на Коровьем Языке была случайной? Маркграф Гримберт был столь любезен, что еще прошлым вечером отправил в эфир любопытное сообщение с координатами. Мне оставалось только расставить силки. Вообразите мое удивление, когда я увидел, кто именно в них попался!

- Моя ошибка, - спокойно согласился Гримберт, - В которой он сам отчасти виноват.

- Вот как?

- Он солгал мне, сказав, что по моим следам идет Лаубер. Это и стало причиной недопонимания между нами. Поняв, что мой проводник лжет мне, я задумался и пришел к неизбежному, однако ложному выводу. Решил, что целью охоты является он сам.

- Проницательность, - Лотар мечтательно прикрыл глаза, - Еще одна черта, которая мне всегда в тебе импонировала. Но отчего ты сделал такой вывод, скажи на милость?

Один снаряд, подумал Гримберт. Всего один снаряд, чтобы прикончить это чудовище. Заставить его лопнуть, как застарелый нарыв, испачкав снег.

- Поняв, что по моему следу движется не Лаубер, я быстро догадался, что это ты. Кто еще достаточно безумен и настойчив, чтоб броситься в дебри Альб, позабыв обо всем? И этот твой автоклав… Я знал, что это ты, Лотар. Как знал и то, что Берхард – твой близкий знакомый. Я ошибся, позволив себе считать, будто ты идешь по его следу. Я не знал, что именно вас связывает и не хотел знать.

- Поэтому скормил его мне в надежде, что я удовлетворюсь этим и прекращу преследование, - Лотар с трудом кивнул, отчего его искривленная шея влажно хрустнула.

Старый доспех с его примитивным устройством и крайне скудной амплитудой движений не умел пожимать плечами, Гримберт не стал его заставлять изображать этот неестественный для него жест.

- Не думал, что ты узнаешь меня в доспехе.

- О, я бы и не узнал. Если бы барон фон Кетлер не известил бы меня милостиво еще шесть дней назад о том, что Паук Туринский собирается посетить мои владения в районе Бледного Пальца.

Гримберт уставился на Берхарда. Несмотря на разбитое вдребезги лицо, тот явственно ухмылялся, пуская кровавые пузыри.

- Он… Рассказал обо мне? Еще до того, как мы покинули Бра?

Лотар рассмеялся. Когда-то его смех был мелодичным и тонким, но изменившаяся грудная клетка и гортань сильно исказили его, превратив в надсадный скрежет.

- Ты еще не понял? Паукам полагается быть более сообразительными. Вы оба предали друг друга. Ты его, он – тебя. Только он успел чуть раньше. Как это мило! Как же ты раскрыл его личину?

- Я не знал его имени и титула. Лишь догадывался. То, что он не простой контрабандист, стало ясно почти сразу. Слишком правильная речь, хоть он и пытался это скрыть. И этот акцент… Может, в провинциальном Бра ему и удавалось выдавать себя за иберийца, но он такой же уроженец Жироны, как я – архангел Гавриил.

Маркграф Салуццо сладко потянулся, отчего внутри его раздувшегося багрового тела хрустнули переплетенные между собой кости.

- Твоя проницательность может соперничать лишь с твоим чувством юмора, Паук. И как же ты вывел его на чистую воду?

- Его подвело невнимательность к деталям. Описывая битву при Ревелло, он сказал, что альмогавары шли в бой с кличем «Despierta, hierro!»

- «Железо, пробудись»? И что?

- Это клич на иберийском наречии, - спокойно пояснил Гримберт, - Но ни один уроженец Жироны в здравом уме не станет подобного кричать. Жиронцы гордятся тем, что они из Каталонии. В бою они кричали бы по-каталонски «Desperta, Ferres!», но никак не «Despierta, hierro!» по-иберийски.

Изувеченные руки Лотара изобразили несколько неуклюжих хлопков.

- Браво, мой мальчик, браво! Дорогой барон фон Кетлер, я всегда считал вас большим хитрецом. Но, говорят, злость – большая мастерица смущать разум. Мне кажется, за последние пять лет она съела остатки вашего подчистую. Я даже немного разочарован.

Берхард собирался что-то ответить, но поперхнулся собственной кровью и бессильно закашлялся, роняя в рыхлый снег дымящиеся карминово-розовые капли. Но в этом уже не было нужды.

- Месть, - пробормотал Гримберт, - Вот та тропа, что вела его. Он жаждал мести, ведь так? Ты бросил его там, под Ревелло. Его – и всех прочих. Скормил их туринским рыцарям, в решающий миг бежав от боя. Понадеялся на то, что император достаточно насытился, чтоб даровать тебе прощение. Что ж, я рад. Я рад, Лотар, что прощение пришло к тебе именно в такой форме.

Гримберт с отвращением заметил, как на теле Лотара приоткрывается сразу несколько ртов. Некоторые из них щерились из вздувшихся животов, другие – из неестественно выгнутых спин или раздувшихся бёдер. Внутри некоторых из них можно было различить зубы, пусть даже растущие беспорядочными группами, другие представляли собой лишь темные провалы, окаймленные дрожащими губами.

- Мой милый, из тебя получился бы недурной обличитель, но есть одна штука… Барон мстил не только мне, неправда ли? Барон, вы хотите что-то сказать маркграфу Гримберту? Я же вижу, что хотите…

Берхард, бессильно стоявший на коленях, вдруг ощерился, поднял разбитое лицо:

- Мразь… Ты думал, я… я забуду? Железная… Ярмарка. Думал, я забуду лицо… кх… человека, который изуродовал меня? Ты… изменился. У тебя больше нет глаз, но улыбка… Улыбка осталась та же. Я хорошо запомнил ее… кххх… пять лет назад.

Страшная пародия на человека изобразила подобие поклона. Лишь подобие – тело Лотара анатомически не смогло бы никогда согнуться.

- Ты лишился титула и глаз, мой милый мальчик, но представь, каково было барону фон Кеплеру. Он справился с внешним уродством, хоть и не без жертв, однако изнутри его снедало нечто куда более болезненное, чем боль. Гнев.

- Я знаю, что такое гнев, Лотар.

- Гнев неутоленный – самая страшная пытка на свете, мой друг. В пятом круге ада подверженные гневу вынуждены вечно бороться друг с другом в зловонном болоте Стикса, но это ничто по сравнению с тем, что испытывает человек, знающий, что его злость никогда не сможет обрушиться на голову виновного. Он был бессилен добраться до любого из нас.

- Мирозданию свойственна ирония, я знаю. Должно быть, он прилично удивился, обнаружив маркграфа Туринского на собственном пороге.

- Если что-то и дало ему силу не убить тебя на месте, так это я, - Лотар вновь улыбнулся и Гримберт с содроганием заметил, как неестественно широко открывается его деформированная челюсть, - Точнее, его ненависть ко мне. Он-то хотел получить двух пташек разом. Я прав, барон?

Берхард молча кивнул. А может, просто голова бессильно мотнулась на шее.

- Конечно, он мог бы тайно известить меня о твоем визите, мой милый. У моих слуг ушло бы не более трех часов, чтобы добраться из столицы до Бра и с почестями проводить тебя во дворец. Это обрекало тебя на немыслимые мучения, но лишало барона фон Кеплера главного. Кроме того, я все так же оставался недосягаем.

- Но я так исступлённо просил отвести меня к Бледному Пальцу, что он сообразил, как все устроить. Как сыграть на этом так, чтобы получить все, что ему причитается.

- Да, он решил, что нашел верную тропу. Тем же днем он послал в Салуццо тайное извещение о том, что господин маркграф Туринский через три или четыре дня собирается посетить одно место в Альбах, именуемое Бледным Пальцем. Как ты понимаешь, я не мог допустить того, чтоб ты лишился моего гостеприимства.

- Позволил выманить себя из гнезда, - уточнил Гримберт.

- Можно сказать и так, - легко согласился Лотар, - Уж очень велик был соблазн. Вероятно, господин барон рассчитывал на то, что рыцарский доспех окажется боеспособен и станет хорошим козырем, когда мы с вами сойдемся в битве. Как жаль, что этой битве не суждено случиться! Мы оба лишились хорошего зрелища.

- Думаю, он рассчитывал спрятаться неподалеку и добить уцелевшего. Вполне разумный план, если бы не мелкие недочеты. Рыцарь оказался безоружен, как ты знаешь. Это означало, что план надо пересматривать. Он просто не успел.

Лотар восхищено щелкнул языком, глаза на миг закатились, будто он смаковал изысканное вино.

- Потому что ты поспешил сдать его мне, словно карту. Определенно, у мироздания очень запутанное и порочное устройство, но такого ожидать не мог даже я. Заметь, как интересно одни ошибки, наслоившись на другие, произвели интереснейшую ситуацию, в которой так непросто разобраться. Но знаешь, что нравится мне еще больше?

- Отражение в зеркале?

Лотар покачал головой. Это далось ему с большим трудом – его изогнутая шея почти потеряла подвижность и, кроме того, росла совсем не из предназначенного природой и Господом места.

- Нет, мой мальчик. Еще больше мне нравится то, что все это стало следствием предательства. Вы оба предали друг друга, добиваясь своих целей. Ты предал барона фон Кеплера, отправив его прямиком мне в руки. Он предал тебя, рассчитывая на обратное. Вы предали друг друга, даже не подозревая об этом. Спокойно расплатились с судьбой чужими жизнями, надеясь, что это поможет спасти ваши собственные. И в результате оба оказались у меня в руках. Разве не восхитительно?

Да, подумал Гримберт, восхитительно. У старой суки судьбы всегда было странное чувство юмора.

Повинуясь его приказу, тяжелый рыцарский шлем качнулся из стороны в сторону.

- Я никогда не был у тебя в руках, Лотар. Барон фон Кеплер в твоей власти. Сделай с ним все, что тебе заблагорассудится. Это ваши личные с ним разногласия. Но если ты решил убить меня…

Лотар захихикал. От этого смеха его туша затряслась, некоторые конечности судорожно заскребли снег, затрещала натянутая на раздувшиеся торсы плоть, с трудом сдерживающая напор лишних органов и костей.

- Убить? Помилуй меня, нет. Я не собираюсь тебя убивать. Лишь предложить свое гостеприимство. На долгое, очень долгое время. Знаешь, мой милый Гримберт, - голос маркграфа Салуццо стал вкрадчивым, - Я успел ознакомиться со многими запретными технологиями Святого Престола, до того, как пришел ты и устроил Железную Ярмарку. У тебя всегда была светлая голова, но, думаю, даже ты не представляешь, что я собираюсь сотворить с тобой в самом скором времени.

Его глаза засветились желтоватым светом, многочисленные пальцы по всему телу затрепетали – будто уже касались плоти маркграфа Туринского. В пароксизме предвкушения пришли в движение все мышцы разом, отчего Лотар словно раздулся в размерах, превратившись в исполинское, ощетинившееся конечностями, насекомое, обшитое человеческой кожей.

- Покажи, что ты на самом деле умный мальчик, Гримберт. Выходи. Иначе моим людям придется расстрелять все серво-узлы этой железной банки и разрезать ее на части. Поверь, это никоим образом не облегчит твою участь. Напротив, это может разозлить доброго дядюшку Лотара…

Гримберт огляделся. В этом не было никакой нужды, он и без того хорошо помнил положение тринадцати вооруженных человек, обступивших его почти сплошным кольцом. Совершенно безнадежная в тактическом отношении ситуация, даже будь у него оружие.

Гримберт осторожно вывел реактор на почти предельную мощность, заставив его качать энергию в большое механическое тело. Скорее всего, люди Лотара снаружи услышали гул, потому что заметно напряглись. Если у кого-нибудь из них окажутся слабые нервы, это может быть чревато самыми неприятными последствиями – еще до того, как он успеет сделать все приготовления. Секундой спустя, прогревая нижние серво-моторы, Гримберт решительно выбросил эту мысль из головы. В окружении маркграфа де Салуццо просто не могло оказаться людей со слабыми нервами.

Лотар осклабился. Его тело тяжело ворочалось в снегу, напоминая чудовищно-огромный эмбрион нечеловеческой формы жизни.

- Советовал бы тебе даже не пытаться бежать, мой мальчик. Поверь, это не принесет тебе ничего доброго. Я думал, мы уже разобрались с этим.

- Нет, - произнес Гримберт в микрофон, - Мы еще не до конца разобрались. Знаешь, ты был прав, в этой истории и в самом деле многое запутано. У меня остался один вопрос.

Лотар насторожился. Руки палачей и губительные операции лишили его многих человеческих черт, но только не врожденного нюха. У него всегда было отличный нюх, изменивший ему всего раз в жизни. Он и сейчас что-то почуял, но что? Какой-то подвох в интонациях Гримберта? Усилившийся гул его доспеха?

- Какой вопрос, мой милый? – спросил он хрипло, внимательно разглядывая Гримберта уже без улыбки на лице.

- У моего доспеха паршивые сенсоры, они не разбирают цветов. Этот снег вокруг нас и в самом деле выглядит немного голубоватым?

Лотар скосил сразу несколько выпученных глаз, разглядывая снег вокруг себя.

- Я думаю, это последнее, что должно интересовать тебя сейчас, мой…

- Он ведь голубоватый?

- Возможно, немного. Но…

Гримберт улыбнулся. Он знал, что Лотар не видит его лица, лишь грозную броневую маску шлема. Но все равно не мог не улыбнуться.

- Нет. Это все, что мне нужно знать. Спасибо.

Он поднял ногу и изо всех сил ударил ей в снег.


***


Он знал, что все должно решиться в считанные секунды. И готовил себя к тому, что это случится не сразу. Но сердце все равно покрылось ледяной капелью, когда за первым ударом ничего не последовало. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался – земля под ногами немного вздрогнула, когда многотонная махина вонзила в нее свою лапу.

Гримберт ударил еще раз. В этот раз криков уже не было. Вооруженные люди маркграфа Салуццо были достаточно умны, чтобы понять – легкое сотрясение земли не в силах им повредить. Особенно в Альбах с их каменной плотью, неподвластной даже тяжелым снарядам.

Ничего. Люди с мушкетами приблизились к нему, с влажным хлопком выскочил оранжевый язык газовой горелки. Сейчас он вопьется в серую броню, потечет вниз расплавленный металл… На самой периферии созданного сенсорами доспеха изображения он заметил, как поспешно отползает в сторону Берхард, с ужасом глядя куда-то вниз. Как будто его, человека, знающего Альбы наизусть, мог напугать обыкновенный снег.

- Гримберт, мальчик мой…

Господи, подумал Гримберт, ощущая, как стискивает каменными пальцами страха кишечник. Господи, я никогда тебя ни о чем не просил, потому что никогда не верил в твое существование. Но если ты сейчас оторвешь свою задницу от облака и один-единственный раз посмотришь вниз…

Больше он подумать ничего не успел. Потому что третий удар бронированной лапы в землю вдруг отозвался немелодичным звоном, вслед за которым донесся глухой утробный треск – будто где-то внизу непоправимо сломалось что-то. Земля вдруг вздыбилась острыми гранеными осколками, сбрасывая с себя мелкую снежную взвесь. Кто-то заорал от ужаса. Быть может, оттого, что возомнил, будто сами Альбы раскололись на части и сейчас обрушатся прямо в Геенну Огненную.

Земля стремительно расползалась под ногами, обнажая стремительно расширяющиеся полыньи, наполненные бледно-синей жидкостью, похожей на воду, кабы не странная матовая поверхность, почти не отражающая солнечного света.

Гримберт заставил доспех развить с места всю возможную скорость, устремившись вперед, к ближайшему склону. Кто-то из людей Лотара не успел убраться у него из под ног и почти мгновенно, треснув подобно спичке, превратился во влажные комья из алого и белого, скользящие по стремительно трескающемуся льду. Двое или трое сумели быстро сориентироваться и даже дали залп. Гримерт ощутил мягкий удар в спину и жалобный звон брони, но не остановился даже чтоб проверить повреждения. Серво-приводы уцелели, это сейчас было главным. Это – и стремительно приближающийся берег.

Еще один выстрел звякнул по наплечнику, выбив короткий сноп искр. Совсем скверный стрелок. Да и попробуй выдержать прицел неуклюжего тяжелого мушкета, когда лёд под тобой вздыбливается и трескается, расходясь жилами пронзительно-голубых трещин. Кто-то, завопив, уже провалился под лёд и теперь, выронив оружие, визжал от боли, пытаясь впиться в край стремительно истончающимися пальцами. Кого-то окатило жидкостью из пролома – и он беззвучно катался по снегу, пытаясь сорвать с себя дымящуюся одежду. Кто-то… Гримберт заставил сенсоры смотреть строго вперед, отключив периферийное зрение. Он не знал, что за дрянь заключена подо льдом, как не знал и того, вступит ли она в реакцию с бронированной сталью. Единственное, что он знал уже доподлинно – эта дрянь очень любит органику. Любую органику. Где-то позади заорал от боли Лотар…

Ему не хватило до берега совсем немного. Льдины вдруг поднялись прямо перед ним, с хрустом переломились и опрокинули его вниз, в голубую бездну, полную пенящейся жижи. Гримберт инстинктивно взмахнул стволами орудий, точно пловец руками, но все равно пошел камнем ко дну.

Господи… Господи… Господи… Эти слова гудели в черепе колокольным звоном. Если в кокпите есть хоть одно отверстие… Если он не загерметизирован… Если…

Он содрогнулся в кресле от мягкого толчка – это лапы рыцаря коснулись дна. Без паники, приказал он себе, кажется, дно здесь ровное и каменистое. Выберемся. Главное – не спешить и держать направление. Он заставил доспех двинуться вперед спокойными размеренными шагами. Видит небо, «Золотому Туру» перед смертью довелось испытать многое, но даже он не погружался с головой в озеро кислоты. Неси меня вперед, ты, старый железный ублюдок. Вытащи меня отсюда – и я отблагодарю тебя со временем. Облачу в лучшую броневую сталь и дам самое хорошее оружие, которое лишь можно купить в империи за деньги. Нарушу все догматы Святого Престола, которые только существуют в мире. И никогда, никогда в жизни не назову тебя никчемным старьём…

Голубая бездна вдруг разошлась перед глазами, плеснув по лицевой броне. Гримберт совсем рядом увидел истыканный обломками льда берег и двинулся к нему с тяжелой грацией грузового трицикла. Кислота потоками стекала с его наплечников, ему казалось, что он ощущает ее пробивающийся в кокпит запах, отдающий ржавчиной и дымом.

Он выбрался на берег, расшвыривая вокруг себя осколки льдин. Этот путь показался ему бесконечным, но, обернувшись, он понял, что прошло всего несколько секунд, потому что остатки воинства маркграфа Салуццо все еще были видны на поверхности огромной чаши, которая больше не казалась твердой и незыблемой. Это было похоже на Зрелище Страшного суда, с той лишь разницей, что мертвецы не обрастали плотью, готовясь предстать перед Всевышним, а лишались ее.

Канувшие в голубую жидкость подо льдом, уже не возвращались обратно, разве что мелькал на мгновенье над поверхностью стремительно теряющий кожные покровы череп, но и он спустя несколько секунд превращался в истончившиеся полупрозрачные слюдяные пластины, за которыми была видна лишь стремительно растворяющаяся мякоть мозга. Некоторые несчастные, не угодившие в западню сразу, пытались удержаться на поверхности, мечась между полыней. Они не понимали, что пусть к спасению отрезан, вся поверхность озера, мгновенно утратив кажущуюся монолитность, стремительно превращалась в разрозненные льдины, удержаться на которых было уже не в человеческих силах.

На глазах у Гримберта маркграфский егерь попытался перепрыгнуть на берег, но завизжал, впившись пальцами в лёд – его сапоги принялись источать грязно-серый пар, и там, где они таяли, не видно было ни кожи, ни костей, одну лишь вязкую и быстро растворяющуюся массу с редкими вкраплениями хрящевой ткани. Другому переворачивающаяся льдина хлестнула водой в лицо – и тот мгновенно захлебнулся собственным криком, когда половина его лица стекла прямиком в подставленные ладони, оставив между плавящихся пальцев лишь неестественно белые бусины зубов.

Вот уж верно, отрешенно подумал Гримберт, вспоминая Послание апостола Павла к галатам, сеющий в плоть свою от плоти пожнет тление, а сеющий в дух от духа пожнет жизнь вечную…

Лотар бросился к берегу одним из первых, но последние несколько лет он слишком редко думал о духе. А может, всему виной была его плоть, сохранившая столь малую часть человеческой анатомии. Маркграф Салуццо пронзительно завизжал, когда его окатило мелкими брызгами, которые, однако, разили не хуже картечи. Его неповоротливое раздувшееся тело беспомощно взмахивало конечностями, которые хоть и были многочисленны, оказались слишком слабы. Стоя у кромки берега, Гримберт наблюдал за тем, как Лотар, испуская нечеловеческие крики, судорожно мечется по льдине, которая вот-вот расколется под его весом. То одна, то другая часть его тела оказывалась погружена в толщу смертельной голубоватой жидкости и, если и выныривала обратно, то в виде сточенной кости. Руки, ноги, подбородки, носы, ногти, зубы, выпирающие ребра – все это было лишь пищей для чудовищной концентрации кислоты, податливой и мягкой органикой.

- Извини, мой милый Лотар, - пробормотал Гримберт, не заботясь о том, будет ли его голос передан микрофоном, - Но мне пора идти. Надеюсь, мы еще погорим с тобой как-нибудь. Если, конечно, от тебя останется достаточно много…

Но он уже знал, что не останется. В последнем отчаянном прыжке маркграф Салуццо попытался перескочить на соседнюю льдьну, но та треснула под его весом, раздробившись сразу на множество осколков. В брызгах голубой жижи Лотар погрузился вниз, успев напоследок испустить крик, который уже сложно было назвать криком – кислота сожрала его голосовые связки быстрее, чем те успели породить необходимое колебание. Лишь ударили по поверхности в последний раз беспомощные, выгнутые под неестественными углами, руки.

Прошло не меньше двух минут, прежде чем поверхность горного озера вновь успокоилась. Разрозненные осколки льдин мягко кружили по ней, безмятежные, как летние облака в небе.

- Ты идиот.

Гримберт повернул голову, чтобы бросить взгляд на того, кто это сказал. Ужасно неудобный жест для того, кто облачен в рыцарскую броню.

- Благодарю, барон.

- Не называй меня бароном, чтоб тебя! Я не барон, а ты не маркграф! Ты полный… идиот. Ты мог убить нас обоих! Соваться в Чертову Купель, подумать только… Трижды полный идиот!

Берхард смотрелся как окровавленная тряпка, распластанная на снегу, но, кажется, серьезно не пострадал. Но и выглядел не лучше, чем прежде. Пожалуй, пройдет несколько дней, прежде чем он восстановит способность полноценно видеть.

- Разве ты не на это рассчитывал, когда вёл меня сюда?

- Какого дьявола? Конечно же нет! Кхх… Я хотел заманить вас обоих под лавину на Большой Лапе. Больно уж хорошо Лотар клюнул на тебя. Ты уже шел в нужном направлении, мне оставалось лишь подняться повыше и подготовить взрыв. И так уж оказалось, что Коровий Язык в самом деле был самой удобной для этого тропой… Кх... Какой же ты идиот, Паук!

- Мне больше нравилось, когда ты называл меня мессиром, - невозмутимо отозвался Гримберт, глядя на спокойную поверхность озера.

- Случайный план, случайные совпадения, случайная удача… Ты выжил не потому, что хитёр или ловок. Ты выжил потому, что тебя спасла цепь непредсказуемых совпадений. Знаешь, что это значит?

- Что?

- Что когда-нибудь ты умрешь, мессир, - Берхард со стоном ощупал нижнюю челюсть, - И я рад это знать. Когда очередное совпадение окажется не на твоей стороне. Жаль, что я уже не буду иметь к этому отношения…Кхх-кхх… Чего ты ждешь? Убей меня. Можешь просто раздавить.

Он не делал попытки спастись. Не пытался отползти или прикрыться. Просто лежал на снегу в тени стального колосса, терпеливо ожидая своей участи. Словно все животные инстинкты, верно служившие ему, вдруг покинули его.

Смерти боятся те, кому есть, что терять, подумал Гримберт. Что терять ему, человеку без титула, без надежды, без будущего? Если в его жизни что-то и оставалось, так это месть.

- Как ты потерял руку? – внезапно спросил он, - Это ведь было не под Ревелло, так?

Берхард улыбнулся бесформенными губами.

- Под Ревелло. В некотором смысле. Но уже после боя. Впрочем, откуда тебе помнить… Туринцы взяли меня в плен. И провели через Железную Ярмарку, как и прочих мятежных баронов. Мое тело сшили с телами нескольких других бедняг. Не такая кропотлива работа, как с Лотаром, но тоже… недурно. Моя рука вросла в чей-то бок. Но в ней остались нервные окончания. Когда я шевелил пальцами, несчастный, связанный со мной, орал от боли.

- Химера… Ты был химерой?

- Недолго. Я отрезал свою руку. Тупым кавалерийским тесаком. И ухо, которым врос в чье-то плечо. Пришлось работать два дня, но я справился. Освободился. Жаль только, что моим товарищам по несчастью так не повезло. Отрезанная рука так и осталась у кого-то в боку. Некроз. Он закончил то, что не закончили твои люди. Что ж, лучше так, чем жизнь в образе чудовища.

- А ты бежал подальше от столицы и сделался контрабандистом.

Берхард устало пожал плечами.

- Я всегда хорошо знал Альбы. Любил охотиться в этих краях… Но я знал… Я знал, что когда-нибудь Господь даст мне возможность свести счет. Посчитаться с двумя чудовищами, погубившими мою жизнь.

- Спасибо, - произнес Гримберт, хоть и не имел ни малейшего понятия, за что благодарит этого человека, - У тебя всё?

Тень рыцарского доспеха упала на лежащего человека. Она была столь велика, что Берхард поместился в ней целиком. Но даже не вздрогнул, когда стальная туша закрыла от него солнце.

- Один… один вопрос напоследок, мессир.

- Слушаю.

- Как ты узнал? Кхх… Как ты узнал, что это был не Лаубер? Ты же не видел… Не мог знать…

- Как я узнал? - рассеянно переспросил Гримберт, - Довольно просто. Из-за твоей собственной ошибки. Ты сказал, что его люди называли его мессиром.

- Да.

- Никто из свиты не стал бы называть маркграфа Женевского мессиром. В их краях рыцарей именуют на западный манер, сирами. Старые имперские традиции.

Берхард вновь прикрыл глаза.

- Я понял. Глупо. Ладно, заканчивай. Я не хочу подхватить воспаление лёгких, валяясь вот так вот.

Достаточно было одного короткого мысленного импульса, чтобы покорный Гримберту великан занес ногу. И еще одного – чтобы превратил лежащего перед ним человека в хлюпающий на снегу кровяной сгусток. Несовершенные сенсоры доспеха даже не смогут передать в полной мере его цвета.

- Тогда поднимайся.

- Что?

- Поднимайся! –