На суше и на море 1963 (fb2)

- На суше и на море 1963 (пер. Н. Лобачев, ...) (а.с. На суше и на море-4) 9.22 Мб, 713с. (скачать fb2) - Игорь Иванович Акимушкин - Георгий Иосифович Гуревич - Генри Д. Формен - Александр Лаврентьевич Колпаков - Л. Новиков

Настройки текста:




НА СУШЕ И НА МОРЕ
Путешествия Приключения Фантастика Повести, рассказы, очерки
 Государственное издательство  географической литературы,  Москва  1963

*

Редакционная коллегия:

П. Н. БУРЛАКА, И. А. ЕФРЕМОВ, Б. С. ЕВГЕНЬЕВ

И. М. ЗАБЕЛИН, А. И. КАЗАНЦЕВ,

Г. В. КУБАНСКИЙ (составитель), С. Н. КУМКЕС,

С. В. ОБРУЧЕВ


Ответственный секретарь

Н. Н. ПРОНИН


Обложка, форзац и титул художника

А. Д. ГОНЧАРОВА


В. Клипель, В. Сысоев
СВЕТЛЫЕ СТРУИ АМГУНИ


Повесть

Рис. А. Семенцова-Огиевского


Глава первая

Раннее утро. Серебряная протока спит. Спят тальники, валом подступившие к берегу, спят травы, спит рыба. Пожелтевшие листья демку — стрелолиста — отчетливо выделяются на темной, торфянистого цвета воде. Вперемежку со стрелолистом лежат красноватые узорчатые листья чилима и зеленые блюдечки кувшинки. В глубине, сквозь коричневатую толщу воды можно увидеть стелющуюся по дну траву, сочную нитчатку, гибкую и шелковистую. А у самой воды, среди тальников, растет широколиственная осока, не та болотная, что режет ребятишкам босые ноги своими зазубренными краями, а совсем иная, нежная, сочная.

Тихо. Над рекой торопливо летит стая уток — клохтунов. Стремительно проносятся они серединой Серебряной протоки и вдруг резко, словно подброшенные невидимой пружиной, взмывают вверх и уходят в сторону.

Что-то темное шевельнулось в зарослях тальника. Ветки качнулись, и из кустов высунулась сначала горбоносая голова, затем показался и сам сохатый — громадный, с черной полосой, протянувшейся по всему хребту, больше похожий на обгорелый выворотень, чем на лося.

Сохатый прислушался, наставив длинные уши в одну, в другую сторону. Убедившись, что опасности нет, осторожно спустился в воду так, что видны были лишь спина да голова с большими ветвистыми рогами. Лось погрузил голову в воду и долго что-то там искал, пошевеливая могучей шеей, и маленькие быстрые волны разбегались от него к берегам. Наконец он с шумом выбросил голов}г из-под воды: изо рта свисали пучки зеленой осоки — нитчатки и длинные стебли стрелолиста. Вода прозрачными струйками стекала с его мокрой «бороды». Демку была вкусная, и сохатый не собирался покидать это своеобразное пастбище, пока не наестся.

Летний день разгорается быстро. Солнце выкатилось из-за сопки и тут же стало сгонять росу с кустарников. В воздухе зазвенели первые слепни и мухи, закружились над сохатым. Он мотнул головой и полез в кусты. В это время, за месяц-полтора до гона, он носит неокрепшие, болезненно зудящие рога, покрытые нежной кожей, а мухи-кровососки так и липнут к пораненным местам.

С кормовых мест сохатый возвращается одной тропой. Он миновал заросли низкорослой кудрявой козьей ивы и стал подниматься на пригорок в частый лиственничный лес. Шел не спеша, помахивая тяжелой головой. Лось — сильный, могучий зверь, и ему некого опасаться летом в тайге, кроме человека да матерого медведя-шатуна. Но медведю, как и лосю, сейчас достаточно растительной пищи.

Он не обратил внимания на проволоку, свисавшую над тропой, как не привык обращать внимания на ветви деревьев. Просто, когда что-то его задержало, дернулся посильней. Но это «что-то» оказалось крепким и, обхватив сохатого за шею у самых лопаток, не пустило вперед. Лось хотел повернуться и обойти это странное препятствие, но «что-то», соскользнув от лопаток ближе к голове, сдавило ему шею и дернуло обратно. Глаза лося налились кровью, он стал рваться, бить копытами землю и, хрипя от удушья, свалился полузадохшийся. Браконьерская петля держала его, не отпуская, мертвой хваткой.



На берегу Серебряной протоки приютилась охотничья избушка. Кем она была построена и когда — неизвестно, и, поскольку на нее никто не претендовал, здесь хозяйничал Роман Ермолов.

Зимовье ему очень приглянулось — оно было незаметно с реки; кто не знает, проедет мимо и не увидит. Зимой и летом поблизости проходили лоси, изюбры, а люди почти не заглядывали, и это имело для Ермолова первостепенное значение. Он жил охотой и рыболовством.

Что же толкало его к уединению? Неужели только боязнь, как бы кто другой не перехватил добычу? Причина крылась в другом — во взгляде на природу. Ермолов мог бы сформулировать свой взгляд довольно кратко: после меня — хоть потоп! Добыть побольше пушнины, мяса — другой цели он себе не ставил. Правила охоты, ограничения только мешали ему развернуться.

Первое же столкновение с законом кончилось для него плачевно: за браконьерство он был исключен из колхоза. Одно повлекло за собой другое: потеряв связь с колхозом, он уехал на Чукчагирское озеро и поселился у негидальца Дабагира. Здесь ему приглянулось: в отрогах близлежащих хребтов водились соболи, да и другого зверя было достаточно. Именно в этот смутный для него период, скитаясь по долине Амгуни и перебиваясь случайными заработками — то сбором ягод или орехов, то рыбалкой и охотничьим промыслом, — он и наткнулся на покинутое кем-то зимовье на Серебряной протоке.

Избушка была на полпути между эвенкийским селом Могды и районным центром, и сюда из-за отдаленности не доходили ни охотники эвенки, ни русские промысловики.

Таким образом, Ермолов оказался в центре охотничьих угодий, которые никто не посещал, кроме различных экспедиций. А тем, как известно, не до охоты, да и кочуют они по тайге большей частью летом, а не зимой.

Не связанный семьей, он иногда месяцами не появлялся в своей избушке. Как и у всякого промысловика, у него было снаряжение, одежда, палатка, выделываемые на обувь и одежду кожи и многое другое.

Все это он не мог таскать за собой на оморочке, надо было где-то иметь хранилище. Зная исключительную честность эвенков и негидальцев, он спокойно оставлял свое имущество либо у Дабагира, либо в своей избушке. На днях он решил съездить к приятелю — линейному надсмотрщику, жившему неподалеку на контрольной станции: авось, тому привезли продукты и удастся разжиться водчонкой; Проплывая Серебряной протокой, он увидел подымающегося на берег сохатого. Бык был здоровый, уже отъевшийся, и Ермолов привычно потянулся за карабином, но потом замер в оморочке.

«Куда я его дену, — подумал он. — Надо сначала найти, кому сбыть мясо…»

Когда бык спокойно скрылся, Ермолов проворно причалил к берегу, выскочил и прошел следом до самого леса. Убедившись, что зверь проходил здесь неоднократно, Ермолов повернул обратно к оморочке.

У приятеля попили чаю, закурили. Вертолет еще не прилетал, и Ермолов понял, что водки попробовать не придется.

— А куда Воробьев подевался? — спросил он. — Я проходил — дверь на замке.

— Ушел. Лошадь на Баджал погнал. Там экспедиция. Вот ему и приказали гнать ее туда.

— Значит, лесоустроители, — догадался Ермолов. — Лошадь-то лесхозовская.

— Не совсем. Я разговаривал со своими, говорят, будто по твоей части — насчет устройства промхоза. Гляди, ковырнут они тебя.

— Видали мы всяких, — зевнул Ермолов равнодушно.

Однако он тут же. постарался выведать об этой экспедиции все, что возможно. Но приятель мало что знал. Ермолов поднялся:

— Ну, ладно. Ты мне чаю и сахару уделишь?

— Это можно. На днях приезжали геологи, привезли. Думали разжиться здесь рыбой или мясом, да у меня ничего, кроме теленка, не было. Отдал им. Жаль ребят. Консервы да манная каша, говорят, в глотку уже не лезут, а работенка, сам знаешь…

Ермолов усмехнулся. Внезапно его осенила какая-то мысль:

— Манная каша, говоришь. А откуда геологи?

— С Мерека… Два дня ходу. Ты что, думаешь к ним податься?

— Едва ли. К слову пришлось… Да, кстати, проволока у тебя есть?

Через полчаса он уже плыл обратно. Моток телеграфной проволоки лежал на носу оморочки. Оставалось ее обжечь, чтобы была помягче, и можно было ставить петлю на сохатого. К вечеру все было сделано.


Ермолов еще издали заметил ворон, рассевшихся по верхушкам самых высоких лиственниц и перекликавшихся между собой.

— Значит, есть, — он прибавил ходу. — Чуют поживу!

Действительно, вороны давно приметили бившегося в петле сохатого и хрипло горланили, перелетая с дерева на дерево.

— Ах, проклятье, ишь разорались! — живя подолгу в одиночестве, Ермолов привык выражать свои мысли вслух.

Сохатый, заслышав шаги человека, вскочил и рванулся так, что с лиственниц, к которым была привязана петля, посыпались сухие ветки. Ермолов вскинул карабин, но убедившись, что проволока надежно держит зверя, стал медленно подходить.

Сохатый, опрокинутый наземь новым приступом удушья, скреб копытами корни лиственницы, роняя кровавую пену.

Сухо треснул выстрел. Вороны сорвались с деревьев и черными хлопьями закружились в небе. Лось дернулся, судорога сотрясла его тело, передние ноги вытянулись, задрожали.

Ермолов постоял, подождал, пока зверь затихнет, и только тогда подошел. Заглянув в затянутые смертной поволокой глаза, пнул его ногой и, убедившись, что сохатый мертв, отставил карабин к дереву.

Прежде всего надо было снять петлю. Кора на деревьях, в местах, обвязанных проволокой, была сорвана, и проволока врезалась так, что другому не выдернуть ее и клещами. Но Ермолов, действуя только пальцами, справился с этим делом.

Потом он достал узкий охотничий нож, отделил голову, сделал круглые надрезы на ногах лося выше колен и длинный — на брюхе. Он действовал умело, в полчаса снял шкуру и расчленил тушу на куски. Связав две ноги, он перекинул их через плечо и, побагровев от натуги, потащил к оморочке… Он загрузил ее так, что когда сел, остался совсем незначительный запас бортов над водой. Подъезжая к избушке, он заметил на воде у берега чью-то оморочку.

Встречать кого бы то ни было, когда в лодке убитый зверь, не входило в его расчеты.

Над деревьями подымался дымок, гость расположился надолго. А тут надо доводить мясо до дела, иначе не пройдет дня, как на него сядет муха, и оно зачервивеет.

— Тьфу! — Ермолов с досадой плюнул. — Провалился б ты пропадом! Надо сходить разузнать, кто сидит там, а то, может, еще придется все топить…

Сердитый и обеспокоенный, он припрятал оморочку под кусты тальника и берегом, крадучись, подошел к избушке.

У костра сидел худощавый старик негидалец и неторопливо прихлебывал из кружки чай.

— Дабагир?! — Ермолов узнал своего приятеля с Чукчагирского озера и вышел из-за дерева. — Какая нелегкая тебя занесла? Один?

— Один, один, — закивал головой Дабагир. — Табор маленько глядел — все на месте. Потом слышу, стрелял, значит, хозяин близко. Кого стрелял? Утка?

— Э-э, друг! Кого стрелял… Я, брат, тебя таким сейчас уманом угощу! — Ермолов знал, что ему нечего опасаться Дабагира. — Такого быка завалил, во! Понимаешь, еду, не гляжу, а он, сатана, в воде. Ну и чуть не наехал. Он, сдуру-то, на меня. Я и стебанул. Во как, брат, бывает.

— Наши люди говори так: медведь, если не шибко сердитый, человека живьем отпустит. Сохатому под копыта попади — до смерти забьет.

— Во, во! А я что говорю? — обрадовался Ермолов. — Ты мне должен помочь, Дабагир.

— Конечно, помогать надо, — подхватил Дабагир. — Мясо пропади, кому польза?..

— Только вот что, мафа, — сурово глядя на старика, сказал Ермолов. — Смотри, не проболтайся.

— Зачем плохо думай? Дабагир разве закон тайги не понимай? Тебе зверя стреляй, сам кому хочешь говори, а Дабагир молчит…

— Ну то-то… Это к слову. Пошли мясо перетащим.

До поздней ночи занимались они обработкой мяса.

В перерыве между работой друзья подкрепились сырыми почками. Разбивали кости ног и ели костный мозг — уман. У эвенков, нанайцев это первое лакомство, а Ермолов, много лет прожив среди них в тайге, придерживался таких же вкусов.



Была глубокая ночь, когда они поставили варить в ведре сахатиную губу. В ожидании ужина сидели у костра, попыхивая трубками. Дабагир, поджав под себя ноги, щуплый, с большой головой, покрытой копной черных прямых волос, уставившись на огонь маленькими глазками, молчал. На скуластом, темном от загара лице трепетали отсветы пламени.

— Слушай, мафа, а чего ты собрался на Баджал? — спросил Ермолов.

— Баджал? Дочка Галя письмо прислал, говорит, приезжай Баджал, увидимся, — и Дабагир снова заткнул рот трубкой.

Ермолов знал Галю. Мать ее русская — покинула Дабагира, оставив трехлетнюю девочку. Дабагир вырастил дочку. Ермолов видел ее в прошлом году, когда она летом приезжала из города на озеро к отцу. На каникулы. Она училась в техникуме не то на рыбовода, не то на кого-то другого. В общем, по рыбе. Ермолов не интересовался этими тонкостями. Для него было важнее, что она ему приглянулась. Высокая, крепкая девка. И уж, конечно, если учится в таком техникуме, не собирается жить после этого в городе. Наверняка будет работать где-нибудь в таежном районе, может, даже в небольшом поселке вблизи нерестилищ. А это как раз то, что ему надо. Он тогда прожил у Дабагира больше, чем рассчитывал, хотел, чтобы девка к нему попривыкла. «Тридцать два — самое время для мужчины жениться, — думал Ермолов. — Со стариком я столкуюсь быстро. Надо с ней поладить».

— А как она там оказалась?

— Не знай. Экспедиция…

— Слыхал и я.

— Экспедиция много ходит, — продолжал Дабагир. — Лес меряй, рыба меряй, камень ищи. Зачем так много экспедиция?

— А она там что, на практике?

— Работай…

— Значит, в той самой экспедиции… Это, мафа, экспедиция особая: собираются промхоз создавать. Все охотничьи угодья перепишут и закрепят, а охотников заставят, как каких-нибудь работяг, в совхозе по нарядам ягоду собирать, рыбу ловить, зверя бить. Словом, куда захотят, туда и сунут. А сам не смей. И все, что добудешь, — сдай…

— Тогда, однако, моторную лодку дадут, капкан, продукт… Может, лучше будет?

— Ничего ты не понимаешь, — сердито сказал Ермолов, пробуя ножом сохатиную губу. — Вроде сварилась. Снимать будем, что ли? Не на студень вывариваем.

— Однако, готово, — кивнул Дабагир.

— Говоришь, капканы дадут, — продолжал Ермолов. — А на черта они мне нужны? Пусть платят, как положено, тогда я и сам куплю. А то, что ни принесем, все норовят охотника прижать.

От ведра с сохатиной губой шел ароматный пар. Ермолов принялся выкладывать куски на доску и резать.

Самое вкусное, что есть у сохатого, — уман да губа. Был бы не август, а чуть похолодней, можно бы сварить студень — объедение!

Не ожидая, пока еда остынет, Ермолов стал отхватывать ножом горячие куски.

— Хорошо! — причмокивал он. — Пол-литра б еще!..

Дабагир промолчал. Он устал, и его клонило в сон. А тут еще горячая сытная еда. Старик икнул, поднялся и, пошатываясь, побрел в зимовье.

Ермолов остался у костра. Он запивал мясо крепким чаем и ему не хотелось спать. Его не оставляла мысль об экспедиции.

«Значит, под корень… Ну, это мы еще посмотрим. Мы народ живучий: с одного места сгонят, другое найдем. Но прежде надо посмотреть, — размышлял он. — Разве самому податься в ту экспедицию, разузнать? Заодно и Галю присмотрю, а то одна девка среди мужиков, еще какая сволочь подсыплется… Пусть старик едет, а я через денек следом. На Мерек заверну, мясо загоню — деньжата будут. Месяца два можно и потерять, черт с ними. Зато сам все знать буду. Устроюсь рабочим или проводником…»

Глава вторая

Свирепа горная река Баджал! Сбегая с высоких гор Приамурья, она ярится, а после сильного дождя за какие-нибудь полчаса превращается в грозно ревущего зверя. Река затопляет берега, валит с корнями сорокаметровые тополи, седые, увешанные лишайниками ели, бьет о камни их могучие стволы и гонит вниз, нагромождая залом на залом. Ни пройти по ней, ни проехать. Но кета ухитряется подниматься даже в верховье такой реки.

Местные жители в Могдах — эвенкийской деревне, откуда экспедиция начинала свой путь, — утверждали, что на Баджале есть два лососевых нерестилища: одно в нижнем течении реки, другое повыше, почти в горах.

Комплексная географическая экспедиция поднималась к этим нерестилищам. Возглавлял экспедицию охотовед Александр Николаевич Буслаев, отдавший изучению охотничьей фауны двадцать лет своей жизни.

Помощником его был ихтиолог Молчанов Юрий Михайлович, до самозабвения любивший свою профессию. Буслаев не раз посмеивался над ним, что к рыбе он относится с большей нежностью, чем к жене.

Третьим специалистом экспедиции был экономгеограф Скробов Степан Фомич, преподаватель института, не раз выступавший в печати со статьями по вопросам развития производительных сил края.

В экспедицию была зачислена лаборанткой молодой ихтиолог Дабагир Галина Петровна — выпускница рыбного техникума. В Могдах в состав экспедиции был взят проводником Яковлев Егор и подсобником — молодой парень, дальний родственник Егора.

Экспедиция носила разведочный характер и должна была высказать свои соображения о путях использования природных богатств тех северных районов края, где перспектив на развитие горной промышленности и сельского хозяйства пока не предвиделось.

Звериная тропа, которой придерживалась экспедиция, оборвалась неожиданно. С двух сторон реку зажимали сопки. Ни водой, ни берегом этого непропуска не одолеть. Иного выхода нет, как только взбираться на кручу.

— За морским лососем — и в горы! — ворчал усталый Буслаев. — Я по наивности думал, из лодки не придется вылезать, а тут ихтиологу впору альпинистом быть. Егор! — окликнул он проводника. — Куда пойдем?

— Люди можно прямо ходить. Лошадь далеко кругом вести надо!

— Тогда привал! — скомандовал Буслаев. — Думаю так, — говорил он немного позднее, когда лошади были развьючены, — нерестовая протока где-то рядом, может быть, за этими скалами. Мы с Молчановым сходим, разведаем, а к ночи вернемся обратно.

На камнях, затянутых мхами, рос ненадежный, хилый пихтач. Цепляясь за молодые деревца, чтобы не сорваться, Буслаев и Молчанов полезли наверх.

По круче вилась еле приметная тропка. В зимнее время изюбры держатся мест, где есть для них отстой — скалистые обрывы, на которых они могли бы спасаться от волков.

Зеленое море расстилалось там, откуда пришла экспедиция. Дальний край тайги, у Амгуни, тонул в голубом мареве. На самом горизонте сквозь пелену этого легкого тумана призрачными зубчатыми стенами поднимались далекие горы — хребет, отделяющий Амгунь от Сулука. Облака, легкие, как пена, повисли над зубчатой стеной.

Круча, на которую взобрались путники, была лишь первой ступенькой Баджальского хребта. Горы неприступной стеной отгородили долину Амгуни с юга от всего остального мира. Островерхий хребет горделиво вздымал свои зубцы над кучевыми облаками, пробиравшимися пепельно-серыми, испятнанными лишайниками склонами.

Буслаев осмотрелся. Река Баджал, перед тем как войти в каменные ворота — непропуск, разбивалась на два рукава — протоки.

На более широком, главном русле громоздились выбеленные дождями и солнцем завалы, вся вода была в бурунах. Зато в ближней проточке, как в тихой заводи. Над нею, распластав крылья, кружили орланы-белохвосты.

— Надо спуститься, — предложил Буслаев. — Наверно, это и есть нерестилище, о котором говорил Егор. Птица зря кружить не станет.

— Пошли.

Молчанов пошел вперед. Изюб-риная тропа привела их вниз, в густой сумрачный ельник. Кроны деревьев так тесно сомкнулись, что сквозь них до земли не пробивался ни один солнечный луч. Даже зеленый мох не мог расти в таком затемненном месте. Лишь сухие иглы толстым слоем устилали землю. Вперемежку с елками росли светлокорые пихты, почти лишенные внизу ветвей. На берегу виднелась хорошо утоптанная медвежья тропа. Следы медвежьих когтей — отметины на стволах пихт; иные столь высоко, что не достать рукой.

Заметив людей, рыбы испуганно метнулись от берега. Чуть ниже — мелкий перекат. Вода едва покрывала донную гальку. Здесь не проплыть и карасю; но кетины, изгибаясь, хлеща хвостом о камни, стремительно проползали через мелководье и скрывались на глубине.

Круги от всплесков расходились к берегам, затухали. Прозрачная вода, в которой видны мельчайшие камешки, недвижима. Протока пуста, будто только что не мелькали здесь темные рыбьи силуэты.

Молчанов разочарованно глянул на Буслаева.

— Если будем ломиться по-медвежьи, не подойдем.

— Да-а, эдак мы с тобой действительно ничего не увидим. Тут именно надо подходить по-медвежьи. Медведь-то не только наблюдает за рыбой, ухитряется и ловить ее.

Из небольшого распадка в протоку, журча, сбегал ручей. Еще издали было заметно, как там вода кипит и волнуется от частых всплесков.

Буслаев тронул за плечо Молчанова, указал рукой: «В обход!» Прячась за деревьями, стараясь не хрустнуть веткой, они подходили к тому месту, где сбилась в стадо рыба.

Укрываясь за большой елкой, они стали наблюдать сверху. В затененной деревьями протоке хорошо было видно все, что делалось в воде. У ключа до сотни кетин. Беспорядочная, на первый взгляд, стая состояла из парочек. У самочки темная полоса вдоль тела. Позади нее — самец. Он значительно крупнее. Время от времени он подплывает к своей подруге и, выгнувшись, вдруг мелко затрясется всем телом. Кажется, не рыба, а петух задорно, боком, подступает к курице, чертит опущенным крылом и трясет перед ней оперением.

Самочке пока не до этих знаков внимания: она отыскивает место для гнезда. Чтобы икра хорошо развивалась, надо найти такое место, где бы из-под гальки пробивались крохотные ключики — они будут обмывать икру чистой, насыщенной кислородом водой, смывать с нее ил. Икре ведь надлежит пролежать сто тридцать дней! Наконец место найдено, но на него претендует другая самка. Завязывается драка. Так вот для чего кете зубы! Рыбы хватают челюстями друг друга за бока, за голову, отчаянно треплют за хвост, и без того избитый о камни перекатов и заломы. Самочка далеко угнала свою противницу и вернулась: Буслаев узнал ее среди других по двум светлым пятнам на боку. Это отметины, оставленные на теле рыбы присосавшимися миногами, которые отвалились, когда их «кормилица» вошла из соленой воды в пресную.

Кета начала рыть ямку. Ударяя о дно хвостом, она сдвигала с места гальку. Где камни не поддавались, она подталкивала их боком, головой. В работе ей помогал самец. Рыбы делали свое дело, не обращая внимания на других: время дорого! Если к парочке подплывал самец, еще не нашедший себе подруги, между самцами разгоралась настоящая битва, успех которой решали сила и острые зубы.

Началось самое интересное: самка плотно прижалась телом к сделанному углублению. Мечет икру! Самец заходит выше ее по течению, и в мгновение, словно кто-то взял и вылил в прозрачную воду стакан молока, клубится облачко, и рыбы исчезают в побелевшей воде. Но работа не кончена: надо засыпать гнездо крупной галькой так, чтобы образовался бугор.

Сук, на который навалился Молчанов грудью, треснул. Испуганная рыба метнулась в стороны. Буслаев поднялся:

— Пошли!

Больше не таясь, они пошли берегом протоки.

— Вот и все таинство, ради которого рыба идет за тысячи километров, — сказал Буслаев. — Странно устроила природа. Нет того, чтобы послать кету в любую другую реку — только в то место, где вывелась. А разгадка? Нет ее.

— К сожалению, ихтиологи могут только констатировать факт возвращения рыбы к месту своего рождения, — проговорил Молчанов. — Процент возврата колеблется около единицы. И не удивительно, мальков на их пути подкарауливают ленки, чебаки, щука, в море кетой питаются тюлени и белухи. На возвратном пути рыбу подстерегают сети. Все наши переговоры с японцами пока не дают проку. Никаких норм вылова рыбопромышленники не признают. Море на путях подхода рыбы к Курилам буквально перегораживают сетями. Что ж вы хотите после этого? Наконец, и наши рыбаки должны ловить.

— Все так, но скажи, почему вот эта отметавшая икру парочка должна стать добычей ворон, колонков, медведей? Две недели она еще будет держаться над гнездами, а потом погибнет. Ведь ни одна не вернется в море, — Буслаев помолчал. — Я уже двадцать лет в крае. Всего здесь насмотрелся. А вот такое, что мы сегодня с вами наблюдали, мало кому доводилось видеть. Я сколько хожу по тайге, а увидел это впервые…

Молчанов пожал плечами.

Они прошли берегом километра четыре до места соединения нерестовой протоки с главным руслом Баджала. Тем же путем, через кручу, вернулись в лагерь. В небе зажигались первые трепетные звезды. Синие туманы, заливая берега, топили долину реки.

Вечером все засиделись у огня: приводили в порядок записи, вычерчивали схемы, профили.

Егор у костра возился с ужином: помешивал палкой в ведре не то жидкую кашу, не то густой суп.

— А что, Егор, — спросил Скробов, — здесь раньше жили люди?

— Это место раньше эвенки жили, — оживился Егор. — Днем, помнишь, около высокой скалы ходили? Там я родился.

Скробов понимающе кивает головой.

— Место хорошее. Летом ленок, таймень, осенью — кеты много. В сопках сохатый есть, другой зверь. Вечером стрелку поставил на кабарожку — утром мясо есть. Соболь много. На сопках самые хорошие пастбища. Такое место жалко бросать…

— А почему теперь здесь не живут эвенки?

— Теперь в деревне, в Могдах, все живи. Там земля, огород садить можно, там школа, сельсовет, там колхоз.



После ужина Егор долго сидел у костра, задумчиво смотрел на огонь. Днем он посетил место, где стояла когда-то юрта, в которой мать качала его — совсем маленького кунакана — в люльке. Ничего, даже затесок на деревьях не осталось. А все как будто оставалось по-прежнему: те же серые, в меховых шубах, камни, вроде тот же лес, так же струится прозрачная вода в протоке. «Тайга хитрая, — осматривая старый табор, размышлял Егор. — Куда девала старые деревья, когда успела поставить новые?.. Сколько лет здесь не был? Двадцать пять, больше? Однако, больше».

Последний раз он кочевал тут с семьей перед тем, как организовали колхоз. С тех пор семья всегда жила в Могдах, а его тропы больше никак не совпадали со старыми.

Дорога на Баджал трудная, и эвенки перестали сюда ходить. Сейчас только Егор да еще два-три старика в селе помнят дорогу на хребет. Молодые этих троп не знают. Встреча с юностью разволновала старика. «Кажется, твоя тропа тоже скоро кончится. Скоро, очень скоро ты пойдешь к предкам — пасти белых оленей, а здесь, на земле, останутся твои дети, более быстроногие, проворные, пока время, как когда-то ты оленям, не повесит и им на ноги колганмукан — колодки…»

Ясная звездная ночь опускалась на землю. Бесшумно пронеслась у костра большая сова — гарэ. Так близко, что Егор даже почувствовал холодное дыхание ветра от взмахов ее мягких сильных крыльев. Гарэ любит ночь, а человек — день. Особенно старый человек, потому что мысли, которые днем летят, как белые гачи — лебеди, прямой дорогой вслед за желаниями, заботами, ночью сбиваются со следа и блуждают, как глупый олененок — орокон, отбившийся от стада, по тайге — туда-сюда. И тогда человеку становится больно, чего-то жаль, а чего — сам не поймешь.

«Русские люди — странные люди, — думает Егор. — Сколько он помнит, они всегда чего-то ищут, всегда куда-то торопятся. Им все, даже тайга, устроено не так, как надо: не тот зверь, не так рыба мечет икру, не те птицы. Думают переделать землю по-своему. А земля не терпит следов, только дай ей время, и она их сотрет…»

Егор качает головой: он сам убедился сегодня в этом. Человек может оставить след только в памяти других людей. Не больше. А на земле — нет. Закопай в нее столб — не пройдет и двух-трех лет, как он уже свалился. Был и нет его.

Странные мысли приходят в старую голову по ночам. А ночь, звездная, ясная, холодная, плывет над землей, медленно поворачивая серебряный ковш Медведицы хвостом книзу.

Глава третья

Утром экспедиция свернула лагерь, погрузила палатку, снаряжение на коней, залила кострище и двинулась выше в горы, ко второму нерестилищу.

Егор расчищал топором дорогу в усыхающем пихтаче. Одним ударом подсекал он тонкие деревца и, где ногой, где руками, валил их на сторону, чтобы лошади с вьюками могли пройти чащобой.

Под ногами была каменистая россыпь, прикрытая слабым слоем мхов, и лошади ступали осторожно, пробуя копытом землю. Они боязливо косились на провалы среди камней, черневшие словно норы. Лес был сырой, замшелый, увешанный блеклыми лишайниками сверху донизу.

Поднявшееся солнце оживило сумрачный лес. Засверкала роса на листьях рододендрона, на нежных ветках молодого лиственничника, румянились шляпки сыроежек, даже сивые бороды лишайников вроде позеленели и стали казаться не такими отвратительными.

Появилось подобие тропинки, выбитой в моховой подстилке, а на деревьях заплывшие, двадцатилетней давности, затески. Это была тропа, когда-то оживленная, которой эвенки гоняли оленей на Баджал, на лучшие летние пастбища, где ягель растет на камнях белыми подушками и под звонким высокогорным небом не бывает гнуса, где олень не страдает от сырости бутуном — «попыткой».

Тропа вилась заболоченным лесом, то четко обозначаясь среди зарослей багульника, то исчезая на огромных оголенных каменистых россыпях. Давний пожар длинными языками проник до подножия сопки, оставив за собой бурелом, голые каменья. Лишенный опоры, мертвый лес был повален ветрами как попало, деревья — толстые и тонкие — лежали крест-накрест, вдоль и поперек, делая весь участок почти непроходимым.

Тропа уводила караван в обход сопки, источавшей множество заболоченных ключей. Земля парила, и в полуденном зное низкорослый багульник исходил дурманящим голову ароматом, и сокол-сапсан, застыв на самом высоком тычке, дремал в ожидании добычи.

Над Баджальским хребтом грудились ослепительно сиявшие башни кучевых облаков.

Караван гуськом втянулся в густую, чистую, без подлеска, белоберезовую рощу, всю пронизанную солнечным светом, ласковую, застланную зеленым сочным ковром из хвоща — елочки. Но ключи — от них и здесь не было спасения. Лошади вязли в торфяниках, срывались копытами с осклизлых корней. Забрызганные грязью вьюки при рывках сползали с седел и сбивались на сторону.

Березняк приметно редел, больше становилось топких мест. Лошади упирались, храпели. Но спереди тянули, сзади подгоняли, и они лезли в трясину. Не чувствуя под ногами твердой опоры, животные горячились, стремились скорее выскочить на твердое и, уже на сухом, дрожали, бурно поводя взмыленными боками.

Егор шел первым. Отмахиваясь одной рукой от назойливой мошки, он другой вел на длинном поводу серую лошадь. С юношеским проворством прыгал Егор с кочки на кочку, через валежины. Внезапно лошадь глубоко загрузла задними ногами. Безумея от страха, она сделала громадный прыжок, но застряла передними ногами и, рухнув в топь, сбила с ног проводника. Болезненный крик разнесся по лесу.

Буслаев первым подскочил к Егору. Старик лежал на траве с серым от боли лицом. Крупные капли пота медленно выступали на лбу.

— Нога совсем ломал… — прошептал он и закрыл глаза.

Пока другие развьючивали бившуюся в топи лошадь, Буслаев поднял Егора на руки и отнес на сухое место.

У Егора оказался перелом голени.

— Вот беда, — огорченно бормотал Буслаев, рассматривая ногу с уже обозначившимся багровым рубцом на месте скрытого перелома. — И надо ж было случиться…

— Что будем делать, Александр Николаевич? — спросил Молчанов.

— Галя, у нас в каком мешке аптечка, бинты, вата? — спросил Буслаев, не отвечая Молчанову.

— Сейчас, — метнулась испуганная девушка.

Буслаев осмотрелся. Он не чувствовал растерянности, которая охватила остальных. На фронте он сталкивался с ранениями почище скрытого перелома и оказывал необходимую помощь. Страшнее было другое: экспедиция находилась в тайге, и вызвать вертолет не представлялось возможным раньше, чем доберутся до Амгуни.

Ногу Егора укутали ватой, обложили полосами коры и прибинтовали к клюшке.

— Ну как, не жмет? — сказал Буслаев.

— Вроде ничего, — морщась от боли, ответил Егор. — Шевелить только не могу…

— Ну, шевелить!.. С этим, брат, подожди месяц-полтора! Вот сейчас подкрепимся чайком — и на Амгунь.

— Может, нам лучше разделиться на два отряда, — предложил Скробов. — Молчанов и Галя повезут Егора, а мы — через перевал на Горин?

— Разделиться нам придется, только не сейчас, а когда вернемся к Баджалу, в наш утренний лагерь. Там мы с Юрием Михайловичем надуем лодку и спустимся на Амгунь, а вы тропой повезете Егора. К вашему приходу мы постараемся вызвать вертолет.

Чтобы посадить Егора на лошадь, пришлось снять с нее груз и разделить его между участниками похода.

Возвращаться было не легче, к тому же приходилось соблюдать всемерную осторожность, чтобы не задеть больную ногу Егора. Галя шла, держась рядом с седлом, и отводила все ветки от больного. Егор был бледен, ерзал в седле. Наконец он попросил небольшой кусок веревки, зацепил петлей лубок и подтянул к луке седла. Теперь нога была в строго горизонтальном положении и не надо было тратить усилий, чтобы ее удерживать.

— Ты у нас прямо рационализатор, — пошутил Молчанов.

Егор только улыбнулся в ответ. Шутки шутками, а ему было плохо.

— Однако, стоять не надо. Когда голова сильно кружиться будет, скажу.

Галя поняла его состояние. Она мягко отодвинула Молчанова и шлепком ладони подогнала коня. Как-то так сложилось, что в пути Егор оказался под ее опекой. И он по-своему старался выразить благодарность: улыбкой, ласковым словом, взглядом.

Галя — широкоплечая, крепкая, в тельняшке и сатиновых шароварах, заправленных в кирзовые сапоги. Черные прямые волосы острижены коротко и почти не выбиваются из-под вязаного берета. Если она набросит на плечи ватник, ее не сразу отличишь от парня. Смуглый безусый паренек с румянцем и живыми блестящими глазами.

За несколько дней работы в экспедиции она показала, что ей по плечу любое дело. С одинаковым усердием девушка гребла, варила еду, вьючила лошадей. Во многом ее можно было поставить почти наравне с мужчинами, но она превосходила их — больших, с грубыми руками, — когда требовалось почти неуловимым движением иглы распластать на стеклышке едва заметного простым глазом гельминта, обнаруженного в рыбьих потрохах, чтобы потом рассмотреть его под микроскопом и зарисовать.

Галя была очень довольна зачислением в экспедицию: сразу после техникума попасть на практическую работу с видными специалистами не каждому удается. К тому же она уже успела убедиться, что все трое были хорошие люди, обходительные. Особенно Молчанов. Опытный ихтиолог, он так много знал! Если бы Галя знала половину этого, и то была бы счастлива. И такой чудак: вздумал отращивать бороду, глядя на Александра Николаевича. Галю это всегда смешит, хотя борода у него растет черная, блестящая и до того пушистая, что рука тянется ее погладить, и это желание всегда повергало Галю в страшное смущение.

Им частенько приходилось обрабатывать материалы. Обычно Юрий Михайлович, глядя в микроскоп, диктовал Гале названия обнаруженных у рыбы гельминтов, а она заносила все это по-латыни в дневник. Но как часто мысли ее были далеки от работы. Искоса наблюдая за Молчановым, она вспоминала пустячный девичий разговор в общежитии, когда одна из подружек похвасталась, что у ее знакомого настоящий греческий нос. Глядя на Молчанова, Галя думала, что именно у него мужественное лицо — смуглое, энергичное, нос с легкой горбинкой, твердый подбородок.

Ребята не баловали Галю своим вниманием. Разговоры девчат о замужестве были для нее далеки. Правда, в прошлом году, когда она гостила у отца, приезжал Ермолов, делал неуклюжие намеки. Это было и приятно, и смешно. Ермолов! Губастый, здоровый, как медведь. Разве она полюбит такого? У нее еще все впереди. Тот, единственный, которого она встретит, будет совсем не таким, как Ермолов. Галя знает, что она не красавица. Но тот, будущий, оценит ее за доброе сердце, за то, что она будет верной ему помощницей.

Странные фантастические образы возникали порой в Галиной душе. Тревожное ожидание часто охватывало ее. Это походило на огонек, который исподволь тлеет, чтобы потом вспыхнуть жарким пламенем. Гале становилось страшно, и она еще старательнее занималась многочисленными делами, вызывая у других одобрительное удивление своей неутомимостью, ненасытной жадностью к труду.

…К оставленному утром лагерю экспедиция вернулась с наступлением темноты.

Восход солнца застал всех на ногах. Собрались, не теряя понапрасну времени. Егора усадили в седло, и группа Скробова отправилась в путь.

Буслаев и Молчанов принялись накачивать резиновую лодку.

Баджал — свирепая река. Больше, чем каменьями, она страшна заломами, нагроможденными во множестве на берегах и отмелях. Ни один эвенк не отважится пуститься по ней на бате.

Буслаев понимал серьезность предстоящего пути. Покончив с приготовлениями, он тщательно проверил загрузку лодки и негромко сказал.

— Отчаливай!

Молчанов налег на весло, отталкиваясь от берега. Стремительное течение подхватило лодку. Быстрей, быстрей! Лодку раскачивало на волнах и тащило на перекат, где кипели белые буруны.

— Греби ближе к отмели! — закричал Буслаев.

В прозрачной воде видны все валуны, камешки, то бледно-голубоватые, то зеленые. Это на глубинах меняющаяся толща воды придавала им каждый раз новый оттенок. Лодка мчалась так быстро, что Буслаеву порой казалось, будто он съезжает с горы на салазках. Камни нельзя рассмотреть: дно разматывалось нескончаемой пестрой лентой, как под колесами, и гул перекатов, нарастая, напоминал грохот идущего вдали поезда.

На душе тревожно. Несмотря на отчаянную работу веслами, лодка почти не повинуется им. Кажется, только всего и пользы от гребли, что она наращивала и без того сумасшедшую скорость. Но нет — пролетели перекат и, обдаваемые брызгами, прошли у самого буруна, с силой отбрасываемого заломом. Будь лодка неуправляемой, их бы непременно швырнуло на груду мертвого леса — тополей, елок, чозений, лиственниц, спрессованных у берега водой в неразъемную баррикаду. Создав сама себе преграду, вода ярится, налегает; залом пружинит, отбрасывая от себя пенистые валы.

Иногда вслед за перекатом лодку с разлету бросало в кипящие черно-зеленые водовороты. На речной зловещей глубине лодка задрожит, качнется, будто враз за днище ухватились чьи-то невидимые цепкие лапы, и тогда путники получали передышку.

— Ну и река! — воскликнул Молчанов. — По такой меня второй раз плыть не заставишь.

— Держись! — крикнул Буслаев, налегая на весло. — Нажимай вправо. На залом бьет!

— Проскочим, — голос Молчанова потонул в шумном плеске воды, бесновавшейся у залома. Только подлетев почти вплотную, они поняли, почему здесь так буйствует вода. Река делала крутой изгиб и, как в тисках, билась между двумя заломами.

— Бей вправо! Бей!

Ощерившийся корягами залом надвинулся внезапно, сразу закрыв перед путниками все: и дальние сопки, и лес, даже небо. Только мокрые раскачивающиеся, обглоданные водой стволы, Коряги, острые, как пики, еловые сучья.

— Жми!..

Лодка провалилась, а залом, наоборот, вырос из воды. Толчок — и, вскипая белой пеной, поднялась зеленая волна. Лодку, уже почти затянутую под залом, вскинуло кверху, поставило боком и отшвырнуло в сторону.

Вещи, лодка залиты водой. Но отливать некогда, их тащит на другой залом.

Оба гребца рвут веслами воду, лица побагровели от натуги.



Буслаев видит, как стремительно летит навстречу новый залом. Необычайная ясность сознания. Нет страха, хотя идет борьба за жизнь. Кажется, сейчас хрустнет в пальцах весло, такой мертвой хваткой вцепился он в него.

…Солнце клонилось к горизонту, когда лодку вынесло на Амгунь. Невдалеке от устья, на левом берегу, значился на карте небольшой поселочек.

Свернуть лодку было делом пятнадцати минут. Взвалив на плечи все имущество, путники пешком подались туда. В поселке связь, оттуда можно вызвать вертолет, переговорить с начальником относительно дальнейших планов.

Тропа вывела их прямо к дому. Домик был рубленый, потемневший от времени. Свесив тяжелые головы, стояли на грядках подсолнухи. По жердочкам вился хмель. Перед окнами рос куст георгинов.

Путники сбросили поклажу на поленницу дров. Огляделись. Дверь в сенцы была распахнута.

— Разрешите? — громко спросил Буслаев, переступая порог.

У плиты хлопотала седенькая старушка. Увидев чужих, она кликнула: «Старик, к тебе!» — и, торопливо обмахнув тряпкой табуретки, пригласила присесть.

Из соседней комнаты вышел хозяин — белый, как лунь, сутулый старик.

— Извините, хозяева, что потревожили вас… — начал было Буслаев и, взглянув на старика, вдруг осекся. Минуту он растерянно глядел на старика, а тот, не понимая, чем привел гостя в замешательство, на него. — Авдеев! Евстигней Матвеевич!

Буслаев обнял старика.

— Не узнаешь?

— Господи! Да отколь тебя бог принес? Мать, глянь-ка? Это же Сашка, с которым когда-то ходили соболей искать!

Старик и Буслаев долго хлопали друг друга по плечам, обнимались. Авдеев прослезился и вытирал рукавом глаза. Наконец, когда первая радость улеглась, он стал усаживать гостей.

Пока хозяйка хлопотала у печи, Буслаеву удалось дозвониться по телефону до города и вызвать вертолет.

К его возвращению на столе было полно еды. После работы веслами путники не заставили себя упрашивать — уплетали за обе щеки все, что подавали: и картофель, и жареную рыбу, и сало, и кисель.

— Долго будете в наших краях? — спросил хозяин.

— В октябре назад, — ответил Буслаев. — Думаю, по старой памяти опять вас в экспедицию просить. Мы ведь теперь без проводника остались.

— Вам же через Баджал идти, по сопкам. А там гольцы — ой-ой-ой! Глянешь — шапка валится. Стар я для такого пути. Не осилить. По Амгуни еще провел бы по-стариковски.

— Сиди уж, — одернула его жена. — Ходок!

— А что? — глаза Авдеева блеснули молодецкой удалью. — Почему не сходить.

— По рукам Евстигней Матвеевич. Решено! — воскликнул Буслаев. — Поведете нас на Чукчагирское озеро, а это — все водой и водой…

Они с размаху ударили по рукам.

— Старый… — ворчала старуха. — Из ума выжил. Не намотался по тайге за свою жизнь, что ли?

Разошлись из-за стола поздно.

Утром, чуть свет, Буслаев спустился к реке, к месту, куда должен был выйти с лошадьми Скробов с основной группой.

На берегу лежали перекинутые кверху днищем баты, оморочки. У одной из них возился старик, конопатил щели. Увидев Буслаева, он поднялся, подошел.

— Экспедиция? С Баджала ходи?

Это Дабагир интересовался, где его дочка. Узнав, что она к вечеру будет в поселке и что экспедиция на Баджал больше не пойдет, а будет спускаться по Амгуни, старик обрадовался.

— О, хорошо. Вместе пойдем. Я на Чукчагир ходить хочу. Там мой дом.

— Сам-то ты чем, охотой, рыбалкой промышляешь?

— Охотой, охотой, — закивал головой Дабагир. — Рыбу тоже маленько ловлю: талу надо, собакам кушать надо…

— Ну что ж, значит, увидимся еще.

Глава четвертая

Скробов спешил к Амгуни. Что делать с Егором, если тому станет хуже? Главное, положиться было не на кого. Парнишка-рабочий да Галя, что они понимают, еще ничего в жизни не видели?

Большая часть жизни Скробова прошла в городах. Тамбовская область, Подмосковье, потом Хабаровск. Он привык к возделанной земле, к культурным ландшафтам России, и тайга в первое же посещение произвела на него гнетущее впечатление своей необъятностью, кажущейся непригодностью для жизни человека. Он не представлял себе, как бы сейчас существовали эвенки, не будь постоянной поддержки со стороны государства. Раньше они жили в основном оленеводством, а сейчас оно пришло здесь в упадок. Да и как можно людей, соприкоснувшихся с культурой, заставить вернуться к кочевому образу жизни.

Егор тронул за плечо Скробова.

— Привал надо. Шибко нога болит…

Лошадей остановили. Скробов снял Егора с седла, бережно усадил на сухую кочку.

— Надо маленько ногу развязать, — попросил Егор.

— Потерпи, дорогой, а то кость разойдется, тогда хуже будет. Вот разве ослабить повязку чуточку…

Подошла Галя, и они вдвоем стали осторожно перебинтовывать ногу Егора.

— Ну как, легче теперь? — спросила Галя.

— Маленько не так болит, — улыбнулся Егор.

— То-то! Она у тебя, видать, опухла немного, вот и давит. После еды и крепкого чая Егор повеселел.

— Можно дальше ехать, — сказал он. — К соболевке нога поправится. Опять хорошо ходить буду.

Быстро заседлали лошадей, усадили Егора. Снова марь, перелески, гари. По мере того как отряд углублялся в долину Амгуни, менялся характер растительности. Появились редкие сосняки, гривки наносных суглинков. На этих бедных тощих почвах уже кое-что могло расти: на гарях — розовая кипень цветущего кипрея, плантации малинника и смородины, на марях — голубика, а там, где огонь обошел сухие места, — брусника.

Но все эти переходы от одного вида к другому совершались неприметно, и Скробову казалось, что караван не движется вперед, а просто топчется на месте. Иначе, почему все те же сопки маячат по сторонам, та же марь, редкие угнетенные лиственницы, обвешанные лишайниками, зеленое море багульника. Все то же самое, что было утром, что будет завтра весь день. Даже коршун, повисший в небе, казалось, тот самый, что висел утром. Пристальный, слепящий глаз солнца неустанно следил за движением белых облаков, едва заметно плывущих с запада на восток. Тишина. Душная, дремотная тишина…

Караван вышел к топкому ключику. Еще в прошлый раз экспедиция долго билась здесь с переправой: рубили и настилали кусты, развьючивали лошадей. Но тогда были мужчины, с ними было не страшно, а теперь? Скробов осмотрелся. Юноша эвенк уже снимал вьюки со своей лошади.

— Что будем делать, Степан Фомич? — спросила Галя.

— Придется, наверное, таким же порядком… — ответил Скробов.

Он перенес Егора на другую сторону ключа, усадил и вернулся. Лошади тянулись к вейнику — они несколько дней не наедались травы и теперь жадно хватали ее.

Чуткое ухо Гали уловило не то далекий выстрел, не то гул.

— Слышите? — обратилась она к Скробову. — Стреляют.

— Нет, показалось.

— Я слышала. Надо выстрелить, Степан Фомич. Может, это наши вышли навстречу!

Скробов взял дробовик, пальнул. Эхо долго перекатывалось по лесу. Теперь все услышали ответный выстрел.

— Наши! — обрадовалась Галя. — Они помогут нам переправить лошадей.

Вскоре путники увидели среди кустарников охотника в кожаной куртке, с карабином и заплечным мешком.

— Роман! — вскрикнула Галя, когда охотник подошел ближе. — Ты как сюда попал?

— Как видишь… Тропой, — отозвался Ермолов, неторопливо освобождаясь от лямок. Поверх мешка был привязан большой глухарь.

— Тебя послал Буслаев? — спросила Галя.

— Никакого Буслаева я не знаю. Обещал твоему отцу, что найду тебя, вот и нашел. Может, сначала поздороваемся?

— Здравствуй, — подала руку Галя. — Как ты нас нашел?

— От меня не скроешься. Надо — под землей отыщу, — отвечал Ермолов.

— Нашел бы ты нас, если бы не беда. Мы бы уже у перевала были, — ответила Галя; ей не понравилась самоуверенность Романа. — По Баджалу на своей оморочке не поплыл бы.

— Пешком догнал бы, — усмехнулся Ермолов. — По следу.

— Значит, знакомые встретились? — спросил, здороваясь, Скробов.

— Да, можно сказать, давние друзья, — Ермолов стиснул в своих железных пальцах руку Скробова и многозначительно взглянул на Галю. Та смутилась. — А что у вас тут? Засели?

— Собираемся переправу делать.

— Это мы в момент! — Ермолов сбросил с плеч куртку.

Роман был настоящий мужчина. Глядя, как ловко управляется он с топором, разделывая поваленные деревья на чурки и перебрасывая их через ключ, Галя довольно улыбалась. Ей даже немного льстило, что ради нее Роман так старается, иначе его бы не заставить, не упросить.

Не успела она сварить чай, как лошади и груз были переправлены через ключ. Роман по-хозяйски подошел к костру. Увидев над огнем лишь один котелок, он разочарованно присвистнул.

— Нет. Так дело не пойдет. — Роман отвязал от мешка глухаря и стал быстро оскубывать его, командуя — Готовь, Галя, ведро. Прибавляй огня.

Скоро глухарь — опаленный, разделанный — варился в ведре. Егор смотрел на Романа, на его крутые, будто литые плечи, мускулистые руки и не мог скрыть своего восхищения.

— Здоровый ты мужик, Роман. Тебе, однако, можно с медведем бороться.

— У меня с ним борьба короткая, — усмехнулся Роман. — Где повстречается, там и шкуру свою потеряет.

«Ну зачем так хвастаться», — огорченно подумала Галя. Ей стало неловко за него перед Скробовым, и она переменила разговор.

— Лапшу будем опускать, Роман, или рис?

— Давай рис. Пока мясо сварится, и он упреет!

— А куда вы дальше намерены идти? — спросил Скробов.

— Куда?.. Думал в вашу экспедицию устроиться пока до охоты, да вы вертаетесь.

— Мы только до поселка. Там проводника отправим в город, а сами будем продолжать работу, — сказал Скробов.

— Так, значит, и я с вами, — заявил Роман и тут же добавил: — Не беспокойтесь, не обременю. Куда угодно заведу и выведу, и мясом, рыбой будете обеспечены вот так! — он чиркнул себя ладонью по горлу. — Идет?

— Я не возражаю, — сказал Скробов. — Выйдем на Амгунь, там поговорю с Буслаевым. Думаю, он не будет против.

С каждым километром пути сопки впереди вырастали все выше, виднелись все яснее. Это были отроги Буреинского хребта. Они вплотную подступали к левому берегу Амгуни. Вскоре в просветах между деревьями блеснула вода — караван вышел на широкую амгуньскую косу.

Путникам предстояло переправиться на другую сторону Амгуни через широкий плес. Ермолов собрался идти за оморочкой, которую спрятал неподалеку от тропы, когда из-за поворота показался бат. Скробов издали узнал сидевших в лодке Молчанова и Буслаева.

После коротких приветствий Буслаев сообщил, что вертолет вызван и надо идти к поселку.

— Вот, знакомьтесь, Авдеев, — представил он Скробову белобородого старика. — Нашим проводником будет.

— А я только что хотел рекомендовать, Александр Николаевич, своего. Отличный, незаменимый человек, — сказал Скробов и указал на Ермолова. — Мы засели было в лесу, так он здорово нам помог.

— Двух проводников мы держать не можем, а рабочий нам потребуется, — ответил Буслаев и обратился к Ермолову. — Не возражаете?

Роман молча кивнул. Ему было все равно — в экспедицию он шел не ради заработка.



Вертолет прилетел в полдень.

Посмотреть диковинную машину сбежалось все население поселка. Летчик вышел из кабины. Увидев шагнувшего ему навстречу Буслаева, спросил:

— Где ваш больной? Надо немедленно лететь обратно, иначе не пробьемся через хребет. Видите, что делается.

И он кивнул в сторону Баджала. Над хребтом громоздились высокие кучевые облака, местами укрывая горные вершины. Тучи уплотнялись, и похоже было, что через два-три часа перерастут в ливневые, с вихрями, шквальными ветрами, опасными и порою гибельными для самолетов.

Егор никогда не летал. Он с явной опаской посматривал на вертолет, на летчика.

— Слушай, Буслай, — сказал он, когда пришло время лезть в кабину. — Будешь в городе, говори большому начальнику, пусть Могды не трогает. Не надо переселять на Чекунду. Ты говори так: «Что такое эвенк? Человек, который все время живи в горах. Эвенк здесь родился, здесь вырос, как он пойдет жить другое место? Председатель райисполкома бумагу писал, думал так: эвенки далеко живут, ехать к ним трудно, надо, чтобы они ближе к району жили…»

— Чего ты беспокоишься, Егор? — вмешался Скробов. — На новом месте хуже не будет. Советская власть даст новый дом, огород, станете картошку садить, коров разводить, культурно жить. В районе хотят, чтобы вам, эвенкам, лучше было.

— Зачем так говоришь? — рассердился Егор. — В Могдах тоже есть огород. Картошка, капуста растет. Чего еще надо? Эвенк должен соболя ловить, оленей гонять. Наши отцы по всему Баджалу, по Сулуку ходили. Зимой охотник кругом ходил. Теперь молодые дальние тропы забыли, на Баджал не ходят. Ягель там напрасно растет. Из Могды уйдем, совсем пустой край будет.

Летчик тронул Егора за плечо:

— Полезай, старик!

Егор торопливо сунул руку Скробову, Гале, остальным. Юноша эвенк, назначенный Буслаевым сопровождать Егора в город, уже поднялся в кабину вертолета и тянул старика.

Глава пятая

Вечером над Баджалом полыхали зарницы, коротко озаряя налитые влагой тучи. Глухо и тяжко перекатывался по горам гром.

А ночью, тревожной, притихшей, гулко погромыхивая, пришла гроза. Она обрушилась на поселок неожиданным шквальным порывом ветра, ударила по окнам, по листве, по крышам сочными тяжелыми шлепками дождевых капель вперемежку с градинами. Под натиском шквала застонал, зашумел лес. Ломая молодняк, где-то поблизости рухнула крупная ель и разбудила своим падением людей, животных, птиц.

Буслаев и Молчанов торопливо оделись и вышли на крыльцо.

Из разорванной черной тучи к скале-отстою на берегу Амгуни упала огненная ветвь молнии. Ослепшее небо мгновение молчало, потом с змеиным шипением треснуло, возмущенно зарокотало, рявкнуло в тысячу орудийных глоток, и обвальный грохот покатился по долине.

Гром еще отдавался в сопках, в глазах плыли синие круги, когда зияющие огненные трещины снова пробежали по небу, выхватив лес с заломленными по ветру вершинами, похожий на мертвенно-бледную толпу, замершую в неистовом поклоне.

Не впервые наблюдал Буслаев грозу в горах, и каждый раз тревожно щемило сердце, когда видел необузданное буйство сил природы. Казалось, не тучи, а злые небесные великаны в бешеной схватке мечутся над головой, рассекая небо мечами-молниями. Отступало время, будто не было за плечами прожитых лет, седеющей бороды, а стоит он, маленький, беззащитный, и ждет, что вот-вот его растопчут великаны.

Вспышки молний слабели, стеной надвинулся ливень, и все потонуло в его шуме.

Они стояли в сенцах на пороге, а перед ними с небес низвергался сплошной поток воды, и порывы ветра обдавали их холодными брызгами. Закипели лужи, и пузыри, зарождаясь в полосе света перед окном, уносились мимо крылечка в темноту.

Гроза, удаляясь, затихала, а ливень не унимался. Шумели в лесу невидимые потоки, сквозь чащу пробивавшие себе путь к Амгуни.

Ливень к утру сменился устойчивым затяжным дождем. Ветер гнал с северо-востока низкие серые тучи, больше похожие на клубящийся туман. Дым из трубы падал на крышу и, подхватываемый ветром, стлался по-над самой землей, теряясь в сумеречном сыром лесу.

В избу вошла Галя. Она откинула с головы мокрый капюшон плаща, поздоровалась и поставила на стол водомерную мензурку, заполненную чуть ли не до самого верху.

— Восемьдесят семь миллиметров осадков за ночь, Александр Николаевич. И все еще льет.

— Как в тропиках… Ну, а барометр? Не поднимается?

— Давление на самом низком уровне…

— Значит, погоды скоро не жди? — Буслаев в раздумье зажал в кулак бороду. — Хорошо успели Егора отправить…

— Хорошо-то хорошо, да как мы поплывем? — сказал Скробов. — Прямо не везет нам. Баджал не пропустил — потеряли проводника, теперь жди наводнения…

— Переждем дождь, да и поплывем, — ответил Авдеев. — Амгунь разольется, будет где заломы обойти.

— Как отдыхала, Галя? — поинтересовался Молчанов, которого мало трогали заботы Скробова.

— Спасибо, Юрий Михайлович, хорошо, — вполголоса ответила девушка. — Ночью была такая страшная гроза…

— А мы выходили смотреть. Красиво было…

— Ну нет, — смеясь сказала Галя. — Я зарылась в спальный мешок с головой и не уснула, пока не утихло.

— Вот уж не думал, что ты такая трусиха. Как же ты на лодке поплывешь?

— О! Вы еще многого обо мне не знаете, — с лукавой улыбкой сказала девушка. Нельзя было не залюбоваться свежестью ее влажного от дождя лица, румянцем, белизной крепких ровных зубов.

— Знаю, Галина Петровна.

— А вот и не знаете…

— Знаю, как кое-кто за вами аж на Баджал побежал. Доложили…

— Ой, Юрий Михайлович! — глаза девушки удивленно округлились. — Это вы про Ермолова? Вот уж ни капельки не виновата. Это он с отцом заодно решил ехать, чтобы в экспедицию устроиться, а вовсе не из-за меня.

Молчанов шутливо погрозил ей пальцем, но, перехватив досадливый жест девушки, переменил разговор.

— Вы уже завтракали?

— Нет еще. Печку только затопили.

— Как покушаете, приходите, надо привести в порядок наши записи по нерестилищам. Пока в памяти свежо.

Почти три дня шумел дождь.

Река вздулась, вышла из берегов, а вода все продолжала прибывать. Ложбинками она подобралась к самому поселку и начала затапливать огороды.

Буслаев с Авдеевым, в плащах и резиновых сапогах, пошли на берег Амгуни. Тропа вела через сумрачный пойменный лес: гиганты тополя, осина, ель, пихта, береза, лиственница. Понизу непроходимая чаща из кустарников — малина, смородина, черемуха, шиповник.

Река дала о себе знать гулом воды. По воде плыли свежие, только что поваленные зеленые деревья с корнями, на которых еще сохранилась земля. Несло мусор, коряги, шапки желтой пены. Куда подевался зеленоватый цвет воды. Она неслась мутная, грязная, ошалело вскидываясь на быстрине волнами. Тальники на противоположном берегу гнулись под ее напором.

— Как думаете, Евстигней Матвеевич, пройдем на бате? — спросил Буслаев.

— У меня бат просторный и на ходу легкий. На нем-то проскочим в любом месте. А вот как вы на резине своей, этого сказать не могу.

— О, это отличная штука, — уверил старика Буслаев. — За наши лодки не беспокойтесь, везде пройдут.

Авдеев недоверчиво хмыкнул, но возражать не стал.

Караван лодок отплывал от поселка. Первой отходила резиновая надувная лодка с Буслаевым и Авдеевым. Старик все же доверился столь непрочной на вид посудине. На второй находились Молчанов и Скробов. На большом бате Ермолов и Галя с отцом.

Едва лодки оторвались от берега, их подхватила мутная желтая вода.

Амгунь переживала пору половодья. Как и все реки Дальнего Востока, она не знает весенних разливов — здесь не бывает бурного таяния снегов — и лишь с началом летних муссонных дождей показывает свою силу. Типично горная река, она сразу отозвалась на ливень, в первый же день затопив все галечные косы. Уровень воды, скакнув на полтора метра, продолжал подниматься с каждым. днем. При большом падении река (Амгунь течет с Буреинских гор) в половодье прокладывает в пойме новые рукава, забивает заломами старые, валит на глазах береговой лес.

Резиновые лодки шли бок о бок по самой стремнине. Обгоняя их, проносились зеленые подмытые тальники, коряги. С обрывистого берега клонились деревья. Многие уже ветвями опустились в воду, и их постепенно заносило по течению, обрывая последние корни, связывавшие дерево с землей. Множеством небольших рукавов — бурных ручейков — река пробивалась через лес напрямик. Но основная масса воды, как обезумевшая, летела руслом, с гулом сталкиваясь с заломами, с потоками, несущимися в реку с берегов.

Лодки вынесло на водоворот. Ударила встречная струя, и они, будто споткнулись, сразу потеряли ход. По краям этого огромного водоворота вода кипела, волны беспорядочно бились, размалывая шапки желтоватой пены; кружились, то утопая, то снова показываясь, коряги. Река не успевала сбрасывать приносимую в нее воду. На крутых поворотах Буслаев не раз видел прижатые к кромке частого леса плавины. Все это было непривычно и заставляло Буслаева настороженно следить за рекой.

Увидев залом, он старался отвести лодку к противоположному берегу. Не всегда это удавалось. И все же благодаря усилиям Буслаева лодку проносило мимо залома, возле которого с тяжким гулом бились белые буруны. Заломы часты, на каждом повороте, и от этого неумолчный гул стоял над рекой, заглушая шум ветра, голоса птиц и другие звуки, которыми полна обычно долина таежной реки.

— Сейчас мимо сопки пойдем, — сказал Авдеев. — Опасное место. Сильно отбойная волна у скалы бьет…

— Может, за скалой пристанем? — спросил Буслаев.

— Что ж, пора. А то может случиться, что до ночи и не найдем подходящего места.

С правой стороны подступила сопка с угрюмыми базальтовыми обрывами; казалось, она стоит поперек реки и дальше хода нет, Но река, ударившись о преграду, обходила ее влево. У серых скал, заросших рододендроном и можжевельником, накатываясь, бились волны.

— А-ах, а-ах! — ритмично отваливались от каменной громады мутно-желтые волны напиравшей воды. От тяжких всплесков, казалось, содрогаются даже корявые лиственницы, сумевшие каким-то чудом вырасти на замшелых зеленоватых камнях, и лишь сами скалы равнодушно отражали натиск рассвирепевшей реки. Подобно богатырской заставе, они теснили реку — влево и влево, и та с недовольным гулом вздымалась громадными, метровой высоты, валами и летела мимо них.

Буслаев внимательно вглядывался, отыскивая между мрачными скалами какой-нибудь распадок, где можно было бы поставить палатку. Но к неприступным скалам нельзя было даже подойти близко: они отшвыривали вместе с водой от себя все, что к ним подплывало. Но вот и последняя скала, за которой сопка отодвигается от реки.

— Держим вправо! — крикнул Буслаев и налег на весло.

За скалами стоял густой незатопляемый ельник. Лодки пересекли стрежень и попали в затишное место, где вода струилась в обратную сторону.

Вылезая на берег, Авдеев ласково похлопал по тугой лодке.

— Надежная штука, оказывается. Пожалуй, безопаснее бата будет.

Стоянка была кстати. Небо снова обложило серыми низкими тучами, начался моросящий дождь.

Пока разгружали лодки, Авдеев запалил костер. Завидев дым, подошел приотставший бат. Все были в сборе и на сухом месте.

…За палаткой нашептывал дождь. Крупные капли сочно шлепались о натянутое полотно. Ермолов прислушался, не высовываясь из-под одеяла: бубнили о чем-то вполголоса старики — Авдеев и Дабагир.

По таежной укоренившейся привычке, он не стал залеживаться в постели: проснулся — вставай, разводи костер. Но старики уже грелись у огня, протягивая над ним руки. Ермолов подошел к ним, присел.

— Опять зарядил дня на два, — проговорил Роман.

— Надолго, — согласился Авдеев. — Вчера здорово поясницу ломило.

Когда все проснулись, было решено осмотреть окрестности лагеря, чтобы составить представление о запасе зверя. Наводнение в долине Амгуни наверняка выгнало его из затопляемого пойменного леса на сопку, на марь. Хоть и не зима сейчас, но крупный зверь все равно оставит след.

Буслаев и Молчанов отправились в мокрый угрюмый лес. Старики сразу после завтрака забрались в палатку. Сидеть одному у костра или валяться без дела весь день скучно. Ермолов взял карабин и тоже подался в лес: авось, подвернется какой глухаришка!

В темном елово-пихтовом лесу почти не было подлеска, травы и те росли вяло. Лишь кое-где виднелся папоротник. Сумрачный лес стоял частый, ровный, жадно простирая к небу зеленые вершины. Это губительно действовало на другие растения, и они не выживали в лесу. Даже собратья — пихточки и елки, отставшие в росте от других, засыхали в этом мраке. Что же касается белых берез, под дружественной сенью которых поднялась когда-то хвойная поросль, то они давно полегли трупами, уступили место другим. Роман намеренно наступал на поваленные березы. Под здоровой на вид белой корой оказывалась мягкая древесная труха: от дерева осталась одна видимость.

«Живут сильные», — думал Роман.

Ему было здорово не по себе. За несколько дней, проведенных в экспедиции, он заметил влечение Гали к Молчанову.

За год после их последней встречи Галя похорошела, стала рассудительнее. Женщина быстрее набирается жизненного опыта, и там, где парню нужны годы, девушке достаточно месяцев.



Последние дни Роман не находил себе места. Ему хотелось побыть наедине с Галей, а она либо была занята, либо уходила с Молчановым. Внимание, с каким Галя слушала Молчанова, случайно перехваченный взгляд, какие-то особые мягкие интонации в ее голосе, обращенные лишь к одному, к сопернику, не давали покоя Роману. Что бы ни говорила Галя, а он видел, что тут не только увлечение работой, уважительное отношение к умному многознающему человеку. Целый год Роман ждал, надеялся и теперь отказаться, уйти из экспедиции? Ни за что. И почему именно он должен отступить, а не другой?

Не отступил же этот хвойный лес, хотя и вырос под пологом белых берез. Нет. Березы оказались слабее. Они умерли, уступив место более сильным.

Роман привык все ставить на практическую ногу. Галя ему нравится, по душе, значит, надо переговорить с ней, и все.

Задумался Роман, забыл ради чего пошел в лес и обалдело глядел вслед глухарю, который с треском неожиданно взлетел из частого кустарника. Прозевал! Роман ругнулся, прослеживая взглядом полет птицы и не трогаясь с места.

Глухарь, будто камень из пращи, пролетел по прямой сотню метров и затерялся в чаще.

— А сгори ты синим огнем, чтоб я тебя искал, — Роман плюнул, поставил карабин на предохранитель и направился к лагерю.

У костра Галя готовила обед. Заправив под берет черную прядь волос, она глянула на Романа и спросила:

— Не видел остальных? Скоро придут?

— Не знаю, — ответил Роман. — Я ходил один.

Устроив немудрящий навес из холстины, которой накрывали в лодке вещи, он наладил огонек вблизи костра и принялся сушить мокрую одежду.

— Слушай, Галя, у меня до тебя серьезный разговор, — проговорил он глухим голосом. — Очень серьезный.

Девушка недоуменно подняла на него глаза.

— Можно задать тебе один вопрос? Только откровенно.

— Говори, Роман, я слушаю.

— А ответишь?

— Можно будет — отвечу.

— Ты любишь Молчанова?

Галя видела, как он мнет в руках веточку, чувствовала, что он волнуется, ожидала любого вопроса. Но этого?.. Галя вспыхнула и отвернулась.

— Люблю или нет, не все ли тебе равно? Что ты мне — отец, чтобы я перед тобой отчитывалась?

— Это ты правильно говоришь — не отец. Только я предупредить тебя хочу, по-хорошему. Зря ты с ним. Вскружит он тебе голову, а кончится экспедиция — укатит в Москву. Только ты его и видела. Был бы еще он парень, а то ведь женатый.

Галя досадливо дернула плечом.

— Мне что Молчанов, что кто другой. Я ко всем отношусь одинаково. Он хороший специалист. Учусь я у него, вот и все.

— Эх, Галя, Галя!.. Неужели ты не понимаешь? Еще в прошлом году, чтобы с тобой встретиться, я на Чукчагир к твоему отцу приехал. Нынче готов был на Баджал идти за этой экспедицией. Ты думаешь, нужна мне эта работа, если бы не ты? — Роман встал, подошел к девушке и продолжал вполголоса: — Охота тебе до самых холодов с экспедицией мотаться? Бросай ты эту волынку. Только скажи, вмиг домчу тебя до райцентра, там распишемся. Все честь честью. Деньжата у меня есть, заживем любо-дорого.

Галя молчала, потупившись.

— Ты не думай, — продолжал Роман и положил руки на плечи девушке, — я тебе не стану мозги крутить, как другие.

— Не надо об этом, Роман, — Галя сняла его руки с плеч. — Не думаю я еще о замужестве. Рано. Учиться еще хочу, погулять. Да и не знаем мы друг друга…

— А что знать? Поживем — узнаем.

— Нет, Роман. Не будем об этом говорить. Поезжай один. Раз тебе эта работа ни к чему, зачем ты будешь томиться в экспедиции.

— Один я не уйду, — угрюмо ответил Роман. — Без тебя мне житья нет. Я тебя не тороплю. Подумай, потом скажешь. Только учти: я так просто не отступлюсь. А станет кто поперек дороги — Молчанов или кто другой, — шею сверну.

— Роман! — Галя гневно сверкнула глазами.

Послышался шорох, голоса.

Галя, красная, принялась подбрасывать в костер ветки. Из лесу вышли Буслаев и Молчанов, мокрые, продрогшие.

— Ох и мокрота, сухой нитки нет! — воскликнул Молчанов, радостно протягивая к огню руки. — А у вас уже обед готов?

Ему не ответили.

Глава шестая

Берега на Амгуни красивы, но, если смотреть каждый день — все те же сопки с лиственничником, те же елово-пихтовые леса, заросли чозении, — места могут показаться однообразными.

Лишь в вечерних зорях природа не повторялась. Каждый раз они бывали по-новому свежи, неожиданны и удивительно гармонировали с окружающим: багрянилось ли небо к дождю, пламенело ли ярким пурпуром к ветреному дню, или тихо, умиротворенно золотилось, обещая на завтра добрую погодку.

Буслаев был неравнодушен к минутам, когда закат венчает пройденный день, и сетовал, что он всего лишь фотограф, а не живописец, не то разве упустил бы такие мгновения, которые так и просятся на картину. Он устроился в лодке поудобнее и следил за дикими берегами.

И оттого, что всякий раз красота ускользала, как дым из горсти, Буслаеву становилось грустно.

…Темный елово-пихтовый лес был затоплен, подмытые деревья полегли в воду и раскачивались под ее напором.

Буслаев заметил, как что-то черное мелькнуло в зарослях сведены. Авдеев тоже увидел и приподнялся.

— Медведь, вроде… — сказал он.

Из-за плавины поднялся на задние лапы небольшой пестун — совершенно черный, как обгорелый пенек, в самый раз для нужд экспедиции — пудов на шесть-семь.



Буслаев схватил карабин, прицелился. Лодку раскачивало. Расстояние до медведя было приличное, метров семьдесят-восемьдесят. Поймать на мушку черную голову с поставленными стоймя ушами было трудно. Выстрел! Буслаеву казалось, что он хорошо выцелил зверя, но медведь прыгнул и, поднимая каскады брызг, бросился в заросли наутек.

— В кого стреляли, Александр Николаевич? — спросил Молчанов.

— В медведя, — разочарованно ответил Буслаев. — Главное, подходящий был, как раз на нашу компанию.

— Ничего, Александр Николаевич, — утешил Ермолов, — тут на ягоде еще не одного встретим. Сейчас такое время, что он на краснотал выходит кормиться. Значит, если попадется, можно стрелять?

— Надо подкрепиться мясом, — согласился Буслаев. — А то называемся охотниками, а впору перейти в вегетарианцы. Не дело.

— Ладно, будем сегодня с мясом, — пообещал Ермолов. — Наделаем таких пельменей — пальчики оближете. Правда, Галя?

Девушка молча пожала плечами.

Ермолов вырвался вперед. На бате можно было развить скорость большую, чем на надувной лодке.

Роману давно хотелось показать свое мастерство, да все не было случая.

Так и плыли: Ермолов впереди, остальные сзади. Пасмурные, дождливые дни сменились солнечными, Амгунь поголубела, присмирела, из-под воды показались галечные, умытые отмели.

Так же резко, как шла на прибыль, вода убывала. Обрисовались берега, обозначились плесы, перекаты.

Второй день — и ничего. Но Роман был опытный таежник и не терял надежды. Сегодня ничего, а там, глядишь, покажется зверь, когда его совсем не ждешь. Поэтому он греб, не ослабляя внимания и примечая все, что делалось по сторонам.

Следы хозяйничанья медведя встречались часто: помятые малинники, заломленные кусты краснотала, уже начавшие багряниться к осени, черемухи с пригнутыми верхушками, на которых было наибольшее обилие ягод. Медведь здесь есть, он ходит, пасется, только не показывается. Жди, когда ему вздумается выйти из зарослей к самой воде!

И Роман ждал, зорко всматриваясь в берега. Карабин лежал у ног наготове.

Роман сидел на носу лодки, Галя посередине, старик Дабагир на корме: у него хотя и маловато силенок, зато он опытный рулевой, а это имеет значение на охоте.

На привалах, во время коротких остановок, Скробов уже не раз подтрунивал:

— Ну как, Роман, где же пельмени?

— Погодите, будут.

Его и самого начало раздражать такое невезение. Надо же — идти в хорошую погоду второй день безлюдной рекой и, как на грех, ни одного медведя. Есть ведь они тут, вот только не показываются.

На широком плесе Роман заметил, что какая-то коряжка вроде плывет не по течению. Он присмотрелся: да, ее все дальше и дальше относило от берега к середине. Острый глаз охотника различил плоскую голову медведя, торчащие уши. Спина едва намечалась над водой тонкой черточкой.

Наконец-то! Сейчас он покажет московским галстучникам, на что способен настоящий амурский зверобой! Почему-то он вел спор лишь с одним Молчановым, который был ему особенно неприятен. Против Буслаева, Скробова он ничего не имел. Александр Николаевич вовсе не плохой мужик, понимает человека и замышляет стоящее дело — сделать охотников не сезонниками, а профессионалами, которым в любое время года будет занятие в тайге. А вот Молчанова он терпеть не может. Тут не к чему таиться. Роман обернулся к Дабагиру, указал на плывущего медведя.

— Давай, нажимай, мафа. Гребем наперерез!

Быстро замелькали весла, бат стремительно понесся наперерез зверю.

Как ни сильно загребали широкие медвежьи лапы, но расстояние между батом и зверем стало сокращаться. Почуяв погоню, медведь прижал уши — первый признак злобного раздражения — и стал еще быстрее работать лапами. Хоть медведь и глубоко оседает в воде — лишь вытянутая голова видна на поверхности, — но он отличный пловец, и, когда приналег, бат начал от него отставать.

Так можно было и упустить зверя. Роман выхватил из-под рюкзака запасное весло и кинул его Гале.

— Греби!

Глаза у него блестели, лицо, шея раскраснелись от натуги, пот выступил на лопатках. Работа в три весла дала себя знать: лодка снова начала настигать зверя. Уже отчетливо виднелась большая голова, прижатые уши, глаза, нос. Зверь был матерый. Он косил глазом, то и дело поднимая верхнюю губу и обнажая желтоватые, в палец, клыки.

Роман знал, всади он сейчас пулю в широкий звериный затылок, медведь камнем уйдет под воду. Тогда — прощай добыча! Весь план заключался в том, чтобы преследовать зверя до берега, а там, когда он станет выбираться из воды, положить его метким выстрелом. Сделать это он должен был на полном ходу, поднявшись в лодке в рост, и так, чтобы все подивились. Роман не раз стрелял таким образом не только медведей, но и оленей и был уверен в себе.

Роман скинул курок с предохранителя. Вынул из чехла и положил рядом с собой ружье и Дабагир: может, и его старая берданка потребуется.

Приотставшие на резиновых лодках Буслаев и Молчанов, заметив, что Ермолов преследует зверя, из всех сил стремились его догнать. Буслаев сожалел, что не может принять участия в медвежьей охоте; да и остальным хотелось посмотреть. Пока бат шел вслед за зверем поперек реки, резиновые лодки смогли придвинуться ближе.

Медведь коснулся лапами косы и зашлепал по отмели, поднимая вокруг себя каскады брызг.

— Стреляй! Чего смотришь! — крикнул Скробов.

Грянул выстрел. Роман выцеливал медведя между лопаток, но во время выстрела лодка коснулась днищем косы и ее качнуло. Случается же такое! Зверь был только ранен.

Ошалевший от страха и боли медведь развернулся и с такой же стремительностью, с какой уходил, бросился на преследователей. В этот ответственный момент у Романа произошел перекос патрона в карабине. Но он не растерялся, выскочил на отмель и, напрягая все силы, столкнул засевший бат, да так энергично, что зачерпнул бортом воду.

— Толкай на середину! — крикнул он Дабагиру и сам уперся веслом. Бат сошел с мели. Его уже подхватило течение. Галя и старик гребли изо всех сил. Но было уже поздно.

Медведь догнал лодку и положил на ее нос когтистую, пудовую лапу. Вот тут, вблизи, Роман, да и остальные могли по-настоящему рассмотреть, насколько зверь был велик и могуч. К чести Гали, надо сказать, что она вела себя, как дочь охотника-таежника — не вскрикнула, не заохала, не бросила весла, только побледнела. Но что говорить о ней, когда даже старик Дабагир из смуглого стал пепельно-серым, а Роман, закинув за плечо карабин, подхватил Галю и бросился с ней в воду, оставив старого негидальца с глазу на глаз с рассвирепевшим медведем.

С тяжелой ношей Роман сразу с головой ушел под воду и не слышал, как выстрелил Дабагир, не видел, как медведь стал заваливаться набок, последним конвульсивным взмахом лапы выломав кусок борта.

Когда Роман всплыл и, отфыркиваясь, осмотрелся, на поверхности реки плыли перевернутый бат, весла, мешки и старик Дабагир, судорожно уцепившийся за лодку. Старик всю жизнь провел на реке, но никогда не купался, не умел плавать и теперь был перепутан едва ли не больше, чем в момент, когда медведь лез в лодку. Зверя не было видно.

Галя, вынырнувшая вместе с Романом, сердито оттолкнула его руку. Она умела плавать и не нуждалась в помощи.

— Греби! Догоняй вещи! — закричал Молчанов и приналег на весла.

Авдеев и Буслаев подогнали свою лодку к опрокинутому бату, втащили мокрого Дабагира. Старик так и не выпустил из руки берданки.

Галя и Роман от помощи отказались, выплыли на берег сами. Вещи были выловлены почти все. Наиболее ценное ради предосторожности всегда привязывали к лодкам. Молчанов и Скробов поймали плывущий бат и подтащили его к косе.

Тут же стали разжигать костер. Мокрые пловцы уже лязгали от холода зубами.

— Где же твой медведь? — допытывался у Дабагира Скробов. — Ты его убил или он со страху утонул?

— Однако, убил. Стрелял прямо голова. Потом он тонул.

— Эх, жаль, — вздохнул Молчанов. — А мы-то собрались поесть пельменей. Жаль!

Роман с ненавистью глянул на него, но промолчал, а Галя обиделась.

— Медведя жалеете, а нас нет. Отец ведь совсем не умеет плавать. Конечно, со стороны смешно, а попробовали бы сами. Вода ледяная.

Она дрожала, посиневшие губы почти не повиновались. Мокрая кофточка и шаровары плотно облепили ее стройную фигуру. Роман не мог отвести от нее глаз.

Но он первый повернулся к ней спиной.

Сушка вещей и ремонт бата заняли два дня. Ермолов и Авдеев выходили на лодке, ощупывали дно шестами, надеясь найти медведя, но напрасно. То ли его отнесло водой, то ли они не могли правильно отыскать место, только надежда на пельмени была утрачена.


Вечерело, когда Буслаев с Авдеевым отправились на солонец. Ермолов, узнав, что охоты не будет, идти отказался; Чего интересного смотреть на зверя? Бить — другое дело. Скробову не хотелось лазить по мари, к тому же возвращаться придется затемно. Буслаев не стал их уговаривать. Чем меньше людей, тем спокойнее — лучше наблюдать за сохатыми.

Разрозненные лосиные следы вывели их на торную тропу. С каждым километром она становилась шире; в нее, как в лесную речку ручьи, впадали тропки с разных сторон. Наконец, лес стал редеть, и впереди открылась поляна, сплошь изрытая, черная, без всякого следа травяной растительности. Здесь они увидели двух лосей. Буслаев замер на месте и сделал знак рукой Авдееву, но было уже поздно: звери заметили людей и мгновенно скрылись.

— Пускай бегут, до ночи далеко — другие появятся, — сказал Авдеев и направился к солонцу.

Солонец. Маленький, едва заметный ключик пробивается из-под земли на поверхность. Ничего примечательного, течь бы ему и течь, но звери нашли в нем полезное для себя — выходы растворенной калийной соли. Берега ключика буквально снесены на площади около гектара. Деревья с обнаженными корнями повалены ветром, избиты копытами. Уцелевшие березки и лиственницы росли только по краям солонца, но и их ожидала та же участь — будут повалены, растоптаны.

— Много же земли съели здесь сохатые, — изумлялся Буслаев, фотографируя солонец. — Сотни тонн!

— Еще невелик солонец. Бывают поболе. В молодости встречал, — заметил Авдеев. — Правда, тогда зверя не столько было. Да чего далеко ходить: перед войной, бывало, поднимешься на Каргаки — есть такая сопка между Чукчагирским и Эворонским озерами, — так сохатых на мари, не поверишь, штук до сорока иной раз насчитаешь. А теперь, говорят, и там мало стало. Экспедиции ходят, постреливают, да и охотники с Кондона наезжают, рыбаки, тот убьет, другой… Ну, да что там, — махнул он рукой. — К тому идет, что крупному зверю на земле скоро не жить. Разве только приручат его.

— Лось привыкает к человеку хорошо, — согласился Буслаев.

— Зверь добрый, неприхотливый. В_любом месте пройдет, где ни на лошади, ни на оленях. И корма ему заготовлять не надо. Была бы тайга. Эх ты, глянь-ка, — и Авдеев указал на след громадного быка, оттиснувшего свои копыта на глине. — Вот это бычок! Полтонны потянет. Грузный зверь, а по такому болоту бредет, где человеку не пройти.

Они нашли место посуше, настелили веток и присели. С западной стороны к солонцу подступала марь, хорошо просматриваемая на километры. В свете угасающего дня она казалась привольной равниной, лишь кое-где утыканной небольшими чахлыми лиственницами. По соседству с темной глухой тайгой открытые пространства ласкали глаз. Но Буслаев знал, что это самая трудная для освоения земля. «Богом проклятая», — так назвал ее как-то Авдеев. И это верно.

Мари не успевают оттаивать за короткое северное лето на всю глубину и заболачиваются, покрываются толстым слоем мха, осокой, вереском. Нет ничего труднее, как идти по мари летом. Только сохатые да северные олени чувствуют себя на ней сходно.

Комары и мошка нащупали людей, с тонким гудением закружились над ними. Буслаев достал из кармана флакончик с отпугивающей гнус жидкостью, натерся сам и протянул Авдееву.

— Не хотел мазаться, да иначе не вытерпеть, — сказал он. — По такому запаху зверь нас издали учует, если подойдет с подветренной стороны.

— Ничего, зато сидеть спокойно будем. То на то и получится, — сказал Авдеев. — А ну, глянь, у тебя глаза острее, вроде лосиха с телком идет…

Буслаев присмотрелся и увидел черный силуэт зверя, возвышающийся над ерником. Чуть позади мелькало пятно поменьше — теленок. Вскоре они очутились на краю солонца. Лосиха замерла на месте, принюхиваясь.

— Ветерок на нас, не чует, — прошептал Буслаев, но Авдеев толкнул его локтем: «Молчи!»

Лосиха поводила поставленными кверху длинными ушами и, убедившись в безопасности, принялась поедать сырую глину. Она выгрызала ее среди кореньев и камней и запивала водой, выступавшей на поверхности солонца.

Теленок тем временем смело вышел на середину солонца и направился к людям, ничего не подозревая об их присутствии. Он прошел в нескольких шагах от них, не повернув маленькой горбоносой головы. Был он еще мал, неуклюж, на тонких высоких ножках и, как всякое малое дитя, забавный. Буслаев умилился, глядя на него. Да и у Авдеева глаза сощурились в улыбке. Надо не иметь совершенно сердца, чтобы поднять ружье на такое безобидное и беззащитное существо. Помахивая головой от надоедливого гнуса, теленок достиг опушки и углубился в лес. Солонец его не интересовал.



Лосиха наконец заметила отсутствие теленка и забеспокоилась. Она «стригла» ушами, наставляя их то в одну, то в другую сторону, и всматривалась в заросли, куда скрылся лосенок.

Буслаев тихонько достал фотоаппарат, открыл побольше диафрагму и стал ловить видоискателем зверя.

Теленок не появлялся, и лосиха направилась по его следу. На середине солонца она уловила незнакомый подозрительный запах и насторожилась. Глядя темными выпуклыми главами, она медленно подходила к людям, которые застыли, как две темные коряги.

Буслаев видел приподнятую горбоносую голову лосихи, трепетные ноздри, тревожно наставленные уши. «Пятьдесят шагов, сорок», — считал он в уме, не шевелясь. Можно было представить себе, что чувствовала лосиха, чуявшая незнакомый резкий запах и не знавшая, живые это существа — враги или причудливые переплетения корневищ.

«Тридцать… ближе не подойдет…» — Буслаев нажал спуск. Слабый щелчок аппарата раздался в тишине подобно выстрелу. Лосиха вздрогнула и крупной рысью понеслась в сторону.

— Уф-ф! — перевел дух Авдеев. — Думал, не выдержу, аж глаза заслезились. Ведь она что делает? Смотрит прямо в зрачок и идет. Ну, думаю, моргни только — она заметит. Тогда поминай как звали.

Буслаев смеялся, довольный:

— Ну как, Евстигней Матвеевич, интересная охота с фотоаппаратом?

— Да, это потрудней будет, чем запалить из винтовки в бок сохатому за сотню метров. Да ты глянь, она еще остановилась, все не верит!

Лосиха на опушке обернулась, словно бы за тем, чтобы убедиться, нет ли за ней погони, и углубилась в лес неслышным пружинистым шагом.

Солнце медленно погружалось за напитавшуюся багрянцем марь. От последних лучей едва приметно потеплела белизна стволов у березок, гуще стала зеленая листва. Синеватая полоска тумана с$ала растекаться над солонцом, воздух заметно посвежел, напитался сыростью. Буслаев уже хотел подняться, чтобы идти на бивак, когда послышался треск, и крупный сохатый — бык — появился на краю солонца.

На большой горбоносой голове красовались еще неокрепшие ветвистые рога. С подбородка свисала темная борода с «серьгой» — небольшим кожным наростом на конце, который болтался, как какой-то привесок. Буслаев, глядя на лося, сожалел, что таежный красавец заявился столь поздно и его уже не заснять. Но понаблюдать стоило. Вскоре к пасущемуся быку присоединились еще два. Звери расхаживали по солонцу без всякой осторожности. Неизвестно, сколько бы они лакомились солоноватой землей, если бы не лось, шедший к солонцу с той стороны, где сидели в засаде люди. В темноте зверь близко подошел к ним и вдруг уловил запах мази. Он с шумом тут же бросился наутек, ломая молодой осинник. Его испуг передался остальным. Лоси скрылись.

Буслаев поднялся, размял затекшие в коленях ноги.

— Что ж, посещают солонец неплохо. Зверь есть.

— Это так, — согласился Авдеев. — Да надолго ли его хватит?

В лагерь они вернулись поздно. Все уже улеглись, в костре догорали головешки.

Глава седьмая

На Чукчагирское озеро можно попасть разными путями: по воде и по суше. Если по воде, надо плыть на лодках до устья реки Ольджикан и по ней в озеро. Путь этот длинный, и на резиновой лодке его не одолеть, потому что почти полторы сотни километров придется идти против течения. Для тех, кто спускается с верховьев реки, есть другой путь на Чукчагирское озеро — более короткий. Неподалеку от притока Амгуни — Нилана есть перешеек к озеру. Лодки перетаскивают волоком, по сухому — так много скорее и ближе.

Амгунь все еще оставалась горной рекой, хотя и размахнулась на плесах вширь. И если еще спешила вода, так потому, что не могла иначе после разбега. Перед самой деревенькой Каменкой в мутную воду слева ворвался приток — горная река Нилан, прозрачноструйная, зеленоватая. За ней Амгунь превращалась в равнинную реку, довольно глубокую, пригодную для малых транспортных судов.

Авдеев держался правого берега, чтобы не пропустить места, где перетаскивают лодки на озеро.

У небольшого ручья, впадавшего со стороны сопок, он скомандовал подчаливать, и лодки одна за другой пристали к берегу.

— Кажется, это и есть дорога на волок, — обратился Авдеев к Дабагиру. — Ты должен лучше меня дорогу домой знать.

— Верно, верно, — закивал Дабагир. — Сначала ключик. Потом маленько сопкой ходи. Там Чукчагир.

По ручью двигались, отталкиваясь шестами. Дабагир с Ермоловым сразу ходко ушли вперед на бате. Остальным предстояло познать, насколько неудобны резиновые надувные лодки, когда приходится идти против течения.

Когда они подошли к началу волока, там уже был разбит табор. Бат был вытащен из воды и перевернут кверху днищем.

— Можно свертывать лодки? — спросил Буслаев.

— Да. Отсюда все на себе, — ответил Роман. Он был очень деятелен, уже успел поставить палатку, приготовил таган, только вешай на огонь ведро и вари. — Тут грибов уйма, Александр Николаевич, — сообщил он. — Галя пошла собирать…

— О! Это я люблю, — ответил Буслаев.

После ужина долго не ложились спать. Сидели у костра, беседовали. Дабагир, попыхивая трубочкой, глядел на огонь. Слушая неторопливую беседу, он вспоминал прошлую жизнь.

Да, раньше зверя было больше, птицы больше, но даже в годы изобилия дичи голод нередко приходил в юрту охотника, потому что одна охота не обеспечивала потребностей человека.

— Еще Энгельс высказал мысль, что племен, которые занимались бы только охотой, не существовало, — заметил Скробов.

— Безусловно, — согласился Буслаев. — Но для многих северных народностей охота является основным занятием.

— У меня все тверже складывается мнение, что охота изживает себя, — продолжал Скробов. — Эвенки, негидальцы, нанайцы должны развивать животноводство, земледелие. Я не пророк, но поверьте моему слову, все наши охотничьи колхозы рано или поздно придут к тупику. Ведь даже на виду одного поколения произошло заметное сокращение численности зверя. А что будет дальше? Только сельское хозяйство имеет будущее. С помощью науки оно с каждым годом будет все дальше продвигаться на север. Вот вам ответ на все ваши поиски путей развития северных районов.

— И как это вы с такими убеждениями пошли в охотоустроительную экспедицию? — съязвил Молчанов. — Вам бы заниматься землеустройством на Кубани.

Но Скробова не так-то легко было сбить с позиции, если он на ней утвердился.

— Участие в экспедиции помогло мне разобраться 6 существе вопроса.

Буслаев усмехнулся, а Молчанов не стерпел:

— А я держусь другого мнения. Зачем коверкать уклад жизни людей прежде времени? Что-то когда-то будет, а мы начнем гнуть и ломать. У местных народностей накопился огромный опыт освоения таежных просторов. Это врожденные кочевники. Советская власть должна им помочь, снабдить всем необходимым, и пусть они себе кочуют, осваивают Север. Правильно я говорю, Александр Николаевич?

Наступило молчание. Все смотрели на Буслаева, а тому не хотелось вступать в спор и огорчать своего молодого друга, который, как и Скробов, был неправ. Но и молчать он не мог.

— Дорогой Юра! Возврата к старому нет. Кочевье не вернется так же, как не может человечество вернуться к бронзовому веку. В эвенкийских и нанайских селах будет все, что необходимо современному человеку: школа, больница, клуб, ясли, магазин. Конечно, будет и сельское хозяйство, но основным занятием все же останутся охота, рыболовство, оленеводство. Только подходить к этому надо не по-кустарному, а создавать охотничье-звероводческие промхозы, оснащенные техникой наших дней — вездеходами, вертолетами, рациями.

— Опять клоните к тому, — возразил Скробов, — что государство дай, а отдача?

— Отдача будет в первые же годы. Не забывайте, что пушнина — это валюта, и государство, принимая ее от охотников по твердым закупочным ценам, получает значительную прибыль и имеет возможность поддержать промыслы лучше, скорее, чем вливая эти средства в маломощные колхозы.

— Александр Николаевич, — спросил Ермолов, — значит, колхозов не будет? Или как понимать?

— Там, где будут созданы промхозы, они сольются с ними. Промысловик, охотник это станет профессией человека. Вернее будет — назвать его заготовителем, потому что, в зависимости от сезона, ему придется быть и охотником, и рыбаком, и сборщиком ягод, грибов, орехов, лекарственных растений.

В этот вечер Роман засиделся у костра допоздна. Ему рисовались картины будущей жизни. Не надо таиться от людей. Что добудешь — сдавай на законных основаниях, И тебе же еще почет и уважение. А кто лучше его знает тайгу? Кто сумеет больше собрать, добыть? Тут бы его никто не обошел! В мечтах рядом с ним была Галя, и от этого мечты приобретали особую, волнующую значимость. Такого раньше с Романом не бывало.

— Ночная птица, — укладываясь спать, с усмешкой сказал о Романе Скробов.

— Молодой, — отозвался Авдеев голосом, по которому было не понять, порицает он Романа или завидует ему.


Утром собрали все имущество: снаряжение, продукты, лодки. Получилось много — за один раз не поднять.

— Придется сделать два рейса, — сказал Буслаев и стал распределять, кому что нести. Стариков хотели освободить от ноши, но те уперлись: с какой стати они пойдут порожняком?

Широкая тропа шла на подъем недолго; спуск оказался значительно большим. Скробов сначала недоумевал, но потом, рассмотрев карту, понял, в чем дело: уровень воды в озере был почти на тридцать метров ниже уровня воды в Амгуни, хотя общая длина водораздельного перешейка не превышала четырнадцати-пятнадцати километров.

Тропа вывела путников к небольшому заливу это уже Чукчагир. Погода стояла тихая, солнечная. Озеро лежало вдали бескрайнее, объятое дремой. Дыхание осени уже опалило пожухлые заросли осоки и вереска, тронуло золотом березняки, осинники, приглушило темную зелень дубняков, курчавившихся по дальним сопкам. Над озером и заливами перелетали во множестве утки, кувыркались в небесной голубизне крачки, степенно проплывали над водой крупные полярные с серебристым отливом чайки. В вышине кружили коршуны.

Путники сбросили с взмокших плеч груз, отдохнули и подались за оставленным у ручья имуществом. Авдеев и Дабагир остались, чтобы приготовить обед.

Вторым рейсом перетаскивали бат. Впрягшись в лямки и придерживая долбленую лодку за перекладины, тащили ее втроем: Галя, Ермолов и Молчанов. На тропе лежали подгнившие старые лежки, брошенные много лет назад. По ним, как по валкам, бат скользил довольно легко. Возможно, это только так казалось, потому что силы Ермолова были не меряны. К тому же он вступил с Молчановым в негласное соревнование. Порой Гале становилось даже не по себе; она старалась помочь, но чувствовала, как мужчины то и дело тянут ее вместе с батом.

Она уважительно посматривала на могучую спину Романа с бугрившимися под рубахой мускулами. Где с ним было соревноваться Юрию. Он красивый, волевой, но намного слабей. Исход соревнования решился очень скоро. У Молчанова взмокла спина. Он стал спотыкаться, тянуть рывками. Галя, шедшая следом, видела, как мелко дрожат у него от напряжения пальцы, вцепившиеся в перекладину.

— Роман, передохнем! — крикнула она.

Тот на ходу повернул к ней красное от натуги лицо, коротко бросил:

— Отпусти, без тебя доволокем!

— Куда спешить? Перекурим! — поддержал Галю Молчанов.

Роман остановился, снял с плеча лямку.

— Что же, можно и перекурить! — он довольно усмехнулся и опустился на бат.

Подошли приотставшие Буслаев и Скробов.

— Ну и здоров же ты, Роман, — сказал Скробов. — Тебя одного впрячь, и то бат дотащишь.

— Запросто, — ответил Роман. — Охотницкое дело такое — все на себе. В тайгу — на себе, из тайги — на себе. Убьешь медведя или сохатого, не будешь же по десять раз туда-сюда ходить. Навалишь поболе, да и прешь. Это городские думают: охотнику в тайге не жизнь — разлюли малина, ходи постреливай… А заставить бы другого за зверем побегать, померзнуть да еще впустую, не то бы запел. Вот Александр Николаевич, должно быть, знает, не даст соврать.

— Устраивался б на работу в поселке, — неожиданно сказала Галя. — Кто заставляет тебя сидеть в тайге? И легче, и к людям ближе. А то, как мой отец, — один и один.

Ермолов насмешливо скосил на нее глаза:

— Все захотят на легкие хлеба, кто тогда в тайге останется? Да и не нужен мне этот поселок. Вонища. Воздуху не хватает. Только я так думаю: если уж я в тайге живу, дай мне и заработать, чтоб меня каждая копейка за глотку не хватала. Иначе что за интерес.

— Погоди, Роман, — хлопнул его по плечу Буслаев. — Вот организуют промхоз, будет тебе заработок, будет интерес.

Наступила лучшая пора в приамгуньских местах — осень, когда стихают летние муссонные дожди и начинается золотой листопад, продолжающийся до самых холодов. Вечер выдался тихий. В бирюзовом небе жарко пылали узкие полоски облачков. На верхушках деревьев еще пламенел прощальный румянец садящегося на покой солнца, а сумеречные тени уже накрывали землю. Только водное зеркало продолжало излучать свет, соперничая в яркости с небом.

Ужин был окончен, посуда убрана, и Галя отдыхала. Мужчины о чем-то толковали, а она сидела и, прищурив черные глаза, смотрела на озеро. Зеркальную поверхность залива синими штрихами прочерчивали всплески рыб, но девушка не замечала этого. Мысли ее были далеко. В последнее время она все чаще пребывала в тихой задумчивости. Как просто и легко было, пока не появился в экспедиции Роман. Была она, мечты и он — самый хороший, самый красивый, самый умный, которому в душе она уже выставила лучшие оценки, какие только может получить человек. Выставила, а он даже об этом и не догадывался, шутил, посмеивался. И никто, ни одна душа пе догадывалась, отчего лучатся радостью ее глаза и горит румянец на щеках. А появился Роман, и все заметили его неловкое ухаживание, стремление оказаться с ней наедине, и сама она поставлена перед выбором: кому отдать предпочтение.

К Юрию ее влекла какая-то иная, волнующая сила. Если он уходил бродить в тайгу с Буслаевым, становилось скучно, словно пустел табор. Зато стоило услышать голос Молчанова, и хотелось смеяться, привлечь его внимание.

Юрий всегда был шутлив, помогал ей, однажды перенес ее с берега в лодку на руках. Вот почему дрогнуло ее сердце, когда Молчанов поднялся посреди беседы и пригласил сходить вместе на вечерний перелет.

— Хорошо, Юрий Михайлович, — как можно спокойнее сказала она и неторопливо поднялась. — Надолго пойдем? Одеваться потеплее?

— Думаю, на часок-полтора. Вечер хороший, должна на зорьке утка лететь…

Все было прекрасно: вечер, люди. И вдруг эту гармонию нарушил голос Ермолова:.

— А меня возьмете, Юрий Михайлович?

Галя испуганно глянула на него, но Ермолов, криво усмехаясь, смотрел на Молчанова.

— Пойдем, — ответил тот. — Только как же с ружьем? Одно на двоих?

— А вы не беспокойтесь, — сказал Ермолов. — Я с карабином. Может, гуменник налетит.

Они шли извилистой тропкой, вытоптанной лосями, к небольшому озерку, обрамленному сочнозелеными водолюбивыми травами — вахтой, диким рисом и густым, по пояс, вейником.

Роман пытался завести с Галей разговор. Она отвечала односложно, вяло. Роман понял, что самое лучшее для него — дальше не идти.

— Стать, что ли, здесь? Может, подфартит. — Он остановился среди мелкого осинника, огляделся: — Вроде ничего, стрелять можно будет.

— Место хорошее, — согласился Молчанов. — Мы тоже далеко не пойдем, по другую сторону в березнячке станем.

Березнячок на заболоченном сыром месте был редковат и хил. Усыхающие деревца роняли пожелтевшую листву. Молчанов критически огляделся и остался недоволен.

— Даже замаскироваться негде. Давай сядем вон на ту поваленную березку, — предложил он. — Все не на голом месте. Хоть со спины ветками будем прикрыты.

Галя согласилась. Они уселись на поваленное деревцо.

Тишина. Звенящая тишина. Галя чутко прислушалась. Лес, озеро, травы — все вокруг безмолвствовало, и ей показалось, что они остались с Юрием совсем-совсем одни. Она зябко поежилась.

— Тебе холодно? — спросил Юрий. — Садись поближе.

Она послушно подалась к нему. Вот так бы сидеть до глубокой ночи, и ничего больше не надо. Юрий пытливо заглянул ей в глаза и спросил — разве таких слов она ждала? — о Романе:

— Что это ты его сторонишься? Он с тебя глаз не сводит, а ты на него никакого внимания.

Галя досадливо передернула плечами: ей не хотелось даже думать об этом.

— Ермолов тебя любит, у него к тебе серьезные чувства.

— Может, у него и серьезные, да у меня к нему никаких. Ему нужна жена, хозяйка в доме.

— А разве ты была бы плохой женой? — спросил Молчанов.

— Забраться с ним в тайгу, в глушь, похоронить все мечты?

— А какие у тебя мечты?

— Учиться хочу.

— Чтобы уехать потом куда-нибудь на Каспий?

— Зачем? Вернусь на Чукчагир. Тут можно такое рыбное хозяйство наладить!..

Молчанов схватил Галю за руку.

— Тс-с!

Над самой землей неслись утки. Они почти сливались с потемневшими сумеречными кустами и, только когда взмывали вверх, становились видны на фоне светлого неба. Юрий вскинул ружье, но выстрелить не успел, лишь повел стволами вслед за стаей.

— Далеко, — пробормотал он.

Ничего не было сказано, а прежнего настроения не стало. Словно прошла между ними холодная волна и смыла возникшую теплоту. Гале казалось, что она очнулась от сна и вдруг увидела невзрачные кустарники, болото, сырость под ногами, себя — в синем берете, опаленную солнцем, в замызганных сатиновых шароварах и резиновых сапогах. И не было больше тишины: издали, приближаясь, доносилось гоготанье гусиной стаи, завидевшей воду и почувствовавшей конец долгого пути.

Молодые гуси совершали свой первый перелет, радовались близкому отдыху. Они расправили крылья, чтобы спланировать и с громким плеском опуститься на черную поверхность уютного кормового озерка. Они уже снижались, когда вожак заметил притаившихся людей, тревожно загоготал, и стая, будто подкинутая, взмыла вверх. Строй смешался, словно наткнулся с ходу на невидимое препятствие.

Блеснули огоньки выстрелов. Гуси, перекликаясь, уходили. Молчанов выкинул стреляные гильзы, продул стволы. Синий дымок, растекаясь, полз над кустами.

— Гуси! А у меня четвертый номер, — сказал Молчанов. — Я хотел подпустить поближе, а они заметили. Ты, наверное, шевелилась?

У Гали пропал весь интерес к охоте.

— Пойдемте на табор, Юрий Михайлович, — попросила она. — Холодно стало.

— Постоим еще немного. Неудобно без ничего возвращаться. Скажут, не на охоту, а на свидание ходили.

Он засмеялся и, шутливо обняв ее, хотел посадить к себе поближе, но Галя заупрямилась, осторожно, чтобы не обидеть, но настойчиво отвела его руки и осталась стоять.

— На Чукчагире придется нам здорово поработать, — сказал Молчанов совершенно иным, серьезным тоном, поняв, что прежнего состояния не вернуть. — Там много гибнет карася, а причина неясна: то ли от замора из-за нехватки кислорода в воде, то ли от заболеваний. Мне кажется, дело в каких-то гельминтах. Придется позаимствовать сети у твоего отца.

— Хорошо, Юрий Михайлович, — покорно сказала Галя.

— Возможно, рассадником заболевания является какая-нибудь другая разновидность рыб, чайки или даже ондатра. Будем отстреливать, ловить, собирать на анализ погибшую рыбу.

Они разговаривали вполголоса, чутко прислушиваясь, не раздадутся ли где снова голоса гусей или шелест утиной стаи. Заря гасла. Восточная половина неба была охвачена холодной голубизной. Молчанов уже хотел идти к палатке, когда до него донеслись отдаленные непонятные звуки. Словно ветром дунуло в серебряную трубку, и она отозвалась глубоким, вибрирующим стоном.

— Слышишь?

Звуки донеслись яснее.

— Это лебеди, — сказал Молчанов.

Лебеди летели с севера. Цепочка белоснежных крупных птиц, подрумяненных светом зари, показалась из-за ажурных вершин березняка, в котором скрывались Юрий и Галя. Медлительно взмахивая могучими крыльями, они скользили над землей, уже погрузившейся в сумерки. Трубные голоса птиц звучали неподражаемо, словно они с грустью прощались с привольными родными местами, оповещали все живое о неотвратимо надвигавшихся холодах. Сердце Гали тоскливо сжалось. Она не могла объяснить, что поразило ее больше — красота ли воздушных странников, или воспоминания о легендах, с которыми всегда связывают люди лебедей, как единственных живых существ, способных уходить из жизни с песней о любви.

Глава восьмая

Роман не впервые думал о своей несуразной жизни. Что он видел? Охота, скитания по тайге в поисках добычи, курные зимовья или замызганный полог накомарника над головой. Вечно в нестиранном, небритый. Если подвезет когда, все равно денег надолго не хватало: до первой поездки в райцентр. А там — пьяный кутеж, женщины, которых и в лицо-то не всегда упомнишь. Налетело, прошумело, с грохотом, с треском пронеслось, и снова тайга.

«Эх, не думал, что по-другому жить можно, — с досадой размышлял Роман. — Чем Молчанов лучше меня? Только тем, что учен да язык подвешен лучше? А липнет девка к нему, не оторвешь».

Не впервые сравнивал он себя с Молчановым, внимательно присматривался к сопернику и с досадой замечал его превосходство. Конечно, если бы дело касалось охоты, рыбалки, тайги, тут Романа никто не обошел бы. Но разве это сейчас решает? Жизнь прошла мимо Романа стороной, и что он может рассказать о ней интересного? Как убить зверя да обвести вокруг пальца приемщика пушнины? Какой девушке это интересно?

В палатке Роман долго ворочался, не мог заснуть. Он прислушивался к храпу мужчин, сонному бормотанию Гали, которая лежала с краю, через одного от него, в спальном мешке. Видно, снились девушке счастливые сны, потому что она вдруг засмеялась. Много бы отдал Роман за одно проявление доверчивости, только за право тихо приласкать эту непокорную диковатую девчушку. Пусть бы она просто лежала головой на его руке, и ничего больше…

Не заметил Роман, как явь стала путаться со сновидениями. Будто идет он с Галей рука об руку по берегу озера, и вода перед ними тихая, гладкая, как зеркало, и плывет к ним издали пароход. Белый, красивый. А они идут и идут, и так хорошо обоим.

… Утром, чуть свет, он поднялся и стал готовить завтрак. Занимался ясный день, и пока не разгулялся ветерок, надо было успеть пройти озером к устью Ольджикаиа, где у подножия сопки стоял домишко старика Дабагира.

Обследовать крупнейшее озеро Приамурья на простых лодках нечего было и думать. Для этого не хватило бы ни сил, ни времени. Буслаев знал это и предусмотрительно с одного из контрольных пунктов связи дал телеграмму в Хабаровск с просьбой подбросить на Чукчагир подвесной мотор, бензин и кое-что из продуктов.

А пока они плыли, придерживаясь низкого заболоченного берега. Резиновые лодки подвигались плохо, отставали от бата, а тут еще поднялся, правда, небольшой, но настойчивый северо-западный ветерок и стал относить лодки к середине озера. Справиться с ним не было никакой возможности. Легкие надувные лодки гнало по ветру. Оставалось пересечь озеро, положившись на волю ветра, а там — что будет. Посреди озера маячили островки. В случае опасности можно было пристать к тому, который окажется поближе. Островки были большие и малые, покрытые густым лесом. Один из них напоминал полузатонувший островерхий шлем. Каково же было удивление Буслаева, когда на вопрос, как называется этот островок, Дабагир ответил:

— Шапка Мономаха.

— Откуда такое название? Что негидальцы могли знать о Мономахе?

— Раньше на Чукчагире русская рыбалка была. Русские говорили: Шапка Мономаха. Наши люди, тоже так называй. Озеро хорошее, — говорил Дабагир. — Русские рыбу ловили, негидальский колхоз ловил, всем хватало. Потом колхоз на Амгунь переселили. Русские тоже ушли. Один я на озере жить остался. Одному плохо жить — скучно. Летом в район ездил. К секретарю ходил. Просил, пусть земляки обратно на озеро возвращаются.

— Вот, Степан Фомич, — обратился Буслаев к Скробову, — еще один казус.

— По-моему, правильно.

— Что правильно? — недоуменно спросил Буслаев.

— Переселение, — ответил Скробов. — Ну какой прок от какого-то маломощного колхоза? На Чукчагире ли, на Амгуни, все равно дохода от него не жди» Уж лучше пусть живут поближе к районному центру.

— Но это же значит не учитывать жизненных интересов коренного населения, — возразил Буслаев. — Люди обживали таежные массивы…

— Условия везде одни.

— Ну, не скажите! В Хабаровском крае они особые. Тут и промыслы, и влияние летних паводков, и транспортные связи. В нашем крае где попало ставить поселки нельзя. Недаром, когда шло заселение Амура русскими, губернатор Муравьев-Амурский сам выбирал места для переселенцев.

— Э, батенька мой, зачем эти экскурсы в историю? — горячился Скробов. — Ну скажите, к чему здесь, на Чукчагире, деревня? Что здесь делать? Рыбу ловить? Охотиться? Так пошлите зимой сюда несколько бригад, и они обловят все озеро.

— Вы неправы, — возразил Буслаев. — Для Хабаровского края всегда характерны были небольшие поселения. Здесь, по тайге, трудно найти крупные земельные массивы, обычно под пашни пригодны лишь небольшие релки, и такие земли в сочетании с различными промыслами кормили людей. Мы слишком легко сбрасываем такие поселки со счетов.

— Край дает стране пушнину, рыбу, лес, золото, уголь, — не уступал Скробов. — А хлеб всегда был привозной.

— Мы теперь только и надеемся на привозное. Уже Охотское побережье, Камчатка научились выращивать картофель, а под Хабаровском, где растет буквально все, то не выросло, то вымокло, то не успели убрать.

— Что ж, сошлюсь на того же Муравьева-Амурского. Когда он спросил переселенцев, что им мешает, мужик не задумываясь ответил: «Мокрота! И сверху мокро, и снизу мокро». Так что — объективные причины, ничего не поделаешь.

— Э, да что говорить, — досадливо махнул рукой Буслаев. — Смириться легче, чем идти наперекор природе.

Остались позади острова Годбаньки. Справа маячил большой гористый Джалу. Лодки шли бок о бок, подгоняемые слабым ветерком. Озеро расстилалось бескрайнее, чуть взволнованное вблизи, а вдали зеркальная гладь, ничем не потревоженная, сливалась с горизонтом, и казалось, что острова и еле видимый местами противоположный берег повисли в воздухе.

После нескольких часов плавания перед путниками ясно обрисовался пологий, покрытый частым белоствольным березняком мыс Миваки. Ласковые волны с шуршанием лизали галечную отмель, чуть пошевеливая побуревшую траву, прибитую ветром к берегу, выбеленные створки небольших раковин, хрупкие останки рачьих панцирей и светлые тушки снулых карасей. Черные диковатые вороны, потревоженные людьми, рассаживались на верхушках самых высоких деревьев.

Лодки мягко уткнулись в галечную косу. Молчанов выпрыгнул на гальку и, разминая затекшие ноги, воскликнул:

— Чудесный берег! И нигде ни одного следа человеческого. Благодать!

— Мы называем это место Берег Хорошей Косы, — сказал Дабагир. — Здесь ночевать будем, а завтра утром к дому пойдем. Недалеко осталось.



Чистая галечная коса узкой ровной полосой тянулась на сотни метров, теряясь за береговым поворотом. С одного края ее как бы обрезал небольшой каменистый выступ — утес. Черный камень расслаивался на продолговатые кусочки. Волны, пошевеливая их, за столетия стерли острые грани, превратили в узкие брусочки, зализанные со всех сторон. Молчанов уже выбрал ровный плоский камешек и правил на нем лезвие охотничьего ножа.

Камешки! Черные, белые, серые, розовые, желтые, крапчатые… Какого бы возраста ни был человек, он нагнется к ним, чтобы потрогать, поласкать в пальцах гладкую, отполированную поверхность, полюбоваться на расцветку, порой столь неожиданную, что трудно вообразить.

Эта галечная коса живо напомнила Буслаеву детство, крымские берега, напомнила и о том, что скоро месяц, как он из дому. Правда, Оля — жена — привыкла уже к его частым и долгим отлучкам. Летом — экспедиции, зимой — охота. И так каждый год. Привыкла? Нет, скорее, притерпелась, смирилась, как с неизбежным. В этом году, когда узнала, что придется ехать, долго сердилась, потом загрустила, но собрала в дорогу все, что нужно. Уже с рюкзаком за плечами он подошел к ней.

— Ну, Оленька, что привезти тебе из тайги?

— Ничего. Приезжай сам.

На глазах слезы, но ни слова упрека. Понимает, что не удержать бродягу-мужа. Что говорить! Чем дальше, тем труднее и самому уезжать, покидать дом. Может, с годами сердце просит покоя? Или пригляделась за десятки лет тайга? Трудно ответить. Когда спускался по лестнице, все ждал — выйдет, окликнет, сбежит по ступенькам, как прежде, чтобы еще раз обнять. Не вышла. На улице глянул наверх — стоит на балконе. И так тревожно, грустно стало на сердце, будто взял его кто-то в холодные ладошки и сдавил больно-больно. Шел и оглядывался, пока деревья не закрыли балкон, Олю. В последний момент еще раз помахал рукой, потом вздохнул, поправил на плечах рюкзак…

Какое множество самых различных экспедиций ходит по лесам, по горам. Люди, незнакомые с этой работой, считают, что самые главные тяготы — это те, что валит на человека природа: холод, сырость, расстояния, неудобства, гнус, опасности. И мало кто знает, что трудней всего. — расставание, тяжесть, что ложится не на плечи — на сердце.

Буслаев кинул горсть камешков — молочно-белых кусочков кварца с зеленоватыми прожилками, прозрачных, как янтарь, кремушков.

Над водой кружили чайки, не обращая внимания на людей, ходивших по берегу, на костер. Галя хлопотала с ужином, Дабагир и Авдеев сидели у огня, Ермолов ставил палатку. Хмурясь, он сердито, рывками завязывал растяжки. Никому не секрет, что он любит Галю, а вот не везет человеку, не по сердцу он ей, и ничего с этим не поделаешь.

Подошел Молчанов.

— Тут по берегу везде карась дохлый. Дабагир, ты давно здесь живешь, скажи, это всегда так?

— Весной еще больше бывает.

— Почему?

— Наши люди так считают: когда озеро замерзает, подо льдом много газу собирается. Бывает так: бум! — Дабагир взмахнул руками, изображая взрыв, — лед ломает. Ружье так громко не стреляй. Далеко-далеко слышно…

— Понятно. Торфянистые берега накапливают болотный газ, происходит замор рыбы и даже взрывы, ломающие лед! Но это к весне, а летом? Почему летом карась дохнет?

— Не знай.

— Ладно, докопаемся. — Молчанов полез в карман куртки. — Смотрите, Александр Николаевич, что я нашел. Интересные?

Он протянул на ладони несколько камешков.

— Эти черепки — остатки керамики, — всмотрелся Буслаев. — Вроде даже узор какой-то намечен, будто палочкой натыкано. А это осколок халцедона, — указал он на дымчато-серый ребристый камешек. — Твердая порода. Даже вода ничего ему не сделала.

— Но ведь, насколько я знаю, халцедона поблизости нет. Откуда он мог здесь появиться?

— Люди могли занести. Вот если бы ты нашел здесь целый гобийский нуклиус, это было бы прямым подтверждением гипотезы археолога Окладникова о том, каким путем шло заселение Дальнего Востока.

— А разве вот эта керамика ни о чем не говорит? — указал Молчанов на черепки. — Это же посуда была.

— Посуда, — согласился Буслаев. — Остатки керамики находят повсюду. Они свидетельствуют, что давным-давно на земле жили люди, но мало говорят о том, откуда эти люди пришли.

— Мой дедушка рассказывал, — сказал Дабагир, внимательно слушавший Буслаева. — На этом месте тоже люди жили. Давно-давно это было — сюда на Берег Хорошей Косы племя чукчагиров пришло. Человек шестьдесят! На берегу стойбище поставили. Дедушка говорил, в то время люди птицу, зверя стрелой били, огонь из камня добывали. Здесь им понравилось. Озеро хорошее. Рыбы много. Зверя кругом много. Жить можно. Чего еще надо, где лучшее место найдешь? Жить стали…

Дабагир рассказывал, не торопясь, подолгу собираясь с мыслями.

— В стойбище самые красивые девушки были. За ними нанайцы приходили, в жены брали, большой выкуп платили. Случилось так, что высватал богатый нанаец невесту у чукчагиров, выкуп заплатил, к себе на Амур повез. По дороге невеста от него убежала. На Берег Хорошей Косы вернулась. Здесь у нее жених оставался, храбрый охотник. Узнал об этом нанайский старшинка, приехал к чукчагирам, обратно невесту потребовал. Отец ее говорит: «Бери свою жену, да не отпускай больше». Девушка уезжать не хотела, волосы на себе рвала, старшинке все руки покусала. Он ее связал, начал ремнем стегать. Народ собрался. Все ее жалеют, но ничего поделать не могут. Выкуп заплачен. Муж жену маленько учит. Все по закону.

Тогда жених, молодой чукчагирец, не стерпел. Схватил старшинку за ноги, в озеро бросил. Еле живой тот ушел к себе на Амур, собрал весь свой род и вернулся на озеро, за обиду отомстить. Вот на этой косе у них бой был. Все чукчагиры погибли, а несчастная невеста бросилась в озеро, утонула. С этого утеса бросилась, — Дабагир трубкой указал на утес, от которого начиналась коса. — Оттого озеро и зовут Чукчагирским. Наши старики на этой косе человеческие кости находили, каменные топоры, наконечники копий. Если хорошо искать, и теперь найти можно. Потом негидальцы стали на озере жить, только на этой косе стойбища больше не ставили. Берег хороший, а жить никто здесь не хочет.

— А где жили? — спросил Молчанов.

— Много мест есть, где стойбища стояли, — пожал плечами Дабагир. — На острове Нантачкан жили, около Ольджикана жили, на Половинке жили. Там, — он кивнул головой в сторону острова Джалу, — на той стороне озера жили. Завтра к моему дому придем, хочешь, на огороде копай, черепки такие еще найдешь.


Негидальская деревня с Чукчагирского озера давно была переселена на Амгунь. На ее месте бурьян вымахал в рост человека и надежно прикрыл незасеянные поля. Под его защитой тонкие осинки и колючий шиповник — первые разведчики тайги— пошли в наступление на пустыри. Пройдет еще десяток лет, и трудно будет угадать, что на месте диких зарослей жили когда-то люди, смеялись, горевали, строили планы на будущее.



Деревня стояла на хорошем месте, у озера. Высокая сопка надежно закрывала ее от северных ветров. С йершины сопки открывался вид на все озеро, на плавни, на ближайшие горы, и древние люди по достоинству оценили это место. Они могли вовремя издали увидеть врагов, обнаружить пасущегося сохатого, медведя. Эта сопка делала их дальнозоркими, и возможно, что мир отсюда им казался просторней. Сопку покрывал кудрявый, вянущий к осени дубняк, среди которого багрянились клены, а ближе к подножию теснились частые молодые осинники.

На месте деревни остались лишь два строения: изба Дабагира да амбар на четырех столбах. Изба стояла окнами на озеро, и в вечерние часы стекла ее горели огнем. Пусто было на берегу, когда к нему причалили лодки экспедиции. Только две собаки Дабагира (из целой упряжки) с лаем выскочили навстречу.

— Пират, Караул! На место! — прикрикнул на них Дабагир. Собаки узнали хозяина и с радостно виноватым видом закрутили хвостами, словно извиняясь за допущенную оплошность.

В избе было неприбрано и неуютно. Жил Дабагир, нисколько не заботясь об убранстве. Стояла в углу старая-престарая железная кровать. И та осталась от тех времен, когда была у него жена. Сам он довольствовался нарами, на которые была кинута сохатиная шкура. Старый щелястый стол, две грубые скамейки да полуразвалившийся шкафчик, заваленный пустыми гильзами, нитками, ремешками, всякой мелочью, вплоть до скребков для выделки кож, — вот и все убранство дома. Перечень будет неполный, если не упомянуть о чугунной печке, оставленной какой-то заезжей экспедицией.

Ермолову и Авдееву такая обстановка была привычна. К тому же старика влекло к теплу. У печки — не у костра, можно погреть старые кости. А что грязь, так грязь не сало, потер — и отстало. Молчанову изба не понравилась, и он поморщился. От Гали не укрылась его гримаса, и она густо покраснела. Впервые ей стало мучительно стыдно за убогую обстановку, за неуютность в отцовском доме.

— Отец, ну разве можно так запускать избу? — с упреком сказала она.

— Ничего, — спокойно ответил Дабагир. — Веник есть. Сейчас немного подметать будем. Ничего.

Галя энергично принялась хозяйничать.

Прибирая в шкафчике всякую мелочь, она обнаружила груду старых учебников и тетрадей. Галя присела на корточки, развернула первую попавшуюся тетрадь. Сочинение по литературе: «Образ Печорина из «Героя нашего времени».

Печорин. Максим Максимыч, Бэла… Слеза капнула на бумагу. Как давно это было. А отец все хранит, не выбрасывает… Впервые она по-новому увидела отца. Всю жизнь один. Как это, должно быть, тяжело. Пока была деревня, он, отлучаясь на охоту, поручал дочь соседям, родственникам. Потом она пошла в школу. Домом ей стал интернат. Лишь на каникулы Галя приезжала на озеро и тогда могла жить дома, как хотела. Отец ни во что не вмешивался. Его забота была об одном: добыть рыбы, мяса, чтобы и он, и Галя были сыты. Разве она может его в чем-либо упрекнуть?..

На крыльце раздался топот, дверь распахнулась. Мужчины вносили в избу постели, мешки с одеждой и продовольствием. Сразу стало шумно и тесно. Последним вошел Молчанов.

— Галя! — громко обратился он к ней. — Я думаю, мы развернем нашу лабораторию в палатке. Это будет спокойнее. Нам никто не станет мешать.

— Хорошо, Юрий Михайлович, — Галя не поднимала на него глаз.

Ей было все равно, потому что там, где еще недавно цвели розы, теперь лежала опаленная, обугленная пустыня. И все это было сделано даже не словом, а одним непроизвольным движением лица, невзначай.

Глава девятая

Вертолет прилетел во второй половине следующего дня, когда все обедали. Он появился неожиданно, и когда люди выбежали на крыльцо, уже снижался над поляной вблизи домика Дабагира.

Экспедиция получила необходимое: продовольствие, бензин, подвесной мотор «Москва», пачку газет. Ожидаемого Буслаевым письма из дому не было. Расстроенный, расписался он в приемке грузов, поблагодарил экипаж вертолета и ушел в палатку, чтобы побыть одному.

Молчанов, заполучив мотор, радовался, как ребенок. Он бережно перенес его на разостланный тент и принялся за разборку, протирку.

Ермолову и Авдееву мотор был также не в новинку — на таежных реках сейчас редко встретишь человека, который не мог бы запустить мотор, — и они прикидывали, как лучше приспособить его к бату. Необходимо было нарастить борта у лодки, укрепить на корме прочную площадку под мотор. С этой работой, когда под рукой нет ни досок, ни нужного инструмента, они рассчитывали управиться не раньше, чем через день. Таким образом, у остальных выкраивалось свободное время.

Вечер. За окном медленно догорает огненная заря. Дабагир сидит за столом и не спеша посасывает трубочку. На нем чистая сатиновая рубашка, черная с белыми пуговками, и в ней он кажется совсем худым. Острые узкие плечи, маленькие тонкие руки. Буслаев против него прямо-таки медведь. Сидит, облокотившись на стол, устремив сощуренные глаза на огонь лампы. Сивая закурчавленная борода прикрывает сцепленные у подбородка толстые пальцы.

— Наши люди хотят на Чукчагире жить, — вздохнул Дабагир. — Место, где картошку садить, есть. Все растет. Рыбалка хорошая. Надо переселять. В район ездил, говорил…

— Н-да, — Буслаев не смотрит в маленькие глазки Даба-гира. — Все это верно, но не так-то просто.

— А не лучше ли тебе, Дабагир, ехать к сородичам? — вступил в разговор Скробов. — Там колхоз, всегда помогут.

— Я тут родился, тут помирать буду.

Над дверью, на двух вбитых в стену гвоздях лежит тяжелое с березовой рукоятью копье — гида по-местному. Буслаев встал, снял его, в раздумье повертел в руках. Хищно поблескивало смазанное жиром широкое стальное лезвие. Грозное оружие в руках сильного человека.

— Дабагир, ты хоть раз с этой штукой на медведя ходил? — спросил Буслаев.

— Нет, — качнул головой Дабагир, — не ходил. Медведь — сильный зверь. Меня недавно возле самого дома гонял. Думал, совсем пропал. Медведь уши прижал, шибко сердитый был.

Дабагир говорил ровным тихим голосом. Сдержанная улыбка нет-нет да и тронет его губы, блеснут глаза. В такие минуты он становился по-стариковски привлекательным, хотя лицо его красивым не назовешь.

— А медведь тут близко есть? — продолжал допытываться Буслаев.

— Есть. На ближней сопке медведица ходила. Мои собаки ее гоняли. Наверное, далеко ушла. Надо на дальние сопки ходить. Медведь там всегда есть. Сохатый тоже.

— Зачем бить сохатого, когда есть медведь. Может, покажешь, на какой сопке зверь ходит?

— Показать можно. Он сейчас желуди кушает.

— А что, идея, — загорелся Молчанов, — пока переоборудуют бат, мы сходим на охоту.

— К тому и разговор веду, — отозвался Буслаев.

По случаю предстоящей охоты поднялись чуть свет. Озеро лежало тихое, прикрытое порозовевшим пластом тумана, будто под теплым одеялом. Трава была седая от росы. Дабагир у амбарчика покрикивал на собак; их у него целая упряжка — дюжина. Каким-то путем они прознали, что вернулся хозяин, и теперь все собрались домой. Летом собаки сами добывают корм — по берегам бывает много дохлой рыбы, а то случается, что давят зверя, и тогда по неделе не показываются дома. Словом, ведут почти волчий образ жизни. От случая к случаю Дабагир их подкармливает вяленой рыбой — обычно щукой, которой в озере множество.

Буслаев вылез из палатки и занялся своим карабином.

— Тебе, Юрий Михайлович, тоже придется ружье взять. Хотя бы у Дабагира, — сказал он.

У Молчанова своего оружия не было. Он не охотник. Но ему так хотелось привезти в Москву и подарить жене медвежью шкуру. Об этом он мечтал уже давно. Хорошо бы, конечно, взять карабин у Ермолова. Но тот не даст. Об этом нечего и думать. А берданка Дабагира разболтана, ненадежна.

Молчанов в раздумье вертел ее в руках — брать или не брать? — когда подошел Дабагир.

— Бери. Пуля все равно сильно бьет. Может, близко стрелять придется. Попадешь!

Вскоре они с котомками за плечами пошли уэенькой тропинкой в сопки. Нет в Приамурье времени года краше осени! Стихают летние муссонные дожди, подолгу держится солнечная теплая погода. Хорошо просматривающиеся дали манят нежной синевой. Осень уже коснулась тайги холодным крылом. Пламенели на сопках дубняки. Рдели по низинам еще день назад желтые осинники. Тяжко обвисали гроздья калины налитые до того, что казалось, коснись — и брызнет алый сок сквозь прозрачную кожицу ягоды. Все живое нежилось в утренней дремотной тиши. У Буслаева грудь словно распирало от удивительно сладостного и ядреного воздуха. Невозможно им надышаться. Так бывает порой с путником, в жару дорвавшимся до холодной ключевой воды: всю бы выпил, да некуда. Кажется, не будь рядом спутников, упал бы на землю и глядел не нагляделся бы на узорчатый, словно кованный из золота, дубовый листок с застывшей во впадине росной каплей! Зачем охота, когда повсюду разлита такая красота?..

Ему стало немного стыдно: дожил до седины и такое умиление. Он украдкой глянул на Дабагира. У того тоже счастливо лучились морщинками сощуренные глаза. В жиденьких усиках пряталась довольная улыбка. Буслаев обернулся к Молчанову, спросил:

— Хорошо, правда?

— Прелесть! — коротко ответил Молчанов и кивком указал на раззолоченные сопки, волнами грудившиеся одна выше другой. Их венчала в голубой дали одна-единственная, самая высокая, с пепельной гольцовой вершиной, окутанная чалмой из белых облаков.

— Знаешь, Юрий Михайлович, — заговорил Буслаев, пристраиваясь поближе к идущему Молчанову, — мне иногда кажется, что без таких вот минут, когда чувствуешь полное единение с природой, не бывает счастья. Это уже точно, поверь мне! Человек, отдалившийся от природы, обкрадывает сам себя.

— Сейчас порой бывает не до этого, — в раздумье ответил Молчанов.

Едва приметная тропка вела через голубичники. На низеньких кустиках, несмотря на сентябрь, еще висели перезревшие, падавшие от малейшего прикосновения ягоды. Густой молодой лиственничник жался к оголенным, позеленевшим от времени ребристым скалам, на которых ничто не росло, кроме блеклых лишайников, испятнавших серый гранит.

Три собаки, увязавшиеся за охотниками, — Пират, Караул и Черный, — высунув языки от усердия, носились вокруг. Вспорхнули и улетели в глубь тайги рябчики. С громким хлопаньем крыльев пронеслась над землей копалуха, затаившаяся, было, под кустом, и ястреб, карауливший глухариху, тоже сорвался с сушины, на которой сидел, и скользнул следом.

По мере того как солнце высушивало росу, воздух напитывался запахом багульника и, струясь от разогретых склонов, окутывал лес, сопки колеблющимся голубым маревом.

Привал. Усталые путники прилегли на траву. Дабагир высвободился от лямок, достал узкий нож и стал снимать с ровной березы молочно-розоватую бересту. Срезав с пласта все шероховатости, он свернул его в дудку.

— Маленько кричать будем, сохатого звать, — сказал он и, скупо улыбнувшись, приложил дудку к губам: — У-ох! У-ох! У-ох!

Молчанов удивился, что такой крупный зверь, как сохатый, издает слабые, похожие на какой-то тревожный стон звуки.

— У-ох! У-ох!

На утренней заре, когда осенний воздух чист и прозрачен, а вокруг стоит звенящая тишина, даже малейший звук разносится далеко, а сохатые так чутки во время гона и так неосторожны.

— Ты думаешь, он придет? — поинтересовался Молчанов.

— Если близко есть, обязательно прибежит, — заверил Дабагир. Прислушавшись, он спрятал дудку в мешок. — Много кричать не надо, а то зверь хитрый, сразу поймет, что его обманывают.

С сопочки, на которой они отдыхали, открывались необозримые плавни, терявшиеся в сиреневой дымке. Среди моря трав поблескивали капризно извивающаяся река Ольджикан и множество небольших озер. Островками поднимались лиственнично-березовые рощицы, обозначая на этой равнине более возвышенные сухие места. За плавнями, если смотреть на запад, открывалось Чукчагирское озеро, самое крупное в Приамурье. Его площадь триста шестьдесят три квадратных километра. Почти столько же закрыто плавнями — тонким торфянисто-травянистым ковром, не всюду выдерживающим тяжесть человека. С первого взгляда казалось: вот она — благословенная равнина! Паши ее, засевай, разводи на ней скот. А на самом деле — озеро, прикрытое вейником, осокой, трехлисткой, диким рисом, вереском. 

Обширна и разнообразна дальневосточная земля. И до чего ж местами она еще дика, необжита! 

Пораженные открывшейся величественной панорамой, охотники забыли о цели своего путешествия. Дабагир напомнил: 

— Зверя смотреть надо! 

— В самом деле, — Буслаев достал бинокль и стал обшаривать склоны сопок. — Никогда не думал, что здесь могут быть такие охотничьи угодья. Дубняки. Сплошные дубняки, будто где-нибудь в Приморье. Такие кормовые места. 

Крупного дуба здесь не было, но даже на низкорослых деревьях, похожих на высокий кустарник, росли желуди. Стоило слегка задеть ветку, как они вываливались из чашечек. 

Сколько ни высматривали зверя — напрасно, и охотники опять пустились в глубь тайги, придерживаясь пологих склонов, где растительность пореже и идти полегче.

Часам к трем изрядно усталые охотники поднялись на обособленную сопочку. Дабагир снял с плеч котомку. Охота охотой, но надо и почаевать! Буслаев тоже скинул мешок. Ветерок прохладной ладошкой погладил взмокшую спину. Хорошо!

— Мы зовем эту сопку Караульной, — вполголоса объяснил Дабагир. — Отсюда всегда зверя высматриваем. В любую сторону видно. Говорить тихо надо. Может, зверь близко ходит.

В укромном местечке развели небольшой огонек. Молчанов был доволен. Сколько можно без толку бродить по тайге! Если бы еще налегке, а то котомки, ружья. От недавнего романтического настроения не осталось и следа. Думалось, вот только зайдем в тайгу — тут тебе медведь, охота. А оказалось — одна ходьба. Правда, все вокруг красиво. Но когда ноги гудят, и красота не радует.

Закипел чай. Достали консервы, рыбу, пресные лепешки. У Дабагира оказалась в мешке вяленая сохатина. Старик старательно обрезал ножом кусок грудинки, а оставшуюся косточку аккуратно повесил на развилку дуба повыше — дань богу, повелевающему охотой.

— Подшаманиваешь, Дабагир?

— Чтоб охота удачной была, — с застенчивой улыбкой отвечал старик. — Водку пьешь — глоток в огонь плесни. Мясо ешь — кусочек на ветку повесь. Так раньше всегда делали.

Буслаеву это все знакомо. Он не впервые встречался с нанайцами, эвенками, негидальцами. У всех одно. Правда, так получается потому, что приходится бывать больше со стариками — они лучше молодежи знают тайгу.

После еды все повеселели. Пока тепло, солнце, можно отдохнуть. Буслаев разулся, лег на спину и засмотрелся на небо. Ему казалось, что облачко стоит неподвижно, а он с сопкой, дубочками, с острой вершинкой лиственницы, словно копьем нацелившейся в самую сердцевину голубого купола, плывет в неизведанную даль.

Молчанов хотел последовать примеру Буслаева, но случайно глянул на соседнюю сопку. Среди золотых дубняков мелькнуло черное пятно. Еще раз.

— Медведь!

— Где? — Буслаев торопливо натягивал сапоги.

Глядя на людей, всполошились и собаки.

— Вяжи их! — скомандовал Буслаев Дабагиру. — А то вспугнут зверя!

С собаками на сворках, налегке, захватив только оружие, все трое торопливо пошли гребнем сопки, чтобы обойти медведя с подветренной стороны. Молчанову достался молодой горячий пес Караул. Он с такой силой тянул охотника, что Молчанову приходилось бежать. Когда до зверя оставалось недалеко, собаки заволновались, стали хрипеть и рваться из рук. К тому же попался свежий след — медведь разрывал нору, докапывался до бурундучьих запасов. Караул прямо давился на сворке. Молчанов не был охотником, хотя ему и приходилось часто бывать в экспедициях. Он совсем не представлял, что делать с собакой на медвежьей охоте. Она же не даст прицелиться. Отпустить ее и посмотреть, как она закружится вокруг зверя?

Но Дабагир не желал рисковать собаками. Он остановился. ~ Однако, собак пускать нельзя. Собаки летом тяжелые, жирные, медведь их сразу покалечит.

Да, собаки не охотничьи, а ездовые, грузные, и соперничать с медведем в проворстве не им. К тому же Пират хромал после недавней драки, Черный был староват, а молодой Караул неопытен.

Буслаев приказал Дабагиру остаться и ни в коем случае не спускать собак, чтобы они не мешали охоте.

В чаще надо быть осторожным. Можно неожиданно столкнуться нос к носу со зверем, и тогда дело плохо, в особенности если охотник растеряется. Молчанов старался ни на шаг не отставать от Буслаева. Тот внезапно остановился.

Следи за мной, — сказал он. — Стрелять одновременно. С медведем сошлись на крутом косогоре. Сначала из-за ствола дуба показалось что-то черное, будто выставилось плечо человека в ватнике, и Молчанов подумал, уж не Дабагир ли это, сменивший свое место.

Но Буслаев вскинул карабин и прицелился. Да, прямо на них, опустив голову, брел черный медведь. Он был так увлечен сбором желудей, что не замечал людей.

Грянули выстрелы. Медведь упал, но тут же вскочил и с глухим ревом скатился по косогору.

Буслаев проворно перебежал на несколько шагов. Молчанов следом. Из чащи доносилось глухое ворчание. Сердце Молчанова билось тревожно. Преследовать раненого зверя, что может быть опаснее? Даже смертельно раненный, медведь еще находит силы броситься на охотника и расправиться с ним.

Увидев медведя, силившегося подняться, снова ударили разом. Зверь опрокинулся, потом поднял лобастую голову, посмотрел и затих. Все было кончено.

Буслаев отер разгоряченный лоб.

— Зови Дабагира!

— Дабагир! Пускай собак!

Собаки вихрем пронеслись мимо. Подскочив к медведю, они стали трепать его за ухо, за лапу.

Подошел Дабагир.

— Убили! А я думал только ранили, уходит зверь. Надо вязать собак, а то шкуру попортят.

— Ничего, пусть попрактикуются, — усмехнулся Буслаев.

Охота окончена. Молчанов чувствовал разочарование. И это называется охотой на медведя! Нет, у Ермолова тогда все получилось куда интереснее.

Совсем не так представлял себе охоту Молчанов. Хорошо Буслаеву. У него отличный карабин, и первая пуля, пробившая медвежий череп, конечно же решила все. Молчанов это понимал и тем более чувствовал разочарование. О такой охоте не-* чего будет рассказать!

Пока Молчанов перенес с табора мешки, поставил палатку, Буслаев с Дабагиром возились с медведем: снимали шкуру, разделывали тушу. Это трудная и малопривлекательная работа. Зверь был крупный, ножи тупились, и дело подвигалось медленно.

Молчанов подошел помочь. Его тревожила мысль: вдруг он промахнулся! Увидев, что в звере четыре пробоины, он облегченно вздохнул.

— У нас есть вроде сказки, — не оставляя работы, сказал Дабагир. — Будто давно это было. Может, триста лет, может, тысячу. В негидальском селе жила красивая девушка. Как-то пошла она по ягоду и не вернулась. Заблудилась, однако, или зверь задавил, так подумали. Долго ее искали, но не нашли. Пропала девушка. Прошло десять зим, выросли ее младшие братья. Они стали хорошими охотниками и однажды подняли из берлоги медведя. Зверь услышал охотников и сам выскочил на них. Старший брат не растерялся и тут же убил его из ружья…

— Вот видишь, — прервал Дабагира Молчанов, — а ты говоришь давно. Давно и ружей не было.

— Не знаю, как старики говорили, так и я. Только убили они медведя, смотрят, лезет из берлоги медведица и закрывает лапой свои глаза, будто плачет. Засмотрелся на нее Чуко — так старшего брата звали, а младший в это время ударил медведицу гидой в самое сердце. Подошли братья, перевернули ее на спину, а у нее на шее голубые бусы их сестры, — Дабагир усмехнулся, покачал головой: — Однако, неправда все это. Не может быть, чтобы человек с медведем жил. Но старики говорили, будто было такое — нашу девушку медведь в жены брал, и она шерстью обросла…

Скрылось солнце за сопкой. Долина погрузилась в голубую мглу. Раскаленное небо гасло долго и неохотно. Далекая, самая высокая горная вершина казалась островком среди топившего землю синего сумеречного моря. Потом утонул и остров. Ночь полонила землю.

Управившись с разделкой туши, охотники сидели у костра.

— Дабагир, покричи сохатого, — попросил Молчанов.

— Зачем? Мясо есть, что будешь делать, если придет?

— Посмотрим, и все.

Дабагир усмехнулся.

— Он придет, сердиться будет. Собаки увидят, за ним в тайгу убегут, полмесяца домой не придут. Не буду кричать.

Проглянули звезды. Пала роса — предвестница ночного заморозка. Буслаев зябко запахнул на себе куртку.

Глава десятая

У Молчанова была горячая пора: приходилось десятками вскрывать тушки гиблых карасей. У всех одно и то же — какой-то незнакомый Молчанову гельминт. Рассматривая его в микроскоп и диктуя Гале записи по-латыни в журнал, Молчанов видел одного и того же паразита — полупрозрачного, поражающего брюшную полость рыбы. Мало того, неизвестно было, что это за гельминт, Молчанов не мог сказать, развивается ли он в живой рыбе или после того, как она погибнет? И от чего гибнет карась — от этого паразита или по иной причине? Галя ведрами вываливала в яму вскрытые тушки карасей, а разгадка не приближалась ни на шаг. До сих пор Молчанов не знал, кто является распространителем этого паразита: рыбы, животные, птицы или выращивала его водная среда озера. Надо было взять на пробу и живую рыбу, населяющую озеро, и ондатру, и чаек, которые питались преимущественно рыбой Чукчагирского озера.

Молчанов обладал завидным упорством, без которого немыслим ученый, из груды руды выбирающий крупицу истины. Он днями просиживал за микроскопом, вглядываясь в извивы паразита, распластанного на стекле в капле жидкости, зарисовывая наиболее характерные экземпляры. Сказать с определенностью, новый ли это вид паразита или уже известный, можно было, только поработав в Академии над архивами прежних амурских экспедиций, просмотрев все печатные материалы по гельминтам. Для этого надо было явиться в Москву во всеоружии, имея на руках как можно больше собранных материалов.

Молчанов поднимался чуть свет, будил Галю. Вдвоем они ехали проверять сетки. На берегах обилие снулого карася, а в сетке, как назло, почти сплошь крупная, здоровая щука, изредка сом, косатка-скрипун. Судя по их величине, озеро обладало большими запасами корма как для хищных, так и для других рыб.

Молчанов, чертыхаясь, выпутывал из сетки колючих косаток, сердито швырял их на дно лодки. Коченели на ветру мокрые руки, лодку раскачивало.

— Да держи ты как следует лодку! — покрикивал он на Галю, забывая порой, что ему надо благодарить судьбу, пославшую в помощницы девушку, умеющую не только грести и управлять лодкой, но и ставить сети, выбирать их не хуже рыбака.

Галя молча подтягивала лодку бортом вплотную к балберам и принималась помогать. Когда один придерживал сеть, дело подвигалось лучше.

— Не понимаю, куда подевался карась? — недоумевал Молчанов. — Щука и щука. Вон, смотри, мы еще не освободили до конца сеть, а одна уже воткнулась!

— Отец говорит, карась уходит под плавни. Там и зимует.

— Не может этого быть. Задохнется.

— Ольджикан местами даже в сильные морозы не замерзает.

— Все равно. Просто он держится где-то по ямам, а мы не знаем толком озера.

Галя не стала возражать.

На поверхности озера плавали крупные, как наконечники копий, желтые листья стрелолиста; буро-бордовые узорчатые — ореха чилима; круглые, словно блюдечки, — кувшинки. Лодка среди этих зарослей двигалась медленно, хотя Галя гребла старательно. Пока выбирали рыбу, она озябла. Молчанов рулил и вприщурку глядел перед собой не мигая. За месяц скитаний он порядком устал и сейчас всеми своими помыслами был устремлен в Москву, к небольшой уютной квартире, с привычным письменным столом, мягким диваном, на котором так приятно посидеть с газетой. Галя ловила его отсутствующий взгляд, и ей стало горько.

Нет, ничто не удержит Молчанова на Чукчагире, а ей не жить в Москве. Значит, их пути никогда не сойдутся, потому что ее родина — здесь. Жизни в ином каком-то месте она не желает.

— Давай я погребу, — очнулся от своих мечтаний Молчанов. — Ты, наверное, устала?

— Нисколечко, — ответила Галя.

Капканы на ондатру расставлены на низком заболоченном берегу среди осоки, вереска, вахты, а также на отдельных плавинах, островками застрявших вблизи берега.

Молчанов одолжил десять капканов у Дабагира. Места, где они поставлены, отмечены воткнутыми в землю палками. Круглый язычок капкана прикрыт листьями трехлистки. Ондатра не слишком осторожна, чтобы их следовало как-то особо маскировать. Первые два нетронуты, Молчанов поправил маскировку и шестом стал подталкивать лодку к следующему. В него попалась крупная бурая ондатра, похожая на большую крысу. Она сразу же нырнула в воду, но проволока, которой капкан был привязан к палке, не позволила ей далеко уйти: Молчанов втащил ондатру вместе с капканом в лодку, хотел схватить за шею, но грызун, несмотря на кажущуюся неповоротливость и защемленную лапу, извернулся и хватил зубами по пальцу.

— А, черт! — невольно вскрикнул Молчанов, отсасывая кровь из укуса. — Ну что тут особенного? — зло спросил он, увидев усмешку на губах Гали.

— Вы ее палкой сначала, Юрий Михайлович! — сказала Галя.

Дальше опять шли пустые капканы, хотя некоторые были спущены. «Ушли, — досадовал Молчанов, не понимая причин. — Вроде ставил как положено, а вот поди ж ты!..» В предпоследнем опять была ондатра. Наученный горьким опытом, Молчанов выхватил ее из воды и на весу хлопнул палкой. И вовремя: небольшое усилие — и зверек ушел бы из капкана, оставив в нем переднюю лапку.

Дома их никто не встретил. Зато, приставая к берегу, Молчанов увидел, как из-за мыска вынырнула легкая берестяная оморочка. И нос и корма у лодчонки были остры и загнуты, словно медвежий коготь. В оморочке сидел Ермолов. Молчанов, чувствуя его недоброжелательное отношение, старался меньше с ним встречаться и сейчас, сделав вид, будто его не видит, стал выбрасывать из лодки на траву пойманную рыбу.

— Здравствуй, Галя! — громко приветствовал девушку Ермолов. — Ну, как улов? На уху будет?

Он вытаскивал оморочку на берег, когда из дома вышел с полотенцем на шее Буслаев.

— Александр Николаевич! — окликнул его Ермолов, подымая из оморочки две тяжелые связки тушек ондатр. — Как, по-вашему, пушнина это или не пушнина?

— Ого! Юрий Михайлович, посмотри-ка, сколько поймал Роман. Штук пятнадцать, наверное.

— Восемнадцать! — объявил довольный Роман. — После обеда поеду проверять другую партию капканов.

— Для начала сезона хорошо, — сказал Буслаев. — А у вас, Юрий, сколько? Две? Что же это вы так?. Наверное, капканы поставили не так, как следует.

Молчанов пожал плечами:

— Я же не охотник, Александр Николаевич!

…Если посмотреть с сопки на плавни, то совсем неподалеку, километрах в двадцати пяти, видна небольшая рыженькая сопочка. Возле нее в Ольджикан, соединяющий озеро с Амгунью, впадает заболоченная речушка Кукульня. Это место охотники называют Половинкой — половина пути от истока до устья Ольджикана.

— Утром рано выйдешь, вечером, если мотор хороший, будешь на Половинке, — говорил Дабагир. — А сколько километров? Никто не мерял. Может сто, может сто пятьдесят…

Надоедливо трещит мотор. Уже который час идет бат. Кажется, что река задалась целью испытать терпение людей и крутит только вправо и влево, нисколько не подвигая их вперед. Все мужчины едут на моторке, а Галя устроилась на буксируемой лодке.

Несмотря на солнечный день, явственно чувствуется дыхание осени. Выбелились под дождями и ветрами высокие вейники, побурела осока, ржаво-красным налетом покрылись заросли вереска. Только сочная вахта до самых морозов будет оставаться темно-зеленой. Дыхание осени не только на травах и лесах: далекие острозубые гребни хребта Ям-Алинь уже покрыты белыми снегами. Беспокойно носятся утки. Они еще не покидают озер, которых много по сторонам от реки, но уже готовы к отлету и ждут только сигнала. Тогда сразу в один день опустеют плавни. Гале это знакомо, она не раз наблюдала отлет птиц, но никогда ей не было столь грустно, как сейчас. Где-то ее застанет нынешняя зима? Еще месяц работы в экспедиции, а там получит назначение, и прощай, Чукчагир!

С моторки раздались два выстрела. Утки. Кто стрелял, Галя не видела. Моторка пристала — значит, убили. Мужчины высадились на берег. Странно прогибалась земля под тяжестью человека, как резиновая.

— Роман, подай-ка мне шест, — попросил Буслаев.

С шестом в руке он осторожно побрел по зыбкой плавине и принес утку.

— Чуть бы дальше от берега упала, совсем не добраться. — Он с силой ткнул шестом вглубь. — О! Да тут покрытие совсем небольшое — сантиметров двадцать торфа, а там вода.

Он вогнал весь шест и только тогда достал дно: три с половиной метра! Озеро прикрыто тонким торфяным одеялом. Не мудрено, если карась уходит сюда на зимовку.

Снова назойливо гудел мотор. По сторонам маячили небольшие лиственнично-березовые релки. На крупных деревьях виднелись черные шапки гнезд. Заросли вахты все чаще зажимали речную гладь и, наконец, плотно перехватили горловину зеленым заслоном.

Моторка с ходу влетела на плавни. Мужчины выскочили из лодки. Ухватившись за борт, проталкивали ее вперед через этот зеленый барьер. За моторкой осталась заполненная черной торфяной жижей канава. Таков Ольджикан! К полудню впереди показался небольшой жидкий березнячок. Этот кусочек сухой земли, к которому можно пристать, — остров Березовый. Ольджикан долго описывал перед ним зигзаги, и Гале казалось, что остров, как и многие другие, так и останется в стороне. Но лодки уткнулись в твердый берег..

— Привал! — подал команду Буслаев.

Ночевали на островке Березовом. Необычен был восход солнца. Огромное, раскрасневшееся, оно всплывало над необозримыми плавнями.

Молчанов глянул на часы: ему предстояла дальняя поездка, и он не мог ждать, пока остальные проснутся.

— Александр Николаевич! — окликнул он Буслаева. — Пока вы будете определять запасы ондатры, собирать гербарий, я думаю съездить с Галей до Муравьиного. На рекогносцировку. Налегке.

— А пройдете? — отозвался из палатки Буслаев. — Дабагир предупреждал, что места трудные, опасные.

— Лодка легкая, пройдем, — заверил Молчанов. — В крайнем случае, вернемся.

До Муравьиного острова на простой весельной лодке плыть да плыть. Молчанов собрался быстро. Погрузил что необходимо в лодку, усадил Галю на весла. Он уже сталкивал лодку на воду, когда из палатки вышел Ермолов.

Ермолов смотрел им вслед. Смотрел тяжелым недобрым взглядом, совершенно не замечая, что гнет и ломает в руках правилку, на которую собирался натягивать сырую шкурку ондатры.

После полудня землю застелила дымка, словно где-то в отдалении шел пал, горела тайга. Резкий ветерок прошелся над плавнями, заершил воду, тронул березки. Роняя листья, словно желтые «пятачки из дырявого кармана, они протестующе взмахнули ветками, зашумели. Ветер всколыхнул высокие вейники и стал упорно гнать по травяному полю бесконечные волны в сторону Чукчагирского озера. Солнце побагровело и медленно клонилось к тяжелой черно-фиолетовой туче, подымавшейся против ветра со стороны Ям-Алиня. Утки попрятались в высокую осоку, чайки с тоскливыми криками проносились к озеру. Все вокруг помрачнело.

Буслаев все чаще с беспокойством поглядывал на небо. Перемокнут, закоченеют. Ведь не август, сентябрь к концу подходит, может погода и снегом «порадовать».

Авдеев, помогавший Буслаеву, видя, как тот поглядывает на небо, сказал:

— К ночи разгуляется ветерок. Не дойдут наши до Муравьиного. По такому ветру разве выгребут? Надо идти на выручку.

Буслаев кивнул и, словно давно решенное, крикнул:

— Ермолов! Садись-ка на бат, догоняй Молчанова и вези их обратно!

— Хорошо, Александр Николаевич! — Ермолов кинулся в палатку одеваться. — Вы тут приберете что не так, Евстигней Матвеевич.

Застегивая на ходу свою неизменную кожанку, кинул в лодку кусок брезента и вскочил сам.

— Догонит ли? — раздумчиво проговорил Буслаев.

— Ромка парень расторопный, — сказал Авдеев. — На него можно положиться.

Терзаемый ревностью, Роман мчался за Молчановым. Навстречу лодке двигались гонимые ветром торфяные плавины вместе с растущей на них трехлисткой. Ветер отрывал их от берега и перегонял. Если удавалось их обойти, Роман обходил, а нет — на полном ходу вгонял приподнятый бат на плавину. Мотор надсадно выл. Роман раскачивал лодку и так продвигался по месиву из торфа, работая что есть силы веслом. Он попробовал было выскочить за борт, чтобы протолкнуть лодку, но тут же провалился едва не по пояс. Разжиженная плавина, едва скрепленная корнями трехлистки, не держала человека.

Каждая задержка бесила Романа, но чем дальше, тем река становилась все хуже. Плавни перегораживали реку, словно зеленые шлагбаумы.

Не будь впереди Гали, Роман давно бы повернул обратно. Как он ни силен, но проталкивать бат с помощью одного весла и ему было во многих случаях не под силу. Приходилось выскакивать за борт, и Роман вымок почти до плеч. Свирепый ветер пронизывал до костей, но Ермолов не обращал на это внимания. Мысль, что Галя будет ночевать с Молчановым на уединенном острове, приводила его в отчаяние.

Едва приметной темной релочкой показался вдали Муравьиный остров. Может, напрямик до него оставалось и не так далеко, да человек не птица — через топи не полетит. А река продолжала неторопливо сновать справа налево, слева направо, словно бичева, спускаемая с клубка.

Внезапно река, будто здесь она и заканчивалась, исчезла среди густых вейников. Затор. Роман вылез из лодки, осмотрелся. Зеленые заросли трехлистки, словно трещина, расколовшая побуревшие плавни, означали русло исчезнувшей реки. Впереди, метрах в полусотне, виднелась пустая лодка. Ни Молчанова, ни Гали не было.

Не веря себе, Роман, осторожно пробуя перед собой крепость плавней, пошел к лодке. Молчанов и Галя изрядно здесь потрудились, да выбились из сил и бросили лодку. А где же они сами? Подались пешком? Но куда? К Муравьиному или к какой-нибудь из релочек, что маячили кое-где в стороне от реки?

Ушли. Поняли, что плавней не одолеть, и ушли. Надвигались сумерки, бушевала непогода, и Роману впервые стало жутко одному. Вот ухнешь с головой в какую-нибудь промоину, и дело с концом: под плавнями глубина метра три, а может, и больше. Он опасливо переступил. Плавни, как живые, заколебались под ним. Забулькали, прорываясь со дна, пузырьки газа.

— Называется, догнал! — досадливо проговорил Роман. — Не придумаешь даже, где их искать.

Он хватил шапкой о дно лодки и в немом отчаянии погрозил кулаком. Кому? Конечно, не Муравьиному острову, которого не смог достичь. Схлестнулись Романа и Молчанова дороги, и не разойтись, видно, им добром. Тесен стал мир, кажется, куда ни пойди, всюду Молчанов.

Долго сидел в тяжелом раздумье Роман на борту лодки. Усиливающийся дождь дробно барабанил по плечам, мочил обнаженную голову. Тяжко было оттого, что вот уже второй месяц гоняется он за Галей, а не приблизился к ней ни на шаг.

От этих мыслей злоба мутной волной подкатывала к сердцу, туманила голову, заставляла сжиматься кулаки. «Ну погоди, Молчанов!..» И не было мести, которая хоть в малой степени могла бы сейчас охладить Ермолова.

Роман развернул бат и с остервенением дернул заводной шнур мотора.

Поздней ночью промокший до нитки Ермолов подъехал к Березовому, влез в палатку.

— Не догнал, — глухо бросил он на немой вопрос Буслаева и стал скидывать с себя мокрую одежду.


Молчанов и Галя успели отъехать довольно далеко, когда поднялся сильный ветер. Летом они могли бы пересидеть непогоду на лодке, но сейчас, когда вот-вот полетят белые мухи, нечего было и думать об этом. Стоило перестать грести, и под пронзительным ветром моментально стыло тело.

Костер развести негде и не из чего. Пристать к берегу и укрыться под опрокинутой лодкой тоже невозможно — плавучие «берега» реки опускались под тяжестью человека, и достаточно было нескольких минут, как ноги оказывались в воде по щиколотку, по колено. Непогода среди плавней — это похуже, чем если бы она застала путников посреди обширного Чукчагирского озера. Там можно отдаться на волю ветра, и через два-три часа прибьет к берегу.

Поворачивать обратно? Это было не в характере Молчанова, да и времени потребуется больше, чем на то, чтобы дойти до Муравьиного острова.

Смутные опасения охватили Молчанова. Но, встречаясь взглядом с Галей, он видел ее улыбчивые глаза, спокойное, разрумяненное от работы лицо. Она держалась так, словно никакой опасности нет, даже если они и затеряются в этих мрачных плавнях.

Как ни странно, Галя и в самом деле была далека от опасений. К тому же она была очень старательна, и когда Молчанов выпрыгивал из лодки и хватался за борт с одной стороны, она делала то же самое и тащила лодку так, что трещало в суставах. За работой некогда было думать об опасностях, да это и не приходило ей в голову. Сопки, тайга, озеро и эти плавни много лет были ее родным домом.

Уже маячил на горизонте, словно курган в степи, Муравьиный остров, когда река исчезла под плавнями. Перемычка была большая, а силы на исходе. Протащив лодку метров с полсотни, Молчанов выдохся, сел на борт, достал трубку.

— Ну, Галя, кажется, мы попали с тобой в беду: ни взад, ни вперед. И на лодке ночь не скоротать.

— Может, еще попробуем, толкнем, — неуверенно предложила Галя.

То ли лодка отяжелела, то ли они в самом деле выдохлись, но только все их попытки сдвинуть ее с места ни к чему не привели: лодка словно прилипла к торфу.

— Придется все бросить и идти! — утирая пот со лба, сказал Молчанов.

А куда, Юрий Михайлович?

— К Муравьиному, конечно. Больше некуда. Там хоть костер разведем, обогреемся.

Они взяли с собой только шест, весло и веревку на всякий случай. Пошли, придерживаясь реки. Вблизи воды, полосой в двадцать-тридцать метров, рос высокий, по пояс, вейник Лангсдорфа. У этой травы крепкие корни, поэтому идти было безопасно; плавни хоть и прогибались под ногами, но были прочны, как туго сбитый из морских водорослей матрац.

Миновали один поворот, другой. Сгущались ранние в непогоду сумерки. Ветер гнал по плавням бесконечные волны, яростные там, где трава была повыше.

Молчанов шел не оглядываясь. Он здорово устал. Быть может, поэтому ход его мыслей принял неожиданное направление. Шел, а перед его мысленным взором вставали такие же волны, только по хлебному полю. Там было Подмосковье, жаркое лето, твердая земля под ногами и ветер не знобил, а приятно щекотал шею, открытую грудь. Он окончил институт и выехал отдохнуть в деревню к родителям невесты. Среди ржи голубели глазки васильков. Их было много по межам… Подмосковье. Все-таки как неравномерна земля. Тысячи квадратных километров топит шалая вода, гниют леса, которым нет конца и краю, стоят вот такие плавни, с которых люди пока ничего еще не могут взять, кроме какой-то ондатры, да и тех не больше двух-трех с километра угодий. Пока живешь в городе, не видишь всего этого и не задумываешься. «Скорей бы в Москву! — думал Юрий. — Материал собран, можно писать диссертацию!..»

Молчанов оглянулся: Галя брела за ним спотыкаясь. Ему стало жаль ее: он, мужчина, и то устал.

— Давай отдохнем! — предложил он.

Молчанов надрал охапку травы, бросил на шест и весло, уложенные рядышком. Теперь можно было посидеть на сухом, вода подберется нескоро.

— Не журись, Галя! — Молчанов обнял девушку за плечи. — Не пропадем!

— Да я не горюю, — отозвалась Галя. — Просто так…

Стал накрапывать дождь. Сначала слабый, потом сильнее. Молчанов поднял воротник куртки. Не будь волчьего завывания ветра, может, они и услышали бы слабый рокоток ермоловского мотора, и все было бы хорошо. А так ни он их, ни они его не заметили. Надвигалась ночь, стало совсем темно. Молчанов и Галя брели плавнями, то и дело проваливаясь и уже не считаясь с тем, по пояс или по грудь. Лишь бы не с головой.

Хуже всего, что Муравьиный остров слился с черным нёбом и у них не стало ориентира. Сколько прошли, сколько осталось — неизвестно.

Надвигалась поздняя осенняя гроза. Отдаленные зарницы то и дело прорывались сквозь низко нависшие тучи. Яркая вспышка осветила северо-восточную часть неба, на мгновение показался Муравьиный остров. Молчанов засек направление.

— А что, Галя, если нам пойти напрямик? Тут вроде до него рукой подать.

— Не собьемся?

— У меня компас. Выйдем.

Стоило им отвернуть от реки, как плавни стали совсем жидкие. Почва уходила из-под ног, едва успевали на нее ступить. Идти было тяжелее, но Молчанов надеялся, что так они быстрее достигнут острова. Там — спасение!

— Берегитесь, Юрий Михайлович! — вскрикнула Галя, но было поздно. Молчанов ухнул в воду по плечи. Не будь в руках шеста, наверное, ушел бы с головой. Галя помогла ему выкарабкаться.

— Мне кажется, это не промоина, а озеро, — сказал Молчанов, отжимая с одежды воду. — Вот будет дело, если его не обойти… И лодки в такой тьме не отыщешь.

— Давайте переплывем его, — предложила Галя. У нее уже не было сил на обходы.

— Не побоишься?

— Вместе — нет.

Галя первая погрузилась в воду и, протягивая перед собой весло, поплыла.

Молчанов последовал за ней.

Переплыв озерцо, они с трудом вскарабкались на плотный ковер плавней, перевели дух и побрели дальше.

Молчанов с ужасом думал о том, что Галя вот-вот скажет: «Больше не могу!» — и сядет. Что он с ней тогда станет делать? Разве сможет он ее нести по этой уходящей из-под ног почве?.. И действительно:

— Давайте сядем…

— Где? Ты же видишь, кругом вода, — как можно спокойнее отвечал Молчанов. — Пройдем еще немного, там впереди вроде что-то чернеет.

Он обхватил ее за талию и, поддерживая, словно пьяную, силой повлек за собой. «Где ж он, этот проклятый Муравьиный остров?»

Шум ветра перерос в низкий, протяжный гул, и, к своей радости, Молчанов понял, что это стонут под ветром высокие деревья. Значит, близко!

Новая вспышка молнии выхватила из мрака густой, как стена, лиственничник. Деревья размахивали ветвями, словно живые неведомые существа лапами.

— Остров! — закричал Молчанов.

И радостно затормошил девушку.

Какая это была радость — почувствовать под ногами твердую землю! Галя опустилась там, где стояла. У нее уже не было сил куда-то идти, что-то делать. Молчанов усадил ее спиной к ближайшей толстой лиственнице. У ее подножия когда-то разводили костер, и ствол снизу выгорел наполовину, образовав нишу.

— Вот и хорошо, посидишь тут в затишье, а я сейчас, — сказал Молчанов.

Остров был небольшой, и осмотреть его не составило особого труда. Здесь издавна останавливаются на ночлег, на дневку все едущие по Ольджикану. Осенью подолгу живут охотники, промышляющие ондатру.

— Галя! — издали закричал Молчанов. — Я нашел избушку. Есть печка. Пошли скорее!

Бревенчатая охотничья избушка была наполовину врыта в песчаный бугор. В ней нашлись сухие дрова. Нары были застланы сеном.

Молчанов всегда носил с собой спички в непромокаемой упаковке. Как это сейчас пригодилось!

Чиркнув спичкой, он осмотрел избушку. Под потолком была заткнута береста. Сдерживая сотрясающую тело дрожь, он подпалил кусок бересты и сунул ее в печурку. Когда огонек занялся, стал подкладывать на него щепки, потом положил поленце, другое…

Через пять минут от печки потянуло приятным теплом. Молчанов стал сбрасывать с себя мокрую одежду.

— Тут стесняться не приходится, раздевайся, Галя. Вообрази, что мы с тобой на пляже. Тем более, что ни лампы, ни свечки, темно.

Галя зашла в угол, куда не доставал свет пламени, пробивавшийся через отверстия в печной дверке, и тоже стала раздеваться.

Шумела за стенами непогода, где-то с грохотом рухнуло дерево, а в избушке было жарко, сухо и так приятно после пережитых невзгод.

Может, в другое время сено на нарах кололо бы бока, но, усталые, они ничего этого не замечали.

— Знаешь, Галя, ты молодец! — раздумчиво проговорил Молчанов. — Другая бы на твоем месте раскисла, стала бы ныть…

— Ну, что вы, Юрий Михайлович, — сонно откликнулась Галя.

— Нет, молодец. Честное слово. Не будь я женат — обязательно влюбился бы..

Ответа не было.

Утром солнечный луч пробился через лес, заглянул в единственное оконце избушки. Галя проснулась, увидела, что лежит полураздетая, и, схватив просохшую жесткую одежду, стала торопливо одеваться. «Как хорошо, что Молчанов еще спит», — подумала она и тихонько выскользнула за дверь. После проливного ночного дождя было удивительно свежо, ясно. Отчетливо виднелись даже отдаленные сверкающие склоны сопок хребта Ям-Алинь.

Галя прошла тропой до того места, где она сидела под деревом. Ах, как она устала вчера! Думала, что больше ни за что не встанет. Ей вспомнилось, как Молчанов заботливо вел ее плавнями, когда она уже не в состоянии была двигать ногами, как усадил под дерево.

Лиственница — могучая, почти в два обхвата, — склонилась с косогора к плавням, вплотную подступившим здесь к острову. На одной стороне видна была старая затесь, наполовину закрытая толстыми наплывами. Галя прочитала вырезанные ножом цифры и буквы:

1882

ЕГ.

БАР…

Можно было подумать, что много-много лет назад под этим деревом похоронили человека — какого-нибудь беглого каторжанина или золотоискателя. Но Галя вспомнила: в детстве отец рассказывал, что много лет назад ее дедушка проводил с Амгуни на Амур русского инженера Баранова. Столько лет! А дерево все еще хранит память о человеке, нашедшем когда-то приют на Муравьином острове.

Вот только зачем кому-то понадобилось разводить огонь на самых корнях? До чего порой бездумно жестоки бывают люди!

— Ну что, Галя, не видно наших? — Это Молчанов незаметно приблизился к ней. Он смотрел в сторону Ольджикана, выписывающего петли перед Муравьиным островом.

— А разве они должны приехать?

— Как же! Такая буря. Буслаев наверняка беспокоился. Да и Роман…

Они шли назад к избушке, когда издали донесся звук мотора. Молчанов и Галя остановились, долго всматривались в извивы реки. Высокие травы скрывали лодку. Наконец она вынеслась на ближнюю излучину. На носу бата стоял Буслаев. Он еще издали увидел Молчанова и Галю и приветливо поднял руку.

Глава одиннадцатая

Буслаеву хотелось до ледостава осмотреть северную часть района имени Полины Осипенко с тем, чтобы оттуда выйти на Тугур, а времени оставалось мало. Незаметно подкрадывалась осень. Иней лежал на крыше, на траве, и только поднимавшееся солнце сгоняло его. Приходилось покидать интересное Чукчагирское озеро, ограничившись лишь беглым осмотром его богатых угодий.

Отъезд был назначен на утро. Поэтому все необходимое, кроме постелей, было уложено, увязано с вечера.

— Так что, Дабагир, ты окончательно решил оставаться на озере? — спросил Буслаев.

— Зачем дальше идти? — ответил тот. — Здесь ондатры много. Промышлять буду. Изба есть. Продуктов ты мне оставляешь. Одно плохо. Галя с отцом жить не хочет. В район поедет. Мне там делать нечего. Может, сюда охотники приедут, тогда веселей будет. Ты скажи, правда промхоз будет?

— Будет, Дабагир!

— Это хорошо. Сам видишь, зверя здесь много, рыбы много, земля хорошая есть.

Галя была грустна. Ей не хотелось покидать отца на этом далеком, хотя и хорошем озере. Она пробовала уговорить его ехать с экспедицией до района, а там остаться на зиму, но отец наотрез отказался: разве может охотник зимой жить в поселке?

Конечно, он по-своему прав, но жаль…

Перед отъездом Галя тщательно прибрала избу, перестирала отцу белье. Роман помог ей нарезать травы и набить матрац, чтобы старику было мягче спать. Что еще она могла сделать? Продукты, капканы, боеприпасы, которых с излишком забросили на вертолете для экспедиции, Буслаев оставлял Дабагиру и Роману как плату за помощь.

Галя вышла на берег озера. Всходила огромная сияющая луна. На воде — мерцающая длинная дорожка. Легкий шелест волны похож на невнятный разговор, на тихий шорох шагов. Красиво. Грустно. Одиноко.

Подошла собака, потерлась головой о сапог. Галя склонилась, потрепала ее ласково по шее.

Почему так, вот любишь это озеро, это небо, мерцающие в воде звезды, шорохи лесных трав, шелест волн, любишь эту жизнь, к которой привыкла с малых лет, любишь отца, этот дом и все-таки оставляешь?

Едва первые лучи солнца озарили далекие сопки, все были на ногах. Собирались молча, сосредоточенно. За забытой вещью в экспедиции, как правило, не возвращаются. Завтракали без аппетита, скорее по необходимости.

Всем было жаль покидать бесхитростного доброго старика Дабагира, да что поделаешь? Сам Дабагир, стоя на берегу без шапки, спокойно попыхивал трубочкой. Оставаться одному для него привычное дело.



Загудел мотор, и лодки заскользили по зеркально спокойному озеру.

— Прощай, Дабагир!

— До свидания, отец!

Дабагир помахал рукой, потом, сгорбившись, заковылял в избу.

— «Какой он уже старый», — с горечью думала Галя, и сердце ее защемило от внезапно прихлынувшей жалости.

Ольджикан капризно петлял по необозримой равнине. С низких полузатопленных берегов взлетали птицы: кулики, утки, аисты. Тяжко всплескивая, ныряли ондатры. Манили на отдых заросшие вейником берега.

— Сколько травы, а не возьмешь, — заметил Скробов.

Он тяжелее других переносил неподвижное сидение в лодке и обрадовался, когда стали перебираться через плавни. Хоть размяться можно.

Было уже за полночь, когда наконец показалась Половинка: две охотничьи избушки на берегу. В одной уже обосновалась бригада охотников, выехавших на промысел ондатры.

Несмотря на поздний час, Авдеев занялся приготовлением ухи. Роман, хмуро уставившись в огонь, сидел на чурке, безучастный ко всему. Это было на него не похоже. Авдеев поглядывал и только неодобрительно покачивал головой: «Не дело этак-то на себя хмарь напускать!»

От старого зверобоя, привыкшего примечать даже примятую травинку на следу зверя, не укрылась ни тоска Романа, ни смятение Гали, стоявшей на жизненном распутье и не знавшей, к какому берегу плыть, ни доброжелательное, с нотками легкой сниходительности отношение к ней Молчанова.

— Ну, кажется, готова. Давайте вечерять, — сказал Авдеев, снимая с тагана ведро с дымящейся ухой. — Роман! Чего сидишь? Расставляй миски.

Ермолов нехотя повиновался. После ночи, которую Галя провела с Молчановым на Муравьином острове, он не находил себе места, извелся.

Ужинали молча. Скробов и Галя взяли свои миски с ухой и ушли в избушку.

— Эх-ха-ха, вот она — молодость! — вздохнул Авдеев. — За девкой ходить, что за изюбром: терпение и терпение надо. Кажется, убегла она от тебя, а ты не огорчайся, свежего следу не теряй, скрадывай ее потихоньку. Что молчишь, Роман? Или неправду я говорю?

— А что я, — пожал плечами Ермолов. — Я ничего…

— То-то, ничего. Ты одно пойми: Молчанов ей не пара. Он городского складу человек, москвич, да и женат. А в жизни как? Лычко к лычку, ремешок к ремешку. Вот и выходит, что ты ей больше под стать.

— Ты, Роман, голову зря не вешай! — заметил Буслаев. — Бывает, перекипит первое увлечение, и вспомнит девушка о своем неизменном друге. Ну, а если и нет, так свет клином на одной не сошелся. Мало ли хороших девчат на свете!

— Да что мне до них-то, Александр Николаевич, — глухо проговорил Роман, — если Галина из головы не выходит?

— Говоришь «из головы не выходит«…А подумал ты, к какой жизни ее тянешь? Галя техникум кончила. Ей хочется руки к любимому делу приложить. Вот и представь: согласилась Галя с тобой жить. Что ей делать? За тобой по тайге кочевать, дело, которому училась, бросить? Вот мы бьемся над перестройкой охотничьего хозяйства края, стремимся облегчить промысел, а ты в стороне стоишь. Ведь, если по совести говорить, так тебя иначе, как браконьером, и не назовешь. Не будь у нас Гали, так и в экспедицию тебя не заманить бы. Нет, Роман, подумай-ка прежде о том, как свою жизнь на правильный путь направить, а тогда и Галя на тебя по-другому взглянет…

Роман молчал.

— Как там ни говори, — продолжал Буслаев, — а приходит время, когда человек оглядывается на всю свою жизнь. И должен он что-то доброе иметь за плечами, чтобы мог сказать: вот, мол, и я не напрасно на свете прожил…


Районный центр встретил путников без внимания. Здесь привыкли к различным экспедициям. Большой поселок был просто немыслим без них, как вокзал без пассажиров.

Дом приезжих был полон, пришлось искать ночлег в частных домах. После долгой беготни по поселку нашли приют в старой просторной избе.

Дни пребывания в районе каждый использовал по-своему. Скробов и Буслаев не вылезали из райисполкома и других организаций, Молчанов приводил в порядок записи, схемы. Авдеев отлеживался на лавке или беседовал с хозяином избы.

Ермолов бесцельно бродил по поселку. У него были деньги, нашлись бы и знакомые, которые могли составить компанию выпить. На этот раз он об этом не думал. Полдня он слонялся по магазинам, потом вышел на берег и долго стоял, словно ожидая чьего-то приезда. Не было цели, не к чему было стремиться.

Поселковая молодежь вечером спешила в кино, на танцы. Роман смотрел, сравнивал себя с другими, и становилось обидно, больно. Лучшая сторона молодости до сих пор оставалась для него где-то в тени. В чем состояло это лучшее, он не знал, но оно существовало, в этом он не сомневался.

Вечером он пришел на танцплощадку, чтобы со стороны понаблюдать за молодежью. Случайно оглянувшись, он увидел невдалеке Галю. Она стояла в полумраке. Глаза ее поблескивали, жадно следуя за вальсирующими парами. Когда, откуда она появилась, Роман даже не заметил. Время уже к десяти, на улице темень. «Может, она с Молчановым?» Нет, рядом с ней никого не было. Одна! При этой мысли давившая его тяжесть словно бы уменьшилась. Роман облегченно вздохнул. Как это ему раньше не пришло в голову, что можно, отдаваясь любви, укрыться от людских глаз, но нельзя скрыть света, озаряющего при этом лицо, глаза, душу человека.

Ничего такого с Галей не происходило, иначе он давно бы заметил. Ему же не двадцать лет!

Конечно же, ей очень хотелось покружиться, потанцевать. Но она не решалась подойти к танцплощадке в рабочей куртке, берете, кирзовых сапогах и следила издали. Роману стало жаль девушку. Чтобы там между ними ни произошло, он любил ее и не мог так просто выбросить из головы.

Внезапно ему пришла в голову дельная мысль. Обычно, добиваясь любви, обещают златые горы и звезды с небес, а вот он сделает по-другому. И Роман начал присматриваться к тому, как одеты наиболее нарядные девушки.

Галя пошла домой одна. Роман подался следом. У калитки нагнал. Будто мимоходом спросил, танцевала ли? Услышав ответ «нет», согласно кивнул: «Я тоже до них не охотник!»

Ночь была тихая, звездная. По освещенным окнам метались тени, в избе еще не спали.

— Погоди, — придержал Роман Галю. — Рано еще. Постоим.

Роман взял ее за руку. Ладошка твердая, сухая, с бугорками мозолей. Чтобы не молчать, он сказал:

— Здорово там некоторые выкаблучивают.

— Почему? Просто танцуют. Это красиво, приятно.

— А ты чего ж?

— В чем? В этом-то? — Галя показала на ноги. — Я все оставила в Хабаровске.

— А хочется?

— Еще бы! — Галя мельком глянула в лицо Романа и спросила: — Ты разве не идешь с нами дальше?

— Пока не знаю. — И неожиданно: — Ты же не хочешь, чтобы я был в экспедиции!

— Почему? Мне никто не мешает.

— Ой ли? — недоверчиво покачал головой Роман. — Будто я не вижу. Мешаю тебе, Молчанову.

— Думай, как хочешь, — пожала плечами Галя и осторожно высвободила пальцы из его широкой руки. — Я пойду, Роман.

Утром Роман подсчитал свои наличные.

Что ж, он не обеднеет, если сделает подарок. Больше месяца ходит в экспедиции, за это время он кое-что заработал, хотя шел не из-за денег. Да и что их жалеть, деньги? Разве год назад он не прокучивал вдвое-втрое больше, когда появлялся в районе? А ей будет удовольствие. Может, когда и вспомнит его.

Ему хотелось купить для Гали нарядное платье, хорошо бы какое-нибудь яркое красное с цветами, чтобы была, как рябинка осенью» Оно бы здорово пришлось к смуглому лицу девушки.

Через час Роман выходил из магазина со свертками в руках.

Буслаева и Скробова дома не было.

— Вот, Галя, — Роман протянул покупку. — От чистого сердца.

— Что это, Роман?

— Сама разберешь, что к чему. Танцуй!

И, сложив покупки на скамейку, он вышел.

Роман стоял, облокотившись на забор, и посвистывал. На душе было легко, радостно. Сзади послышались торопливые шаги.

— Роман, зачем ты все это накупил?

— Не нравится? — не оборачиваясь спросил он. — Некрасивое?

— Нет, почему же… Нравится. Но ты же знаешь, что у меня нет с собой таких денег.

— Ну, а нравится, так носи на здоровье. Я же с тебя денег не спрашиваю.

— Но как же так?

— Галя! — Роман обернулся к девушке. — Помнишь, я с тобой как-то пробовал говорить серьезно. Ты не захотела. Я не в обиде. Нет, так нет! Еще день-два, и ты в одну сторону, я — в другую, и разошлись. Я от тебя ничего не требую, только знай — любил тебя и люблю. Вот…

Собственная речь взволновала его, голос дрогнул.

— Я ничего такого тебе не сделала, чтобы ты дарил.

— Не сделала!.. А того, что я на всей своей прошлой жизни крест поставил, может, всю свою натуру переломил из-за тебя. Как по-твоему, это что-нибудь значит или нет? Словом, надевай, носи на добрую память, — и, увидев протестующий жест Гали, добавил: — Не возьмешь — обидишь на всю жизнь. Так и знай!

Он махнул рукой и пошел.

Ни в этот вечер, ни в следующий Галя не вышла на танцплощадку. Видно, стеснялась показаться в новом наряде.

Напрасно Роман дежурил у площадки, она не появилась даже близко.

Возвращаясь поздно вечером, Роман еще издали услышал громкий разговор в избе.

«О чем это они?» — подумал он, всматриваясь в освещенные окна.

Видно было, что спорщики устали. Роман прошел к плите, поболтал чайник, налил в кружку остывшего чая. Он проголодался, а готовить ужин не хотелось. Говорят, хлеб да вода — богатырская еда.

— Ну, как решили, Александр Николаевич, — обратился Роман к Буслаеву, — будет промхоз?

— Будет, Роман. Придется и тебе поработать!

— Что ж, я не против. Платили бы только охотнику как положено, почему же не работать. Провожу вас, да и пойду наниматься. И так подзадержался.

— А я думал, ты с нами до Тугура пойдешь, — сказал Буслаев. — Все равно на промысел ондатры ты уже опоздал. Лучшие угодья наверняка облавливаются. А к зимней охоте подготовиться успеешь. На Немилене рыбки себе подзапасешь. Юрию Михайловичу придется небольшое количество лосося отлавливать, куда его девать. А тебе сгодится.

— Я не прочь, — отозвался Роман. — Привык к вашей экспедиции.

— Вот и добро.

Глава двенадцатая

В поздней осени Приамурья нет такой цыганской яркости красок, как в Приморье. Здесь она спокойна, как здоровый, исправно потрудившийся человек, вдоволь запасший на зиму всякого добра. Щедро, без бахвальства распахивает она свои кладовые: бери, не стесняйся! Пойдешь на марь, там на моховых подушках, тронутых багрянцем, полно рубиново-красной клюквы. Она лежит на мхах, как бусы, просыпанные чьей-то неловкой рукой; терпеливо ждет сборщика, а не придет он, перезимует под снеговым одеялом и, если весной не найдется на нее охотника, осеменит землю, чтобы пробудиться к новой жизни.

А по соседству с багульником и ерниками — зарослями низкорослой березы Миддендорфа — еще осыпается голубика. Вместе с перезрелыми ягодами падают усыхающие побуревшие листочки. Поутру, прихваченные морозцем, ягоды удивительно вкусны. Правда, собрать даже горстку уже нелегко, потому что она вся на земле и настолько нежна, что половину передавишь, окрасив пальцы красным соком. Пожалуй, ни одна ягода не может поспорить в изобилии с брусникой. Ее вишнево-темные гроздья устилают сухие склоны сопок. Порой ее бывает так много, что буквально некуда ступить ногой.

Нет лучшего времени, чем осень. Бархатисто-нежные, словно объятые бездымным пламенем, стоят светлохвойные лиственничные леса. Миллионы опадающих хвоинок золотистым дождем устилают землю, покрывают спокойные заводи рек, береговую кайму озер. Над всем этим — ясная голубизна неба. Осенняя тайга не гнетет человека.

Буслаев, пошевеливая в костре дрова, смотрел на огонь. Сгущались сумерки, ранние в пойменном лесу. Свет костра озарял ближние деревья, а все остальное погружалось в черную тьму, и от этого казалось, что жизнь, замирая, сгрудилась на этом береговом пятачке. Неумолчно лопочет, ласкаясь о камни и корни подмываемых деревьев, река. В этих непрекращающихся звуках, нежных, но каких-то нестройных, лишенных видимого ритма, как бы выражена вся сущность природы: ее бездумье и величие.

Экспедиция работала на ближайшей нерестовой протоке. Производили подсчет бугров на отдельных площадях, наблюдали за рыбой. В прозрачной воде метались крупные темно-пятнистые лососи. Черные, как смоль, вороны, коршуны, орланы следили с высоких деревьев за людьми. Они перекликались, перелетали с дерева на дерево, но не покидали протоки, зная, что скоро им будет чем поживиться. Обычная картина нерестилища.

Еще два-три дня работы, а там — спуск по Тугуру к морю. Мысль о возвращении домой радовала Буслаева.

Посещение Тугура, вначале мыслившееся им как одна из возможностей попутного ознакомления с незнакомой рекой, неожиданно обрело ясную цель, встало как неотложная задача. В районе организовали крупную ферму черно-серебристых лисиц. В перспективе — увеличение поголовья, разведение соболей. Чтобы получился прок, нужны дешевые корма для звероводческих ферм, а в Тугуре — поселке, расположенном в устье реки, — в летнее время пропадают сотни тонн мяса морского зверя — белухи. Следовало узнать, нельзя ли его доставлять в район по Тугуру летом на катерах, а зимой тракторами? Как сберечь мясо до зимы, если доставка в летнее время невозможна? Разумнее всего было бы наладить тесную межрайонную связь, чтобы использовать богатство моря в интересах хозяйства не одного, а нескольких районов. Но прежде чем вести разговоры, нужна разведка…

Разные мысли приходят в голову, когда сидишь у костра и смотришь на огонь.

Авдееву последнее время что-то нездоровится — то и дело «схватывает» сердце. Он не жалуется, но весь насторожен, словно бы в предчувствии каких-то важных перемен.

— Может, примете порошки да ляжете, Евстигней Матвеевич? — спросил Буслаев.

— Нет, вроде полегчало, посижу. Ночи-то становятся велики, успею еще належаться, — отвечал Авдеев. — Помнишь, Александр Николаевич, как первый раз с тобой ходили: на что ни взглянешь, все тебе в диковинку было. Сейчас уже не то…

— Не то, Евстигней Матвеевич, — улыбнулся Буслаев. — Бороду отрастил, ума прибавил.

— Да, бежит времечко. Двадцать лет мелькнули, будто их и не бывало. Небось тогда, как шли по Уде, не усидел бы у костра, когда рядом медведь «кладовку» припас…

— Тогда да. А сейчас на что он нам — медведь?

— А что, Евстигней Матвеевич, — вмешался в разговор Молчанов. — Медведь еще вернется к этой рыбе?

— Непременно! Ночку не поспать, обязательно можно укараулить косолапого. Правда, ночи сейчас темные. Охота особой сноровки требует. А главное — пока не разобрал, где у зверя перед, где зад, лучше не стреляй…

— Ну, это попятно, — ответил Молчанов.

Сегодня во время осмотра нерестилища Авдеев показал на кучу кеты, которую кто-то сложил под старой елью и прикрыл ветками и мхом.

— Гляди, медведь рыбу квасит. Видал, какую тропу утолок?

У Молчанова еще тогда мелькнула мысль попытать счастья, но он промолчал. Заикнись, и найдется много желающих, опять получится коллективная охота, как в прошлый раз на Чукчагирском озере. Даже вспомнить будет нечем. Нет, все надо сделать по-иному, так, чтобы никто ничего не знал.

Ночь. Дотлевают в костре угли. Сырой туман стелется над рекой. В лесу становится темно, морозно, неуютно.

— Ну, кто сегодня куда? — спросил Буслаев утром.

— Я думаю поработать на нерестилище, там же, где и вчера, — сказал Молчанов. — Надо сделать глазомерную съемку.

— Что ж, не возражаю. А мы с Ермоловым сходим повыше по реке.

Перед самым отплытием Молчанов подошел к Буслаеву:

— Александр Николаевич! Я сегодня буду работать один, а место, сами знаете, безлюдное, можно на зверя наткнуться…

— Ну? — Буслаев не понимал, чего от него хотят.

— Я прошу вас одолжить мне карабин.

— А как же мы?

— С вами будет Ермолов. У него есть оружие.

Буслаев любил свой карабин, заботился о нем, на охоте вверял ему свою жизнь. Отдавать его в чужие руки не хотелось. Он помедлил, но делать нечего, протянул карабин Молчанову.

— Береги, Юрий Михайлович! — Как откажешь, если человек не понимает чувства охотника, просит то, что не положено. — Я его только вчера чистил, так уж попрошу без нужды, по птахам, не палить.

— Ни в коем случае, Александр Николаевич! — заверил Молчанов. — Только на случай самообороны!

Радостно вскочив в лодку, он оттолкнулся шестом от берега и крикнул:

— Вернусь поздно. Прошу не беспокоиться! Счастливо!

Нерестилище, к которому держал путь Молчанов, находилось километрах в четырех от лагеря, на одной из немиленских проток. Река делала в этом месте большую петлю, и главное русло, по которому собирались подниматься Буслаев с Ермоловым, оставалось далеко в стороне.

Течение в протоке было тихое, и Молчанов легко управился на лодке. Не прошло и часу, как он был в нужном ему месте. Он пристал к берегу, затащил лодку в кусты, чтобы она осталась незаметной с воды, и приступил к глазомерной съемке. Буссоль, шагомер, листок миллиметровки. В запасе оставалось еще светлое время, когда он закончил привычную работу.

Захотелось есть, но Молчанов не стал разводить огонь. Перекусил всухомятку, запив чистой ключевой водой. Он боялся, что дым отпугнет зверя.

Смеркалось, когда Молчанов пошел к медвежьей «кладовой». Не доходя до нее метров пятьдесят, он засел на звериной тропе. Место было хорошее, откуда бы мишка ни появился, будет виден сразу. Безмолвие протоки изредка нарушалось громкими всплесками рыбы да карканьем воронов, ссорившихся между собой. Медленно текли минуты.

Пришла мысль проверить оружие. Молчанов открыл магазинную коробку, пересчитал патроны. Все с тяжелой пулей, с окрашенным в желтое острием. В ожидании зверя он несколько раз поднимал карабин к плечу, прицеливался то в темный вы-воротень на поляне, то в светлый ствол березы.

Заветная его мечта — поохотиться на медведя, собственноручно убить и подарить красивую темно-коричневую шкуру жене. В душе Молчанов молил судьбу, чтобы она послала ему крупного зверя, такого, чтобы можно было похвалиться перед друзьями трофеем.

Однако, по мере того как солнце опускалось за лес и сумерки все больше сгущались, размывая окружающие деревья, кусты, выворотни одной темной краской, мысли все чаще сбивались на другой лад, и холод, заставлявший зябко передергивать плечами, гасил охотничий пыл! Все чаще на память приходили рассказы о том, как искусно медведи умеют скрадывать добычу. Подберется неслышно — и хап!

Молчанову повсюду начинали чудиться неясные шорохи, темный силуэт крадущегося зверя. Ощущение, будто к затылку тянется когтистая лапа, было настолько сильным, что заставляло то и дело оборачиваться.


Буслаев не торопился попасть засветло в лагерь. Ему, как охотоведу, всегда было интересно понаблюдать за поведением зверей, сумеречных птиц. А это лучше всего делать утром, на зорьке, или вечером, на той грани, где кончается день и начинается ночь, когда животные покидают укромные места и выходят на кормежку.

Тут лучше всего затаиться где-нибудь с лодкой под нависшими с берега ветками и сидеть не шевелясь. В такие тихие вечерние часы отчетливо слышны малейшие шорохи, всплески, предостерегающий всхлип устроившейся на ночлег дневной птахи, заметившей ночную хищницу — сову, которая бесшумно, будто кидаемая на невидимых волнах, проносится близ застывших темными громадами деревьев.

Любил Буслаев такие часы, когда лес начинал жить одними звуками, а слух обретал особую остроту, словно бы принимая на себя защитные функции всех остальных чувств: зрения, обоняния, осязания. Тогда лес представал как бы обнаженным, и все не видимое днем, затаившееся, оживало, приобретало свой голос, свое звуковое «лицо».

Это душевное состояние Буслаева не разделял Ермолов. Когда они остановились перед кривуном, чтобы послушать, Ермолов не вытерпел:

— Александр Николаевич, пока вы будете огибать кривун, разрешите мне прямиком на табор? Тут берегом тропа.

Он закинул за плечо карабин, взмахнул на прощание рукой и беззвучной походкой опытного таежника направился к нерестовой протоке. Его не занимали ни медвежьи следы, ни сами звери, и даже если бы он столкнулся с медведем, не стал бы в него стрелять. Сильнее охотничьей страсти его терзала ревность: что сейчас делает Галя? А вдруг ее нет с Авдеевым на таборе, и Молчанов, вместо того чтобы работать, как обещал, в одиночку, давно сманил ее в лес? Правда, последнее время она вроде к нему охладела. Но чем черт не шутит!

Занятый этими невеселыми мыслями, Роман прибавил шагу.


На зрение положиться нельзя: каждая коряга кажется медведем. Вспоминая наставления Авдеева, Молчанов весь превратился в слух.

«Разве в такой тьме разберешь, где у зверя перед, а где вад, — размышлял он. — Видно, придется наведаться сюда на рассвете».

Он встал с замшелой колодины и уже собирался уходить, как вдруг в ельнике хрустнула ветка. Молчанов замер, прислушался. Сомнений не было: тропой прямо на него шел грузный зверь.

«Ну, держись!» — мысленно обратился Молчанов к себе и стал поднимать карабин к плечу.

Черная туша, мелькнув между светлыми стволами берез, выкатилась на редколесье.



«На задних лапах идет», — отметил Молчанов, выцеливая грудь зверя. Сухой треск выстрела вспугнул тишину. Молчанов успел заметить, как черный зверь сунулся к земле, глухо застонал.

«Надо добивать!» — лихорадочно передергивая затвор, подумал Молчанов и вскинул было карабин, когда раздался самый настоящий человеческий крик:

— Кто стрелял?!

Волосы у Молчанова шевельнулись так, что кожу свело, будто голову обдало морозом. «Убил человека!» Бросив на землю карабин, он кинулся к своей жертве, спотыкаясь о кусты, падая, страшась, что сейчас человек, в которого он послал пулю, скончается, и тогда все…

— Роман! Ты? — обомлел он, нащупав на человеке кожаную куртку. — Боже мой, как это получилось? Как ты сюда попал? Что же делать? — бессвязно бормотал он, стараясь приподнять и посадить раненого Ермолова.

Тот, отстраняя его рукою, шептал:

— Не трожь. Перевернуться бы на спину.

Молчанов опустился на колени и, поддерживая его голову рукой, освободил от карабина.

Ермолов приподнялся.

— Помоги, — пробормотал он. — В грудь шлепнула, проклятая. Если легкие не порвала, выдюжу… Засвети спичку. Нет крови на губах?

— Нет, Роман, нет! — с надеждой воскликнул Молчанов, не замечая, что огонек обжигает ему пальцы. — Надо куртку расстегнуть, перевязать.

Он начал вытаскивать рубаху из-под брючного ремня Ермолова, чтобы приподнять ее и обнажить грудь.

— Пори ножом, чего смотреть, — с досадой сказал Роман.

Молчанов распахнул рубашку и увидел выше правого соска черное пятно — входное пулевое отверстие.



Пачкаясь в крови, он неумело, кое-как перевязал Ермолова.

«Только бы остался жив Роман, а уж я никогда больше не возьму в руки оружия, — клялся он. — Кто мог думать, что его понесет на тропу? Только бы был жив…»

Он хотел перенести на руках раненого в лодку, но Ермолов отстранил его, заупрямился:

— Чего жилы рвать? Сам дойду, поддержи.

В лодке Ермолов лег на левый бок и больше не произнес ни слова.

Молчанов сбегал, принес карабин и, налегая на шест, погнал лодку к лагерю. Чего только не передумал он в эту кошмарную ночь, пока плыл с проклятой медвежьей охоты, когда страсть победила разум и он выстрелил не в ясно видимого зверя, а в темное пятно, нарушив первейшую заповедь охотника.

Думы Ермолова были не столь мрачными. В первое мгновение он просто перепугался, не зная, за что и почему в него стреляют. Потом, опомнившись, стал лихорадочно ощупывать себя, куда он ранен. Его страшила мысль, что он может вот так внезапно, при памяти, умереть.

Роман не знал анатомии человека, но в анатомии зверя разбирался не хуже ветеринара. «Раз кровь ртом не идет, значит, в нутро не попало, ранен не смертельно», — отметил он про себя после того, как Молчанов подтвердил, что крови на губах нет.

«Шаркун несчастный, — успокаиваясь, подумал он. — Человека от зверя не отличит, а туда же, охотиться!».

Сейчас, лежа в лодке, он думал о Гале, и даже нелепая ошибка Молчанова, чуть не стоившая ему жизни, не злила, а, наоборот, настраивала на какой-то иной, обнадеживающий лад. «Неужели и теперь Галя не убедится, в какую бестолочь она влюбилась?»

В полночь показался бивачный огонь. Все были в сборе, давно поужинали и не ложились спать только потому, что поджидали Молчанова и Ермолова.

Лодка, шурша о гальку, заползла на отмель, и Молчанов торопливо подошел к костру.

— А где Ермолов, — спросил Буслаев и, увидев, что Молчанов в крови, удивленно поднял брови. — Что случилось?

— Я нечаянно ранил… Думал, медведь…

Буслаев вскочил, резко отстранил Молчанова.

— Ермолов, жив? — спросил он, наклоняясь над лодкой и щупая влажный лоб раненого. — Эй, кто там, помогите!

Но Ермолов не дал себя нести. Он медленно поднялся и, поддерживаемый под руки, неуверенно прошагал к костру на онемевших ногах.

— Галя! — крикнул Буслаев, — живо к костру одеяло, подушку, простыню, аптечку!

Все пришли в смятение. Галя кинулась в палатку, мужчины обступили Ермолова. Каждый старался хоть чем-нибудь помочь, только Молчанов стоял как неприкаянный, комкая в руках свой синий берет.

— Какое-то проклятье висит над нашей экспедицией, — проговорил Скробов. — На Баджале Егор, теперь Ермолов…

— Ерунда! — резко оборвал его Буслаев. — Там опасности пути, здесь — ротозейство!..

Он сосредоточенно обработал рану и стал накладывать: повязку.

Закончив, он оставил около Ермолова Галю, а всех мужчин отозвал в сторону. Молчанов рассказал, как было дело.

— Эх, ты! — морщась, словно от боли, вымолвил Буслаев. — И я~то!.. Доверился! Дал тебе оружие. — Он досадливо постучал себя кулаком по лбу. — Надо же было додуматься?

— Что корить себя без толку, — примирительно заметил Авдеев. — Что случилось, то случилось.

— Просто ума не приложу, как быть, — сказал Буслаев. — Ночью плыть опасно. Придется тебе, Степан Фомич, утречком чуть свет отвезти его в район.

— Александр Николаевич! — горячо воскликнул Молчанов. — Разрешите мне? Я во всем виноват, я и повезу.

— Утром поедешь. Возьмешь с собой Галю. Перевязок не делай. Биомицин по схеме. Плыть от темна до темна, и чтобы на вторые сутки быть в Полине. Надеюсь, к прокурору сам сходишь, расскажешь. В районе не задерживайся. Мы будем ждать.

Тяжелые раздумья не давали Молчанову заснуть. «Вдруг Ермолов умрет?! Тюрьма!.. — Тоска по семье, дочурке стискивала грудь. — А если раненый даже и выздоровеет, неизвестно, как обойдется. Роман давно на него зуб точит. Даст показания, что я хотел его с дороги убрать из-за Гали, и тогда — срок. Чем докажешь, что не нарочно? Как все нелепо, глупо!..»

Мысль о том, что его могут судить, посадить в тюрьму, а тогда — разлука с семьей, крест на всей научной работе, на будущем, терзала Молчанова. «Что делать? Что делать… — Молчанов до боли стиснул челюсти, замотал головой. — Все пропало. Как ни крути — тюрьма!»

Не спала в эту ночь и Галя. Искренняя жалость к Роману, пострадавшему из-за своей привязанности к ней, переполняла ее сердце. Ей с первых же слов рассказа стала видна подоплека всей этой трагической истории.

«Любит, потому и побежал медвежьей тропой ночью. Может, хотел что-нибудь сказать особенное, пока Молчанова не было? Любит…»

И с какой-то горечью подумала о Молчанове: «Зачем за ружье хватается? Занимался бы своим делом, да не лез в охотники. Таежник!»

Невольная улыбка тронула ее губы: приятно сознавать, что есть на свете человек, готовый, не страшась, идти по твоему зову, куда угодно и когда угодно.

Глава тринадцатая

Раненого отправили на моторке: надежнее и быстрее. Подхваченная быстрым течением, она тут же унеслась за кривун. Лагерь скрылся из виду. Ермолов лежал на траве, которую с избытком настлали на дно лодки, а сверху накрыли брезентом. Он смотрел в голубое небо, видел рыхлые белые облака, иногда в поле зрения попадали кроны деревьев, если лодка проходила вблизи берега, и почти всегда — Галю, которая сидела у его изголовья. Когда глаза уставали, он мог закрыть их и сделать вид, что дремлет. Как ни осторожно вел лодку Молчанов, но вибрация от работающего мотора давала себя знать. Боль, похожая на зубную, то и дело возникала в груди, растекалась по всему телу, становилась почти нестерпимой. Ермолов закусывал губу, напрягался, стараясь, чтобы тело не лежало пластом, а как-то отделялось от лодки с ее мелкой противной дрожью.

Ермолов был спокоен с тех пор, как Буслаев, перевязывая его, сказал, что легкие, если и задеты, то где-то по верхушке. Что же касается боли, то ее Роман переносил мужественно. Страдание — плата за внимание Гали, которое он так неожиданно обрел. Открывая глаза, он всякий раз ловил ее озабоченный взгляд. Было приятно, когда ее рука ласково поправляла на нем одежду, которой он был укрыт, или, приглаживая съезжавший на лоб светлый чуб, задерживалась словно в забывчивости.

Улучив момент, когда Молчанов занялся мотором и не смотрел на них, Роман поймал руку Гали и приник губами к темной ладошке. Она не вырвала руки, ничего не сказала, только смутилась.

Когда на второй день плавания показались крыши домов районного центра, Роман не обрадовался. Скоро он расстанется с Галей.

Романа провели в больницу — просторное деревянное здание, стоявшее недалеко от берега, на взгорке. Спустя час хирург вышел в приемную:

— Это вы привезли раненого? обратился он к Молчанову. — Ну так вот, молодой человек! Счастье ваше, что пуля не задела крупных кровеносных сосудов. Жизнь его в безопасности. У него нет здесь родных? Он не из местных?

Молчанов пожал плечами: «Даже не знаю!»

— Доктор, если больному нужен уход, я останусь, — сказала Галя, преодолев неловкость.

Под пристальным взглядом врача она смутилась, но глаз не отвела.

— Хорошо, навестите нас завтра, тогда картина будет ясней.

Хирург попросил Молчанова задержаться, чтобы выполнить «некоторые формальности». Галя ушла одна, раздумывая над тем, что ей теперь делать: ехать ли снова в экспедицию или идти в райисполком и сразу договориться о работе здесь, на своей родине, где выросла, где обязана приложить свой ум и свои руки?

Машинально она добрела до лодки, чтобы дождаться здесь Молчанова и вместе решить, где им остановиться — снова у старика, у которого нашли приют в первый раз, или в другом месте.

Одно ей было ясно: в экспедиции без нее уже могли обойтись. Ехать снова на Немилен только ради того, чтобы всем вместе возвращаться в Хабаровск, не имело смысла.; Зачем ей город, когда ей ближе Чукчагирское озеро, родной дом, отец? Молчанов без нее обойдется, а у нее прежней привязанности, слепого восхищения уже не было. Они люди разной судьбы. Ему — Москва, ей — Дальний Восток.

Молчанов пришел обеспокоенный.

— Написал все, как было, — сказал он на вопросительный взгляд Гали. — Придется еще к прокурору идти. Ну что, снова к старику?

— Мне все равно, — пожала плечами Галя.

— Тогда бери рюкзак, а я понесу мотор, — сказал Молчанов. — Разрешат ли мне вернуться в экспедицию или нет, еще не знаю. Все будет зависеть от Романа, какие показания он даст. В общем, все выяснится завтра…

— А что Роман? Роман не такой человек, чтобы говорить неправду, — сказала Галя.

— Ты уверена?

— Конечно, — в голосе Гали прозвучала обида. — Да и зачем ему это?

Остаток дня они посвятили своим делам. Молчанов ходил к прокурору и вернулся оттуда в подавленном состоянии. С него взяли подписку о невыезде, не сказав ничего определенного. Все выяснится, когда будет возможность допросить пострадавшего. Сам того не желая, Молчанов поставил в неловкое положение и Буслаева: почему он нарушил правила и передал карабин в чужие руки?

Откуда Молчанов мог знать, что существуют такие строгости по части нарезного оружия? Теперь, если делу дадут ход, к ответственности будет привлечен и Буслаев. Конечно, в отношении его едва ли будут применены строгие меры, но неприятностей хватит.

Галя пришла вечером. Где была, зачем ходила, рассказывать не стала.

На следующий день они пошли в больницу навестить Ермолова. Дежурный врач сказал, что больной чувствует себя хорошо, но беспокоить его не следует.

Молчанов не стал настаивать: нельзя так нельзя.

Возвращались они с Галей молча. Что-то оборвалось в их дружбе. Это они чувствовали оба.

В конце дня Молчанов отправился к прокурору, страшно переживая случившееся. Неизвестность хуже наказания. Что угодно, только бы узнать и не томиться. Прокурор принял его сразу. Выслушав заслуженную проборку за неосмотрительность, Молчанов получил разрешение возвратиться в экспедицию.

Поскольку пострадавший сам просит не возбуждать уголовного дела и считает это простой случайностью, — закончил прокурор, — я решил не привлекать вас к ответственности. Но пусть этот случай послужит вам уроком и самым серьезным предупреждением.

Рассыпаясь в благодарностях, Молчанов простился с прокурором и поспешил поделиться своей радостью с Галей.

— Ну, Галя, все в порядке! — с порога воскликнул он. — Завтра можем возвращаться. Навестим Романа. Я должен его поблагодарить. И можем ехать.

— Нет, Юрий Михайлович, я не поеду, — сказала Галя. — Наша с вами работа в экспедиции почти закончена, а ехать только для того, чтобы побыть в Хабаровске, ни к чему. Мне надо остаться здесь.

— Но ведь Роман теперь под надежным присмотром, опасность миновала.

— Все равно. Я остаюсь работать в здешнем промхозе. Обещают зимой открыть рыбалку на Чукчагирском озере, и меня приглашают туда на должность рыбовода. Потом, кто-то должен навещать Романа, а то человек подумает: подстрелили и бросили.

— Значит, расстаемся? — спросил Молчанов. — Навсегда?

— Ну, не навсегда, — улыбнулась Галя. — Может, приедете еще на Дальний Восток, увидимся.


Томительным и долгим казалось Роману время в больнице. Привыкший к свежему лесному воздуху, он томился в атмосфере, пропитанной запахами лекарств. При одной мысли, что предстоит провести здесь недели, ему становилось не по себе: это ж от одной скуки подохнешь!

Был уже вечер, когда в палату пришел следователь прокуратуры. Роману нечего было опасаться, но он отнесся к его приходу настороженно.

Осведомившись о здоровье, тот незаметно перевел разговор на несчастный случай. Роман понял, что Молчанов может быть привлечен к уголовной ответственности, стоит ему, Роману, только захотеть. На какой-то миг в его душе шевельнулось желание мести. Но он тут же отогнал его от себя. На чужой беде, говорят, не построить своего счастья. Ни к чему ворошить старое, тем более, что Молчанов и так уже наказан своей совестью, пережитым страхом, который унизил его перед всей экспедицией так, что больше некуда.

К тому же, начни дело — впутаешь Галю, а этого страшно не хотелось Роману. Он знал, за одно неосторожное слово, как за ниточку, потянут другое, а выворачивать душу, исповедоваться перед кем-то в своих страданиях стыдно, мучительно.

— Молчанов, товарищ следователь, ни в чем не виноват. Темно было, а я в аккурат к нему по медвежьей тропе и выкатил… Людей-то там не бывает, да и я на лодке должен был плыть, а не пеше. На охоте такое с каждым может приключиться запросто. Коль на то пошло, так это я должен был остерегаться.

На все дальнейшие попытки следователя, как-то расширить эти скупые показания Романа, тот упрямо не поддавался.

На другой день в больницу пришли Молчанов и Галя. Роман узнал, что все обошлось благополучно.

— Спасибо тебе, — осторожно пожимая ему руку, сказал Молчанов. — Век не забуду.

— Не за что, — глядя в сторону, отвечал Роман. — Будете в экспедиции, поклон от меня остальным.

— Передам, — пообещал Молчанов. — Тут я кое-что принес тебе. — Положив сверток на тумбочку, он поймал насмешливый взгляд больного и заторопился: — Ну, дружище, выздоравливай, не поминай лихом. — Ссутулив плечи, он пошел к двери.

Роман вопросительно взглянул на Галю: «А ты?..»

— Я остаюсь, Роман.



Медленно и однообразно текли больничные дни, но теперь Роман не скучал. Он жил ожиданием встреч с Галей. Она не пропускала ни одного приемного дня, приходила сдержанная, стесняясь, передавала Роману что-нибудь свеженькое, перекусить, и спешила, ссылаясь на занятость. Но постепенно свидания их стали продолжительней, разговор — оживленней.

Роману было когда и о чем поразмыслить. «Не так нужно жить, не о себе только думать. Вот Буслаев всю жизнь отдал развитию охотничьего хозяйства, расселял соболей, завез в край ондатру, норку, сейчас хлопочет, чтобы выпустили бобра. Любой из охотников спасибо скажет. А я? Убил с сотню сохатых да медведей? Кому от этого толк? Хотел больше иметь денег, лучше жить, а оказывается, можно зарабатывать не меньше, живя честно…»

Мысли с одного перекидывались на другое: «Чем привлек Галю Молчанов? Тем, что красив? Но и меня бог ни здоровьем, ни лицом не обидел».

Вспомнив, как однажды Буслаев расхваливал книгу Тургенева «Записки охотника», Роман попросил сестру достать ему эту книгу. С нетерпением, с надеждой на какие-то необыкновенные откровения Роман читал «Записки охотника». А прочитав, остался неудовлетворенным: не то!

— А ты Куприна читал когда-нибудь? — спросила сестра.

— Он что, охотником тоже был? — поинтересовался Роман.

— Был ли он охотником, не знаю, но про одного охотника. который полгода в Полесье прожил, очень хорошо написал. «Олеся» называется.

Эта повесть произвела на Романа неизгладимое впечатление. Ему бы такое счастье, такую любовь. Уж он не оставил бы Олесю, не упустил бы так глупо. Красиво могут любить другие люди, а он ломился к сердцу Гали, как медведь через пихтовую чащу. «Может, потому и пугал ее?»

Железное здоровье Романа помогло ему быстрее, чем ожидали, справиться с ранением.

В день выписки Галя принесла ему теплый шерстяной свитер с белой полоской на груди. Медленно шли они, наслаждаясь погожим осенним днем. На дальних сопках уже выпал снег, но в долине Амгуни еще господствовали багряные краски увядающих кленов, сведены, черемухи. Земля дышала теплом и покоем, и Роману после долгого больничного заточения казалось, что он никогда не надышится…

— С экспедицией кончено, Роман, — сказала Галя и, перехватив его удивленный взгляд, пояснила: — Я остаюсь в районе. На Чукчагире открывается рыбалка, и мне сегодня надо ехать…

— Туда, к отцу?

— Нет, в Николаевск. За рыболовецкими снастями и техникой. Мы должны сегодня проститься.

Роман растерялся:

— Как, совсем?

— Это будет зависеть от тебя, Роман. Я тут говорила, тебе можно поступить в промхоз, и тогда мы могли бы работать вместе.

Роман радостно рассмеялся:

— А я-то думал — бежишь!

Вечером он провожал Галю на «Берилл» — небольшой теплоход, курсирующий между Николаевском и районом.

— Значит, так, Галя… — торопился высказать Роман девушке свои планы. — Что надо, я тут оформлю и сразу подамся на Чукчагир. Буду ждать тебя у отца. На свежем воздухе я быстрее окрепну. Поохочусь по первому снегу. Только ты обязательно приезжай.

— Приеду, Роман. Как только станет река, мы всей бригадой приедем.

— Смотри…

Раздался второй гудок. Пора.

Галя крепко стиснула его ладонь и побежала по сходням. Теплоход мягко отвалил от берега, стал удаляться, Роман стоял с поднятой рукой.

Олег Чистовсний
ИЗ РАССКАЗОВ ИЗЫСКАТЕЛЯ


Рис. А. Финогенова


Приемыш

Усталые, мы возвращались с рекогносцировки домой. Моим спутником был только что принятый на работу молодой угрюмый рабочий Михаил. Спросишь его о чем-нибудь, а он лишь буркнет что-то в ответ, и снова между нами устанавливается долгое молчание.

Мы вышли из заболоченной чащобы на раздольный луг, тянувшийся по обоим берегам сонной петлявшей речки с множеством омутов и стариц. Границами луга служили две густые стены высокоствольного леса из елей и берез. Кое-где на возвышенных местах стояли посеревшие стога прошлогоднего сена и остовы шалашей, в которых во время покоса жили косцы.

На утоптанной тропинке я увидел крохотного пепельного цвета птенчика. Он тоненько попискивал и не пытался бежать, когда я склонился над ним. Я поднял его с земли и поставил на ладонь.

— Тетеревенок? — спросил я Михаила.

Тот утвердительно кивнул головой.

Бусинками глаз птенец доверчиво смотрел на меня. Я погладил его по нежному оперению, и малыш перестал пищать.

— Миша, — обратился я к рабочему, — давай поищем гнездо тетерки. Оно должно быть где-то здесь. Не мог же тетеревенок так просто очутиться на тропе.

— Солнце садится, а мы тут канителимся, — проворчал рабочий.

Это была самая длинная фраза, сказанная им за весь день.

— Но ведь без матери он погибнет.

С птенцом в руках я принялся бродить по лугу, надеясь найти гнездо. С явным нежеланием стал ходить по лугу и шарить глазами и Михаил. Вдоль и поперек мы исходили весь луг, но гнезда не обнаружили.

Высоко над нами спокойно и важно кружил ястреб тетеревятник. Пернатый разбойник будто спрашивал: «Что вы делаете в моих владениях?»

— Нечего искать. И тетерку и выводок уничтожил ястреб, — словно выдавил из себя Михаил.

— Да, видно так. Но что же делать с малышом? Без матери он погибнет. Может быть, отнести его домой и отдать на воспитание курице-наседке? Ведь тетерева относятся к отряду куриных.

— Она его не подпустит.

— А попробуем.

Тетеревенок пригрелся в ладони и мирно дремал. Мы свернули на просеку, чтобы коротким путем прийти к деревне, пересекли топкую низину и вышли на лужайку. И тут прямо из-под моих ног выскочил целый выводок точь-в-точь таких же птенцов, какого я держал в ладони. Грузная тетерка квохча побежала от меня, припадая на одно крыло, точно подраненная. Я улыбнулся материнскому инстинкту птицы, выражавшемуся в том, чтобы отвести от гнезда врага.

— Не притворяйся, пожалуйста. Не тронем твоих птенцов, а дадим еще одного, — произнес я и опустил птенца на траву.

Поквокав, тетерка исчезла в кустах.

— Миша, давай посмотрим, как отнесется тетерка к новичку, и спрячемся вон в том стожке, — указал я на скособочившийся стог сена, находящийся поблизости.

К моему удивлению, Михаил не стал возражать.

Наш тетеревенок жалобно запищал. На его зов, замирая на каждом шагу, вышла тетерка. На поданный ею сигнал к ней стали сбегаться тетеревята. Помимо нашего, их оказалось восемь штук. Собрав весь выводок, тетерка увела его в густую траву.

Мы выбрались из стожка и стряхнули с одежды сенную труху. На лице Михаила я увидел улыбку.

— Ну, вот и пристроили малыша, — довольно проговорил я.

Браконьер

Со мной в поход на рекогносцировку участка увязался соседский пес по кличке Тузик. Пес трусил подле меня, высунув от жары язык. Его черный, словно вымазанный в саже, нос лоснился, а хвост завернулся кренделем. В Тузике было что-то от немецкой овчарки и дворняги. Изредка я посматривал на четвероногого спутника и ласково произносил его кличку. Пес отвечал мне энергичным помахиванием хвоста и убирал на время язык.

По полевой дороге мы сошли с бугра, на котором раскинулась деревушка, к обширному лугу и двинулись вверх по правому берегу замысловато петлявшей речки, похожей на ручей. Время от времени я останавливался, доставал из полевой сумки аэроснимки и сличал их с местностью.

На одной из таких остановок я заметил перемену в поведении Тузика. Он шумно повел носом, спрятал язык, поднял уши торчком. В следующее мгновение пес опрометью бросился к ближнему кусту и вспугнул птицу. По жалобному крику я узнал чибиса, пестренькую птичку, обычно устраивающую гнезда на лугах. Пес шарил носом по земле. Оправившийся от испуга чибис смело спикировал на собаку. Тузик трусливо отпрянул от куста, но затем снова ринулся к нему. «Чьи-вы, чьи-вы, чьи-вы?» — как бы спрашивала потревоженная птица.

«Паршивый пес, он хочет разорить гнездо», — промелькнуло у меня в голове, и я закричал: «Тузик!»

Я бросился на помощь птичке, продолжавшей истошным голосом допытываться «Чьи-вы, чьи-вы, чьи-вы?» Но было уже поздно. Когда я добежал до куста, Тузик, громко чавкая, пожирал яйца. Облизнувшись, он завилял хвостом и, как мне показалось, заискивающе посмотрел на меня. В этот момент я возненавидел его всей душой. Самодовольная морда пса казалась мне омерзительной. Я смотрел на него, как на отвратительное чудовище.

— Пошел вон! — гневно воскликнул я, схватив прут.

Поджав хвост, пес опрометью понесся в сторону деревни.

С тех пор весной я никогда не беру собак в лес, где у пернатых жителей и без того много всяких врагов.

Побежденный страх

Поляна, которую мы снимали, походила на широкую просеку и была усеяна высокими кочками. Северным концом она упиралась в крутой, густо поросший орешником склон бугра, южным прижималась к извилистой речке. Я стоял под громадным зонтом у инструмента в центре поляны; вычислитель Алеша, худенький парнишка с белесыми жидкими волосами, сидел рядом на ящике, записывая результаты наблюдений в журнал и вычисляя высоты, а два других паренька ходили по поляне и в указанных мною местах ставили рейки. В лесу, находившемся от нас левее, время от времени раздавалось гулкое пощелкивание кнута и треск ломаемых коровами сучьев. Изредка доносилась незлобная брань пастуха.

И вдруг я вздрогнул от неожиданности. На фоне леса, как изваяние, застыла громадная лосиха с маленьким пегим лосенком. Они вышли на поляну бесшумно и остановились в нерешительности. Лосиха испуганно смотрела на нас, видимо, не зная, что делать: скрыться ли снова в чащобе, где бродили коровы и пощелкивал кнутом пастух, или на виду у нас перебежать поляну и уйти в противоположный лес, где было бы безопаснее для ее малыша? Ее уши, направленные вперед, шевелились. После каждого щелчка кнута лосиха вздрагивала всем телом. Но вот удар кнута полоснул совсем близко, и лосиха, а с нею и лосенок, точно подхлестнутые им, помчались по поляне. Мать бежала трясущейся рысью, часто оглядываясь на своего еще слабого детеныша, который с трудом преодолевал кочки. Он спотыкался, останавливался и тяжело дышал. Непомерно длинные ножки плохо держали его короткое тельце.

В такие моменты замирала и мать, издавая ртом тихие звуки. Она косилась на нас. Ее тревожный взгляд как бы просил нас пощадить лосенка. Наконец лоси добежали до леса» Малыш, пропущенный вперед матерью, юркнул в осинник, а лосиха повернулась к нам и несколько раз кивнула головой.

— Ой, она благодарит нас! — воскликнул Алеша, не меньше меня пораженный поведением лесного великана.

И было очень похоже, что ее поклоны выражали знаки изъявления благодарности разумного существа.

На поляну выступил в полинялом дождевике пастух и ловко полоснул воздух своим длиннющим кнутом. Лосиха вздрогнула и повернулась. Солнце осветило белый мех на задних ногах, словно на ней была надета коротенькая юбочка с бахромой.

Ломая грудью ветви и топча копытами сухой валежник, она скрылась в осиннике, догоняя своего малыша.

Золотистая дорожка

С рабочими я договорился выйти в поход, как только начнет рассветать, чтобы до наступления сумерек успеть снять самый дальний угол на планшете. Проснулся, когда в комнату сквозь единственное квадратное окошко проникал слабый рассвет.

«Проспал», — сокрушенно подумал я и поспешно стал одеваться.

Выйдя из дома, увидел очаровательнейшую картину. Продолговатый бугор с десятком домиков на вершине и развесистыми ивами на скатах затерялся среди безбрежного туманного моря, превратившись в островок. Белесые космы тумана подступали так близко к постройкам, словно готовились поглотить весь островок.

Над туманным морем высунулся краешек солнца, от которого в мою сторону пролегла золотистая стежка-дорожка, точно солнце отразилось на водной глади. Солнечный шар поднялся над горизонтом, и золотистая дорожка сделалась шире. Я смотрел и не верил своим глазам. Это было настоящее чудо природы!

Но длилось оно недолго. Стало заметно пригревать, и космы туманного моря начали постепенно отступать. Пропала золотистая дорожка. Проступили силуэты крестов-макушек высоких елей заречного леса, показался стог сена с длинным шестом, похожий на парус. Мнимое море быстро уменьшалось, и вскоре от него не осталось и следа.

В это сентябрьское утро туман был настолько плотным, что на его поверхности отразилось солнце.

Живое облачко

Мое внимание привлекло сероватое облачко, шевелившееся над высокой плакучей березой, что росла недалеко от нашего дома. Облачко то растягивалось, напоминая газовый шарф, то превращалось в ком. Я подумал, что у меня рябит в глазах, и протер их. Но нет, облачко продолжало существовать. Я отправился к березе, чтобы рассмотреть его вблизи. В вышине летали какие-то насекомые.

«Пчелиный рой вылетел из улья», — решил я и побежал к совхозному пчеловоду, которого разыскал на пасеке.

Встревоженный моим сообщением, пчеловод спросил:

— А над каким деревом летает рой?

— Над березой, которая растет у дороги.

— Тогда это не пчелы, — облегченно вздохнул пчеловод. — Над березой они не держатся. Вот над липой — другое дело.

— Если не пчелы, то что же за насекомые?

— А пойдемте посмотрим, — проговорил пчеловод, и мы вместе зашагали в деревню.

Рой продолжал кружиться над деревом. Проворные славки ловко охотились за насекомыми.

— Это муравьи, — произнес пчеловод. — Э-ко как их поедают пташки.

В этот день я неоднократно подходил к березе, чтобы взглянуть на муравьиный рой. Каждый раз он становился меньше, а на закате солнца живое облачко исчезло. Славки уничтожили летающих муравьев.

Хрустальный звон

Мы шли по дороге, огибавшей выступы песчаной гряды, на которой редко росли приземистые сосны со сплющенными кронами. Стволы деревьев с обнаженными корнями походили на ноги громадных птиц, скогтивших песок. Справа от нас доносился ритмичный перекат морских волн. В шуме ветра я услышал нежный звон, точно где-то поблизости раскачивали люстру из хрустальных бляшек. Прислушиваясь и осматриваясь, я пытался понять, откуда исходит эта поистине волшебная музыка. Но мои усилия оказались напрасными.

Мы взошли на гребень гряды, где имелась наша опорная точка. С этой точки мне предстояло выполнить топографическую съемку местности. По другую сторону гряды внизу голубело овальное озерцо, окруженное полоской пожелтевших берез. Казалось, перед нами лежит перстень с изумрудом в золотой оправе.

Подул ветер, и снова, но уже громче раздался хрустальный звон. Я взглянул на кроны берез, находившихся на одном уровне со мной, и понял все. Да это же звенели, ударяясь друг о друга, неопавшие листочки, омытые накануне дождем и прихваченные ночным морозцем! Порывистый ветер перезванивал листочками до тех пор, пока взошедшее солнце не растопило на них ледяные оболочки.

Крылатый водолаз

В полдень мы спустились с вершины в тенистое ущелье. Я нагнулся к прозрачному ручью, чтобы напиться, и замер от удивления. По каменистому «Дну против течения шагала птичка. Своим тонким, коротким клювиком она переворачивала камни, вытаскивая из-под них добычу. Прошло несколько секунд, и крылатый водолаз выбрался на выступающий из воды камень, расправил короткие крылья и распустил кургузый хвост.

Около меня оказался наш проводник киргиз Керимов.

— Что это за птичка? — обратился я к нему, указывая на коричневую птичку с белой грудкой.

— По-нашему она зовется сучульгара, а если перевести, то водяной воробей.

Так это обыкновенная оляпка из отряда воробьиных, вспомнил я из прочитанной давно книги о птицах.

Оляпка, постояв на камне, стала медленно погружаться в воду. Опустившись на дно, она продолжила свое путешествие. Я пошел по мягкому, как ковер, мшистому берегу вверх по ущелью, наблюдая за оляпкой. А она то исчезала на двадцать-тридцать секунд в воде, то появлялась на поверхности и взбиралась на прибрежные камни. Я заметил, что под водой она находилась больше времени, чем на воздухе.

Оляпка привела меня к небольшому водопаду, выбралась на песчаный берег и исчезла под обрывчиком. На этот раз птичка долго не показывалась. Но вот она вышла из укрытия, перелетела через водопад и погрузилась в воду.

«Наверное, здесь поблизости ее гнездо», — подумал я и стал пристально осматривать обрывчик. Мое предположение оправдалось. В углублении было гнездо, сложенное из травы и сухих листьев. В нем сидела самочка. Птичка повернула головку и настороженно посмотрела на меня. Я поскорее отошел от гнезда, чтобы не спугнуть ее…

Оляпка замечательна тем, что ее организм отлично приспособлен для добывания пищи под водой: густое оперение смазано жиром, выделяемым копчиковой железой; наружное слуховое отверстие снабжено кожистой складкой, которая в воде плотно его закрывает. На длинных ногах у оляпки крепкие раздвоенные коготки-зацепки. С помощью зацепок она быстро двигается против течения. А укороченными крыльями птичка гребет, как веслами.

Самочка-оляпка выводит от четырех до шести птенцов в гнездах, устраиваемых преимущественно в сырых местах. От сырости яички иногда загнивают и пропадают. В этом орнитологи усматривают причину медленного размножения крылатого водолаза.

Даже глубокой осенью, когда речки и ручьи в горах Тянь-Шаня начинал сковывать лед, я встречал чернобрюхую оляпку, всегда узнавая ее по веселому приятному пению.

Виктор Жуков
ВПЕРЕДИ ЕЩЕ НЕ ОДИН ПЕРЕВАЛ


Очерк

Рис. Л. Фалина


Отроги

Самые высокие горы начинаются низкими отрогами, а интересные книги — предисловиями. Всякий путник и читатель должен запастись терпением, чтобы одолеть эти подходы и проникнуть в богатства гор и книг.

Я писал эти страницы больше всего для себя, чтобы еще раз пережить радости и невзгоды пути, оценить пройденное, задумать цели на будущее. Но когда мне хотелось обратиться к читателю, им был ты, брат и друг мой, турист. Я не имею в виду людей, называющих себя туристами без веских к тому оснований.

Есть турист-пижамник. Он ходит в лаковых туфлях по Сочи, совершает «походы» на автобусе в Сухуми и на Рицу, проводит время на пляжах, танцплощадках, в ресторанах и с высокомерной жалостью наблюдает за обгорелыми ребятами и девчатами, что пришли к морю через пять перевалов. Во всем этом нет большого греха. Но давайте не называть такое пляжное благоденствие туризмом.

Смешная противоположность курортным туристам — малочисленные фанатики, которые кому-то назло делают из похода неумную гонку. Они идут гуськом, согнувшись под рюкзаками, вдоль железных дорог (набирают километраж), шарахаются в сторону от приветливо зеленеющего аула (соблюсти «ненаселенку») и готовы набить полегчавший рюкзак кирпичами, чтобы сохранить «зачетный вес». При этом, понятно, красота пути меркнет, а трудности ненужно растут.

Но хуже всего, когда к туризму примазываются те запоздалые недочеловеки, которые из всего походного снаряжения знают только топор. Им они без сожаления и счета рубят веселую молодую поросль и старые плечистые деревья — на дрова, на подстилку, просто для препровождения времени. Такие идут в путь, чтобы выбраться из города туда, где «все можно»: губить зелень, громогласно сквернословить, мусорить, бить бутылки.

Эти люди, конечно, не имеют ничего общего с нашей туристской семьей. Семья эта велика, весела, беспокойна. Один штурмует перевалы, другой — речные пороги, третий жмет на педали велосипеда, четвертый колесит по стране на автомашине. Путь пещерника-спелеолога меряется сотнями метров, автомобилиста — тысячами километров. Каждый предан своему виду туризма и порой беззлобно посмеивается над патриотами других путешествий. Но стоит кому-то из них попасть в передрягу — и уже пешеходы тащат из рюкзаков свитера для промокших покорителей порогов, велосипедист налегает плечом на севшего в кювет «Москвича», альпинисты, добродушно ворча, оттирают и засовывают в пуховые мешки зарвавшихся искателей перевалов. И все дружно кидаются с ледорубом, веслом, гаечным ключом на расхитителя природы в туристском обличье.

Такая она — семья работяг и романтиков, верных и веселых, уживчивых и нетерпимых, жадных до нового и щедрых на восхищение им, семья советских туристов. Вам, мои друзья, бывшие и будущие спутники, суровые и доброжелательные критики моего походного творчества, я и посвящаю этот дневник. Пусть, прочитав его, вам захочется самим узнать Тянь-Шань.

Нас шестеро

Кто-то хотел ехать, но не смог, кто-то мог, но не захотел. Сейчас все позади. Осталось шестеро, которым отступать поздно: билеты на самолет в кармане. Отряд получился пестрый.

Первый я, потому что я старый «тяньшанец» и инициатор экспедиции. Я весел без крикливости, общителен, но не назойлив; голова моя богата замыслами и бедна растительностью. Я умею сочинять стихи и песенки, ставить палатку в безлесной лощине, разжигать костер из мокрых дров и, выслушав пояснения местных жителей, находить все же верную дорогу. Чего я не умею и не люблю, так это руководить и командовать. Однако волею судеб я командир этой шестерки беспокойных. В моем подчинении находятся:

Нина — жена. Она любит Тянь-Шань той простой и чистой любовью, которая не очень совместима с варкой еды, мытьем посуды, а главное, с дисциплиной. Мнению командира о том, когда и куда идти, она предпочитает свое, порой неожиданное и непонятное для нее самой, но зато никем не навязанное. В остальном она хороший спутник, ибо добродушна, не очень много ест, умеет спать, где придется, и восхищаться природой с полутора пудами за спиной;

Таня — женщина в полтора раза крупнее, в два раз шумнее и в три раза упрямее Нины. Ко всему и ко всем относится с некоторым скептицизмом. Зато наделена большими хозяйственными и организаторскими способностями, умеет вкусно готовить почти из ничего и нравиться нужным людям;

Алеша — щуплый, веселый, рассеянный. Всегда худшего мнения о себе, чем окружающие. Смешно и приятно видеть, как он радуется, сделав что-то, казавшееся ему непосильным. Он охотно и весело берется за все походные дела, но предпочитает помогать и выполнять, а не советовать и руководить. Порой, заруководившись до умопомрачения, я ему смертно завидую. В свободное от общественных работ время Алеша пишет стихи, ведет дневник и чинит испорченный древний бинокль;

Борис — Борик — Бобуля (так он сам в минуты нежности зовет себя). Личность, выдающаяся глубокой невозмутимостью, твердой верой в то, что спешить некуда, и добродушной нечувствительностью ко всякой критике. У него могучая фигура, светло-рыжие волосы, нежно-голубые глаза. Он очень любит поесть. А еще Боря обожает задавать вопросы, ответы на которые сами собой разумеются или вообще не существуют.

Последним присоединился к группе Костя — смуглый коренастый парень с кавказским походным стажем и знанием немецкого языка, что будет крайне лестно горным козлам. Костя обычно доволен собой и окружающим, не любит искать лучшего от хорошего, волноваться о будущем и толком укладывать рюкзак. В то же время он горд, никогда не жалуется и потихоньку таскает банки консервов у других, чтобы быть уверенным, что его ноша не самая легкая.

У нас есть трехместная палатка на шестерых, ледорубы, веревка, спальные мешки, неважная карта, несколько глазомерных туристских схем. В личном снаряжении участников полуметровый нож, «Фауст» в подлиннике и тушь двух цветов для Таниных ресниц. Какая у нас еда, знает только Таня. На любопытствующих и советчиков рычит: «Не лезьте не в свое дело. Есть будете — узнаете!»

Куда же мы идем? Поход начинается задолго до первого шага по тропе. Полгода длится увлекательное путешествие по картам, чтение книг, встречи с бывалыми людьми. Перед нами карта Тянь-Шаня. В географическом центре его, окруженное высокими хребтами, синеет озеро Иссык-Куль. К юго-востоку за несколькими гребнями громоздится высотный центр Тянь-Шаня — обледенелый массив Хан-Тенгри. Карта подсказывает три задачи: пройти несколько ущелий в хребтах Прииссыккулья, подобраться к Хан-Тенгри, насколько хватит сил, а затем спуститься на отдых к озеру.

Из ущелий выбор пал прежде всего на Каркару. Спросите о ней любого киргиза, и на лице у него появится нежно-мечтательное выражение: «О, Каркара! Самое лучшее место. Другого такого нету!»

Ну-ка, где она — Каркара? С севера и юга Иссык-Куль замкнут хребтами Кунгей-Алатау и Терскей-Алатау. На востоке Терскей протягивает к Кунгею два высоких отрога. Между ними и вьется беззаботными зигзагами река Каркара. Истоки ее — Кокжар и Турук — стекают с Терскея в месте его понижения. Тут должны быть перевалы. А почти напротив, за рекой Сарыджаз, поднимается массив Хан-Тенгри.

Западнее по одному из притоков Сарыджаза — Оттуку — можно перевалить обратно через Терскей. После этого нужно пополнить продовольствие. Находим удобный путь к селу Теплоключенка в устье ущелья Аксу, которое состоит из двух ветвей. Западная из них — Арашан — параллельна реке Каракол, а между ними на карте соблазнительное горное озеро. Значит, вверх по Арашану, потом перевал на озеро Алакель и оттуда в Каракольское ущелье, опускающееся к Иссык-Кулю. Вот теперь цели маршрута связаны интересными путями. Как раз и время подошло. Даешь Тянь-Шань!

Москва — Каркара

Мы в воздухе. Боря жует. Ему сказали, что лететь надо с полным желудком. Таня рассказывает, что надела рюкзак, прошлась с ним по комнате — и теперь у нее все болит. Потом она нашла с кем-то из пассажиров общих знакомых. А я сладко вздохнул, физически ощутив конец подготовительной суеты, и заснул.

Во Фрунзе нам советуют ночевать на перевалочной базе альпинистов. Уже во тьме находим железный забор с изображением ледорубов на воротах. У нас забирают паспорта, дают чайник кипятку и разрешение спать в любом углу заросшего травой двора.

Автобус, важно урча, минует километровый столб с цифрой «1». Где-то в Пржевальске стоит такой же столбик с цифрой «390». Дорога сразу за городом идет сплошными садами. Потом поля, большие села с белыми хатами. Кое-где колышется, а чаще уже связана в снопы золотисто-рыжая пшеница. На склонах гор она видна зелеными несозревшими квадратами. Читаю вводную лекцию про горную зональность. Боря все понял: «А по ту сторону хребта наоборот будет — сверху желтая, а внизу еще зеленая?»

Широкое устье Боамского ущелья. Оно, прорезая два хребта, образует проход с севера в Иссык-Кульскую котловину. У въезда в ущелье водружена здоровенная, склеенная из кусков камня пирамида с гипсовыми козлами наверху. У основания — родничок. Насколько уместен и приятен последний, настолько безвкусна и нелепа пышная надстройка. (Сейчас гипсовых придорожных зверей зачем-то ставят всюду. Проезжая как-то по подмосковному шоссе, я чуть не рухнул с велосипеда, увидев толстого самодовольного льва.)

Река Чу, быстрая и мутная, хрипит внизу. Шоссе вьется серпантином по узким карнизам. Потом ущелье идет на снижение, расширяется. Склоны у него уже не скальные, а из узорной выветренной глины. Путь поворачивает к берегу Иссык-Куля.

Сначала озеро видно застиранной полоской, почти не отделенной от неба, и вдруг на повороте расплескивается во всю ширь — насквозь просвеченное солнцем у берегов и густо-синее от огромной глубины в середине. Южный берег местами еле виден — четко выделяются лишь белые пилы гор.

Костя скис от «коктейля», смешанного из высоты, бензина и зеленых яблок. Борис и Нина спят, на ухабах постукиваясь головами. Таня вертится, взахивает от восторга. Расталкивая фарами густую темноту, вкатились в Пржевальск. Почему-то гостиничные власти уверены, что предоставляют путникам ночлег из милости. Сначала положено отказать, а потом, после уговоров, грубой лести, унылых вздохов просителя, сжалиться и найти «последнее» место.

Вечер следующего дня. Выносливый дождь не перестает уже часов восемь. Мы на летней ферме среди горных лугов, километров семь не доходя перевала Санташ. А дожили до этого так. С подъемом и сборами опоздали. Таня красила реснички, Нине понадобилось что-то погладить, Боря проспал. Все уверены, что нарушение сроков по таким важным причинам в порядке вещей и будет практиковаться весь поход.

На упаковку груза после зашивания незамеченных дыр, поисков Бориного ботинка и ушедшего на почту Кости осталось сорок минут. Этого при наличии двух женщин с собственными мнениями и бесподобно неторопливого Бори крайне мало. Выступили к автобусу, на бегу роняя, подхватывая и рассовывая по карманам остатки аптечки, бульонных кубиков, носки.

Дорога идет на восток вдоль понижающегося конца Кунгейского хребта. На стыке его с отрогами хребтов бассейна Каркары образуется проходная долина с пологим перевалом Санташ. В начале долины вытянулся Салталогой, конечный пункт — длинное село в одну улицу, реденько застроенную глиняными домами. Выждав, когда автобус уйдет назад, а мы из села, начался дождь. Идем вверх по долине. Между отрогами виляет навстречу нам слабенькая речка. По ее берегу идет до неузнаваемости разбитая автодорога. Ох, тяжел рюкзак в первый день, когда еще ничего не съедено! На пятом километре размокшей дороги нас догоняют три грузовика. Два щерятся грузом косилок, грабель, вил, в третьем — бригада косцов, а теперь и мы.

Дорога, как плохой сон. Машины ползают с одного края ее на другой — между стеной склона и обрывом в реку. Дождь то как из ведра, то как из нашей полуведерной кастрюли. На подъемах надо вылезать и толкать машину. Взвыл мотор, и под хриплое «взяли!» все кидаются к колесам, из-под которых летят сочные комья грязи. Еще, еще раз! Три тяжких секунды грузовик колеблется у нас в руках, вдруг вырывается, со стоном одолевает критическое место и, мотаясь из стороны в сторону, ползет на подъем. Еще секундное колебание, и машина, вовремя подпертая десятком плеч, одолевает склон. Жадно дыша, комментируем: «На попутные машины нам везет, но неясно — кто кого везет!»

Так, мотаясь от стены к обрыву и от отчаяния к надежде, колонна наша выбралась все же в расширение долины и подъехала к скотным дворам и хижинам летней фермы.

И, словно дождавшись этого, мгновенно рухнула на долину темнота. Из нее доносится тягучее мычание коров, дребезжащие голоса овец, резкие вскрики пастухов. Стада на ночь подгоняют к летовкам. Таня мгновенно заарендовала каморку, где можно обсушиться, сварить кашу, переночевать. Завтра, если позволит погода, нас на машинах перекинут через Санташ.

Утро солнечное. Лишь далеко на западе небо запятнано синяками туч, уходящих набираться сил к вершинам. После штурма нескольких круч и топей взят перевал Санташ. На нем две груды камней, большая и маленькая. По преданию, это учетные карточки какого-то войска — до и после похода. Съехали в широкую долину с мягкими травяными склонами. По ней журчит речушка, которой некуда впасть, кроме как в Каркару. Мои спутники пристают к косцам с расспросами. По-моему, зря. Когда картина в общем ясна, рассказы местных знатоков нередко сеют путаницу. Ну вот ребята подходят растерянные: «Знаешь, до Каркары, говорят, сорок километров и дорогу как-то сложно рассказывают!» Пошли вниз по долине и через пять-шесть километров уперлись в Каркару. Многие люди не могут себя поставить на наше место. Отвечая, где Каркара, встречный почти всегда имеет в виду какое-то наиболее приятное ему место на Каркаре. Один радостно сказал, что это «у-у-у далеко, в Казахстане».

Мы стоим на берегу, глядя на кипящую воду и пытаясь в ее бурунах найти ответы на всякие вопросы. «Будут ли каньоны? Часто ли тропа прыгает с берега на берег через трудные броды?» — думаю я. «Неужели теперь придется всегда тащить рюкзак на себе?» — томится Таня. «А может быть, это и не Каркара, а другое что-то», — сомневается Нина. Косте не до вопросов. Он плохо уложил рюкзак и теперь старается вытолкнуть жесткие банки из-под спины. А Борик думает вслух: «Наверное, у этой… Каряки (восточные названия для него гибельны) быстрое течение, а?»

— А ты, Боря, сам не видишь?

— Вижу. А горы впереди выше будут?

— Пошли, Борик, посмотрим!

— Пошли!

Ущелья вроде Каркары хороши тем, что, проходя их, последовательно встречаешь все основные ландшафты Тянь-Шаня. Только человек случайный, не любящий гор, мог придумать такую нелепость, будто Тянь-Шань скучен и однообразен. Попробую вот так: на ходу, щурясь от солнца и спотыкаясь о камни, рассказать о Тянь-Шане, каким я его видел.

Первый, предгорный ландшафт — пустынное плато из каменных обломков, песка, слежавшейся глины. Этим введением в горы заняты и все берега Иссык-Куля. У западной части озера сухая степь забирается далеко в отроги гор. Растут тут рыжая колючка и прижатые к земле растения с красными наростами, похожими на сытых клопов. Эти места унылы, но играют в пути свою роль. Они как бы оттачивают чувства, очищают их перед тем, как впустить в горы.

Оросив каплями пота знойные предгорья, вы входите в широкое устье ущелья, и через две сотни метров подъема от пустыни — ни следа. По берегу реки и склонам зеленой стеной встает высокотравье. Оно захлестывает вас с головой. Гигантский щавель, рослые зонтичные цветы, какие-то невероятные лопухи, клевера, тюльпаны. Из всего этого от прикосновения брызжет сок. В голове дурнеет от тяжелых медовых запахов, шляпу и рюкзак засыпает слоем спелой пыльцы. С высотой трава становится ниже. К ней примешивается все больше кустов, которые, наоборот, не боятся высокогорья. Тут барбарис, черная и красная смородина, малина, боярышник. Все это опутано и перепутано самой разнообразной колючкой: мельчайшей и гигантской, копьевидной и типа рыболовных крючков, в виде змеиных зубов и десертных вилок. А внизу под этими заграждениями вспыхивает на солнце обильная земляника. Оставив на колючках клочья кожи и одежды, кидается турист на ягодное изобилие, набивает желудок, котелок, а при излишнем самозабвении да крутом склоне — еще и синяки.

Идти кустарником плохо. Каждый метр дается с боем, а солнце насквозь прошивает ажурные колючие сплетения. И какая же первобытная радость — после этого бессильно свалиться в тень первой раскидистой тянь-шаньской ели! Сперва елки растут небольшим группами, а потом, войдя в силу, захватывают все. Средняя часть многих ущелий от реки до гребня покрыта еловым лесом. По седлам и тупым местам хребта хвойная волна перехлестывает в соседние ущелья. Лишь местами из нее выглядывает кусок отвесной каменной стены, ио и на нем посередине вцепилась корнями в щель какая-нибудь залихватская елка.

Продолжается путь вперед и вверх. Понемногу сверху на лес начинает наступать джайлоо — субальпийский луг. Сначала он скромно жмется к гребню, потом начинает теснить ели к реке, а выше и сам прорывается к ней. Джайлоо — среднетравье весенних и летних пастбищ. Трава здесь ниже, чем в предлесье, и не такая водянистая. В ней масса цветов, среди которых и знакомые мальвы, горошек, колокольчики, субальпийские желтые маки, ирисы и совсем уже экзотические эдельвейсы. Границы между лесом и джайлоо — самые приветливые, добрые места Тянь-Шаня.

Все выше карабкается цепочка туристов. Уже за спиной остались елки, цветистая субальпика. Теперь там, где не разлеглись осыпи, не нависли зазубрины утесов, лежит темнозеленый, мрачноватый, с низкой жесткой травой альпийский луг. Но подлинное царство альпийских лугов =— сырты. Всходишь по камням и снегу до верхних зубьев гребня, ожидая увидеть головокружительный спуск. А вместо него почти у самых ног начинается и лежит до горизонта ровное или мягко всхолмленное плато, покрытое мрачно-зеленой травой. Кое-где в низинах болота, на невысоких холмах снежные шапки. Жизнь без топлива, без защиты от дождя, снега и дикого ветра сулят сырты путнику. Но тем трогательнее после пути по плоскогорьям встреча с первым кустиком арчи в следующем ущелье.

Чуть не забыл арчу! А разве можно представить Тянь-Шань без нее. Она поднимается почти до самого снега, превращаясь из внушительных деревьев в прижатый к земле кустарник. Издали у покрытых арчой склонов Кудрявый невинный вид. Но избегай, путник, лезть по такому склону. А если хочешь узнать заранее, как это выглядит, распори диван, чтобы вылезли пружины, прислони его наклонно к стене и полезай. Вот так же будешь идти по арче. Зато она отлично горит, а спится на ней тоже как на диване, но нераспоротом.

Все эти луга, леса, кустарники хороши по-своему. И все же они — лишь приложения к основе Тянь-Шаня — камню. Бесконечно щедр и красив каменный Тянь-Шань. Медленные осыпи, сползающие со склона, циклопические глыбы завалов, нагроможденные поперек ущелий, морщинистые лбы и отполированные стены каньонов, застывшие волны морен, пилы, раздирающие облака над гребнем, тяжелые башни, пирамиды, копья вершин… И в том беда и счастье очарованных камнем, что никогда не исчерпать его бесконечного разнообразия. Он не мертв, камень гор. На моренах и скальных уступах расцветают задорные клумбы самых ярких цветов: эдельвейсы, астры, огромные незабудки. Даже на отвесной стене и под глыбами обвала бьются за свет маленькие, стойкие, не поддающиеся ветру, снегу, жгучему солнцу камнелюбивые растения.

Первое пятно снега затаилось в ложбине. Дальше снег уже лежит открыто, и чем выше, тем чище его цвет. Вот и первый язык ледника сползает под ноги. Начинается последняя тянь-шаньская зона — вечные снега, покрывшие шапками и плащами аристократию самых высокопоставленных хребтов и вершин. Здесь ты, брат, легковооруженный турист, уже непрошеный гость. Потому чутко следи за настроением ледяных хозяев. Они шутить не любят. Фамильярное «ау» — и запылит по снежному склону лавина; неверный шаг — разинется трещина, слегка укрытая свежим снегом. Не терпят горы разинь, нахалов, подспиртованных удальцов.

Вот таковы красоты Тянь-Шаня. Все их нам предстоит увидеть, по благородной русской привычке пощупать в пути. Пока идем высокотравьем по террасе над рекой. Группа постепенно растягивается. Бори еще не видно за предыдущим поворотом. Таня вильнула за следующий. Костя от избытка сил лезет выше, овечьей тропкой. Со мной остаются надежный Алеша и Нина, которая еще не придумала своего сногсшибательного варианта и вынуждена мириться с удобной тропой. Надо бы, конечно, навести порядок. Но путь безошибочен, прост. Люди с образованием должны понимать, когда можно, когда нельзя. Пока — можно… Это было первой моей ошибкой.

Покрытый галькой и еловой щепой полуостров весь в звоне обегающей его реки, десяток разномастных домиков, выкинутые рекой бревна. Это Чаркдук — «столица» Каркары, жилье лесорубов, лесников, охотников, тыловая база экспедиций. Мы сразу окружены небольшой приветливой толпой. Нас ведут в дощатую хибару. Торжественное чаепитие на кошмах, традиционные вопросы: куда идете и сколько за это получаете. Невозможно убедить, что мы в отпуске, отдыхаем. Туристы? О таких здесь не слыхали.

Кончился ужин, разговор. Начинается поочередное заползание в палатку. Эмоциональный процесс! Первый ворочается в тесной тьме, борясь за минимум лежачего места: расталкивает рюкзаки, ботинки, банки. В это время следующий, уже раздевшись для сна, дрожит снаружи, ругательски заклиная укладывающегося поспешить. Но чуть лишь его пятки мелькнули во входе и ушли внутрь, все меняется. Надо не торопясь расстелить спальный мешок, вытолкнуть из-под него все камни (под соседей), создать уютное изголовье… и пусть вопит на ветру очередной — потерпит и он!

Когда шесть рюкзаков и пять человек уже набиты в трехместную палатку, влезаю я. Под глухой вой придавленных и полузадушенных оттесняю весь хаос из людей и вещей на пять сантиметров от входа и втискиваюсь в это пространство. Вой постепенно переходит в жалобные вздохи и лишь изредка вспыхивает резким визгом, когда чье-нибудь колено попадает другому в солнечное сплетение.

Караван на Уч-Су

Утром мы договорились с одним из лесников, что он забросит наш груз вьюком на дневной переход вверх по реке. Навьючили на лошадь рюкзаки, сверху сел 120-килограммовый проводник, в хвост пристроились шесть смелых исследователей, и караван тронулся.

Сразу перешли мостом на восточный берег. Больше мостов вверх по Каркаре нет. Тут Костя оставил ледоруб, немного дальше на склоне Боря забыл шляпу. Возвращались, искали… Через тощий ручей переправлялись полчаса, каждый своим методом, и все одинаково промокли. Яркие индивидуальности спутников стали развертываться.

Тропа за мостом резко берет вверх, поднимаясь над сужающимся дном ущелья. Путь в основном идет в густом кустарнике, иногда задевая кромку леса. Тропа не очень трудна для пешего, но лошади тащить по ней свыше трехсот килограммов — явно накладно.

Проводник скрепя сердце вылез из седла, вручил мне повод и велел вести лошадь, следя, чтобы она не сорвалась, не сбросила рюкзаки, не ободрала их о деревья и скалы. Сам он шел сзади, охал и каялся, что мало с нас взял за такое унижение. Киргизы в горах не терпят пешего хождения, даже слово «ходить» не приемлют. Нас спрашивали: «Пешком ехать будете?»

Тропа, скаля каменные зубы, лезла и лезла вверх. На коротких крутых спусках передохнуть не удавалось, так как груз сползал лошади на уши, приходилось перевьючивать. Боря отстал, девицы последний раз мелькнули на повороте впереди… Намотав на одну руку повод, а другой растирая по лицу пот и грязь, недобром поминая спутников, проводника, кобылу, я волок ее вверх, утаскивая от обрывов, тормозил на спусках… На минуту остановясь, оглядываюсь вокруг. С обеих сторон реки вместо отдельных утесов встали сплошные стены. Над каньоном густой еловый лес. В крутых местах многие деревья упали, образуя висящие над обрывом буреломы. Выше леса узкая полоска лугов, изорванная скалами и придавленная сверху вторым ярусом каменных обрывов. Еще выше зубы гребня пережевывают клочья облаков.

Снова с поводом в руке иду, старательно внушая себе, что я вчетверо (ширина навьюченной лошади) шире, чем в действительности. Когда забываю об этой забавной, но утомительной игре, вьюк цепляется за дерево или застревает в скалах, между которыми я легкомысленно юркнул.

Первой выразительно запросила привала лошадь: захрапела, уперлась и объяснила, что ложится. Вот когда можно понять, что такое истинное блаженство. Это не пение соловья, не закат на море, не ощущение взаимной любви. Все проще и ярче: вот так повалиться в тень, утереть грязной ладонью пот, заливший глаза, и медленно, с глубокой нежностью обмахивать раскаленную голову шляпой.



Сзади показывается малиновый Боря. Увидя нас, он, не приближаясь, садится. Это хитрый прием. Обычно отставший теряет драгоценные короткие минуты отдыха. Пока он подбредет, все уже встали и трогаются в путь, да еще ругаются — не отставай! Борик не так прост: все сидят и он тоже, да и ругани не слышно. А где же женская команда?

— Э-гей!

— Гей-гей… — готовно откликаются обе стороны ущелья.

— Э-э-эй, — позже и слабее доносится с вершин.

После десятиминутных криков откуда-то снизу откликается тонкое смущенное: «Ау!» Все ясно! Нина занялась поисками оригинальных путей. Костя в лавине мелких камешков свергается под обрыв и через некоторое время, подталкивая снизу, доставляет на тропу поцарапанных спутниц. Таня стрекочет: «Ой, мы заблудились, так интересно! Так смешно! Чуть в реку не свалились». Нина мрачно молчит — все равно, мол, не поймете вы моей мятежной души. Делаю очередную ошибку, ограничиваясь лишь мягким порицанием. Некоторые считают, что это у меня от университетского образования.

Снова подъемы и спуски, раскаленное солнце, тяжелое дыхание семи человек и лошади. Женский отряд как ни в чем не бывало снова удрал вперед. Проводник предупреждает: «Сейчас плохое место будет. Кричать не надо, бегать не надо». Что еще такое? Алексей высылается догнать и удержать смелых путешественниц. Жду Борю. Когда он, вступив в поле моего зрения, садится, я не ленюсь подбежать к нему и произношу монолог с упоминанием ближайших родственников. В ответ из глубин Бориной души звучит: «А обедать скоро будем?»

Тропа подошла к огромной крутой осыпи, занявшей весь склон сверху донизу. Это и есть «плохое место». Здоровые рыжие глыбы привстали на цыпочки и готовы прыгнуть. Между ними теснятся камни поменьше. Проводник идет впереди, показывая шаткую тропу. За ним я веду лошадь, страхуемую сзади Алексеем. За осыпью тропа сходит близко к реке. Здесь остановились обедать. Пока закипает варево, скорее купаться! Река несется, обгладывая большие камни и перекатывая те, что поменьше. Блаженно вздрагивая, вступаем в пронзительно холодную воду. Боря счастливо рычит в заливчике у берега, Костя, ухватясь за свисающую ветку, болтается на бурунах с выпученными от холода глазами. Из-за мыса слышны женские взвизги. Алеша обдумывает, как подступиться к воде — кидает камни, смотрит, как они тонут — неутешительно… Выбираю надежную глыбу. Крепко схватившись за нее, набираю воздуху и ложусь. Несущаяся вода массирует усталые мускулы. Высунуть голову, еще раз под воду, и хватит! Алеше понравилось. Он тоже ложится, через полминуты ошалело вскакивает и недоуменно глядит: почему мы корчимся от хохота? Водой с него содрало трусы, которые, к счастью, зацепились за ступню. После купания аппетит совершенно адский. А женщины затеяли стирку и противно визжат при всяком приближении для переговоров.

Наконец все расселись вокруг еды, и через четверть часа кастрюли кашеобразного супа и несколько меньшей кастрюли чая не стало. Следующий час блаженно дремлем в тени нависшего утеса. Внушая себе, что у командира должна быть железная воля, переворачиваю на живот развинтившееся во всех суставах тело и встаю на четвереньки:

— Подъем!

— Как, уже? Ну, еще полчасика… ну, пятнадцать минут!

А может, и правда… Нет, не поддаваться! И снова хриплым, злым голосом: «Подъем!»

…За одним из поворотов открылось раздвоение ущелья. Основная ветвь Каркары идет с юго-востока, а с юго-запада к ней спускается более короткое и крутое ущелье реки Джаланач. С другого склона сбегает небольшой приток Торпу. Это место называется Уч-Су — три реки.

Лагерь поставили на склоне над слиянием рек, где растут последние елки и густые заросли арчи с уютными полянками. Проводник уехал. Особенно облегченно вздохнул Боря. У Бори при его враждебном отношении ко всякому движению на подъем делается багровое лицо, заплетающаяся походка и злобный взгляд. Проводник чутко уловил в этом сходство со стандартными кинообразами шпионов. С трудом и не до конца удалось убедить осторожного горца, что наш Боря делает полезную и важную работу.

Борю не бросят

С утра долго возились. Сойдя к реке умыться или набрать воды, каждый считал долгом полчасика позагорать. После аристократически позднего завтрака Таня и Костя остались в лагере, а остальные, перейдя Каркару, отправились исследовать ущелье Джаланач.

Идем зигзагом к одной из вершин северного склона. Благородные навыки восхождения даются после большого стажа ошибок, обид, неудач. У каждой горы свое лицо — сложное, неповторимое, красивое. Найти ту извилистую линию, что ведет к вершине, — это наука. А взойти по этой линии, не сбившись, не теряя высоты, не задыхаясь в спешке и не медля, — искусство. Медленный, размеренный шаг, полное напряжение и максимальная экономия сил, точность и скупость движений. Мгновенное и надежное соприкосновение ноги с каждым из этих хитрых, шатких камней. Чем круче, тем короче шаг. Не тянуться ногой вверх, чтобы потом кряхтя подтаскивать к ней тело. Это нарушает равновесие, разбивает движение на судорожные рывки. Короче шаг, еще короче. На гору надо надвигаться как неизбежность, как неодолимое бедствие — тогда она покорится.

Вот и вершина. К ней стягиваются узлом гребни нескольких ледниковых цирков. Здесь хорошо видно, как из тупых возвышений природа вытачивает те острые пилы, что венчают высокие части гор. Вот в удобной впадине скопился снег, уплотнился и пополз вниз, выгрызая под собой каменную чашу. А навстречу ему, с другой стороны склона, прогрызается соседний ледник. Год за годом, век за веком падают каменные капли со склонов, собираясь в морены, а гребень на стыке цирков становится все тоньше, все злее вонзает в небо изогнутые клыки, чувствуя, что тысячелетия его сочтены: встретясь, ледники неторопливо сжуют его и перекинутся через хребет пологой перевальной седловиной.

Пока подошел отставший Боря, пока фотографировали, грызли сухари с шоколадом, погода с горной непосредственностью изменилась. Гребень вдруг без всяких предупреждений закрыло облаками, рявкнул гром, посыпал увесистый град. По ту сторону реки сияет солнце, а ты тут лежишь, вдавившись меж глыб, и не знаешь, что прикрывать руками — затылок или ягодицы. Гроза шла четырьмя волнами. Край каждой ласково поглаживал нас дождем и градом. Мы торчали на вершине в дымящемся супе серых туч, закрывших все пути для спуска. Молнии запрыгали над ближними зубцами. Оставив ледорубы на гребне, забились в узкую щель склона. Алеша к месту рассказал про одного альпиниста, который, попав в грозу на гребне, стал выламывать золотой зуб, чтобы не притянуть молнию. Сейчас этот юмор был кстати.

Переждав грозу, начали спуск. Два часа то по камням, то вместе с ними скользили, катились, ковыляли к реке. Борис надоедливо отставал. У некоторых людей туристские традиции взаимной выручки, ответственности за судьбу товарища отражаются в мозгу в виде одной сентенции: «Меня не бросят!» Накрепко уверясь в этом, такой многоопытный психолог становится бедой и ужасом группы. Единственное, что можно сделать— это изредка пугать его. Вот и сейчас, дождавшись Борю, я таинственным шепотом «только ему» рассказываю, что к ночи после дождя реки сильно раздуваются, и с каждой минутой обратная переправа через Каркару становится опаснее. Ух, как он зашагал! Темень, дождь, зубы стучат, в ботинках и в носу хлюпает. В одном месте, подмытом стекающей сверху водой, Алеша вместе с куском склона поехал вниз. Ему вовремя протянули ледоруб.

Река рычит мерно и глухо в сознании своей полноценности. Это не истерический визг крутого тощего потока, в котором воды по щиколотку. Выбираю место пошире и, стараясь, чтобы голос через сведенные холодом губы прозвучал пресловутыми «железными нотками», командую стать шеренгой. Крепко обнявшись за плечи, вламываемся в рычащую воду. Вот когда великолепно проявил себя Борин вес! Остальных троих, худых и мелких, мотало, как котят, но Боря двигался в середине могучей осадной башней, вокруг которой тщетно злилась Каркара. Шаг за шагом, спотыкаясь, выправляясь, хрипя для бодрости: «Спокойно! Хорошо! А ну, еще шаг!» — мы пробились через стремнину и бессильно рухнули в мелкую воду у берега. Впрочем, быстро поняли, что, не утонув, помереть с холоду особенно обидно, и, стуча зубами, хлюпая и невнятно подвывая, полезли по склону к себе в лагерь.

Глоток спирту, горячий компот, который Костя уже три часа держал на углях для нас, растереться полотенцем и в спальный мешок! Короток отдых в горах. И не всякий рискнул бы назвать отдыхом ночь в тесной, качаемой ветром палатке. А утром все весело хохочут над вчерашними мытарствами и готовы вновь карабкаться, идти вперед, улыбаться горам, которые кляли, заканчивая в мокрой тьме вчерашний переход.

Наш дальнейший путь — к слиянию Кокжара и Турука, истоков Каркары. Выступили поверху над обрывом, скоро тропа потерялась. Надо сходить к реке. Попробуй убедить народ, что спускаться следует, страхуясь палкой сзади, а если подошвы поедут, затормозить и плавно усесться на «пятую точку». Таня скачет с уступа на уступ, балансируя воздетыми вверх руками. Костя выбирает осыпи и едет на них в треске догоняющих камней. Борис надел на руки носки и спускается задом наперед от одного колючего куста к другому. Нина и Алеша, свешиваясь над откосом головами, упираются ледорубами в склон и затем сходят сами. Беда с этими яркими индивидуальностями!

Немного прошли по реке, и тропа уперлась в обрыв. Основным занятием в этот день были переправы через Каркару, которая все время кокетливо прижималась то к одному, то к другому склону. Первая ночь на Кокжаре ознаменовалась мокрой вьюгой. Палатку завалило снегом. После роскошных арчовых постелей было тесно и жестко. Боря во сне очень трогательно тоненько скулит, жалея себя.

Вид на Хан-Тенгри

Третий день идем по Кокжару. Делаем вылазки в боковые ущелья, на гребень, откуда любуемся сыртами и окрестными вершинами. Сегодня вышли рано, ибо я повалил палатку с медленно пробуждающейся группой, а от ужина осталось какао.

Тропа идет по низкому балкону над рекой. Ущелье широкое, склоны травяные. Вид бесконечных пологих холмов довольно уныл. Трудно поверить, что мы сейчас гораздо выше скалистого «показательно-горного» среднего течения Каркары. Теперь понятно, почему эти места считаются жемчужиной киргизских пастбищ. Здесь в изобилии, не утесняемая бесполезными скалами и кустами, растет вот эта мелкая, суховатая, но, как говорит старый чабан Омурзак, «сильная» травка. «Если баран на такой травке пасется, мясо очень сытное будет — больше три килограмма сразу не можешь кушать». (По-здешнему это очень мало.) Эта «сильная» травка, кормящая миллионы голов скота, а не живописные красоты и есть главное богатство Тянь-Шаня.

Тропа на нашем берегу вдруг полезла куда-то вверх. На плоском камне расстилается подмокшая и потрепанная карта. Все ложатся вокруг на животы, образуя звезду. Шесть пальцев елозят по хребтам, притокам, перевалам. После шумного обсуждения решаем переходить на западный берег, пользуясь тем, что река тут не бурная.



Тане не понравилось место общей переправы, она выбрала другое и ухнула в яму по шею. Я не злорадный человек, но если слова на людей не действуют, пусть учатся на горьком опыте. Впрочем, проняло Таню не купание и не опасность. «Все равно вы бы меня выловили. Вот крупа и сахар подмокли…» У Тани вообще какое-то очень свойское восприятие окружающего. Все ей кажется простым, хотя и забавным. Соответственно этому она и действует. Иногда выходит нелепо, иногда до невероятности удачно.

Идем через разъяренный, взбухший к вечеру поток по хилому бревнышку. Вдруг у беспечного Кости падает подвешенная к рюкзаку для просушки майка. Вода, злорадно ухнув, цапает ее и мгновенно засовывает под косматые буруны. Ясно — прощай, маечка! Как бы не так! Таня бежит вниз по течению, вглядываясь в бушующий поток, в одном месте тыкает туда ледоруб и торжественно поднимает его вверх с болтающейся на конце майкой…

Встречный чабан несколько смутил нас, утверждая, что перевала на Сарыджаз впереди нет, а надо идти вправо. Но, поколебавшись, мы положились на Семенова-Тян-Шанского, который сто лет назад за несколько месяцев узнал и толком рассказал о Тянь-Шане больше, чем многие знатоки.

Опять отряд разбрелся. Увы, из нас все еще не сложилось крепкой группы. Скоро ли горы научат моих спутников беречь дыхание, силы, дружбу?..

Медленно распрямляется примятая трава на месте очередного ночлега. Сегодня мы должны подойти к перевалу. Рассказывать, что собирались долго, искали топор, ложки, а за минуту до выхода схватились мыть кастрюли — значило бы уныло повторяться.

На вопрос — далеко ли до перевала? — встреченный охотник, взглянув на подбредающего Борю, сказал: «Так идти будете, через три дня придете». Борис, заволновавшись, что до конца пути не хватит продуктов, прибавил ходу.

Отсидели полчаса под снеговым шквалом в каменной нише. Тут же как ни в чем не бывало запалило солнце. У подножия перевала с главного Терскейского хребта Кокжар (тут он уже зовется Джаак) получает два притока. У одного из них рано стали лагерем. Подавив бунт группы, рвавшейся с ходу лезть на перевал, я вышел на разведку. Чувствуется высота: сухари горьки на вкус, каждое неловкое движение учащает дыхание, отзывается гулом в висках. А надо спешить — два часа до темноты. Вот и гребень. Предвкушаю дивную панораму. А вместо нее открывается этаким милым сюрпризом бескрайний, зелено-серый, пропитанный водой сырт. Под пятью сантиметрами земли — сплошной камень. В результате, эти пять сантиметров — сплошное болото. Где Сарыджаз, Хан-Тенгри, перевал?

Решил еще минут двадцать бежать по сырту прямо на юг, а потом тем же аллюром обратно в лагерь. Тяжко дыша, хлюпаю по болоту промокшими ногами. Только еще шире во все стороны расходится заунывная гладь. Вон до той груды камней добегу — и обратно. Влез на глыбу и… ноги подогнулись: впереди, из-за края этого высокогорного болота, встали очень спокойные, простые, без задних и боковых планов три гигантские пирамиды. Самая высокая, из розового мрамора, — пик Хан-Тенгри. Жадно всматриваюсь, стараясь навсегда запомнить чистые цвета, строгие грани, чувство огромного, свободного спокойствия, и, с усилием отвернувшись, бегу обратно.

Без меня ребята выпросили у охотников одно полено (из трех, которые у них были). Сварили какао и манную кашу. Остатки щепок бережно рассовали по рюкзакам.

К гребню Терскея сходятся на ночлег облака. Те, которым не хватило места, неохотно сползают по склону вниз, накрывают нас, напитывая сыростью палатку, одежду, оседая капельками на лицах.

Вразброд через хребет

Холодное утро, холодное какао. За поворотом перевал Мингтур — наша цель. Этот день должен войти в историю похода как самый яркий, героический, победный. Бодрые, нетерпеливые ждут пятеро, когда командир, сверясь с картой, произнесет чудесные, короткие слова: «Подъем! Вперед!» Так бывает… у хороших командиров.

У нас все выглядит немного иначе: командир сидит на рюкзаке, уныло глядя, как Таня выпускает воздух из надувного матраца; Костя перекладывает в рюкзаке банки; Борик, ползая по земле, взывает: кто видел его шерстяной носок…

А потом у каждого находится свой, лучший вариант пути. Командир с Алексеем переходят на южный берег, Костя идет по кромке северного, женская команда лезет вбок. А Боря твердо знает, что идти надо «спокойно, не торопясь, с отдыхом». Одолев несколько метров подъема, он снимает рюкзак, садится на него, злыми глазами озирает природу… Потом командир обрушивается с нелестными выражениями на группу, случайно сползшую у одного из поворотов. После этого Нина, точно знающая меру мужниного терпения, идет следом, как привязанная. Таня весело отряхнулась и потащила смущенно оглядывающегося Костю своим путем. Боря подошел к концу сцены, выждал тишину и спросил: «А за перевалом река в другую сторону потечет?» Потом он увидел, что мы с Ниной и Алешей уже лезем круто вверх, а остальные двое еще нет. Это предопределило его решение.

Трое стоят на перевале. Торжественность момента испорчена тем, что остальные неизвестно где. Недовольный Хан-Тенгри все больше уходит в лохматые облака. Под нами в мягких холмах многочисленные ручьи — истоки реки Мингтур, бегущей к Сарыджазу. Погода портится. Сильный холодный ветер подтаскивает облака. Прижавшись спинами друг к другу, проводим конкурс на нелестное наименование затерявшихся. Мокрый снег почти горизонтально летит над землей. От ветра некуда спрятаться. Изредка на наши крики кто-то или что-то откликается… Палатка у меня. К ночи готовится хорошая вьюга. Ну, ругаться будем после. Надо идти искать.

Редким веером, перекликаясь, бредем обратно. Обшариваем закоулки в развалинах гребня. Забравшись на высокий зубец, я увидел наконец в тупике между скалами едва заметные фигурки. Услышав осиплый призыв, они засуетились и поползли навстречу. Виноватые физиономии. Неестественно оживленный рассказ о блужданиях… Молча поворачиваюсь и снова лезу к перевалу. Для меня это уже в третий раз — прелесть новизны явно выдохлась. Никакого Хан-Тенгри, конечно, уже не видно. Все в мокрой холодной мгле. Так вам и надо! (Сейчас, вспоминая эти минуты, я уже знаю, кого следует больше всего ругать — либерального горе-командира.)

Идем вниз по Мингтуру. Никто не отстает, не забегает… Вокруг сплошь холмы с низкой, желтоватой, побитой ночными морозами травой. Нина вожделенно кружит вокруг архарьих черепов с огромными витыми рогами. Эх, тяжеловаты сувенирчики! Борис нашел и во искупление грехов поднес мне легкий рог молодого архара< (Вмещает литр вина — неплохо для молодого!)

И вот наша брезентовая крыша вновь соединила всех терявшихся, ссорившихся. По крыше этой начинает стучать ровный дождь. Ночи на сыртах холодны, и, вопреки дневным раздорам, мы стараемся теперь теснее прижаться друг к другу. Костин голос из-под Бориного локтя звучит задумчиво: «А если бы мы не встретились, были бы сейчас без палаточки…»

Таня вздрагивает от этой идеи так, что палатка трясется, но из упрямства возражает: «Как это не встретились бы? Вот еще чепуха!» Борин голос: «А помнишь, там, у большого камня, ты все шумела, что надо направо идти. Вот и зашли бы». Нинка, уже забыв о своих подвигах, сонно бурчит:

— Хватит вам ворочаться. Вместе надо идти. Тогда и направо и налево можно.

— А что такого, — не сдается Таня, — мы думали наша дорога правильная. Ну, ошиблись…

Эта логика меня взрывает:

— И откуда такие берутся?! Ведь на диспутах о дружбе и товариществе небось выступали. На собраниях резолюции принимали о дисциплине. И все как дождь с булыжников! Значит, если командир ведет неверно, так его надо на неправильном пути бросить? И мы, выходит, чем вас отыскивать, ложились бы со спокойной душой спать? Тоже, спутники!

Неожиданный поворот проблемы… Долгое молчание. Потом Костя жалобно и серьезно:

— Мы больше не будем.

Видимо, от смеха тела расширяются, так как палатка взбухла, затрещала, один из кольев выдернулся. Провисший угол захлюпал мокрыми поцелуями по лицам, отчего хохот еще усилился. С неискренней строгостью ворчу: «Да будет вам! Крышу порвете!» — и как лежащий с краю собираюсь вылезать — забивать колы. Но тут, хрустнув всеми моими костями, через меня переваливается Борька и, нашарив топор, героически лезет под дождь, смешанный с мокрым снегом. Алеша из глубины палатки запрашивает:

— Боря, тебе помочь?

— Не надо, справлюсь, — отвечает тот и рывком валит палатку на другой бок.

Наконец все налажено. Натянутая крыша-снова упруго задрожала. Мокрый Борис, вернувшись, садится на кого-то, покорно охнувшего, и, вытираясь полотенцем, восхищается:

— А знаете, ребята, мы прямо в облаке! Хотите поглядеть?

Никто не хочет. Еще немного посмеявшись, незаметно^ один за другим уходим в чуткий, но сытный горный сон.

Сарыджаз

Просыпаюсь раньше других. Высунув голову наружу, радуюсь, что погода ясная. Уже ярко искрятся ледники, но само солнце еще не вышло из-за белой пилы на востоке. Внизу виден Сарыджаз широкий, с мутной голубой водой, разбежавшейся протоками и рукавами по плоскому дну ущелья.

Один эа другим вылезают из палатки спутники. Щурятся, поеживаются, со сна не могут поняты — холодно или жарко. Сочетание действительно оригинальное: жгучее солнце и порывы ледяного ветра. Приняли стадо архаров на склоне за коров. Заблуждение исчезло вместе с архарами, которые великолепными скачками ушли за гребень.

Хорошая конная тропа идет вниз по Сарыджазу балконами над руслом реки. Встретили двоих конных — едут с дальних сыртов в Пржевальск, сдавать экзамены в заочном техникуме. Таня неподражаемо умеет заводить разговоры со случайными попутчиками, встречными и даже с людьми, в стороне занимающимися своим делом. Сначала надо по поводу чего-то удивиться, восхититься, потом задать какой-нибудь нелепый вопрос. У атакуемого возникает чувство превосходства, желание покровительствовать такой милой наивной особе — и тогда бери его голыми руками! В этом походе любимым стартом у Тани было: «Ах, ах какие горы! А куницы у вас есть тут? Ну, такие звери с пушистыми хвостами?!» Услыша про куниц в десятый раз, тихий Алеша вздрагивал и начинал рыть землю ледорубом…

Узнали, что путь не уходит от реки до самого впадения Оттука, а грунтовая дорога начинается еще раньше. Значит, можно не спешить и не экономить кончающееся продовольствие. Тут же сели у реки купаться и есть. Найденных на берегу двух палок как раз хватило на манную кашу. Она показалась всем восхитительной. Боря, наевшись, рванулся в путь и ни разу не отстал.

В осыпях над рекой полно наглых сурков. Подпускают на три шага, с задиристым свистом ныряют в норы, за спиной тут же выскакивают и, собираясь группами, перемывают кости пришельцам.

Ночевали в устье небольшого притока под черными утесами с острыми зубцами. Весь приток прорубается через черно-синие пласты, и вид у него поэтому хмурый и гордый. Дров, однако, на нем нет. Зато густые заросли крапивы. Нину с Таней обуяла вдруг жажда благоустройства — принялись косить крапиву ледорубами, чтобы подстелить под палатку. Ночью все чесались.

Утром варить нечего и не на чем. Это утешает. Обидно, когда есть дрова и не осталось крупы или наоборот. Пожевали консервов и зашагали вниз по сужающемуся ущелью. Начали встречаться таинственные символы из нескольких камней, поставленных один на другой. Фантазер Алеша понес что-то про алтари древних огнепоклонников. Потом, присмотревшись к расположению пирамидок, мы предположили, что это отметки какой-то стройки. Гипотеза подтвердилась взрывами, которые загремели впереди. Последний взрыв ахнул в полкилометре от нас. Предостерегающе вопя, выбегаем на дымящуюся трассу. Подрывники нас успокоили: «Мы, — говорят, — вас видели и рассчитали, что вы не успеете взорваться».

Поговорить со свежими людьми собираются все строители. Выясняя шансы на попутную автомашину, я уже краем уха ловлю: «А куницы у вас… Ну, такие с пушистыми…» Встреча такая трогательная, что даже жалко стало, когда вдруг взревели стоявшие за ручьем два грузовика и пришлось с прощальными криками прыгать в них.

Едем дальше по северному берегу Сарыджаза. Вскоре он входит в каньон — и какой! Задыхайтесь от зависти Рицы, Тереки и прочие декорации к кавказским страстям. Куда вам! От реки вверх красноватые стены, местами совершенно гладкие, местами нависшие над ущельем рваными узорами. А вверху — башни, иглы, зубья, украшенные снегом и льдом. Бегущие в Сарыджаз ручьи ничего существенного не могут пропилить в этой громаде — просто отвесно срываются с ледяных кромок над каньоном. Ни куска мягкой земли. Нет и осыпей — не на чем держаться. Только самое русло реки из сорвавшихся камней — от пятиэтажных глыб до мелкой крошки.

Все теснее и выше стены. Повисшая над рекой дорога, надсадный вой мотора. В кабине, склоненная к рулю, со взмокшей спиной, фигура шофера и две путешественницы, весело расправляющиеся с его завтраком из яблок и свиного сала. Перевальный путь прорывается через сборище ледниковых цирков. Последний из них особенно фантастического вида. Зубья и утесы черного и красного цвета, гигантские осыпи, свисающие края ледопадов. В кружевных клочьях камня воет продрогший ветер. Перевал идет через крутое седло по вырубленной в камне дороге. На нее сверху ползут ледяные языки. Один, слишком далеко вытянувшийся, трудолюбиво подрезают два бульдозера.

Заперевальный цирк выглядит еще мрачнее. Морщинистые стены словно в подтеках крови, огромные зубастые челюсти с навязшим снегом, башни с проломами, в которых видны куски голубого неба. Одна пирамидальная гора целиком состоит из мелкой рыжей осыпи, неизвестно на чем держащейся. Она любуется на шестнадцать петель дороги, идущих с перевала вниз.

Ветер с трудом втискивается в узкую щель перевала. Мы с Костей и Алексеем дрогнем в кузове. Борю сунули в одну из кабин. В другой наши верные спутницы в чем-то убеждают мотающего головой шофера. Когда к ветру присоединяется дождь — вернее, на лету тающий снег, — шофер сдается. Открыв дверцу, кричит: «А ну, лезь все сюда!» Алексея посадили к Боре на колени. А у нас в кабине теперь пятеро — близко к мировому рекорду. Стараясь не свалиться на руль, не выбить лбами стекла и соприкасаться друг с другом местами, наименее костистыми, мы, как просторный дворец, вспоминаем нашу добрую — трехместную на шестерых — палатку.

За одним из поворотов показывается ущелье Тургень-Аксу. Забавные сдвиги восприятия: после недельного шатания по сыртам, консервной еды встреча со стройными елями вместо восхищения их красотой знаменуется восторженным криком: «Братцы, дров-то!» (Позже, в Пржевальске на рыночной площади, умиленно глядели на кучу мусора и грязной бумаги: «Расто-о-почка!»)

Непогода не выдержала гонки с техникой и осталась клубиться серыми клочьями над хребтом. В темноте подъехали к Теплоключенке, селению на реке Аксу. Сгрузились, не доезжая первых домов. Взяли у шоферов адреса, оставили им свои.

Хорошие ребята! (Может быть, и они о нас так подумали, отъезжая.)

Ночь теплая. Привольно разлеглись на густой мягкой траве. В палатке остался и впервые мог развернуть могучие плечи один Боря.

Курорт на самообслуживании

Под полузабытые звуки радио завтракаем в чайной, закупаем продукты. Вновь тяжелеют и приобретают надежную полноту наши отощавшие рюкзаки.

По широкому устью ущелья горстями тополей и белых домиков разбросаны хутора, фермы. Между ними посевы пшеницы и лекарственного мака. По зелени извиваются арыки с прохладной чистой водой. С юга над этим раем нависают склоны, перерубленные мощным ущельем Аксу. Вскоре оно делится на две ветви. Мы поворачиваем в западную ветвь — Арашан. Небо над нами мрачнеет, погода портится. Идем впереди дождя, который то отстает, то наступает на пятки. Попалась симпатичная впадина в скале — защита от дождя. С появившейся у нас четкостью и безропотностью растянули палатку, зажгли костер и сварили ужин.

Ночью проснулся оттого, что мою голову через брезент кто-то нюхает. Нина потом призналась, что проснулась раньше, но лежала тихо, надеясь, что «он» уйдет. Палатка начинает вздрагивать и шататься: «зверь» ходит вокруг, цепляясь за растяжки. И вот один конец палатки падает. Пока мужчины, ругаясь, выпутываются из-под «развалин», виновник, кажется уже знакомый с сильными выражениями, удирает. Луч фонаря цепляется за чей-то шерстистый зад, скрывающийся в кустах. Природа ночного посетителя осталась неразгаданной. В минуты критического отношения к жизни я склоняюсь к тому, что это был телок.

Мы молодцы! Нет еще и восьми часов, а группа уже карабкается к верхней тропе, ведущей на курорт Алтын-Арашан. Тропа идет по каменистому склону, все выше взбираясь над скальными обрывами. Рюкзак надежно лег на спину. Уравновешивая его, тело слегка подалось вперед. Шаг автоматически становится шире на спусках, короче на подъемах, вкрадчивее на сомнительных местах. Кажется, что река, ветер и даже веселый свист сурков настроились на ритм походного шага. Ни капли пота — тело подсохло, отвердело, привыкло к высоте, солнцу, пути. Оглядываюсь группа идет, не расползаясь, не спеша, в одном крепком темпе. Мы все же становимся из попутчиков спутниками. И Тянь-Шань стал от этого еще красивей, понятней, дружелюбней.

Некоторые представляют себе туриста этаким холодным бродягой, которому все места милы одинаково, но не очень, и он себе бредет, любуясь всем, что встретится, и ничему не даря душу. Это неправда. Стоит послушать яростный спор патриотов Алтая, Кавказа, Памира. Какими красками засияет каждый из этих краев в рассказах своих приверженцев! А моя любовь — Тянь-Шань, Тянь-Шань — не Альпы, втридорога торгующие экзотикой, молочными продуктами и сувенирами. Там эдельвейсы — редкость, здесь они входят в ежедневный рацион овцы. На Тянь-Шане есть все, чтобы прочно стоять на собственных ногах, рудная база, богатые почвы, неизмеримые пастбища, густые леса. Тянь-Шань доброжелателен и щедр к человеку, но не терпит хамства и фамильярности. Я видел остатки леспромхоза, сметенного грязевым потоком со склона, на котором он варварски искоренял лес* Видел, как кувырком шла в реку машина с пьяным шофером. С Тянь-Шанем нужно обращаться серьезно, как с равным, и тогда откроются в хребтах и ущельях еще многие сокровища, которые сделают богаче, интереснее и надежнее жизнь людей.

Интересно смотреть сверху на лесную зону. Бесчисленные, кажущиеся маленькими, ели захватили даже наиболее крутые склоны. Они держатся за тончайший слой почвы или просто за трещины в скалах. Многие не устояли и лежат густым буреломом, медленно превращаясь в труху. Но из этой прародительской трухи, радуясь появлению мягкого покрова, уже лезут вверх молодые елочки. Так одолевается каменная стойкость, потому что она каменная — пассивная, оборонительная. Наверное, стойким назвали камень торопливые люди, разбивавшие об него лбы. А по-настоящему стойкими оказываются корни деревьев, дождевые струйки, дружно грызущие этот на вид могучий, а по существу такой обидно беспомощный перед ними камень.

Тропа перешла на покрытый лесом завал поперек ущелья. Наверху завала старая, отдельно стоящая ель с какой-то странной светлой бахромой на ветвях. Вблизи оказалось, что бахрома состоит из множества выцветших тряпочек от всевозможной одежды. Это приношения целебным источникам Алтын-Арашана от исцеленных и жаждущих исцеления.

С мягкого гребня завала открывается панорама этого своеобразного курорта. Горсть палаток, землянок, прикрытых еловыми ветками вокруг четырех вырубленных в камне ванн, из которых валит густой пар. Ученые выяснили, что вода радоновая и еще какая-то — в общем ценнейшая. Наверное, скоро здесь вырастут красивые белые корпуса санатория. А пока что, навьючив лошадь продуктами и одеялами, больные приезжают сюда издалека, чтобы окунуться в горячую, пощипывающую ванну.



Спускаемся с завала, проходим мимо ям с просвечивающимися через пар телами. Первый признак курорта — отсутствие излишней стыдливости — налицо. Лечащиеся спокойно бултыхаются, некоторые, увидев фотоаппарат, стараются принять позы поизящней.

Лагерь под громадной елью сооружаем быстро и слаженно. Дни в горах не прошли даром… Так вот и развивается эта забавная история: шесть человек, по-разному заинтересовавшихся Тянь-Шанем, привыкших жить по-своему, непохожих во всем, со скрипом и ворчанием, идя на уступки друг другу, стягиваются в цепкий, смешливый и надежный отряд. Впереди еще будут столкновения, неполадки, веселые споры. Это ничего. Я ни разу не попадал в те беспросветно положительные группы, которые рисуются в иных книжках про походы. Там на подбор кряжистые Вани, Коли и Зины (Ваню трудно отличить не только от Коли, но и от Зины) мигом перевоспитывают плохого товарища, легко одолевают несоразмерные трудности. Они коротенько, в общих словах восхищаются природой, много и неправдоподобно говорят о дружбе, оказывают фантастическую помощь местным жителям (кондукторша троллейбуса, оттолкнув растерявшегося чабана, спасает отару от бурана). Они находят богатые залежи там, где недотепы геологи прошли, ничего не заметив… Наверное, я не попадал в такие группы, потому что их не бывает…

Исподтишка наблюдаю, как Алеша и Нина (он увлеченно, она с видом жертвы, которой всегда достается самое трудное) ставят палатку. Борик с видимым удовольствием и глубоким душевным сочувствием стоит рядом и наблюдает. Потом у него в мозгу что-то щелкает, и он хватается за одну из веревок. Палатка валится. Нина вырывает у добровольца веревку, сует ему топор, и Боря, удивленный, идет колоть дрова. Таня в стороне на плоском камне вдохновенно колдует над продуктами. Там, где дело касается питания группы, весь ее нигилизм испаряется, и она с глубокой ответственностью взвешивает на ладонях граммы крупы, сахара, сухарей. Встретя в пути ягоды, требует, чтобы собирали на кисель. Не дай бог ягодку в рот сунуть — вытащит, и в общий котелок…

Костя разделся и катится к реке купаться. Вдруг на середине склона тормозит, уцепясь за колючие кусты, и лезет обратно. Ухватив две пустые кастрюли, еще веселее мчится вниз наперегонки с камнями.

Перевал на ремонте?

Утром узнали от одного из «курортников», что перевал на озеро Ала-Кель есть по западному притоку Арашана — Кильдыке. Но перевал охотничий, без тропы, найти его трудно.

Переходя реку, Алеша на середине бревна по привычке усомнился в себе, зашатался и стал махать руками. Ему хором закричали: «Фотоаппарат кидай на берег!» Двое спокойно затрусили вниз по течению, третий размотал веревку. Где ты, суета и бестолковщина первых переправ? Алеша рассердился и перешел сам. На Кильдыке женская команда взялась искать тропу. Танин вариант привел к водопою, а Нина взобралась на откос, куда ни один здравомыслящий козел не пойдет. Тропа оказалась там, где лучше идти.

Арча все теснее прижимается к земле. Голые осыпи сходят к реке. Склоны над ними отвесны до одинакового всюду уровня. Здесь тек большой трудолюбивый ледник. Река постепенно превратилась в неглубокий растрепанный ручей, текущий по острым камням. Поворот ущелья — и впереди открываются вершины перпендикулярной гряды. Где-то там перевал. Однако долго еще, трудно дыша, уже без тропы, прыгая по глыбам, одолеваем зигзаги ущелья, пока добираемся к горлу перевального цирка.

На дне его огромные камни, вывернутые из скал, расположились фантастическим нагромождением. Будто высящиеся на юге белоголовые вершины Аксуйской стены устроили тут укромную площадку и тайком, в грозу, когда никто не увидит и не услышит, сходятся играть великаньими кубиками — строить и ломать лестницы, башни, мосты.

На юге стена у цирка крутая. На ней висит, стекая с черного трезубца, ледник с пятнами выступающих скал. Назвали его Рваной Простыней. Западная стенка состоит из трех крутых седел с пятнами снега и замыкающей пирамиды, от которой не отказался бы любой фараон. Глыбы пирамиды, издевающиеся над равновесием, завершены мрачно-изящной скалой, устремленной в небо. Мы с Костей заспорили: какой высоты этот шпиль. Он утверждает, что метров пятидесяти, я склоняюсь к ста. Борик послушал, послушал и спросил: «А его там туристы поставили?» Нина резонно возразила: «Нет, тут туристы не бывают. Может, геологи?» Смешливый Алеша прыснул и оступился в ручей.

А на севере в стене цирка видны два пологих седла, к которым ведет морена из мелких обломков. Будь дело утром, на свежую голову и ноги, мы, может быть, сразу нашли бы перевал. А тут взялась решать не логика, не опыт, не компас. Путь выбрала усталость, на сознание нажал тот маленький плюгавый здравый смысл, который выдумал галстук с навечно завязанным узлом, справки из домоуправления и поговорку: «Умный в гору не пойдет». Ух, какая это подлая фраза! Скольких она сбила с пути к высотам мастерства и открытий на пологие дорожки отсиживания рабочих часов, сочинения бесконфликтных романов. Вот и мы, помакав в воду сухари, двинулись искать перевал на самом низком и пологом седле северной стены.

«Осыпь хуже, чем любой карниз. Ты по ней вверх, а она под тобой вниз». Это продолжается с короткими передышками часа два, после чего мы оказываемся на чем-то вроде двускатной крыши. По скатам небольшие ледники, стаивающие в бессточные каменные чаши; в середине гребешок, ведущий на северную стену цирка, как раз между двумя седлами. Бодро лезем вверх. Вот сейчас откроется великолепное горное озеро… Н-да! Вместо озера за стеной узкий каменный коридор с остатками ледника, моренными нагромождениями и только в самом низу блеклая лужа воды.

Порывы холодного ветра хлещут гребень и съежившихся под ним покорителей гор. Надо решать, как быть дальше. Идти обратно? До темноты не минуем даже ледников. В перспективе — ночь на обледенелых скалах под ветром, который привольно гуляет по всему цирку Кильдыке. Сползаю на другую сторону гребня, и сразу ветер гаснет. Узкая щель со всех сторон надежно закрыта. Связавшись веревкой, скользим по снежному склону, ковыляем по льду, покрытому камнями, к лужице-озерку. За ним, на заземлившемся конце ледника, ставим палатку. Под тонким слоем щебня и подмерзшей грязи — вечная стынь.

Женщины готовят ночлег, ребята идут к озеру. Я ложусь на живот и черпаю кастрюлю воды. Алексей держит меня за ноги, его страхует за шиворот наиболее весомый из всех Боря. Берега и дно озерка ледяные — соскользнув, не вылезешь. Эта кастрюля воды с печеночным паштетом и слипшимися конфетами наш ужин. Забиваемся по двое в мешки и все, что можно, стелим под них. Терпимо, если бока, обращенные ко льду, часто менять.

Рано утром мы с Костей проводим разведку. Да, теперь ясно, что перевал должен быть в западной стене. Наиболее подходящим кажется ступенчатый отрог между двумя седлами, кончающийся тупой вершиной… Возвращаемся к лагерю. Вдруг при ясном небе гром, треск! Лавина? Пока растерянно озираемся, мимо нас пролетает козел с откинутыми назад рогами. Глупо кидаюсь схватить его за ногу и вовремя успеваю зацепиться, чтобы не нырнуть со скалы вниз головой. А треск обвала продолжается. Ах, вот оно что: по крутому склону зигзагом несется стадо теке[1]. Из-под их ног срываются потоки камней, но козлы уже выше, уже влетают на зубчатую вершину, останавливаются на ней — тонкие, стройные силуэты на фоне неба. Постояли, разглядывая, кто заявился в их места, и, не спеша, пошли по своим делам, скрываясь за зубцами. У палатки Таня брызжет восторженными междометиями, Алеша дерет на себе последние волосы — не успел сфотографировать козлов!

Вокруг котелка ледниковой воды идет завтрак и совет. Поиски надо начинать сначала, из горла цирка. Уверенности, что виденный издали перевал доступен, нет. Если попадем на Алакель, то еще неизвестно, как оттуда выбираться. Так не лучше ли вернуться назад? Что-то скажет мое войско… Волнуюсь! Таня кидается чуть не с кулаками: «Как это назад? Куда назад? Довольно с меня курортов на самообслуживании!» Нина молча, укоризненно смотрит на меня: «И с кем, мол, я связала свою судьбу!» Алеша жмет на логику: «Ведь должен быть перевал! Что его, на ремонт закрыли?! Сегодня не найдем, завтра еще поищем». Костя согласно кивает: «Конечно найдем. Возвращаться нехорошо. От этого характер портится». И Борька, осторожный, флегматичный Борька, подняв кулаки, торжественно изрекает: «Только вперед!»

У огромного кубического камня завершается круг блужданий. Отсюда, прыгая через ручьи, образующие Кильдыке, идем к подножию намеченного отрога. Он весь расколот, по бокам устлан легкими рыжеватыми плитками. От каждого шага они шарахаются вниз — сперва ползут, потом скачут с веселым стуком и далеко внизу успокаиваются, честно выполнив положенное. Лезем, хватаясь за острые углы, засовывая пальцы в трещины. В результате осыпь вылетает из-под ног и едет вниз без нас. Иногда приходится идти по очереди. Один лезет, а остальные, вдавившись в стену, провожают глазами свистящие мимо камни. Начинаются пятна пропитанного водой льда. В одном месте на пути встает гладкий, обледенелый обрыв. Боря осуждающе смотрит на препятствие: «А другой дороги нету?» Костя благодушно отвечает: «Нету. Зачем тебе другая?» — «А может, она лучше», — разъясняет Борик.

Посредине обрыва протянулся узкий уступ. Встав на Борину спину, я подтягиваюсь за край уступа и иду искать путь, который приводит к поперечной расщелине на другой стороне гребня. Возвратясь, втаскиваю тех, которые полегче, с Бориных плеч на уступ, потом он кидает нам рюкзаки, потом по принципу дедки и репки втаскиваем Таню. Внизу остался Борик, послуживший надежной опорой для восхождения всех. Он, конечно, знает, что него не бросят…

— Может быть, — говорит он, — мне тут подождать?

— А чего ты будешь ждать?

— Ну, не знаю… дорогу другую…

Грустно смотрит, как я разматываю веревку.

— Держи. Обвязывайся. Да вдвойне, что ты своего веса не знаешь! А ну, берись все!

Боря покорно висит, трется выпуклостями о стену, не пытаясь помочь или помешать. Р-раз, еще р-раз! Да хватайся же, чего повис?»

Чем выше, тем реже сухой прогретый воздух, гуще лиловый пустынный загар на поверхности камней. Пятиминутный отдых, во время которого все тяжело дышат, вперив не очень осмысленные взгляды в близкую уже, в виде обветшалой башни вершину. После вчерашних блужданий никто в глубине души не верит, что мы подходим к перевалу, что есть перевал на озеро, что есть такое озеро Алакель. Последние метры — по четыре шага в каждом…

Туристы — счастливый народ! Сколько раз, валясь в тень после перехода по дикому зною, энергично склоняясь над миской супа, забираясь в теплый спальный мешок, смывая пот и пыль в звенящей молодой воде, говорили мы себе: «Вот это и есть счастье!» И все-таки вот оно, главное счастье горного пути: одолеть последний уступ и вдруг откинуться назад, захлебнувшись простором земли. Синие громады хребтов с зацепившимися облаками, крутые ущелья с зелеными мазками леса и лугов по красному и серому камню, далекие равнины в тонкой дымке испарений, непривычно отброшенный вдаль горизонт надоблачного ослепительного неба. А под ногами бирюзовое, гениально вправленное в белые льды и лиловые скалы, не тронутое ветром озеро.

Наш третий перевал — почему он первый вызвал такое светлое, бескрайнее торжество? Мингтур мы брали вразброд, ссорясь, теряясь, утомляя и зля друг друга. И в этом унылом свете померк гордый Хан-Тенгри. На Чонашу нас везли рассованными по машинам… А гребень Кильдыке мы взяли вместе, поддерживая и ободряя друг друга, дружно высмеяв и одолев неудачу. И вот стоим на вершине, обнявшись, передавая друг другу чувство победы, опьянение простором, ощущение братства, незаметно созревшее за дни похода и хлынувшее наружу на этом окаянном, неуловимом и все же покоренном нами перевале. Это чего-нибудь стоит, если шумливая Таня только и могла протолкнуть шепотом сквозь горло: «Ребята, здорово!»



А Тянь-Шань верен себе. Десять минут мы строим на перевале пирамиду из камней, вкладываем в нее банку с запиской. А когда подняли головы, на западе вместо голубого неба клубились лиловые тучи. Подмигивая молниями и вполголоса ворча, они вкрадчиво приближаются к нам. Спешно кончаем строительство и по крутой осыпи скачем вниз зигзагами, чтобы стронутые камни не успели нас зацепить.

Гроза догнала в конце спуска. Втиснувшись в узкую щель между глыбами, накрываем телами рюкзаки и через минуту глохнем от раскатов грома и слепнем от неправдоподобно близких молний. Ветер то тщится затолкнуть нас глубже в дыру, то тянет наружу — на забаву разыгравшимся стихиям. Страшновато и весело.

Не переставая грохотать, тучи дружно одолевают перевал, и прямо из их сиреневого, исколотого молниями хвоста втыкаются в землю чистые, сильные солнечные лучи.

Минуту назад, хребты сотрясая,
Гром вершины качал.
Вода по острым камням босая
Неслась, от боли крича.
Еще не поймут оглохшие уши
Радостной тишины,
А солнце уже, улыбаясь, сушит
Скалы и валуны.
Тянь-Шань отдыхает, как человек,
Что вволю гнев утолил.
И вьются набухшие вены рек
По корявым рукам долин.

Сушимся, закусываем консервами. У Бори вырывается общая мечта: «Горяченького бы!» Ведь мы уже двое суток без топлива. Добраться бы к вечеру до Каракольского ущелья, славного своими лесами, зажечь веселый костер… Но труден путь по скалам, окружившим берег. Вон до того уступа доплюнуть можно. А ведь мы час назад полезли с него вверх, в обход обрывающейся в воду стены… И ледяная, молчаливая ночь застает нас еще на берегу Алакеля, сбившимися в теплый комок на середине палатки.

А утром опять — сонные, продрогшие — макаем в ледяную воду окаменелые сухари. Северный край озера — плотина из рухнувших скал. Из-под них водопадами выбрасывается речка Кургактор. По ее крутому ущелью мы спускаемся, перекликаясь с сурками, вспугивая куропаток. Вчера вечером Боря в порядке рецидива в последний раз попробовал отстать. Все демонстративно остановились, а когда подошедший Борис что-то забормотал про тяжелый рюкзак, кинулись расхватывать оттуда банки и мешочки. Боря малиново покраснел, все отнял и сложил назад. Остаток дня гордо шествовал впереди, победоносно оглядываясь. А сегодня утром Таня впервые не покрасила ресницы. Горный быт незаметно сортирует наши навыки и правила, отбрасывая ненужные, нелепые, усиливая те, что полузабыты в спешке городского существования.

Каракольское ущелье — широкое, глубокое, густо лесистое. Выше по реке огромный старый завал, который остановил воду, а потом пропустил ее вниз в более смирном виде. На гриве завала красивый гребешок елей, разорванный с запада основной частью воды. Несколько других ветвей реки подрылись под завал и, выбиваясь из земли, серебрятся на его боках.

Солнце уже вот-вот напорется на зубья западного гребня. Последний бросок по восточному берегу Каракола к завалу. В нижней его части, там, где начинаются деревья, ставим лагерь. Лес негустой, приветливый, с лужайками, над которыми с легким ветерком ходят запахи нагретой хвои, дикого меда, земляники. Причудливо расположенные глыбы завала образуют норы, гроты, висячие площадки. Все это поросло длинным мхом. Ложишься будто на ковровый диван. Окрестили это на редкость гостеприимное место Зеленым Отелем.

Нельзя не преклониться перед Таней. Она сегодня через все обрывы, осыпи, колючки пронесла котелок, полный грибов. Готовится великолепный ужин. Аппетит ужасный. Таня суковатой палкой помешивает в кастрюлях и ей же отгоняет оголодавших спутников.

— Ну, Тань, наверное, уже готово?

— Марш отсюда, бездельники! Лучше палатку поставьте!

Только отогнала Борю с Лешей, с другой стороны Костя лезет!

— Танюша, грибы мягкие уже.

Наконец, попробовав бурое варево, Татьяна заявляет, что вроде вышло съедобно — можно начинать. Торжественная тишина, чуть колеблемая тихими звуками глотания, воцаряется над лагерем. Согласно склонилась над общей миской (чтобы меньше посуды мыть) супружеская пара. Алеша, поставив котелок на камень, наклонился вплотную к нему, стараясь не уронить ни капли этой горячей, душистой жидкости, которую жалкие нетуристы назвали бы бурдой. Костя с каждым глотком все более задумывается: воздержаться или продолжить. Не до конца побежденное расстройство желудка побуждает к первому, но все Костино существо влечется ко второму. У Бори таких раздумий не возникает. Но и для него горизонт не безоблачен. Стремительно опустошая первую миску, он тревожно прикидывает — достанется ли вторая. «Будет, будет тебе добавка! — ворчит Таня, встречая его испытующий взгляд. — Давай посуду».

После густого от сладости чая на лагерь сходит благодушие заслуженного отдыха. Нина, не сдвинувшись с места, мгновенно засыпает. Алеша пишет дневник, терпеливо отвечая на вопросы Бори, который, поев, становится особенно пытливым. Костя клюет носом над своим «Фаустом», из которого за шестнадцать дней успел прочесть уже полторы страницы. Таня старательно загорает. Я рисую схему перевала и на ней дикие зигзаги и петли нашего пути…

Ночь. Ребята легли. Палатка пошаталась, издала несколько вздохов и затихла. Редкие дорогие минуты, когда спадает груз ответственности, не надо вести, решать, убеждать. Можно просто дышать, мечтать и думать о главном. Полоса звездного неба со всех сторон иззубрена краями гор. Скалы придвигаются к костру погреть каменные ладони. Там, где ложится лунный свет, горы серебряные, а рядом — бездонные провалы теней. Мысли идут спокойно, большими необточенными глыбами — на годы назад, на годы вперед. Одни из них утром рассеются на мелкие и средние заботы, другие отодвинутся вглубь — до следующей такой ночи.

Огонь тоже сейчас живет иначе, чем днем: не кидается на мелочь сухих веток, не дымит, суетясь вокруг кастрюль, а задумчиво гладит большие поленья, ровно дышит теплом в лицо. И глядя в него, понимаешь главное: сколько еще впереди не-взятых перевалов, неспетых песен, целей, за которые стоит бороться, друзей, что помогут в трудном деле, рассмешат в унылую минуту.

В костре остались только алые, насквозь прозрачные угли. За ночь они покроются серым пухлым пеплом, но утром сгреби его, положи дров, вдохни в угли воздух — и снова огонь возьмется за свою веселую работу. Это очень важно — вовремя подложить топлива.

Вас увидали — чай поставили

Маленькая цепочка лезет по завалу вверх. В густых кустах, между цветными лужайками и группами елей путается уйма слабых тропинок. Звериные тропки — дело ненадежное, они могут заманить на обрыв, к водопою или просто в чащу, где в жару отлеживаются здешние рогатые и лохматые обитатели. Идем, идем, а тропки знай себе шныряют в зелени и камнях. Это сейчас можно, посмеиваясь, описывать командира, который чувствует, что «завел». А каково идти, ощущая затылком пять сомневающихся взглядов. С фальшиво-довольной физиономией объявляю отдых. Нина со столь же искренней наивностью заявляет: «Мы не устали совсем. Вот спустимся к реке, можно будет искупаться». Да, спустимся… Черт его знает, когда и куда мы спустимся! Вон какой-то отрог появился. Зачем он? Сменяя на лице благодушие непреклонностью, повторяю приказ отдыхать.

Группа ворчит. Один Боря радостно подхватывает: «Конечно, отдохнем. Идти надо спокойно, не торопясь, с отдыхом. Куда нам спешить!» — и прочно садится на рюкзак. А я иду искать дорогу. Когда она найдена, все оказывается крайне просто. Даже неловко — где тут можно было блуждать? Выше завала по западному берегу близко к воде идет торная тропа. Впереди все яснее рисуется место образования Каракола. Центральная ветвь — Онтор и западная Тельты серебряными зигзагами спускаются к месту слияния. Третий исток — Культор угадывается на востоке за плоской лесистой горой. Нина предположила, что это Каракол повернул назад и снова полез в горы.? Сколько чудесных минут доставляет нам трогательная женская наивность!

Слева вьется тонкий дымок, второй размазался над лесом впереди, третий совсем рядом, в устье Тельты. Подходим к юрте. Нас встречают женщины и два пожилых чабана. Молодые со стадами на окрестных склонах. Вон та большая осыпь, если вглядеться, оказывается тесной толпой овец. Вокруг шариками катаются собаки, позади едут два степенных всадника.

Расспрашиваем о пути на Онтор.

— Ну, спасибо! Пошли, ребята.

— Зачем пошли? Мы вас вон там далеко увидали — чай поставили! Сейчас закипит.

Отказываться — тяжкий грех. Девчурка с полтинниками в косе традиционным жестом радушия поднимает дверную занавеску, и мы один за другим ныряем в юрту. Нас усаживают вокруг расстеленной на земле скатерти. В юрте чисто, уютно, и невольно вспоминается философский тезис. о старой форме, наполненной новым содержанием. По стенам, между уздечками, ружьями, висят десятикратный бинокль, фотоаппарат, почетная грамота за высокие удои. На полу у стен красуются сепаратор, батарейный приемник, стопки книжек, швейная машинка.

Чаепитие с сытным каймаком, лепешками, айраном. У здешних изделий из молока восхитительный аромат горных трав.

Весь груз оставлен. В карманах несколько сухарей и кусков сахара. Хорошо идти налегке, особенно в ущелье Онтора, загроможденном огромными камнями. Глыбы улеглись всяко: плоско, ребром, торчком. Некоторые балансируют, ожидая легкого толчка, чтобы ущемить путника или кинуть его вверх тормашками. Путь по этому хаосу требует некоторых навыков в акробатике, точного глаза и цепких пальцев. Зато истоки Онтора — одно из самых ярких мест хребта Терскей. Они подкупают контрастностью, тесной дружбой льда, камня, цветов. Ледник монолитным валом стекает вниз, на его морене кудрявится веселая клумба астр, ромашек, ноготков. Прямо из-под клумбы выплескиваются лохматые ручьи. А осыпи и скалы вокруг одобрительно смотрят на новорожденную реку.

С букетами выбегаем на язык ледника, устраиваем «холодную войну» в снежки. Предыдущие ледники своим мрачным, зазнавшимся видом не располагали к фамильярности. Увлекшись красотами, вышли назад поздно и добрались уже в полутьме. Ноги дрожат и подламываются. Куда уж тут готовить ужин — сойдет и консервная закуска. Но только взялись за банки, приходят трое молодых пастухов и силой уводят нас в юрту. Айран, баранина, чай с душистыми сливками и нашими подтаявшими конфетами, хорошая беседа — разве придумаешь лучшее завершение дня!

Завтра сверх программы переваливаем в параллельное ущелье Джеты-Огуз. По нему и спустимся к Иссык-Кулю. Нас напутствуют: «Наверху у перевала юрта будет и кумысные кобылы. Там живет наш совсем белый старик. Очень будет сердиться, если мимо пройдешь. Там кумыс пей, отдыхай, ночуй, потом на перевал».

— Так ведь спешить надо!

— Куда спешить? Некуда тебе спешить!

Борька торжествует, услышав любимую формулу из уст мудрого горца. «Я им все время говорю, а они не понимают!»

Нина возится с ягнятами: «Ой, какие миленькие! Сфотографируйте меня с ними!» (Впоследствии снимок получил название — «баран и Нинка», или, для краткости, «баранинка».)

«Совсем белый старик» встречает нас на пороге юрты. Фотографы, боясь, что чудо рассеется, хватаются за ФЭДы. Аксакал[2] замечательно красив и колоритен. Сухое, густо-коричневое лицо с острыми скулами прочерчено сверху вниз глубокими складками. Длинная, узкая, совершенно серебряная борода, тонкие висячие усы, узкие глаза добрые и властные; неторопливые движения и совершенно юношеская осанка.

«Сегодня никуда не пойдете. Кумыса много. Долго пить будем».

Огромный лохматый пес подозрительно наблюдает, как мы расставляем палатку. Потом, признав ее частью подведомственного ему имущества, ложится рядом и добродушным гавканьем отгоняет расшалившихся жеребят.

Кумыс пьют долго и помногу. Сначала серьезно беседуя, потом, когда первые порции уже начинают ударять в голову, с веселыми песенками-импровизациями. Мои неопытные друзья выдыхаются на третьей-четвертой пиале. Я, тренированный тяньшанец, под одобрительные шутки хозяев поддерживаю честь москвичей, но после десятой пиалы уже не в силах подняться. А «белый старик», выпивший вдвое больше, легко вскакивает, и за ним все пастухи. Отдых кончился. Надо объезжать стада, сгонять их ближе к юрте, сторожить ночью от волков…

Ясно, Тянь-Шань!

Старик по-восточному, двумя руками, жмет всем руки. Подаренный ему на память компас принимает с детской радостью, которая борется с величавым спокойствием, подобающим старому чабану.

Тельты — наш последний перевал — выводит через конусообразную осыпь в узкий, огражденный отвесными скалами коридор, перерубающий гребень хребта. Ветер, плотный и тяжелый, свистит нам навстречу из ущелья Джеты-Огуз. Низко согнувшись, пробивая воздух головами, идем по каменным плитам коридора.

Ущелье Джеты-Огуз просторное, вырезанное в серых и красных скалах. По берегам реки широкие зеленые террасы. При переходе через ручей Алеша свалился в воду. С присущим ему чувством ответственности упал лицом вниз, а рюкзаком вверх, чтобы не намочить имущество. Но недолго он шел в мокром одиночестве. В конце спуска на нас наваливается дождь. Накрывшись клеенками, бежим вниз по реке. Когда тучи ушли в верховья, дождь утих, но потом возобновился с двойной силой. У здешних гроз ехидная привычка: прогулявшись по ущелью, повернуть и для верности проутюжить его еще разок в обратном направлении.

Наконец первая еловая роща. Под двумя сросшимися елками натягиваем палатку, влезаем в нее, освобождаемся от мокрых одежд. Спать еще рано. Боря выдвигает идею: «Давайте споем!» Мы не очень поющая группа. Только когда дела идут замечательно или уж совсем уныло — мы запеваем. Голоса у всех ниже среднего. Спасает большая добрая воля певцов да великолепная акустика здешних мест. Стенки ущелья подхватывают мотив с удесятеренной силой, закидывают на утесы, откуда его возвращает задорное эхо на середине следующего куплета.

Туристские песни! Их надо услышать в дальнем походе: возле уютного костра и на пронизывающем ветру перевалов, после сытного ужина и после двухдневной голодовки… Без песни не было бы туризма. Иная песня проживет всего один поход, прозвучит у прощального костра и останется желтеющим листком между старых фотографий. А есть песни, которые служат долго и верно многим отрядам загорелых, охрипших ребят и девчат с большими рюкзаками. Значит, в этих песнях нашлось что-то главное, дорогое каждому, кто ступил на туристскую тропу. Может и я сложу еще такую песню.

Густой, увесистый, с ветром пополам дождь все молотит в палатку, а мы все поем, старые и новые, веселые и грустные, короткие и длинные походные песни. У нас банка консервов, горсть подмокших сухарей. Сколько будет идти дождь — неизвестно, сколько и каких километров до Иссык-Куля — весьма неясно. «Запевай, Боря, следующую!»

А вот и последний походный лагерь у впадения в Джеты-Огуз реки Май-Тор. Завтра остается пройти километров пятнадцать до курорта Джеты-Огуз, а оттуда машиной на Иссык-Куль. Съедаем блюдо из последних перемешавшихся остатков вермишели и разной крупы, получившее название «дикий суп».

В последнем привале всегда есть немного грусти. Месяц шли, притерлись друг к другу, вместе радовались и мыкались, мерзли и пели, а скоро между нами вклинится множество дел, встреч, развлечений, которые не поделить между собой, как эти последние сухари, что Таня раскладывает на шесть горсточек. Конечно, мы будем встречаться, хохоча вспоминать былые подвиги и невзгоды. Может быть, пойдем вместе штурмовать другие перевалы. Но это потом. А сейчас грустно расставаться друг с другом, с Тянь-Шанем. Приближенный темнотой, он будто подошел к костру и стоит над нами — огромный, умный, дружелюбный. И нам понятно, что он хочет сказать: «Ребята, запомните все, чему научились у гор! Это и на равнинах пригодится. И еще знайте: вам теперь от меня никуда не уйти. Ясно?»

Ясно, Тянь-Шань. Мы многое узнали о тебе и о себе за этот месяц пути. И мы обязательно вернемся. Ясная прохладная ночь с огромными звездами, ясные добрые чувства друг к другу, уходящие далеко вперед мечты. Ясно, Тянь-шань! В медленно стынущем воздухе ровно, без искр горит огонь последнего походного ночлега. Уже все сказано, спето, а никто не решается первым встать, уйти…

Киргизское море

Автобус, поднимая густую пыль, минует пустынное устье ущелья, и перед нами все шире развертывается огромная ласковая голубизна. Иссык-Куль! Мы шестеро стоим на его берегу, пыльные, в коробящихся от пота ковбойках, и заранее блаженно вздрагиваем от предстоящего прикосновения маленьких прохладных волн.

Каждый вносит в освоение Иссык-Куля нечто свое. Таня, на ходу выскальзывая из ботинок и брюк, плюхается в воду. Потом, из воды уже, на берег летит в намокшем виде остальная часть одежды. Танина голова крутится в озере, удаляясь от берега. Нина на пути к воде успевает снять все, что надо, кроме часов. Их она с лебединым криком окунает и выносит на берег сушить. Алеша входит в воду по пояс, громко кричит «Алга»[3] и, стоя на месте, горстями поливает плечи. Костя зачем-то пробует воду на вкус и ныряет в нее головой. Борик, как всегда, медлителен. Выбирает плоский камень, садится на него. Камень оказывается недостаточно плоским и заменяется другим. Затем Боря тщательно, в причудливой последовательности снимает разные части одежды и прячет каждую под особый камень (потом будет спрашивать у всех, где его левый носок). Охлопав ладонями могучее тело, Боря заходит в воду и ложится на нее, почти не погружаясь. В этом положении он может читать газеты, задавать свои ужасные вопросы, спать.

А я — я хлопочу и сияю, как счастливый хозяин на новоселье. «Ну что, Тань, хороша водичка?! Видал, Костя, — соленая! Ну не такая, как в море, преснее. Но это даже лучше в случае чего пить можно. Ты чего, Алеша? Ты плыви, тут неглубоко. Это на середине семьсот метров, а здесь меньше. А это ракушки. А вон рыбка дохлая — значит, водится…»

Еще одно солнечное утро… Впрочем, все четыре следующих дня на Иссык-Куле были солнечными и в памяти слились в одну яркую, немного ленивую картину. Мы купаемся, бродим, пьем кумыс. Ровный, густой загар стирает с плеч и спин белые пятна от рюкзаков. Наши тела теперь похожи на отполированные горной рекой камни. Облазили пещеры в устье ущелья Джуку. Нина в поисках своих путей залезла до половины в узкую непролазную нору и глухо запросила оттуда, чтобы ее вытянули за ноги. Пробуем ловить рыбу. Поймали одну, но я ее пожалел и выпустил. Таня, разъярясь, идет к рыбакам, возвращается со связкой рыбин и варит замечательную уху. К ней мы присоединяем две бутылки веселого плодово-ягодного вина и устраиваем на берегу пир и концерт самодеятельности.

Костя ходит на руках и заканчивает номер падением в костер. Таня под аккомпанемент из мисок и кастрюль исполняет танцы разных народов. Нина, одетая гадалкой, предсказывает всем счастливую судьбу: отпуск в августе, дальнюю дорогу, брезентовый дом. Мы с Алешей читаем стихи — свои, Саади и других хороших поэтов. Всех затмил Боря. Он ложится на воду, ставит себе на грудь миску ухи и под общую овацию спокойно хлебает ее большой ложкой. Заканчиваем пением нашего походного гимна:

Путник, идущий вдаль
по тропам горным,
Будет прямым всегда
и непокорным.
Дружным в пути легка любая ноша.
Верного друга рука
Всего дороже…

И вот, свежевыстиранные, нарядные, мы сидим в последний раз у дороги. Первый же шофер, не устояв перед Таниной грацией, лихо тормозит и на адской скорости привозит нас в Пржевальск. День проводим в музеях, парке, чайханах этого зеленого, одноэтажного, давно полюбившегося мне, а теперь и всем остальным, городка. Ищем сувениры. Но во всех магазинах всех городов лежат одни и те же грубые мраморные поделки, золоченые брошки, аляповатые увесистые пудреницы. Изделия местных промыслов увидишь только в музеях, а купить их проще всего во время национальной декады в Москве.

Маленький аэропорт, утонувший в огромных тополях. Рев моторов, незаметный переход от земли к воздуху, развертывающаяся внизу цветная карта хребтов, рек, озер, Видны Каркара, Терскей, в дымке далекий Сарыджаз. Этот путь, сверху такой маленький, мы прошли за двадцать пять ярких дней, отметив его каплями пота, горстями пепла от костров и, может быть, воспоминаниями о «веселых москвичах» у повстречавшихся чабанов, геологов, шоферов — хороших, сильных людей, для которых пути по Тянь-Шаню не отдых, а долгая, трудная работа. Их крепкие рукопожатия, щедрое гостеприимство, веселая помощь — большая честь для нас.

Последние складки гор уходят из-под крыла.

Чем закончить дневник? Да тем же, чем начал: дружище, турист, неспокойная душа, верный товарищ, веселый, любопытный и неутомимый!

Если ты понимаешь язык хребтов
И на льду ночевать готов,
Если сердце твое открыто мечте
О заоблачной высоте,
Если ты из всех земных дорог
Выбрал тесные тропы гор,
Если душу твою восторгом зажег
Непокорных вершин простор,
Если ищешь себе крутого пути,
Непременно Тянь-Шань прочти!

Вера Ветлина
ЖИВАЯ КРОВЬ ЗЕМЛИ


Очерк

Рис. В. Халютина


У колыбели

Там, где черноземы кубанских степей, теряя свой масляный блеск, выходят на стык Черного и Азовского морей, рождаются горы Большого Кавказа.

Их сероватые пологие складки тут еще не ломают земную гладь. Только дальше, уходя на юго-восток, набираются и набираются они силы, пока не подопрут своими громадами небеса.

В этих громадах, у вершин Эльбруса, тонким горным потоком начинает свою жизнь Кубань. Ручеек к ручейку собирает она по пути и, пока пройдет вдоль хребта к его началу, станет могучей рекой. Ей уже тесно в просторных берегах: через край переливаются воды, разбредаются по плавням. Словно бы уже и ни к чему ей больше речки и ручейки, догоняющие ее у самого конца.

Среди таких речек мало кому приметна речушка, пробирающаяся к Кубани недалеко от тех мест, где гордая река щедро выливает свои воды в Азовское море. Петляет речушка по балкам предгорий, несет на север, к Кубани, и свою скромную дань. Весной еще пошумит, а летом и не отыщешь ее. Так себе, блуждающий ручеек. И название вопросительно-не-определенное: Кудако. А подумаешь, не будь Кудако и ей подобных, была ли бы Кубань Кубанью?

Места по Кудако тихие, тоже мало примечательные на первый взгляд. Степь уже кончилась, горы не начались. Когда по пути на Тамань видишь среди невысоких холмов возле поселка Киевского одинокую нефтяную вышку, не задерживается и на ней заинтересованный взгляд. Вышка как вышка — целые леса таких повырастали теперь на Кубани. А к этой-то вышке, неприметной, как Кудако, среди множества рек, не подойти нельзя. Подойдешь и увидишь под ее сквозным металлическим куполом четырехгранный обелиск с надписями на плитах:

«Здесь, — напоминает одна из надписей, — 16 февраля 1866 года из скважины, проведенной А. Н. Новосильцевым ударным способом с металлическими обсадными трубами, забил первый нефтяной фонтан России».

«Долина реки Кудако является колыбелью нефтяной промышленности России», — продолжают эту мысль высеченные на другой, стороне обелиска слова И. М. Губкина — основателя советской науки о геологии нефти.

И, наконец, высказывание отца русской химии Д. И. Менделеева: «Имя первого бурильщика Кубанского края А. Н. Новосильцева, надо думать, не забудется в России».

Новосильцев, Губкин, Менделеев… Три имени на обелиске. Представляется символичным, что стоят они рядом тут, как стояли у колыбели российского нефтяного дела творческая инженерная мысль, передовая геологическая наука и русская химия, опередившая трудами Менделеева свой век.

Первой скважине полковника Новосильцева на Кудако, начатой бурением в 1864 году, скоро исполнится сто лет. Примерно в эти же годы, несколько раньше, первую американскую скважину пробурил в Пенсильвании близ Тайтусвиля капитан Дрэк. С этих буровых и ведется нефтяная промышленность двух крупнейших нефтяных держав мира — Советского Союза и Соединенных Штатов Америки.

Первый бурильщик

Кто же он, первый бурильщик Кубанского края?

Биография Новосильцева, человека несомненно примечательного и незаурядного, еще не написана, она ждет внимательного исследователя. А мне просто хочется представить себе: каким он был? Листаю книги по истории нефтяной промышленности, роюсь в справочниках и энциклопедиях, вчитываюсь в сухие отчеты финансовых ревизоров, наблюдавших за Новосильцевым, и в слова участия и поддержки, какими напутствовал Новосильцева великий Менделеев. Постепенно, словно на старой мозаичной картине, в которой не хватает многих частиц, проступают четко одни куски, другие дополняются воображением.

Мне представились юность и первые зрелые годы Ардалио-на Николаевича Новосильцева, чем-то схожие с тем же периодом жизни графа Льва Толстого. Отпрыск древнего дворянского рода, сын высшего чиновника, графа, облеченного особым доверием царского двора, юнкер Петербургского кавалерийского полка, Новосильцев ведет светский образ жизни. Прерывается петербургская жизнь назначением: двадцатитрехлетнего офицера направляют на Северный Кавказ, глухую окраину России, где давно уже тянется война.

Нелегкой, надо полагать, была перемена. Человеку слабой души ничего не стоит пойти под откос. Новосильцев видно нашел свое место. В рапортах начальству скоро отмечаются особые заслуги молодого офицера в боях при десанте у Анапы, затем при опасном походе вдоль берега Черного моря. Это приносит ему первый орден и славу отчаянного храбреца.

Беспокойная воинская жизнь затянулась почти на четверть столетия.

Наконец заключен мир. Уланскому полковнику Новосильцеву уже под пятьдесят. Можно бы вернуться в столицу — еще сохранились связи при дворе — или вести спокойную жизнь в родовом имении. Он остается на Кубани,

* * *

Не раз пройдена за годы службы вдоль и поперек земля, омываемая Кубанью. Привык к ней, привязался. Многое тут увидено, передумано. Богата, ой как богата эта молодая и буйная земля! Всем богата — и лесами, и хлебом. И горючим маслом — нефтью. Он видел ямы с бурой вязкой жидкостью на Тамани и возле гор, у степных дорог. Горный инженер Кош-куль, слыхал он, полагает, будто источники горного масла тянутся по всему закубанскому краю. Но в станицах фотоген, или фитажен, как его тут называют, редкость. Его жгут только богатые станичники, остальные сидят с каганцом, в котором горит сало или подсолнечное масло.

А как добывается нефть! Ему вспоминается летний день, оцепеневшая от зноя, в дрожащем мареве степь. Тишина. Недалеко от дороги, по которой он едет, у одинокой ямы молчаливая кучка мужиков. Двое накачивают в колодец мехами воздух, другие двое вытаскивают оттуда ведром землю. И вдруг — песня. Приглушенная, тоскливо однообразная, она доносилась откуда-то из глубины.

— Кто поет-то? — спросил он тогда, подъезжая к мужикам.

— Землекоп, ваше благородие, какой колодец роет. Чтоб слыхать нам было, когда обомрет.

Песня неожиданно оборвалась. Все бросились к колодцу, вытягивают веревку, на конце которой привязан парень. Одежда его в грязи, лицо посинело, глаза закрыты. Парня развязывают, кладут на землю. А к вороту покорно подходит другой землекоп, постарше. Он привязывает себя к веревке и, сев край ямы, соскальзывает в глубину. Тем временем начал приходить в себя парень, вытащенный из колодца. Новосильцеву не забыть острой жалости, пронизавшей его тогда. Он наклоннился к парню, достал фляжку:

— Испей, братец.

Тот сделал несколько жадных глотков и, вытерев рукавом рот, сел. Его черед снова спускаться в ядовитую яму придет, когда оборвется песня товарища.

* * *

Изо дня в день долбят так колодец. Уходит на это два, а то и три года. Хорошо, если с толком, если пробьются наконец к нефти, а то и попусту весь этот мученический труд.

— Нет, так добывать нефть нельзя, — делает он вывод.

Новосильцев решает: «Для пробы нефтяного грунта» надо идти на глубину «через буровые скважины, выдалбливаемые в земле большим и тяжелым долотом, приводимым в движение паровою или какою-либо другою машиною». Стенки скважины для предохранения от обвалов укрепить обсадными трубами.

Десятки, сотни таких скважин пробурить по всему Кубанскому краю мечтает он, при промыслах «устроить машины, фабрики, заводы и жилые строения». Он убежден и старается внушить властям, что «при его способе разработки нефти и при устройстве фабрик, заводов для делания свечей, красок, мыла и тому подобных необходимых вещей для хозяйства беднейший из жителей будет иметь возможность пользоваться и приобретать необходимое для домашнего обихода, а впоследствии доставить заселяемому краю выгодный источник дохода».

Новосильцев добивается разрешения на аренду земель по нижнему течению Кубани, раздобывает локомобиль, трубы, инструменты, стаскивает все в одно место и приступает к бурению. Огорчения начинаются с первых шагов. То и дело выходит из строя инструмент в руках мужиков, привыкших иметь дело с лопатой и кайлом. Непредвиденные затруднения — то обвалы, то затопление — подстерегают в грунте при переходе на глубину, которой не достигали вручную.

Первая скважина оказалась бесплодной: только признаки нефти. За ней последовали неудачи на второй, третьей… Черное золото требовало терпения, оно не давалось в руки. Буровые врезались в землю по балкам и склонам, в долинах речек, бегущих к Кубани. Все как одна скважины оказывались пустыми или давали нефти до смешного мало.

* * *

Так миновало два года. Даже те, кто искренне поддерживал новое дело, теперь отводили глаза, когда полковник уверял их, что нефть на Кубани есть, обязательно должна быть. А недоброжелатели, которых оказалось куда больше, открыто насмехались над незадачливым золотоискателем, бессмысленно копающимся в земле. Новосильцев вежливо раскланивался с теми и другими и, упрямо сжав губы, продолжал делать свое.

Пошел третий год. Наступил февраль, как обычно на Кубани, неустойчивый, с резкими северными ветрами и по-весеннему жарким солнцем. На урочище Кудако шла проходка тринадцатой по счету скважины. Ничто и в ней не вызывало особых надежд. Уже пройдена глубина, на которой забил фонтан Драка, — двадцать один метр, пройдено две глубины — ничего. На пятьдесят пятом метре бурильная труба уперлась в слой плотного известняка.

— Як, дальше будемо бить, чи може на цому пошабашим? — держа в руках шапку, подошел к Новосильцеву хмурый десятник.

Новосильцев, исхудавший и загоревший до черноты, потер в раздумье седеющие виски. Глубокая складка легла на переносицу:

— Будем бить дальше.

Богатство, обернувшееся. бедой

Снова размеренно заработала буровая. Вдруг из скважины раздался глухой шум. В следующий момент из нее вылетели двухсаженные железные штанги вместе со столбами песка и мелких морских раковин, вслед за ними с ревом вырвался тяжелый черный фонтан. Он перемахнул через конус вышки и грузным водопадом ринулся на землю. Густые радужные потоки понеслись по склонам в Кудако. Люди бросились перегораживать запрудами речку, делавшую тут крутую петлю, чтобы, отрезав часть русла, превратить его в нефтяной резервуар. Черная лавина прорвала запруду и вместе с водами Кудако устремилась в Кубань.

Новосильцев приказал делать запруду в другом месте. Величественный фонтан по-прежнему неторопливо раскидывал в вышине свой тяжелый сноп и с глухим плеском обрушивал на землю в каждые сутки по двести тонн черного золота. Второй запруды хватило ненадолго. Нефть переполнила отведенный ей рукав и, перевалив через борт, поползла на соседние пахотные земли. Это было нежданное богатство, обернувшееся бедствием. Много суток бушевал фонтан. Люди сбились с ног, и все же тысячи тонн нефти унесла в море беспокойная Кубань. Гул первого русского фонтана разнесся по стране, привлек внимание к Кубани.

Постепенно добыча на Кудако поустроилась. Окрыленный долгожданным успехом, Новосильцев словно помолодел. Теперь всю свою энергию он отдает строительству нефтеперегонного завода, задуманного давно. Давно выбрано для него и место — Таманский полуостров, бывшая фанагорийская крепость. Что место найдено наилучшее, сомнений нет. Сам полуостров наверняка богат нефтью. Еще в древние времена тут было вырыто множество колодцев для сбора земного дегтя. Кубань — дешевая и удобная дорога для переброски сырой нефти на Тамань из любого места края. А от Тамани открыты морские пути во все концы земли.

И вот на высоком берегу Керченского пролива вырастает большое каменное здание с железной крышей. В нем сомкнутые ряды печей, перегонных кубов, трубчатых аппаратов. Проходя сквозь них, нефть превращается в тяжелое ламповое масло — петролеум, более легкую нефтяную эссенцию — фотоген и, наконец, в самый легкий минеральный спирт — то отменное горючее, которое в столице называют шандорином и употребляют в великосветских домах и при царском дворе.

Разноречивые слухи о новом предприятии идут в Петербург. Кажется невероятным, чтобы в кубанской глухомани, чуть ли не на краю света и так быстро мог быть создан первоклассный завод. Не подвох ли? По заданию Министерства финансов к Новосильцеву для обследования направляется профессор Горного института Г. И. Романовский.

Профессор с искренним доброжелательством относится к начинаниям Новосильцева и хотел бы не обмануться в ожиданиях. Но увиденное поразило и его. Он пишет министру: «Я видел очень много дистиллярных заводов в Америке и Европе и по справедливости должен сказать, что фанагорийский завод по обширности зданий и аппаратов уступает весьма немногим иностранным заведениям такого рода..< На заводе везде порядок, чистота и деятельность; праздных и не понимающих свое дело распорядителей и мастеров не заметно».

Завод может перегонять в год до двух миллионов пудов нефти. Ее хватит пока на Кудако. Вслед за счастливой тринадцатой скважиной там удачно пробурены и другие. И все же дистиллярное производство то и дело стоит: не хватает сырья. Дороги — вот что держит теперь. Новосильцев едет тем путем, каким доставляется на завод нефть — от промысла до Тамани, все девяносто верст. Видит, тянутся по черноземно-глинистому бездорожью тяжелые бочки с нефтью, через увалы предгорий, через плавни Кубани и болотистые долины речек. Надрываются лошади. Возницы в задубевших от пота и нефти рубахах, с испитыми от лихорадки лицами плечом подпирают телегу с шестидесятиведерной бочкой, когда затонет по ступицы в грязи.



«Надо сплавлять нефть по Кубани, — решает Новосильцев, — а к ней от промысла пробивать дорогу».

Он вкладывает чуть ли не последние средства, получает ссуду. Летом 1868 года около пятисот землекопов вышли на плавни строить насыпную гать, возводить через речки мосты. В пятьдесят тысяч рублей обошлось строительство.

— О це добра дорога, — говорили потом станичники и старались свернуть на нее всякий раз, когда надо было ехать на юг от Кубани.

Одновременно Новосильцев покупает в Одессе старенький плоскодонный пароход в сорок лошадиных сил и три железные баржи к нему для перевозки нефти водой. Пароход обходится еще в пятьдесят тысяч рублей последних, что мог собрать Новосильцев, завязнув в долгах. По пути в Керченский пролив, у берегов Крыма, пароход попадает в шторм. Чудом он не идет ко дну, прибивается к берегу. Но две из трех барж разбиты, и их заводят для ремонта в Балаклавскую бухту.

Наконец преодолены все препятствия. От станицы Варениковской пароход отправился в первый рейс. Баржи налиты нефтью, привезенной с Кудако по новой дороге. Доставка облегчилась и стала вдвое дешевле. Новосильцев погружен теперь в новые планы: проложить от промысла до Тамани трубы на деревянных устоях и по ним перекачивать нефть. Это было бы еще дешевле производству и принесло бы великое облегчение людям. Он прикидывает стоимость. Обойдется такой маслопровод не меньше как тысяч тридцать пять.

Таких денег нет. И вообще у него, как оказалось, ничего уже нет. Через два года истекает срок аренды. Но он давно уже не хозяин в этих местах — со следующего же года, после того как забил фонтан на Кудако. Земли на Кубани Александр II пожаловал за заслуги в кавказской войне высшим воинским чинам. Кудако и окрестные места стали собственностью генерала Евдокимова. Тот, не отказавшись от прибыльного дела, оборудованных промыслов, не хотел, однако, утруждать себя излишними хлопотами — приказал нефть с Кудако продавать на месте.

Но старый полковник еще не хочет сдаваться. Он бурит скважины в Капустинской балке на Тамани и находит на глубине в сто шестьдесят метров очень легкую, отличную по качеству нефть. Правда, ее немного, надо идти на большие глубины — денег на это нет, в ссуде отказано. С великим трудом он получает разрешение и в 1873 году начинает поиски в Ильской долине, где много старых, заброшенных нефтяных колодцев. Все пять буровых дали тяжелую маслянистую нефть. Ее надо качать насосами.

Снова Новосильцев посылает в Петербург ходатайство о ссуде, выкладки, расчеты. Нужно не так много денег. Расходы быстро окупятся, ссуда будет возвращена, ведь нефть уже есть и наверняка будет найдена по всей Ильской долине. Петербург отвечает молчанием. Ему уже надоел этот неугомонный чудак, который гоняется за нефтью там, где ее, по мнению иностранных специалистов, нет. В том году, когда Новосильцев нашел ильскую нефть, по ту сторону Кавказского хребта, на Апшероне, забили мощные фонтаны, открывшие бакинскую нефть и надолго приковавшие к ней всеобщее внимание.

Вокруг Новосильцева все туже затягивается кольцо непонимания. Все яснее отчужденность и тех, кто прежде там, наверху, в силу сословных связей помогали ему. Порой он близок к отчаянию. Все состояние вложено в дело, которому какие-то злые силы не дают ходу. Сказываются годы — Новосильцеву уже за шестьдесят, дает себя знать непомерное напряжение многих лет. У него все меньше друзей, все меньше сил, чтобы отбиваться от нападок недоброжелателей. Впереди одинокая старость и нищета. И тут раздался смелый голос в защиту его начинаний. Это был голос молодого Менделеева.

Светоч в потемках

Магистр химии и преподаватель столичного университета в двадцать три года, а в тридцать шесть — крупнейший философ-натуралист, поразивший современников гениальным открытием периодической системы элементов, Менделеев был уже всемирно-известным ученым. С широтой всеобъемлющего ума увидел он в трудах Новосильцева и других пионеров нефтяного дела знамение времени.

На его глазах рождалась новая, неизвестная до того область человеческой деятельности — нефтяная промышленность. Он ясно видел ее великое будущее. И со свойственной ученому неукротимой энергией и последовательностью включился в новое дело. На Парижской всемирной выставке его внимание привлекают стенды, показывающие быстрое развитие нефтяного дела в Америке. Он отправляется в Пенсильванию, чтобы увидеть все своими глазами. Внимательный ученый и неутомимый путешественник, он различает в первых успехах американских промыслов ростки технического прогресса. Но за ними — хищническая погоня за прибылями, культ бизнеса, пресыщенное самодовольство одних, «истощенные лица, отчаяние во взоре» других. «Новая заря не видна по ту сторону океана», — делает ученый горькое заключение.

Вернувшись из Америки, Менделеев едет на Кавказ. Очевидно, он встречается с Новосильцевым. В том же, 1876 году появляется его книга «Нефтяная промышленность в североамериканском штате Пенсильвании и на Кавказе». Корректуру этой книги Менделеев посылает Новосильцеву.

С жадностью вчитывается старый полковник в каждую строку. Это же и его мысли, и его раздумья, только окрыленные светом великого ума. Здесь и программа большой нефтяной промышленности России, и призыв к деятельности, и гордость за богатства своей страны, и горечь за российскую отсталость, и надежда.

«У нас, — утверждает ученый, — нефтяные местности не менее обильны и не менее, если не более, надежны, чем в Америке». И Россия должна, преодолев косность, вступить на путь развития большой нефти. Кто решится сказать, — восклицает Менделеев, — что на притоках Кубани дело не пойдет со временем так же, как развилось оно на притоках Аллегани? Но когда? Тогда, когда спохватятся и вспомнят, что богатство не достается с одними акциями, облигациями, концессиями и тому подобными операциями, а создается только там, где берут от природы то, что нужно людям».

Необходимо, настаивает Менделеев, усилить на Кавказе деятельность бурения: «В Баку и на Кубани всего проведено по 30, много по 40 буровых скважин. В Пенсильвании их 12 000. Число наших в 200 раз меньше, а количество нашей нефти всего в 15 раз меньше американской. Вникните в это отношение».

Расширить поиски нефти в России, оборудовать промыслы современными устройствами: «Бурдюком, арбой, бочками — нельзя обойтись при развитии дела… от колодцев надо провести трубы… при них обзавестись станциями с большими резервуарами, с сильными насосами. Дело это требует не жадных, желающих все захватить в руки, а расчетливых людей, капиталов и знания». Он призывает оказывать государственную поддержку пионерам нефтяной промышленности — Новосильцеву и В. А. Кокореву, пробурившему первые скважины в Баку.

— Пионер поневоле — на все один, — повторил Новосильцев в задумчивости фразу из книги и отложил верстку в сторону. Перед глазами прошли годы борьбы в одиночку за нужное, очень нужное России дело. — Нет, Дмитрий Иванович, дорогой, теперь не один, теперь с вами вместе.

Он по-военному выпрямил начавшую сутулиться спину:

— И мы еще повоюем!

Храбрый, опытный воин, он не видел своего главного, смертельного врага, против которого бессилен и великий Менделеев. Этим врагом был иностранный капитал, рвавшийся к нефтяным богатствам России.

Через год, задавленный долгами, вконец разоренный и больной, Новосильцев умер на чужой постели, в Симферополе, куда поехал по делам.

Менделеев видел этого врага. И ему по-человечески больно за Новосильцева. «Сам я слышал от Ардалиона Николаевича, — пишет он позднее, — всю историю его кубанских предприятий… понимаю типическую поучительность истории происшедшего с Новосильцевым… Придет время расцвета русской промышленности и объяснит те причины и привычки, которые сламывали в русском прошлом даже столь предприимчивых и сильных по характеру людей, каков был А. Н. Новосильцев».

Смерть старого полковника открыла иностранным дельцам дорогу на Кубань.

В те дни, когда окрыленный поддержкой Менделеева Новосильцев готовился к новым боям, в купе экспресса мистер Тведдль листал выдержки из книги великого химика в переводе на английский. Американец направлялся на Кавказ. Вскоре Министерство финансов России получило ходатайство Тведдля. Он просит разрешения на строительство нефтепровода, соединяющего бакинские и кубанские месторождения с Черным морем и на концессию земель в пятидесятиверстной полосе от нефтепровода. Он хотел бы получить право разведки, добычи и переработки нефти на отчуждаемой территории и торговли нефтепродуктами в России и за границей.

Это была столь бесцеремонная попытка захвата всех нефтяных богатств России, что и российское правительство, не отличавшееся дальновидностью, вынуждено было в концессии отказать. Но кубанскую нефть Тведдль все же захватил. В марте 1879 года, через три месяца после смерти Новосильцева, ему с разрешения правительства было передано все нефтяное хозяйство края.

Д. И. Менделеев, продолжавший пристально следить за развитием нефтяного дела в России, побывал через год у Тведдля. Перед этим, приступая к научному исследованию нефти, он совершил большое путешествие по Северному Кавказу и Закавказью.

Кубань вновь привлекла внимание ученого. «Здесь нефти надо ждать много, — подтверждает он еще раз, — здесь она расположена по длинной прямой линии, параллельной хребту и идущей около предгорий, примерно по направлению, установленному Новосильцевым».

Самоуверенность Тведдля при ограниченном кругозоре, его попытки повернуть дело на американский манер раздражают ученого. Тведдль, по его мнению, «чересчур рассчитывает на свою деятельность, ему едва ли охватить то, что он забрал». Кубанский орешек и в самом деле пришелся Тведдлю не по зубам. Из сорока скважин удачными оказались лишь шесть. Надежды Тведдля на легкую наживу не оправдались, и он покинул неласковые берега Кубани. Вместо него хозяйничать на нефтепромыслах стало французское акционерное общество, просуществовавшее на Кубани без особых успехов до начала XX века.

Вскоре Баку с его мощными источниками, а затем Грозный надолго отвлекли внимание нефтяных дельцов от Кубани. Твердый орешек остался нераскушенным. Ветшали постройки, иссякали фонтаны, на промыслах упадок и застой.

— Без светоча науки и с нефтью будут потемки, — любил повторять Д. И. Менделеев.

Уничтожением этих потемок он занимался до конца жизни. И до конца жизни верил в большое будущее кубанской нефти, видел мысленным взглядом «вторую Калифорнию на Таманском полуострове».

Пробный камень

Через год после смерти Менделеева, в 1908 году на Майкопских промыслах появился бедно одетый человек средних лет, в студенческой фуражке с эмблемой Петербургского горного института. Он работал в геологической партии, в свободные часы ходил по промыслам, присматривался к нефтяным делам.

Дела были явно неважны. Разведка где попало, по-американски — «на дикую кошку». Дельцы, проходимцы облепили промыслы, ведут вокруг нефтяных месторождений мышиную возню: разгораживают и перегораживают участки заявочными столбами, продают и перепродают клочки земли. О деле, о самой нефти не думает из них никто.

— Столбопромышленники, — иронически бросает человек и, встряхнув густой русой шевелюрой, снова берется за геологические инструменты.

На следующий год этот плотный, прочно скроенный человек с острым взглядом исследователя и крепкими руками крестьянина снова появляется у буровых скважин предгорий; через два года его видят шагающим от одного грязевого вулкана к другому на Тамани. Бедняцкий сын и сельский учитель, горбом своим пробившийся к знанию и лишь в тридцать девять лет получивший диплом инженера-геолога, Иван Михайлович Губкин основательно, по-хозяйски взялся за кубанскую нефть.

— Прежде всего по боку «дикую кошку».

Он проводит множество исследований и на основе их составляет структурную карту майкопского нефтяного района — карту подземного рельефа. Карта должна обозначить возможные «ловушки» нефти, установить закономерности в их размещении. И вот приходит первое открытие. В геологической науке господствует так называемая антиклинальная теория, согласно которой залежи нефти всегда находятся под своеобразной покрышкой изогнутых куполом плотных пород. Губкин впервые в мире обнаружил совсем иную по форме залежь. Она похожа на длинный речной рукав.



— Здесь проходила древняя речная долина, погребенная под позднейшими наслоениями, — утверждает Губкин. — Такие долины могут быть крупными хранилищами нефти.

Настороженно встретили столпы науки это смелое утверждение начинающего геолога. Но скважины, пробуренные по указанию Губкина, дали мощные фонтаны, начав новую историю майкопской нефти. Через шестнадцать лет подобные рукавообразные залежи были обнаружены в Америке и названы там шнурковыми.

Это открытие, подкрепленное стройной теорией, и метод построения структурных карт выдвинули И. М. Губкина в ряды крупнейших геологов-нефтяников мира. Губкин разгадал на Тамани тайну грязевых вулканов как спутников нефти, и, пользуясь этими вехами, геологи отыскали немало новых месторождений. Отец советской нефтяной геологии, ученый-коммунист И. М. Губкин многое сделал для Кубани. И Кубань, в свою очередь, стала тем пробным камнем, на котором оттачивался и мужал его могучий самобытный талант.

Три имени на обелиске в тихой долине Кудако: Новосильцев, Менделеев, Губкин…

Не забылись потомками имена и дела тех, кто стоял у колыбели нашей нефтяной промышленности, приближающейся к своему столетнему юбилею. Миллионы новых вышек поднялись за это время по всей стране. Смелые и упрямые люди выводят на поверхность все новые родники черного золота. И самые обильные — в последние годы. Почти за сто лет существования нашей нефтяной промышленности добыча нефти к 1955 году была доведена до 71 миллиона тонн. А за последующее пятилетие увеличилась еще на 77 миллионов тонн. Столетний путь пройден за пять лет! Часто мы перестаем замечать в повседневной жизни данные нам природой блага, если они есть в достатке. Только лишившись, люди способны оценить их полной мерой. Одно из таких богатств — нефть, бурая, неприятно пахнущая, тяжелая жидкость. В тысячах изделий входит она в нашу жизнь и, словно кровь, живая кровь Земли, питает каждую клетку огромного организма — народного хозяйства страны. Советский Союз уже занял по добыче нефти второе место в мире и уверенно настигает Соединенные Штаты. Наша страна завоевала неоспоримый приоритет во многих областях мировой нефтяной науки и техники. Об этом говорилось на Всемирном нефтяном конгрессе в Нью-Йорке. А по запасам нефти, в этом теперь не сомневаются и за рубежом, мы твердо занимаем одно из первых мест в мире.

Но долгий и многотрудный путь к большой нефти не завершен. Еще более крутые его подъемы, определенные XXII съездом партии, впереди. Поиски сейчас идут повсюду — на Кавказе и в Татарии, в башкирских степях и на таежных сибирских просторах. Идут они и на Кубани — родине нашей нефти. Я отправляюсь по их путям.

Ищу нефтяную реку

Земля кубанская! Нет такой поры, когда не радовала и не удивляла бы она щедрой своей красотой. И ранней весной, когда над пробудившимися полями гуляют теплые ветры, а станицы, умытые дождями и обласканные солнцем, по самые крыши захлестнуты белым кипением садов. И поздней осенью, когда хорошо поработавшие поля уходят на покой. Одни из них, вспаханные на зиму, лоснятся знаменитым кубанским черноземом, таким жирным, «шо замисто масла на хлиб можно класты». На других уже пробивается молодой пушок озимых: будущий хлеб, о котором позаботились сегодня.

Я еду кубанскими дорогами в летнюю страду, в самую веселую и трудную для хлебороба пору. Без конца и края проплывают мимо геометрически точные квадраты стогектарок, на которые разлинована лесными полосами вся кубанская степь. В квадратах рис и подсолнечник, свекла и конопля, арбузы и клещевина, чинные шпалеры виноградников и непроходимые заросли кукурузы — богатый набор земных плодов, ожидающих своей очереди на живом конвейере уборки. И первый, вступивший на конвейер, — хлеб: тонкие ручейки кубанской пшеницы, текущие от комбайнов, реки ее в бегущих по всем дорогам грузовиках, наконец — море в бетонных берегах элеваторов, куда впадают все хлебные реки.

Еще одно запомнилось. Вдоль дороги, которой мы едем уже не один десяток километров, — шпалеры деревьев, бросающих на раскаленную ленту шоссе неширокую еще тень. «Озеленение». Унылое, пресное слово, которым часто обозначают чахлые прутики, воткнутые по обочинам равнодушной рукой.

Тут «озеленение» иное. В длинных рядах — абрикосовые деревья, увешанные оранжево-розовыми плодами, словно праздничными фонариками. Никаких оград у деревьев, полных плодов. Кто-то сажал, кто-то выхаживает этот райский сад. Не для себя — для всех, едущих по дорогам. Хочешь утолить жажду, остановись, подойди к дереву. Шофер нашего автобуса так и сделал: слегка тряхнул одно дерево, посыпался золотой дождь. Все набрали себе горсти бархатных ароматных плодов.

Такой встает перед моими глазами сегодняшняя трудовая, земледельческая Кубань. Кубань — кормилица. А среди полей и садов, по речным долинам и балкам — легкие ажурные вышки, устремленные к небу. Это прорастает Кубань индустриальная, нефтяная. Я держу путь к этим вышкам. Прежде всего в те места, где почти столетие назад поднимались одни из первых вышек Новосильцева. Еду в Ильскую долину.

Час с небольшим рейсовым автобусом по трассе Краснодар — Новороссийск, и вы сворачиваете в поселок нефтяников Черноморский. Вдоль улиц многоэтажные жилые и общественные здания. Мелькают афиши: во Дворце культуры спектакли краевого драматического театра. Проплывают броские витрины магазинов. Белые трубки ламп дневного света распростерлись над улицами и скверами. Хороший, обыкновенный хороший город. Но пока ничего, что напоминало бы о главном занятии местных жителей — о нефти.

Естественно, прежде всего хочется увидеть то, ради чего возник этот город. Поэтому первая моя просьба к Владимиру Федоровичу Маркову, главному геологу Управления «Черноморнефть», которое ведает всеми окрестными промыслами: нельзя ли посмотреть на добываемую тут нефть.

— Ну что же, — загадочно улыбнулся тот, — попытайтесь. Можно съездить хотя бы на ближайшие и самые старые наши промыслы — на Зыбзу и в Глубокий Яр.

Довольно долго мы едем степью, пересеченной холмами и балками. Чувствуется близость гор, сизо-голубым силуэтом встающих на южном горизонте. Затем дорога углубилась в одну из балок, и глазам открылась такая картина. Низкий и редкий дубняк расползся по склонам. А по дубняку другой лес — черных вышек с острым зигзагом лестниц внутри ажурного каркаса. Так густо угнездились вышки в балке, что скорее не дубняк, а они создают тут лесной пейзаж.

Тишина и неподвижность в этом металлическом лесу. Ни дымка, ни шума мотора, ни людей. Да работает ли промысел? Присмотревшись, замечаю, что почти возле каждой вышки размеренно и неторопливо долбит землю массивная стальная голова с тупым клювом. Подойдя ближе, можно увидеть в клюве конец туго натянутой штанги. Мне говорят: это станки-качалки с восьмисотметровой глубины качают нефть. Она идет подземными путями через групповые нефтесборники вон в те огромные серебристые резервуары, откуда, тоже под землей, — в Краснодар, на нефтеперерабатывающий завод.

Можно ли, побывав на текстильной фабрике, не увидеть тот ситец или мадаполам, который она вырабатывает? Или на угольной шахте не заметить уголь, на металлургическом заводе — раскаленный металл?

На нефтепромысле, к своему огорчению, я не увидела черных нефтяных рек. Даже ручейка. Надо было верить на слово: бесчисленные качалки вычерпывают из земли нефть, а не кивают головами попусту.

Убеждаться в этом можно лишь косвенно. Мы зашли в небольшую будку, затерявшуюся среди леса вышек, как избушка лесника в бору. В прохладной тишине будки щиты и диски циферблатов, рычаги и кнопки. Посередине серый наклонный стол с небольшим экраном и длинным рядом кнопок. Ясно: в будке пульт управления. Светлоглазая девушка, дежурный оператор Валя Макеева, дирижирует пультом. Она немного стесняется посторонних, но все же охотно выполняет обязанности гида.

— Вот это динамоскоп, — показывает на серый стол. — Здесь мы производим пуск и остановку скважин, всегда можем видеть, как они работают. Хотите посмотрим какую-нибудь скважину, ну, например, эту.

Валя нажимает кнопку с трехзначным номером, и на темном экране появился крохотный зеленый огонек. Он побежал по экрану и, оставляя светящийся след, начал чертить параллелограммы. Вот зеленый червячок пополз по длинной стороне прямоугольника:

— Видите, — поясняет Валя, — это подъем наполненного насоса. А теперь короткая сторона — это выкид. Теперь, смотрите, опять длинная — пустой насос пошел вниз. А вот он дошел до конца, опять наполнился. Скважина работает нормально. Так я могу проверить все сто двадцать скважин, которые подключены к нашей телеустановке. Могу пустить или остановить любой станок-качалку. Вот подите с Иваном Григорьевичем к какой-нибудь скважине.

Иван Григорьевич Лиходедов, невысокий человек скромной наружности, оператор по наладке средств автоматики. Он — маг и волшебник. Ему беспрекословно подчиняется вся точнейшая и тончайшая техника, совершенно мне непонятная и поэтому вызывающая благоговейное уважение. А совсем недавно был Иван Григорьевич, местный кубанский житель, оператором по добыче. С тяжелой сумкой за плечами вышагивал десятки километров ежедневно по холмам и балкам, в зной и непогоду.

— Двадцать станков-качалок у меня в подчинении было, — рассказывает он, — к каждой хоть раз в день подойти, за ручку поздороваться надо. Домой, бывало, со смены без ног приходишь.

Теперь у Ивана Григорьевича под началом вшестеро больше скважин, а на ноги не жалуется.

Мы подошли к скважине. Лиходедов взял трубку полевого телефона, вызвал Валю.

— Сейчас она остановит насос.

Действительно, раздался легкий щелчок на щите управления скважиной, и насос застыл в неподвижности. Еще щелчок — подчиняясь невидимому приказу, снова закивал он своей тяжелой головой.

Две телеустановки командуют теперь всеми скважинами третьего промысла. Автоматы хозяйничают в резервуарах. Чтобы определить дебит, то есть мощность нефтяного потока, выкачанного из недр, замерщица раньше лазила по гигантским цилиндрам резервуаров, рулеткой измеряла, как повышается в них уровень нефти. Теперь это делают фотоэлементы. Автоматизируется котельная. Она будет работать на замке, а кочегары переквалифицируются тоже на какие-нибудь трудные моему пониманию профессии.

А что, подумала я, пожалуй не так уж и плохо, что не увидишь тут нефтяных рек, живописно представленных в старых книгах. Пусть текут себе невидимыми руслами, подчиняясь умным механизмам. Лишь бы не иссякали.

Миллионотонные остатки

Скважины, как и люди, живут и умирают. Век их не очень долог: пятнадцать — двадцать пять лет у однопластовых скважин, столько же и у многопластовых, черпающих нефть как бы из нескольких подземных этажей.

Промыслы «Черноморнефти» на Зыбзе и в Глубоком Яру по возрасту старые, им перевалило за полтора десятка лет. Они, казалось бы, сделали свое, большего с них не возьмешь. Многие и считают их умирающими, не подающими больших надежд. Ведь и вся Ильская долина в общем-то старовата: служит без малого сотню лет. Пора ей на покой.

Самвел Самсонович Франгулян с этим не согласен:

— Кто сказал, что скважины не могут жить два раза? Абсурд — закапывать под каждую вышку целое подземное хозяйство, пробивать к ним дороги, а потом бросать готовую нефть.

Оказывается, считалось нормальным, что скважина выкачивает только треть, в лучшем случае половину запасов нефти. До семидесяти процентов ее остается в пласте как мертвый, неизвлекаемый запас. Так было всегда и всюду: техника не позволяла выкачать больше.

Самвел Франгулян пришел в эти балки, когда только поднимались тут первые вышки. Был рабочим, потом оператором. Сейчас он заведует третьим промыслом. Он помнит те первые послевоенные годы, когда на освобожденную Кубань потянулись эшелоны с семенной пшеницей для одичавшей земли, со станками и машинами. В эшелонах вместе с агрономами и хлеборобами ехали разведчики нефти. Им предстояло вновь открыть кубанскую нефть, которая была нужна стране в ту пору не меньше, чем кубанский хлеб. Разведчики пришли в старую Ильскую долину, в те места, где бурил еще Новосильцев, а потом многие годы хозяйничали иностранные концессионеры. Разыскали новые залежи. Нефти, тяжелой, маслянистой, оказалось много, и лежала она неглубоко, всего на пятьсот-девятьсот метров. По Зыбзе и Глубокому Яру поднялись многие сотни вышек — вырос металлический лес.

— Надо было сразу дать стране много нефти, — вспоминает Франгулян, — пока другие, разрушенные кубанские промыслы восстанавливались. Поэтому бурили скважины так, чтобы как можно быстрее освоить залежь.

Промысел сослужил свою службу. Но вот добыча пошла на спад, активный запас кончился. Тогда нефтяники «Черноморнефти», следуя более раннему примеру хадыженских промыслов Кубани, решили активизировать «мертвые» остатки. В одних местах стали выжимать на поверхность нефть, подпирая пласты снизу водой. В других закачивали под большим давлением в недра воздух. Он выпирает нефть, давя на нее сверху. Только по двум промыслам «Черноморнефти» таким путем извлечено около миллиона тонн остаточной нефти. Меры по поддержанию пластового давления, как называют нефтяники все эти приемы, помогают извлекать миллионотонные остатки и на других промыслах Кубани.

Надо сказать, в этом вопросе кубанские нефтяники на переднем крае одной из крупнейших общих проблем современной нефтяной науки и практики. Во всем мире в старых выработках таится вдвое больше нефти, чем извлечено из них за все время существования нефтяной промышленности. Заставить недра отдать то, что уже пройдено скважинами и взято на учет, но пока не дается в руки — большая задача, над решением которой бьются ученые-нефтяники не одной нашей страны.

Не все удается извлечь из недр при помощи воды или газа. Тяжелая, инертная нефть остается. Возможен лишь один путь: придать ей внутреннюю энергию подъема.

На Хадыжах и в «Черноморнефти» начались опыты по закачке в нефтяной пласт растворителей. Они должны растворить нефть, отделить ее от вмещающих пород, как снимаем мы, скажем, масляное пятно на костюме бензином. Ведь нефтяное месторождение — не подземное озеро, как многие полагают. Это пласт пористой породы, пропитанный нефтью, словно губка. Растворенная нефть станет легкой и свободно поднимется на поверхность. Расчеты показывают, что с помощью растворителя можно извлечь всю нефть залежи. Но чтобы получить ее практически, надо пройти сложный путь поисков, на котором неудачи и разочарования, наверное, будут более частыми попутчиками, чем удачи.

Мне подумалось: а ведь и всю Кубань в целом некоторые деятели, в том числе довольно видные, рассматривают как старые нефтяные выработки, давшие все, что могли. Появилось даже нечто вроде теории об иссякании здешних нефтяных пластов.

В самом деле Колыбель российской нефти Кубань — отмечает столетие своей нефтяной промышленности. Сто лет от колыбели — солидный возраст, ничего не скажешь. Непросто тут тягаться с молодыми, рвущимися вперед восточными нефтяными районами.

Я продолжаю свой путь по кубанским нефтяным долинам, старым и новым. Всюду встречаю людей, отнюдь не удрученных такой ситуацией. Наоборот, они полны энергии и надежд, словно только-только начинают открывать Кубань нефтяную. И открывают без громких слов. Валентин Васильевич Толмачев, главный геолог конторы бурения «Черноморнефти», рассказывал, как они в свое время «подкинули к старым промыслам кое-что новенькое».

В те годы, когда пошли на подъем промыслы Зыбзы и Глубокого Яра, переживающие свою «вторую молодость», юго-восточнее поселка Черноморского и ближе к горам по указаниям геофизиков были заложены две разведочные скважины — на въезде в станицу Калужскую и в станице Ново-Дмитриевской.

Праздничный день второго мая 1949 года у жителей Ново-Дмитриевской прошел беспокойно. Среди дня, когда в полном разгаре шло на улицах первомайское гулянье, раздался необычный гул. Он шел откуда-то из-под земли. Вдруг прямо среди станицы из скважин вырвался газовый фонтан. Как в смерче, закружились в нем камни и песок, вылетели из скважины, а потом провалились в тартарары бурильные инструменты.

Через восемь месяцев газовый фонтан еще большей мощности вырвался в станице Калужской. Он выбрасывал каждые сутки по три с половиной миллиона кубометров газа!

Тяжелые дни довелось пережить тогда калужанам. Жителей из той части станицы, которая примыкала к скважине, пришлось временно, в целях безопасности, выселить. Во всей станице было запрещено зажигать огонь, топить печи. Это в январе-то, в самый разгар зимы! Но и при таких строгих мерах опасность была велика. В газовом фонтане достаточно было камешкам, летящим с бешеной скоростью, удариться друг о друга или о металлический корпус вышки и выбить искру, чтобы все вокруг взлетело на воздух.

Два с половиной месяца, это сколько минут? Каждая из них могла быть последней для горстки людей, вступивших в единоборство с дьяволом, прорвавшимся на волю. Любая неосторожность, любой неверный шаг стали бы роковыми. Газ — не только динамитная бочка колоссальной разрушительной силы. Это, если хлебнуть ненароком, мгновенный и смертельный яд.

Два с половиной месяца, днем и ночью, шла война с фонтаном. Нефтяникам помогало все население станицы. Выдержка и организованность в конце концов победили. Фонтан был укрощен, запрятан в стальные трубы. Станица вернулась к нормальной жизни, колхозники взялись за свои работы. Стояла на дворе весна, надо было выезжать в поле.

Фонтаны в Ново-Дмитриевской и Калужской стали своеобразным салютом, который отметил рождение в начале 50-х годов нового богатого нефтяного месторождения — Ново-Дмитриевского. Газовые, нефтяные, газоконденсатные фонтаны[4] затем прорывались в этом районе один за другим. Вскоре разведчики передали эксплуатационникам солидную территорию, дающую фонтанную, самую дешевую нефть. А затем, когда границы месторождения были определены и промыслы окончательно посажены на место, нефтяники перешли к штурму глубины.

Живая кровь Земли

В те же годы на дороге, проложенной сто лет назад Новосильцевым для доставки нефти от промысла Кудако к станице Варениковской на водную магистраль — Кубань, каждый день можно было видеть пробегавшие еще затемно небольшие автобусы. Они плотно набиты крепкими загорелыми парнями в брезентовых спецовках и высоких забродных сапогах-вездеходах. Парни высаживались на болотистом берегу Кубани, перебирались в поджидавшие их баржи и катера, отправлялись вверх по реке, затем к противоположному берегу. Там, среди топких плавней, на сухом островке хутора Ханьков, в яблоневом саду виднелись островерхие палатки. К ним, пересев с барж на тракторы, запряженные в стопудовые сани, и направлялись через трясину парни из Ахтырской.

Палатки в яблоневом саду, тоже чуть не доверху набитые промазученными, прокопченными дымом костров парнями, были штабом, откуда полутысячная армия нефтяников начала штурм Прикубанских плавней. В них незадолго до того, в самом начале 50-х годов, разведчики открыли и оконтурили крупнейшее газонефтяное месторождение, названное по ближайшим станицам Анастасиевско-Троицким…

В приазовских степях, там, где Кубань, завершая свой почти тысячекилометровый путь, обрастает плавнями, на берегу ее стоит Славянск. Мне понравился этот новорожденный город, просторный и зеленый. Славянск, еще несколько лет назад числившийся станицей, славен многим. К нему примыкает давний и заслуженный совхоз «Сад-гигант». Славянск — как бы яблочная столица, известная и за рубежами страны. Здесь, по соседству, на плавнях образцово ведется рисосеяние. Но не это главное. Присмотришься к транспортным потокам, и видишь, что большинство машин заворачивает на одну из центральных улиц — к конторе «Приазовнефти». Сюда, как некогда в Рим, ведут почти все местные дороги. А отсюда свои пути — на бывшие плавни, где разместились промыслы Анастасиевско-Троицкого месторождения.



«Спутник» обегает по своей орбите, по кругу, пятьдесят два километра. Кому надо на какой-нибудь из промыслов, садится возле конторы «Приазовнефти» в «спутник». Этой машиной, регулярной как часы, доставляют на промыслы людей и почту. Если надо попасть туда вне расписания «спутника», можно ехать какой-нибудь попутной «разлетайкой» — грузовиком с брезентовым тентом. А в назначенное время, к смене и после смены, по шоссейным дорогам мчатся в бригады и из бригад вереницы автобусов с рабочим людом.

Мне надо на третий промысел, Троицкий, в бригаду коммунистического труда, которую возглавляет Александр Яковлевич Поддубный. Небольшое путешествие на «спутнике», и мне говорят: приехали. Вылезаю и с недоумением оглядываюсь. Где же промысел? У Поддубного, сказали мне, восемьдесят две скважины. По моим предположениям, если не лес, то, по крайней мере, рощица вышек должна быть. Причем у него, как и на всем Анастасиевско-Троицком месторождении, добыча фонтанная — значит, должны быть и фонтаны. Пока не вижу ничего, кроме чисто побеленной конторки. Молодой плодовый сад возле нее и цветничок с подметенными дорожками. Неподалеку несколько высоких металлических цилиндров с горизонтально проложенными трубами. Вот и все. А кругом широкая, мало чем приметная равнина.

Высокий, молодой. Густые, сросшиеся черные брови, как говорят, признак твердости характера. Открытое хорошее лицо, белозубая улыбка.

— Поддубный.

Он жмет руку, и я чуть не вскрикиваю от боли. Хрустнули суставы, побелели пальцы. Характер — не знаю, а рука у этого Поддубного, наверное, подстать прославленной в свое время руке его могучего однофамильца. Железная рука!

Поддубный смущенно улыбается:

— Извиняюсь, не рассчитал.

Знакомимся. Рассказываю о цели приезда, прошу показать мне промысел:

— Это, наверное, далеко?

— Нет, почему же, вот тут вокруг и промысел. Не похоже?

— А вышки, а фонтаны?

— Вышек нет, сдали в архив. А фонтаны для верности из труб не выпускаем. Прямо по трубам они идут на те вон групповые (он показал на цилиндры), оттуда в нефтепровод. Видите «елку»? О то и есть фонтанная арматура.

Он повел меня к небольшому сооружению из труб, несколько напоминающему издали велосипедную раму. Вблизи это трехметровый отрезок трубы, надетый на скважину. В него врезаны две горизонтальных трубы — «струны». На «струнах» несколько круглых задвижек — что-то вроде маленьких автомобильных «баранок», вот и все.

— Работает «елка», когда все нормально, на верхней «струне», — поясняет бригадир. — Нижняя на случай аварий. Задвижки регулируют поступление нефти, а саму нефть мы слушаем.

Поддубный взглянул на манометр, слегка повернул одну из задвижек. Потом приложил ухо к трубе. Я последовала его примеру. «Струна» звучала! Она несла шелест бегущего потока. Живая кровь Земли пульсировала упруго и ровно. Мой спутник, для которого все это отнюдь не было, как для меня, открытием, продолжал пояснения:

— Открытый фонтан теперь — редкая авария. За него нагорит кому надо по первое число. Вышка — тоже пережиток. В бурении они нужны, на старых промыслах еще держатся. Вышки, это что? Приспособление для ремонта, верно? Зачем же такую гору дефицитного металла держать столько лет над каждой скважиной: когда-то потребуется? У нас на промыслах, если нужен ремонт, вызываем «бакинец-2М», агрегат такой на гусеничном ходу. Отремонтировал, уехал, на промысле ничего лишнего, порядок.

Мы пошли к групповой, к тем высоким цилиндрам, в которые подается нефть от многих скважин. Двое возле групповой сосредоточенно мастерят что-то: черный кучерявый паренек в красной клетчатой ковбойке и жилистый крепкий старик в выгоревшем пиджачке. Это, говорит бригадир, Володя Некрут, самый младший в бригаде — слесарь, токарь и спортсмен, а самый старший — семидесятичетырехлетний плотник и слесарь Иван Евсеевич Безродный.

— Еще раз здорово, орлы, — подходя, приветствует их Поддубный. — Чего домой не едете, время давно вышло?

— Кончаем, — поднимаясь и вытирая ветошью руки, отвечает младший орел. — Тут мы с Иваном Евсеевичем придумали одну штуку, потом покажем.

Иван Евсеевич, скользнув по нас цепким взглядом, продолжает, стоя на коленях, прилаживать что-то.

— Не желает вот человек на пенсию, — нарочито громко, чтобы слышал, говорит о нем Поддубный. — Спокойной жизни сторонится.

— Та шо я буду робить на той пензии, — вскидывается старик. — Биля хаты лавкой штаны рвать, чи шо?

Он кончает работу, аккуратно складывает инструменты, подходит.

— Я тебе, Лександро Яковлич, душевно прошу, — продолжает он миролюбиво, — нэ кажи ты мени бильше, будь ласка, про ту пензию, хай вона сгорыть.

— Ладно, Евсеич, не буду, — прячет улыбку тот. — Значит, договариваемся при свидетелях: работать тут вместе аж до самого коммунизма?

— Та про мэнэ шо? — пришел старик совсем в доброе расположение духа. — Хай буде и до коммунизму.

За день пребывания на промысле я увидела, как богат он хорошими людьми. Это не только Володя Некрут и Иван Евсеевич, ломающие головы над очередным усовершенствованием. Каждый четвертый на промысле постоянно занимается рационализаторской работой.

Это Федя Муковоз. Феде пришлось работать непрерывно сутки, людей не хватало. Но когда пришел автобус со сменой, в нем не оказалось товарища, который должен был сменить Федю. Сменщик заболел. Федя остался на вторые сутки — за товарища.

На исходе вторых суток прибежал из соседней бригады паренек: «Что делать, Федя, пробка песчаная в скважине, может авария случиться. Не подмогаешь? Некого больше позвать». Федя остался и на третьи сутки.

Это Тамара Ветр. Замерщицу Тамару на одной из дальних скважин застала гроза. Девушка спряталась неподалеку в кустах, надеясь переждать. Вдруг где-то рядом ослепительно сверкнула молния, и сейчас же возле скважины появился огонь. Пожар! Тамара знала, что значит это слово для скважины, полной нефти и газа. Она принялась тушить расползающееся пламя, но увидев, что одна не справится, бросилась напрямик через потемневшие топкие плавни: «Скорее, скорее позвать людей на помощь, не дать скважине загореться!» Тамара то и дело проваливалась в трясину, падала, расцарапывая руки и колени, и снова бежала. Она успела вовремя. Скважину спасли.

Это десятки совсем разных по характеру и возрасту людей, для каждого из которых производство стало своим домом, где надо, чтобы все было как можно лучше. Это, наконец, сам Поддубный, бригадир и парторг промысла — душа всего нового, передового, что видишь тут на каждом шагу. Его бригада первой, еще в 1960 году завоевала звание коммунистической. Теперь и весь третий промысел носит звание коллектива коммунистического труда.

Четвертый горизонт

Я собиралась уезжать с промысла, когда к конторке подошла машина — Конев, главный инженер управления приехал.

С Валентином Дмитриевичем Коневым мы уже знакомы. Он рассказывал мне в Славянске об истории промыслов, о том, как была тут, в Прикубанских плавнях, открыта нефть, как шло ее освоение. Вся история у него на глазах. В «Приазовнефти» Конев с самого начала, с тех времен, когда бурились первые скважины.

Наш общий разговор, к которому присоединяется и старший инженер промысла Иван Иванович Чубов, возвращается к тому, как начинали.

— Все, что отсюда видно, — обводит Чубов широким жестом равнину, — когда мы пришли сюда, было залито водой. Болото: торф, под ним трясина. Камыши в несколько метров вышиной, дикие кабаны в них прятались, лягушки хором орали. Поверите, всего шесть лет назад вот в этих самых местах нефтяники убили подряд восемнадцать кабанов! Змей множество было. Трактора иногда кучами выворачивали. А около скважин сазаны водились — вода стояла местами до двух с половиной метров.

Я с новым интересом оглядываю обширную, до самого горизонта, равнину, словно чудом превращенную из хляби в твердь.

— Как осваивали? — продолжает Чубов. — Начали разбуривать на возвышенных местах. Поставили четыре насоса на понтонах, вырыли два канала. От реки дамбой отгородились. Валили камыш, тракторами перепахивали где посуше. Так на всех наших промыслах. Людей было мало, очень мало, работали сутками, но по восемь-десять скважин вводили каждый месяц.

— Помнишь, Иван Иванович, — вступает Конев, — как в Анастасиевской три трактора затянуло, одни трубы торчали. Что там тракторами, верхом, бывало, не всегда проедешь. Я сам однажды ехал верхом ночью да угодил в котлован. Еле вылез, за лошадиный хвост уцепился.

— А Аствацатурова, бывшего главного инженера, помните, в Ханькове подъемным краном из грязи вытаскивали? Хорошо кран поблизости оказался, будку с хлебом рабочим через канал краном передавали.

За комическими эпизодами в воспоминаниях бывалых людей огромная, неизмеримая и самоотверженная работа нефтяников. Они отгораживались от капризной реки, два-три раза в год выходившей из берегов, разрушавшей все их труды, и бурили скважины, прокладывали дороги и строили дома. Это была, выражаясь языком поэта, действительно работа адова. Здесь не было длинного рубля. Не было ни одного дня спокойной жизни в этой комариной трясине. Поэтому закреплялись, врастали корнями в эту неласковую землю те, кто не побоялся кровяных мозолей. Слабые, нестойкие быстро ретировались. Отстоялся крепкий, надежный коллектив.

Восемнадцать километров в длину, три километра в ширину — около пяти с половиной тысячи гектаров. Такой кусок новой земли подарили нефтяники стране, выжав из нее несколько миллионов кубометров гнилой воды. Солидный кусок жирной, полноценной целины, на которой с каждым годом увереннее поселяются колхозные хлеба, кукурузные и свекловичные плантации.

Нефтяники — первопричина того, что колхозная станица Славянская стала городом Славянском с газом и водопроводом, с асфальтом и многоэтажными зданиями. Но все это — побочные участки их преобразовательской деятельности. Главное — выросли на отвоеванной у плавней земле нефтяные «елки». В короткий, предельно насыщенный отрезок времени созданы промыслы, вооруженные передовой техникой. Они заняли видное место в добыче всей кубанской нефти.

Плавневая целина оказалась в этом смысле просто кладом. Шесть горизонтов, шесть нефтяных и газовых этажей открыли тут разведчики в 1952–1954 годах. Из них самый бесценный — четвертый горизонт. О нем я услышала еще в Краснодарском филиале Института нефтегазовой промышленности.

— Это наша драгоценность — четвертый горизонт «Приазовнефти», — сказали мне. — Уникальное месторождение, дающее редкостные по качеству масла. Сам пласт интересный, трехслойный. Снизу нефть подпирается водой, сверху на нее давит огромная газовая шапка в десятки миллиардов кубометров. Этот естественный мощнейший компрессор позволяет вести фонтанную добычу.

Нефтяники «Приазовнефти» продолжают наступление. Фронт их работ уже развернулся на двести километров. Разведочные буровые разбрелись по окрестным местам и особенно густо по Таманскому полуострову. Тамань, названная в свое время Менделеевым второй Калифорнией, привлекает их пристальное внимание. На нее, как на будущую кладовую нефти, указывал Губкин, предупреждавший, однако, что доберется к нефти на Тамани лишь тот, кто овладеет большими глубинами.

Не станут ли нефтяники «Приазовнефти» Колумбами этой новой Калифорнии?

Снова у колыбели

Следующая моя остановка в путешествии по стопам кубанской нефти в станице Каневской, на севере края. Ее называют газовой столицей Кубани. Несколько лет назад о газе в Краснодарском крае никто всерьез не думал. Известно, что он всегда сопутствует нефти. С каждой тонной нефти из скважины вырывается несколько десятков кубометров газа. Его так и называют: попутный.

Попутчик этот хлопотный и опасный, оставлять на воле, без присмотра нельзя: отравит воздух, может вызвать взрыв и пожар. Поэтому, как только буровая начинает давать нефть, попутный газ отводят по трубе в сторону и подносят огонь. Вспыхивает факел, который будет полыхать до тех пор, пока не иссякнет скважина. Еще недавно в кубанской степи, то и дело встречались негасимые огни. Неумные пииты воспевали их в свое время как маяки индустрии. А теперь всякий знает, что горит это не что иное, как золото, сырье для тысяч наиценнейших изделий химии, которое мы еще не научились использовать по-хозяйски.

И вот я в Каневской, у колыбели газовой индустрии края.

Когда кубанской нефти исполнится от рождения сто лет, газовая промышленность будет отмечать скромную дату: шестилетие. Я хожу по газовым промыслам, оборудованным современнейшими механизмами (а промыслов только по окрестным местам шесть), и думаю: не обгоняет ли шестилетнее дитя свою почтенную мамашу — промышленность нефтяную? У дитяти крепкая жизненная хватка и богатырский рост.



Вот она, первооткрывательница, скважина № 1, неподалеку от Каневской. В июне 1958 года ударил из нее мощный газовый фонтан. Первый в этом районе. А через год Кубань дала стране больше миллиарда кубометров невидимого топлива. К концу семилетия она будет давать больше двадцати миллиардов кубометров в год. Север края оказался насыщенным газом. Разведанные запасы составили четыреста миллиардов кубометров. Такими месторождениями могут похвастать немногие страны мира.

Новорожденный богатырь уже успел произвести в крае целый переворот. Кубань стала самым газифицированным районом страны. Отсюда, от Каневской, ведет начало тысячекилометровое кольцо газопроводов. Дешевое и легкое топливо идет по этому кольцу к сотням промышленных предприятий края, в городские квартиры и дома колхозников. Отсюда, из Каневского узла, протянулся газопровод на Ростов, в Донбасс, в Москву и Ленинград. Почти тридцать миллионов кубометров в сутки — могучая река, Ниагарский водопад кубанского газа проносится этой магистралью на север страны. Краснодарский край становится главной кочегаркой промышленных центров Российской федерации.

Но и это не все. Газ, лишь появившись на свет, ведет за собою на Кубань промышленность будущего — химию. Поднимаются корпуса предприятий, которые станут делать из газа множество красивых и нужных людям вещей. Расточительные факелы потухнут!

Так как же с «теорией» об иссякании кубанских недр? Мы говорим об этом с главным геологом Управления нефтяной и газовой промышленности Краснодарского совнархоза Сергеем Тихоновичем Коротковым. Ученик и последователь И. М. Губкина, он отметил в прошлом году тридцатилетие своей геологической службы на Кубани.

— Еще в 30-х годах, — говорит он, — Иван Михайлович настойчиво твердил нам, начинающим геологам, что нефть Кубани надо искать не только в верхних, миоценовых отложениях, но и постараться проникнуть в нижние горизонты, на более древние отложения, включая мезозой.

Прошедшее тридцатилетие и было временем, когда разведчики нефти осваивали все большие и большие глубины. Открытые за это время Хадыженское, Ильско-Холмское, Ново-Дмитриевское, Анастасиевско-Троицкое месторождения — ступеньки кубанских геологов в глубь земных слоев. Открытие на севере края целого района газоконденсатных месторождений — еще одна ступенька вниз. Залежи найдены в глубоких мезозойских пластах. За это выдающееся открытие С. Т. Коротков вместе с группой кубанских геологов, геофизиков и буровиков удостоен Ленинской премии.

Мое путешествие по путям кубанской нефти закончилось. Прошло несколько месяцев. Вдруг в одной из радиопередач слышу: «На Кубани открыто новое крупное месторождение газа — Некрасовское». Через некоторое время в газете заметка краснодарского корреспондента ТАСС: «Геологи Кубани одержали еще одну трудовую победу в честь Пленума ЦК партии. Недалеко от станицы Ладожской открыто новое газовое месторождение…»

Некрасовская, Ладожская — знакомые названия! Вспомнилась поездка на восток Кубани. Бессонная станица Темиргоевская — штаб нефтеразведки глубокого бурения № 2. А вокруг нее, в степи, далекие ночные огни — сгустки света, похожие на одинокие маяки. Мы едем к ним, и каждый сгусток света превращается в вышку разведочной буровой, освещенную огнями. Их несколько, буровых: Темиргоевские, Усть-Лабинские, Некрасовские, Ладожские… Возле каждой — незатихающий гул моторов, сосредоточенные лица людей. Сквозь обвалы и обводнения, через тысячи преград и неожиданностей разведчики пробивались на новую, еще не испытанную глубину. Они бурили уже второй год, днем и ночью, в летний зной и зимнюю стужу, но смогли мне тогда сказать лишь о своих разочарованиях. Однако надежда не покидала их.

Так, значит, надежда победила? Хочется узнать об этом больше и точнее. Пишу в Краснодар, в Объединение нефтяной и газовой промышленности. Ответ приходит незамедлительно: «Да. Некрасовская скважина № 1 на глубине в 3550 метров вскрыла три газовые залежи. По ориентировочным данным, запасы газа в этом месторождении составляют больше 60 миллиардов кубометров. На Усть-Лабинской площади также вскрыто крупное газовое месторождение. Открыта новая крупная газовая провинция».

Итак, еще одна победа, теперь на востоке. Она подтверждает предположение ученых, что кубанские недра — это единый газовый бассейн, таящий колоссальные запасы. У колыбели его открытия стоит сегодня трудовая Кубань.

Юрий Авербах
НА «ОСТРОВЕ ГИГАНТОВ»


Очерк

Рис. Б. Диодорова и Г. Калиновского


Вместо пролога

Югославия. 1958 год. Лазурный берег Адриатического моря. Город Дубровник. Здесь проходит очередной конгресс ФИДЭ — международной организации, объединяющей шахматистов многих стран мира. Президент ФИДЭ — шведский адвокат Фольке Рогард, держа в руке символ своей власти — деревянный молоток и этим похожий на аукциониста, вопрошает делегатов:

Кто возьмется за организацию турнира претендентов 1962 года?

Молчание. Делегаты вполголоса переговариваются между собой, но никто не просит слова. Организация крупных шахматных турниров в капиталистических странах — хлопотливое дело. Ведь средства приходится добывать путем сборов и пожертвований среди любителей шахмат. Взять на себя эту задачу — риск, и немалый. А вдруг не соберешь денег.

— Итак, кто же возьмется за организацию турнира? — взывает к делегатам президент.

Руку поднимает голландец Ван-Стеенис.

— От имени шахматной федерации Нидерландских Антилл я имею честь сообщить, что эта федерация готова принять на себя расходы по организации турнира претендентов и провести его на острове Кюрасао.

Кюрасао так Кюрасао. Последовала обычная процедура.

— Есть еще предложения? Нет? Ставлю на голосование. Кто против? Нет?

Президент ударяет молотком по гонгу.

— Решено. Турнир претендентов на матч с чемпионом мира по шахматам в 1962 году состоится на острове Кюрасао.

Почему на Кюрасао?

Как только выяснилось, что мне придется ехать на Кюрасао, я поспешил заглянуть в Большую Советскую Энциклопедию. Из более чем короткой справки удалось узнать, где находится остров и кому принадлежит, кто его обитатели и чем они занимаются. К сожалению, в справке не сообщалось, есть ли на острове шахматисты. А то, что они были, не вызывало сомнений. Однажды в Центральном шахматном клубе, что находится в Москве, на Гоголевском бульваре, зазвонил телефон:

— Алло! На проводе Кюрасао. Говорит президент шахматной федерации острова. Попрошу к телефону кого-нибудь из шахматной федерации СССР. Мне нужно уточнить кое-какие вопросы, связанные с приездом советских шахматистов на Кюрасао.

В мире есть немало мест, связанных с историей шахмат. Небольшой английский курортный городок Гастингс известен не только тем, что почти тысячу лет назад там на туманных берегах высадился Вильгельм Завоеватель, но и тем, что там уже много лет подряд перед Новым годом проводятся традиционные шахматные турниры.



Я помню, как в 1960 году, когда мне пришлось играть в Гастингсе, мэр города на торжественном открытии турнира полушутя-полусерьезно объяснил, что на древнем гербе Гастингса (крепостная башня и рядом три льва) крепостная башня представляет собой шахматную фигуру — ладью.

Шахматную славу Гастингса делят аргентинский курорт Мардель-Плата, голландский городок Бевервийк, итальянское местечко Бенедетто-дель-Тронто, горный курорт на озере Блед и много других мест, где регулярно проводятся традиционные международные турниры.

Шахматисты привыкли к тому, что крупнейшие соревнования организуются в Советском Союзе, Югославии, Голландии, Швеции. Эти страны известны интересом к древней, мудрой игре и большими шахматными традициями. Но откуда вдруг возник интерес к шахматам на Кюрасао, малоизвестном острове Карибского моря? Как местным шахматистам удалось собрать значительные средства для проведения турнира претендентов? Ответы на эти вопросы мы получили, как только прибыли на Кюрасао. На следующее после приезда утро, когда лучи тропического солнца еще не представляли большой опасности для нашей кожи, мы с Кересом отправились немного побродить по столице острова — городу Виллемстаду. В двух минутах ходьбы от нашего отеля оказались торговые ряды, где было полным-полно всяких лавок и магазинов. Во многих из них товары были развешаны прямо на улице, и продавцы, а может быть, хозяева этих лавок, стоя у входа, зазывали покупателей. Перед въездом в торговые ряды висел известный каждому шоферу знак «кирпич» — проезда нет, и покупатели, прогуливаясь, могли свободно глазеть по сторонам на витрины, не опасаясь попасть под автомашину.

Один магазин с громким названием «Эльконтиненталь» невольно привлек наше внимание. На его витрине вместе с часами, браслетами, брошками и клипсами соседствовала шахматная доска и фотография. На фотографии элегантно одетый господин в белом смокинге и черном галстуке-бабочке давал сеанс одновременной игры.

Приглядевшись, Павел Петрович воскликнул:

— По-моему, это Алехин!

Пока мы разглядывали фотографию, из дверей магазина вышел невысокий седой человек и подошел к нам.

— Хелло, мистер Керес и мистер Авербах! Я видел, как вы вчера приехали. Рад вас приветствовать на нашем острове, рад с вами познакомиться. Якобо Фрухтер — негоциант.

Он быстро затараторил по-английски.

— Не правда ли, интересный снимок? О, это было много-много лет тому назад, когда наш остров посетил чемпион мира Алехин. Я тогда был единственным, кто с ним в сеанс сыграл вничью, — не без гордости сообщил он.

— Сейчас я в шахматы почти не играю — дела, бизнес; но шахматы люблю и хороших шахматистов уважаю. Когда наши любители шахмат задумали осуществить на Кюрасао турнир претендентов, мы их поддержали, дали деньги, и вот лучшие шахматисты мира здесь.

— А кто это мы? — спросил я.

— Кто это мы? — удивленно переспросил он.

— Ах да, вы ведь из другого мира. Мы — это деловые круги острова, бизнесмены.

— Неужели у вас все бизнесмены — любители шахмат?

— Нет, конечно, не все, — засмеялся он. — Большинство даже не знает, как ходит конь, но зато они очень хорошо разбираются в жизненных комбинациях. Говоря языком шахмат, эта помощь — двухходовая комбинация с временной жертвой пешки, чтобы выиграть фигуру. На нашем острове много отелей и пансионов, магазинов и ресторанчиков. Все это рассчитано на богатых туристов. Но как привлечь туристов на Кюрасао? Для этого нужна реклама-паблисити. Реклама солидная и продолжительная. А ваш турнир и должен выполнить эту роль, принести острову всемирную известность и привлечь внимание туристов.

Так вот оно что! О своих кошельках в первую очередь думали бизнесмены острова, когда поддержали казавшуюся совершенно фантастической идею небольшой группки местных любителей шахмат провести турнир на Кюрасао. О наплыве постояльцев мечтали владельцы отелей и пансионов, о наплыве покупателей грезили хозяева магазинов и лавок.

Так местный негоциант дал нам наглядный урок политической экономии капиталистического мира.

Впрочем, мы были бы несправедливы к местным шахматистам, если бы сказали, что средства дали только бизнесмены. Многие жители острова также внесли свой вклад в фонд турнира. Даже местные власти оказали некоторую помощь.

Что такое Кюрасао?

Чем примечателен остров Кюрасао? Едва заметен он даже на больших картах западного полушария — маленькое пятнышко в Карибском море к северу от южноамериканского материка, примерно в семидесяти пяти километрах от берегов Венесуэлы. Когда мы впервые увидели его с большой высоты из окна самолета, то оказалось, что он имеет форму стельки, тянущейся, с северо-запада на юго-восток. Длина острова около шестидесяти километров, ширина меняется от двенадцати в широкой части до четырех километров в самой узкой. Северный берег острова ровный и гладкий, южный — весь изломан.

С птичьего полета хорошо видно, что в южной части острова один из таких глубоко вдающихся в сушу изломов, расширяясь на несколько рукавов, образует огромный внутренний водоем. На берегах его сгустки красных черепичных крыш, десятки дымящих труб и сотни — да, да, сотни нефтехранилищ, удивительно напоминающих, когда на них смотришь с самолета, расставленные правильными рядами белые шашки.

Этот водоем является четвертой в мире по величине естественной гаванью. Пусть в море бушует шторм — в гавани всегда спокойно. Вокруг гавани раскинулась столица острова — город Виллемстад.

Аэродром Хато расположен в центральной, узкой части острова. Первое наше впечатление о Кюрасао, когда мы ступили на его землю, было не особенно радостным. Немилосердно жарило солнце, сапфиром и бирюзой сверкало море, но кругом была степь, голая, холмистая степь. Выгоревшая, порыжевшая, лишенная травы земля, худосочные, уродливо изогнутые деревья с мелкой, почти не дающей тени листвой. И кактусы, кактусы, кактусы…



О, кактусы безусловно доминировали в пейзаже. Это были не те карлики, которые мы иногда видим в нашей стране у любителей диковинок в горшках на окнах. Нет, здесь обитали Гулливеры из рода кактусов, стройные растения в несколько метров высотой с протянутыми к солнцу толстыми, мясистыми ветками.

Дружеская встреча, устроенная местными шахматистами, повысила наше настроение. Тут были и теплые слова в наш адрес, среди которых чаще всего повторялось «бонбини», что на местном диалекте — смеси испанского и португальского языков с добавлением голландского и английского — означает «добро пожаловать». Был и ликер «Кюрасао», им по старинному местному обычаю угощают приезжающих.

От аэродрома до города тридцать минут езды на машине. Извилистая лента шоссе вьется среди низких серо-зеленых холмов, и, будто в почетном карауле, вдоль шоссе стоят навытяжку гигантские кактусы. Изредка попадаются домики местных жителей. Это простенькие глинобитные постройки с окнами без стекол. Здесь так жарко, что надо прятаться от солнца, и от проникновения его лучей окна защищены деревянными ставнями с узкими поперечными щелями. Такие же прорези и на дверях, чтобы в комнатах не было темно. В некоторых домиках нет даже окон, есть только деревянная с обязательными поперечными прорезями дверь. Около домиков зелени больше, высятся стройные кокосовые пальмы. Участки отделены один от другого заборами из мелких кактусов. Колючки у кактусов острые, и такой забор, по-видимому, рвет штаны не хуже колючей проволоки.

Но вот местность приняла цивилизованный вид. Сначала появились огромные щиты реклам, затем по краям шоссе замелькали одноэтажные белоснежные коттеджи, правильными кубами выстриженные кустарники, аккуратные садики с коврами красных и желтых цветов и с ровными травяными газонами. Мы въехали в город.



Проезжая по берегу гавани, на одном из перекрестков, рядом с большим красным зданием на белых столбах-опорах, напоминавшем избушку на курьих ножках, мы увидели любопытный памятник явно абстракционистского толка. Обращенные в разные стороны стояли шесть разновысотных треугольников, а на вершине каждого из них какие-то странные фигуры, напоминавшие схематически изображенных чаек. Увидев мой недоуменный взгляд, ехавший со мной директор турнира Шоттельндрейер спросил:

— Ну как, нравится? Это памятник, воздвигнутый в честь автономии островов. Шесть парящих чаек символизируют шесть островов. Чайки, сидящие на вершинах больших треугольников, олицетворяют три больших острова — Кюрасао, Бонайре и Аруба; чайки, сидящие на маленьких треугольниках, — три маленьких острова — Сен-Мартен, Синт-Эустатиус и Саба. До недавнего времени эти острова были колонией Голландии. Автономию они получили всего девять лет назад и вместе с Голландией и Суринамом входят на автономных началах в Голландское королевство. На острове есть выборное правительство, но есть и назначаемый голландской королевой генерал-губернатор.

Несколько позже я убедился, что политическую эволюцию острова можно проследить по местным монетам. Как-то мне в руки попали три пятицентовые монеты, три никелевых квадратика со скругленными краями. Решетки монет отличались только годом выпуска — 1943, 1948, 1957, но на орле надписи были совершенно разные. На первой монете по кругу вычеканенной апельсиновой ветки (местная достопримечательность — ликер «Кюрасао» производится из апельсиновой цедры) надпись: «Голландское королевство». На следующей монете вокруг той же ветки: «Монета Кюрасао». В 1948 году все шесть островов под общим названием Кюрасао были еще голландской колонией, но, как видите, надпись «Голландское королевство» была уже не популярной. И действительно, после второй мировой войны на островах развернулось сильное движение за то, чтобы стать хозяевами в собственном доме.

В 1954 году после долгих, со всевозможными оттяжками и проволочками со стороны голландцев переговоров была провозглашена, наконец, автономия островов, и они получили самоуправление.

Пушки, Чессрум и «белые вороны»

В гавань Виллемстада корабли проходят через узкий естественный канал, называемый заливом Святой Анны. У самого входа в залив, на берегу, крутые каменные стены. Со стен на проходящие суда смотрят жерла старинных чугунных пушек. Когда-то эти пушки несомненно представляли грозную силу, но сейчас они выглядят мирно и безобидно. Этот морской форт, в незапамятные времена преграждавший непрошеным гостям вход в гавань, стал на Кюрасао нашим домом. Здесь мы жили, здесь проходила игра.

Но пусть читатель не думает, что нам пришлось ютиться в сырых, каменных казематах. От прежней крепости остались только пушки и стены. На территории форта совсем недавно выстроен вполне современный отель «Кюрасао интерконтиненталь». Отель принадлежит американским хозяевам (фирма «Интерконтиненталь хотельс» владеет отелями в различных частях земного шара) и рассчитан в основном на богатых туристов. Достаточно сказать, что стоимость номера здесь почти в три раза дороже, чем в приличной европейской гостинице, да и питание в местном ресторане «Морской форт» по европейским масштабам стоит баснословно дорого.

Пушки и крепостные стены в сочетании с морем, кактусами и пальмами придают этому отелю необходимую экзотику. Каждое утро около находящегося прямо на террасе отеля небольшого бассейна с проточной морской водой служащие-негры расставляют деревянные складные лежаки с мягкими паралоновыми матрацами и рядом укрепляют разноцветные зонты-тенты.

Позавтракав прямо на воздухе, в купальниках и трусах, туристы спешат занять места на лежаках и время от времени, разомлевшие от жары, окунаются в воду. В полдень бассейн напоминает аквариум рыбного магазина. Там все стараются спрятаться от солнца.

Настоящего любителя плавания такое купание, конечно, удовлетворить не может. Чтобы хорошо искупаться, туристы едут на машинах в водный клуб «Пискадера», где за соответствующую плату можно поплавать прямо в море, правда в огороженном решеткой пространстве (в порт заплывают акулы и барракуды). Вечером к услугам туристов бар со звонким названием «Киникини» и казино. В баре можно выпить и потанцевать под южноамериканский джаз, а в казино манят попытать счастья игорные автоматы — «джекпоты», зеленые столы для азартной карточной игры «блекджек», напоминающей игру «в очко», и, конечно, вертящийся красно-черный диск рулетки. Игорные автоматы, очень похожие на кассовые аппараты, по-видимому, с легкой руки кого-то из проигравших зовут «однорукими бандитами», так как у них практически невозможно выиграть. Но, судя по тому, что казино процветает, не лучше успехи у туристов при игре в карты или в рулетку. Любопытно, что местным жителям играть в казино не разрешается.

С началом турнира в отеле появилась новая забава. Рекламные проспекты известили туристов, что «сегодня и ежедневно» в отеле «Кюрасао интерконтиненталь» можно увидеть борьбу «юноши из Бруклина» с пятью советскими гроссмейстерами. Один из небольших залов отеля был переоборудован для турнира, и на его стене появилась надпись: «Чессрум». Когда мы впервые посетили Чессрум, то были разочарованы: это была самая обыкновенная шахматная комната, какие есть у нас в заводских клубах и домах культуры. Число стульев для зрителей в ней навряд ли было больше трех десятков, и эти места занимали те, кто приходил раньше. Остальные следили за игрой стоя. Впрочем, основная масса зрителей предпочитала наблюдать за ходом борьбы на открытом воздухе, где на террасе отеля по соседству с пушками и пальмами были установлены большие демонстрационные доски.

Среди посетителей турнира было много настоящих любителей шахмат. Вот, например, один из лучших шахматистов острова уже немолодой негр Шоб, по профессии — шофер такси. Несмотря на то что самые выгодные часы для работы шофера такси — это вечер, он, теряя в заработке, каждый вечер проводил на турнире.

— Встречи гроссмейстеров для меня — большая школа, и я хочу как следует научиться играть, — говорил он.

И среди богатых туристов были такие, которые с большим интересом следили за игрой, но чаще это были «белые вороны», которых привели к шахматным доскам скука или простое любопытство.

Как-то, ужиная в ресторане отеля, я невольно оказался свидетелем любопытного разговора. Вернее, говорил только один человек, толстый мужчина с красным лицом и мясистым угреватым носом. Он настойчиво доказывал своему собеседнику, что не верит в успехи русских в освоении космоса. В этот день в газетах появилось сообщение о полете американского космонавта Карпентера, и толстяк, держа в руках последний номер «Нью-Йорк тайме», восклицал:

— Вот, я вижу, этот парень действительно был в космосе. На старте присутствовали журналисты, запуск ракеты показывался по телевидению. А русским я не верю. Это все пропаганда!

Интересно, что скажет этот Фома неверующий теперь, после полетов Николаева и Поповича, Терешковой и Быковского!

Я не дослушал конца разговора, мне нужно было спешить, и, расплатившись, вышел.

Через некоторое время на террасе, у демонстрационных досок, я снова увидел эту пару. Толстяк разглагольствовал и здесь:

— Интересно все-таки наблюдать за чемпионами. На лицах напряжение, внимание сконцентрировано, видно, ребята толковые, раз головой деньгу зашибают.

— А вы-то сами играете? — спросил его собеседник.

— Да, я игрок, — самодовольно засмеялся толстяк, — но на бирже. А шахматы для меня — темный лес.

«Санта-Мария», красная ракушка,
пассадо и опасности купания

Виллемстад — один из оживленных торгово-пассажирских портов западного полушария, расположенный на пересечении многочисленных морских путей. Каждый день мимо наших окон проплывали в обе стороны десятки судов под флагами различных стран. В базарные дни сюда спешили груженные рыбой, овощами и фруктами утлые венесуэльские парусники. Войдя в залив, у специальной пристани они подвергались таможенному осмотру, а затем пришвартовывались на «фишмаркит» — морском базаре, где прямо с лодок шла бойкая торговля. «Фишмаркит», особенно рано утром, представляет собой очень живописное место. Здесь обычная для базаров сутолока, разноязыкий говор, яркие краски и целая гамма запахов. Вдоль длинного, во всю набережную, прилавка, как возы на деревенской ярмарке, стоят парусники. На прилавках груды апельсинов, яблок, помидоров, сладкого картофеля и папайи, но особенно много бананов. Бананы эти самых разнообразных размеров, от карликов светло-зеленого цвета с палец величиной до желтых гигантов сантиметров двадцать пять — тридцать длиной. Немного поодаль торгуют только что пойманной свежей рыбой.

Время от времени в порт важно и степенно, с музыкой входили пассажирские лайнеры, и тогда город подвергался нашествию туристов. Вооруженные фото- и киноаппаратами, туристы растекались по улицам, снимая на пленку все живое и мертвое, и обычно посещали наш отель. Отель готовился к их нашествию, и в казино рулетка начинала крутиться с самого утра.



Как-то ранним утром, в начале турнира, когда шумная толпа туристов высыпала на террасу отеля, один из судей турнира, загоравший у бассейна, вдруг вскочил и, одеваясь на ходу, бросился к турнирному залу.

— Закройте двери! — закричал он. — А то туристы все растащат на сувениры! Я их знаю!

В один из жарких дней, когда мы, как обычно, скрывались в бассейне от духоты и зноя, перед входом в залив появился огромный пассажирский лайнер с зеленой полосой на трубе. Все, кто был на террасе отеля, бросились на парапет крепости, чтобы посмотреть, как красавец корабль будет входить в гавань. Когда лайнер медленно проплыл мимо нас, на его корме хорошо видны были золотые буквы: «Санта-Мария». Лиссабон».

Как в этот момент я пожалел, что у меня не оказалось при себе фотоаппарата! Ведь это была та самая легендарная «Санта-Мария», восстание на которой показало всему миру, что в Португалии зреет оппозиция диктаторскому режиму Салазара.

Залив Святой Анны делит столицу на два района — Пунду и Отрабанду. Связь между ними поддерживается посредством оригинального раздвижного понтонного моста «Королева Эмма». По сигналу подходящих кораблей мост разводится. Одна из крайних опор моста установлена на шарнире, и, медленно вращаясь вокруг него, мост плывет на понтонных лодках и пришвартовывается к одному берегу, освобождая путь кораблям. Тогда на крепостной стене у входа в залив светофор загорается зеленым светом. Путь свободен.

Около моста вечно толкутся туристы. Движение в заливе оживленное: не проходит и часа, чтобы мост хотя бы раз не разводился. Часто, отправляясь в Отрабанду, в кинотеатр «Вест-Энд», нам приходилось добираться назад в Пунду на маленьких, напоминающих наши речные трамваи катерах.

Напротив отеля «Кюрасао интерконтиненталь» — высокая каменная стена с бойницами, из которых высовываются жерла старинных чугунных пушек. Это форт Амстердам, одно из первых укреплений, воздвигнутых голландцами на острове. Теперь здесь помещается резиденция генерал-губернатора, и перед главными воротами форта дежурят вполне современные солдаты с автоматами и в касках. Над резиденцией колышется национальный флаг Голландской Вест-Индии — на белом фоне красная и синяя полосы, расположенные перпендикулярно. На синей полосе шесть звезд, по числу островов, входящих в Нидерландские Антиллы.

И наш отель, и резиденция генерал-губернатора находятся в Пунде — торговом районе острова. В рекламных проспектах Пунду называют «раем для покупателей». На прилавках многочисленных магазинов Пунды соревнуются между собой товары со всех концов земного шара — американские, японские, немецкие, французские, английские.

В мире есть несколько мест, где торговлю можно вести беспошлинно — «дьюти фри» и товары не имеют наценок, иногда сильно удорожающих их стоимость. Это так называемые «открытые порты», как Аден, Сингапур. К ним же относится и Кюрасао.

Официальной монетой на Кюрасао считается гульден или гильдер, но не голландский, а свой, в два раза больший голландского; наравне с местными деньгами имеют хождение и «гринбэки», как здесь зовут американские доллары. Во многих лавках, чтобы привлечь американских туристов, при оплате долларами делается скидка.

Во время нашего пребывания на острове происходили выборы в местный парламент. Борьба шла между двумя основными партиями — социал-демократической и национальной. Сторонники социал-демократов ходили в соломенных шляпах, выкрашенных в красный цвет, их противники — в серый. Во время предвыборной кампании во многих магазинах стояли для продажи рядом две горки шляп — красных и серых, на любой политический вкус покупателя.

По-своему откликнулись местные негоцианты и на шахматный турнир. При оформлении витрин стала заметной «шахматная тема». Появились портреты гроссмейстеров, клетчатые флажки с черным конем — эмблемой турнира, шахматные доски, шахматные книги.

Но всех, пожалуй, «переплюнул» один обувной магазин. В его витрине была выставлена шахматная доска, на которой красовалась пара ботинок и была надпись: «Лучший ход вы сможете сделать только в ботинках, купленных в нашем магазине».

Наиболее частые гости на Кюрасао приземистые танкеры. Войдя в гавань, они направляются к северным пристаням, где сереют громады бесчисленных нефтехранилищ и высятся переплетения труб нефтеперегонного завода. На трубах и нефтехранилищах эмблемы исполинские красные ракушки. Бензозаправочные станции с красными ракушками на стенах мне приходилось встречать на дорогах многих капиталистических стран. Красная ракушка — эмблема англо-голландской нефтяной компании «Ройял датч-Шелл». Как ракушка к днищу корабля присосалась эта компания к естественным богатствам малоразвитых стран и выкачивает оттуда черное золото.

На Кюрасао своей нефти нет. Она ввозится на танкерах из Венесуэлы и частично из Колумбии. На заводе в Кюрасао! сырая нефть перерабатывается и в виде бензина, керосина, дизельных топлив и масел развозится по всему свету, принося компании немалые барыши, а львиная доля этих доходов отправляется в банки Лондона и Амстердама.

Несмотря на то что Кюрасао перестало быть колонией, следы колониального режима заметны на каждом шагу. Население острова многонационально, здесь обитают представители примерно пятидесяти различных национальностей, но подавляющее большинство жителей — восемьдесят процентов — негры и мулаты. Цветное население, в основном на низкооплачиваемых работах, — рабочие нефтеперегонных заводов, докеры в порту, шоферы, швейцары и горничные в отелях.

Голландцев на острове всего десять процентов, но почти все командные, хорошо оплачиваемые должности в их руках.

Немного поодаль от нефтеперегонного завода — ряды чистеньких, окруженных зеленью просторных коттеджей. Это Эммастад — поселок администрации завода, голландцев. Он отгорожен от остального мира забором из проволоки, как бы подчеркивая особую позицию голландцев на Кюрасао.

Нефтеперегонный завод. Его вечно дымящие трубы выпускают клубы дыма. Неужели сажа оседает здесь на домах и садах, пачкает одежду прохожим, как во многих городах мира? Отнюдь нет! Над островом Кюрасао постоянно дуют пассадо, пассаты, — северо-восточные ветры. Они уносят далеко в море гарь и копоть. Вечером, когда заходит солнце, обычно бывают заметны темные облака, плывущие от острова вдаль.

Пассадо заметно влияют на климат Кюрасао. Обдувая остров, они смягчают жару. Правда, в туристских проспектах сказано, что ртуть в термометрах на острове не поднимается выше 30 градусов по Цельсию, что несколько приуменьшено. В некоторые дни, когда ветер временами утихал, жара достигала 40 градусов, причем коренные жители утешали нас, что в августе и сентябре температура бывает еще выше. Однако по сравнению с тропиками, скажем Юго-Восточной Азии, здесь мала влажность и переносить жару значительно легче, чем там. Несмотря на постоянно дующие ветры, над Кюрасао никогда не проносятся ураганы — харрикейны, этот страшный бич островов Карибского моря, источник многих бед и несчастий. Выгодно отличает Кюрасао от других тропических островов полное отсутствие москитов, ядовитых змей и насекомых.

Сухой климат не позволяет развивать на острове сельское хозяйство. Влаги выпадает мало, источников пресной воды нет, а под землей вода залегает на больших глубинах.

Помню, как я был удивлен, увидев в день приезда у себя в номере на умывальнике просьбу администрации: «Не тратьте воду без особой необходимости».

Пресная вода на острове добывается на перегонном заводе из соленой морской воды и является заметной статьей расхода в бюджете местных жителей. По длинным трубам пресная вода гонится в глубь острова в «кануку», как здесь называют сельскую местность, и хранится в больших резервуарах. Водяные насосы приводятся в движение ветряными двигателями. Так пассадо помогают и в снабжении водой.

Как-то в свободный от игры день мы совершили круговую поездку на автобусе по острову. Это путешествие заняло всего около трех часов. Селений в «кануку» мало. Почти все население острова сосредоточено в Виллемстаде и его окрестностях. На острове всего несколько небольших плантаций.

В середине пути, когда все начали изнемогать от жары, дорога вышла на берег моря, и перед нашими глазами открылась лагуна с прекрасным песчаным пляжем.

— Купаться, купаться! — в один голос закричали все. Осторожно ступая ногами по дну, я вошел в воду. Нас предупреждали, что надо двигаться очень осторожно, чтобы не наступить на морских ежей. Один из пассажиров нарушил эту заповедь, быстро вбежал в воду и был немедленно наказан — ему в ногу впились несколько черных, тонких иголок. Несмотря на то что его немедленно отвезли к врачу, он потом целую неделю ходил хромая. После этого несчастного случая мы уже не искушали судьбу и предпочитали купаться в специально отгороженных, очищенных местах.

Ни с чем не сравнимое удовольствие доставляет на Кюрасао подводное плавание. Стоит только, вооружившись водонепроницаемыми очками, погрузиться на дно, как попадаешь в чудесный безмолвный сказочный мир с фантастическим сочетанием красок, света и тени. Яркие лучи тропического солнца, пробиваясь сквозь толщу воды, освещают причудливые заросли кораллов, на белоснежном песке лежат морские звезды и, ощетинившись, притаились морские ежи, едва-едва колеблются зеленые водоросли, и на этом фоне блестят в солнечных лучах мириады рыб всех цветов и оттенков, которые можно встретить только в тропиках — красные, синие, зеленые, желтые, с полосками и без них. Изредка, когда на дне мелькает тень крупной рыбы, мелкота шарахается в сторону, и тогда краски переливаются, как в калейдоскопе.

Загадка Питера Стайвезанта

Однажды, проходя по одной из улиц Виллемстада, я увидел небольшую статую. На пьедестале в полный рост был изображен человек в старинном камзоле и парике, с суровым, мужественным лицом. Опершись на палку, он стоял, устремив взор вдаль, туда, где плещется и шумит Карибское море.

В самом памятнике не было ничего особенного, но меня удивило в нем то, что изображенный человек был калекой. Одна нога была у него отрезана по колено, ее заменяла деревяшка. Подойдя поближе, я смог прочесть надпись на пьедестале «Питер Стайвезант».

Кто был этот хромой человек? Чем заслужил он право стоять на пьедестале и напоминать потомкам о себе?

Прошло несколько дней. Я забыл про необычный памятник, как вдруг случай мне напомнил о нем. Однажды поздно ночью я задержался в пресс-центре турнира, ожидая вызова «Вечерки», чтобы передать на родину очередную информацию о ходе турнира.

Я не один оказался «в ночной смене». В пресс-центре находились еще двое — корреспондент голландских газет мастер Витхаус и американский гроссмейстер Бисгайер. Оба они склонились над пишущими машинками. Когда стрелка часов перевалила за цифру два, Витхаус встал и, сладко потянувшись, провозгласил:

— Объявляю перекур!

Я не ручаюсь, что он употребил именно это типично русское выражение, но смысл его слов был таким.

Сунув руку в карман, он вытащил пачку сигарет.

— Прошу! Сигареты «Питер Стайвезант». Высший сорт. Прима.

«Что такое! Опять Питер Стайвезант!» — невольно подумал я.

— Берри! А почему ваши сигареты называются «Питер Стайвезант»?

— О, Питер Стайвезант — это легендарная фигура в истории Голландии, вроде голландского Колумба.

В разговор вмешался Артур Бисгайер.

— Питер Стайвезант! Да это имя в Нью-Йорке знает каждый мальчишка. Он был губернатором поселения голландцев на полуострове Лонг-Айленд в Северной Америке, названного ими Новым Амстердамом.

Это было, кажется, в XVII веке. Вокруг поселений голландцев обитали племена индейцев, и Стайвезанту приходилось не раз сражаться с ними. На склоне лет этот суровый человек испытал горечь поражения. Когда во второй половине XVII века между Англией и Голландией вспыхнула война, перед Новым Амстердамом появилась английская эскадра и огнем из пушек заставила голландцев капитулировать. Захватив Новый Амстердам, англичане переименовали его в Нью-Йорк. Так что фактически Стайвезант был одним из первых губернаторов Нью-Йорка.

— А за что ему поставили памятник здесь, на Кюрасао?

Вопрос остался без ответа.

С нетерпением ждал я свободного дня, чтобы отправиться в местный музей. Там, мне казалось, удастся получить нужные сведения.

Музей меня разочаровал. В его коллекциях не чувствовалось ни правильного отбора, ни системы. Несколько маленьких комнат были заставлены морскими коваными сундуками вперемежку с мебелью, характерной для жилищ голландцев XVII века. На стенах висело старинное оружие, на стендах стояла посуда, и под стеклянными колпаками белели распущенные паруса игрушечных каравелл и фрегатов. Музей не давал никакого представления об истории острова. Это была какая-то лавка древностей. Уже уходя, в одной из комнат под названием «старинная голландская кухня», где были выставлены различные предметы кухонной утвари, среди видавших виды горшков и сковородок я неожиданно узрел «земляка» — почерневший, изрядно помятый медный самовар. Приглядевшись, я с трудом смог разобрать выбитую на его некогда пузатом боку медаль Нижегородской ярмарки и фабричное клеймо: «Самоварная фабрика Ивана Алексеевича Козлова из Тулы».

Вот это была действительно загадка! Какими ветрами занесло самовар на Кюрасао? Как он попал в музей?

Посещение музея не решило проблемы Питера Стайвезанта, и тогда я стал действовать самым простым и естественным путем — методом опроса. Мне здорово повезло. Примерно с третьей попытки я нашел нужного человека.

Мой друг Уолтер

В один из первых дней нашей жизни на Кюрасао в холле гостиницы ко мне обратился смуглый молодой человек с черными волнистыми волосами.

— Извините, вы, кажется, из Советского Союза?

— Да.

— Вы не захватили с собой марки вашей родины?

Марки у меня были: к нам приходило немало писем от родных, знакомых и просто болельщиков, желавших успеха в турнире советским шахматистам.

Так я познакомился с Уолтером Маркена служащим одного из туристских агентств, «обитавших» на первом этаже «Кюрасао интерконтиненталь», где-то между салоном красоты и лавкой сувениров.

Мы с ним очень подружились. Уолтер очень непосредственный, живой, веселый человек. Его обязанность — показывать заезжим туристам (конечно, за плату) местные достопримечательности. Он получал определенный процент от заработанных денег и, кроме того, ему иногда перепадало «на чай»< Помню, как однажды он приехал из поездки возмущенный и с горечью пожаловался мне:

— Черт знает, что такое! Эти туристы воображают, что за деньги все дозволено. Представьте себе, когда мы проезжали мимо кокосовых пальм, одна мадам попросила меня сорвать ей кокосовый орех. Она, видите ли, никогда не держала его в руках. Конечно, лазить по деревьям не входит в мои обязанности, но босс требует, чтобы мы ублажали туристов. Ничего не поделаешь, я полез. Когда с колоссальным трудом мне удалось добраться до орехов, я заметил, что мадам во всю снимает меня своим киноаппаратом. Как будто я обезьяна. Каррамба! А ведь потом будет показывать знакомым этот фильм, и все будут говорить:

— Ох, эти дикари с Кюрасао!

Уолтер знал уйму всяких сведений о Кюрасао. Он не только рассказал мне, за что Питеру Стайвезанту воздвигли памятник, но и поведал много занимательных подробностей из истории острова.

Мне кажется, нашему читателю было бы интересно с ними познакомиться. Ведь все крупные события, происходившие в Старом Свете, эхом отдавались и на маленьких островах Кариб с кого моря, а в истории этого крошечного, но сравнению со всем земным шаром, клочка земли, словно в зеркале, отразились такие важнейшие этапы мировой истории, как открытие и завоевание Америки, борьба за господство на море, раздел мира и захват колоний, борьба за независимость.

Испанское владычество

На рубеже XV и XVI веков, через семь лет после первого путешествия Колумба, из испанского порта Кадикса к берегам Вест-Индии отплыли две каравеллы. Командовал экспедицией один из капитанов Колумба Алонсо де Охеда. Средства на снаряжение кораблей ему дали флорентийские банкиры, и, может быть, поэтому на одном из кораблей в плавание отправился приказчик флорентийской конторы Америго Веспуччи, тот самый Америго или Америк Веспуччи, чье имя впоследствии было присвоено новому материку. После долгого плавания экспедиция достигла берегов Южной Америки, там, где сейчас находится Венесуэла, а затем, направившись на север, вышла к маленькому острову. Охеда, а может быть, Веспуччи, назвал его «Островом гигантов», так как испанские матросы в одной из хижин обнаружили огромного роста индейцев, которые, впрочем, оказались людьми дружелюбными и добродушными.

Однако к острову привилось другое название Кюрасао. Так его называли местные индейцы. Впрочем, существует легенда, что так его впоследствии называли испанские матросы, излечившиеся здесь от болезни бери-бери (по-испански сига — лечение).

Через несколько лет на берегу узкого залива в южной части острова испанцы основали первое поселение, названное ими «Святая Анна». Это же название они присвоили и заливу. Испанцы завезли на остров овец и коз, назначили губернатора, согнали добродушных индейцев в это поселение и заставили их на себя работать.

На Кюрасао возникла испанская колония. Ежегодно колонии должны были отправлять дань испанскому королю, но в доходах испанской короны экспорт с Кюрасао занимал ничтожно малую роль — кожа, шерсть, сыр, древесина. Разве это можно было сравнить с потоком золота, серебра и драгоценных камней, вывозимых с нового материка! Правда, испанские моряки добрым словом поминали гавань Кюрасао. Здесь можно было переждать бурю или укрыться от преследования пиратов.

Прошло сто лет. В ряды морских держав, жаждущих заморских сокровищ, вышла купеческая Голландия. Сначала голландцы закрепились на островах Ост-Индии (теперешняя Индонезия), а затем их взоры обратились на Запад. Был создан «Вест-Индский торговый дом», и для начала голландские корабли стали нападать на груженные драгоценностями испанские каравеллы.

Однажды голландцам удалось захватить целиком возвращающуюся из Мексики «серебряную флотилию». Когда были подсчитаны трофеи, в их руках оказалось 200 тысяч фунтов серебра, 66 фунтов золота, тысяча жемчужин и много других драгоценностей. Но для серьезных операций в Карибском море голландцам не хватало постоянной базы, и, рассматривая карты, голландские навигаторы обратили внимание на Кюрасао, оценили его значение, как ключей от ворот Вест-Индии, и разработали план захвата острова.

Голландцы — хозяева острова

В 1634 году перед входом в залив Святой Анны, где испанцы воздвигли массивный деревянный крест, появились четыре голландских военных фрегата. Загрохотали пушки, и на маленькую испанскую деревушку «Святая Анна» обрушился град ядер. Испанцы бежали в глубь острова, там они надеялись переждать, пока непрошеные гости уйдут.

В самом деле, зачем им было оставаться на маленьком небогатом острове? Но пришельцы не собирались уходить. Тогда через некоторое время испанцы выслали священника для мирных переговоров. Они согласились добровольно покинуть остров, если им разрешат взять с собой их домашний скарб. Согласие было дано, и вместе с несколькими сотнями индейцев горсточка испанцев отплыла в Венесуэлу.

Испанское владычество кончилось, над островом Кюрасао взвился трехцветный красно-бело-синий голландский флаг. Вест-Индская компания превратила остров в свою штаб-квартиру. На берегах залива появились склады, пакгаузы, конторы. Но одновременно, помня печальный опыт своих предшественников, голландцы начали энергично укреплять остров. Вокруг поселения выросла каменная крепостная стена, у входа в гавань был возведен форт Амстердам. На месте маленькой незначительной деревушки возник торговый центр — город Виллемстад.

Теперь наступила пора расширять владения, так как погрязший в европейские неурядицы испанский король не имел достаточно сил, чтобы защитить принадлежащие испанской короне другие острова Вест-Индии.

Но для руководства захватническими операциями был нужен смелый и решительный человек, человек, сочетающий в себе качества купца, моряка и воина. Здесь нужно было действовать не только силой, но и уговором и хитростью. Выбор компании пал на Стайвезанта, и его назначили генерал-директором Кюрасао.

Приехав из Голландии, Стайвезант немедленно приступил к своим обязанностям. Базируясь на Кюрасао, военные фрегаты голландцев начали нападать на испанские владения в Вест-Индии, один за другим очищая эти острова от испанцев.

Через год после назначения Стайвезанта, когда корабли голландцев блокировали остров Сен-Мартен, шальная пуля угодила ему в ногу. Началась гангрена, и ногу пришлось ампутировать.

Интересно, что на Кюрасао есть место, называемое Стайвезанткирххоф. По преданию, там была захоронена нога Стайвезанта, но вероятнее, что это семейное кладбище живших на острове Стайвезантов. Заслуги Стайвезанта были оценены компанией. После выздоровления он получил повышение в должности и был назначен губернатором поселений голландцев в Северной Америке. Такова история героя Нового Света завоевателя Стайвезанта — человека с деревянной ногой и железной волей.

Нам удалось познакомиться с островом Сен-Мартен, где был ранен Питер Стайвезант. В середине турнира для отдыха был сделан пятидневный перерыв, который мы провели на этом острове. Сен-Мартен заметно отличается от Кюрасао. На нем горы с буйной ярко-зеленой тропической растительностью.

Часть острова принадлежит голландцам, часть — французам. Граница между голландскими и французскими владениями чисто условная. На обочине шоссе обелиск и два указателя: справа — голландская часть, слева — французская. По преданию, дележ острова в XVII веке происходил следующим образом. Голландец и француз пошли пешком из одной точки острова в разные стороны. Француз успел обойти большую площадь, голландец меньшую, но на его территории оказались ценные соленые озера.

Главный город голландской части острова — городок Филиппсбург расположен на длинной, узкой песчаной косе в Великом заливе острова. Население Сен-Мартена всего 5000 человек.

Попытки французов

Укрепившись на островах Карибского моря, Вест-Индская компания развернула здесь большие торговые операции и стала получать баснословные барыши.

Прошло несколько десятков лет. Пышный двор французского короля Людовика XIV остро нуждался в деньгах, и французы были вынуждены вечно занимать у голландских банкиров. Тогда-то и обратил внимание французский министр финансов Кольбер на доходы Вест-Индского торгового дома.

Над Кюрасао нависла опасность. Первое нападение французов голландцы сумели отразить. Когда французский десант подошел к городу, он был встречен ураганным огнем с крепостных укреплений и был вынужден уйти не солоно хлебавши. Вот когда пригодились мощные крепостные стены!

Через несколько лет французы решили повторить атаку. С французского острова Мартиники к Кюрасао отправилась огромная по тем временам экспедиция в составе восемнадцати кораблей с солдатами на борту. Настоящая «Великая армада». Но французам не удалось показать свою военную мощь. Судьба сыграла с ними злую шутку.

В пути эскадра несколько сбилась с курса. Ночью, двигаясь кильватерным строем, корабли наскочили на рифы, получили повреждения и один за другим стали тонуть. На двух сумевших избежать катастрофы судах французы вернулись на Мартинику.

Только в начале следующего, XVIII века французам удалось добиться успеха. На севере острова они высадили большой десант, состоящий из опытных, закаленных в боях солдат. На этот раз они захватили с собой и пушки. Установив их на холмах, окружавших гавань, французы начали бомбардировку города. Одновременно через парламентера они предъявили ультиматум, требуя немедленной сдачи. Голландцы ответили, что будут защищаться до конца.

Французов интересовала не столько военная честь, сколько богатства Вест-Индского торгового дома. Поэтому они послали парламентера с новым предложением. За солидный куш они соглашались прекратить бомбардировку и покинуть остров. Такой язык был хорошо понятен голландским купцам. Парламентер несколько раз бегал из лагеря французов в город и обратно. В конце концов куш уменьшился в четыре раза, и сделка состоялась. Выкуп был заплачен частично деньгами, частично товарами и рабами. Погрузив богатую добычу на корабли, французы отправились восвояси. Честь французского оружия была восстановлена.

Все эти интересные сведения об острове Уолтер сообщил мне во время прогулок. Вечером, когда спадала жара, мы частенько бродили с ним по улицам Кюрасао. Свои рассказы он сопровождал «иллюстрациями». Мы лазили по развалинам укреплений, защищавших город, взбирались на холмы, с которых французы бомбардировали Виллемстад, посетили места высадки десантов. История маленького острова Кюрасао оживала на моих глазах.

Остров страданий

Однажды Уолтер привез меня на самую окраину города к небольшому полуразрушенному каменному мостику. Мостик упирался в развалившуюся стену. Под ним проходила глубокая, в полтора-два человеческих роста, заросшая кустарником канава. Все носило отпечаток заброшенности, запустения, что еще более подчеркивали торчащие со всех сторон «резиновые палки» кактусов.

— Эти жалкие развалины, — сказал Уолтер — все, что осталось от ярмарки рабов — источника, из которого некогда черпалось богатство голландских купцов. Как видите, источник засох и уж больше никогда не воскреснет. А когда-то, по «базарным» дням, в дни прибытия кораблей из Африки, здесь было оживленно. На мостике важно восседали господа-плантаторы, а перед ними проводили вереницы рабов. Время от времени кто-нибудь из плантаторов делал знак рукой, вереница останавливалась, и нужного раба выводили, чтобы покупатель мог лучше его рассмотреть. При покупке рабов клеймили, как клеймят скот.



Работорговля в Новом Свете началась сразу же с его освоением. В распоряжении переселенцев из Европы было много земли, но не хватало рабочей силы. Тогда-то и потянулись к берегам Америки парусники с невольниками из Африки. Благодаря тому что Кюрасао находился на пересечении морских путей, остров стал центром работорговли. На Кюрасао приезжали за рабами из стран Южной и Центральной Америки.

Рабы принесли расцвет острову. Сотни негров трудились на многочисленных плантациях, возникших на острове, превращая его в цветущий сад. Под палящими лучами они возделывали землю, сажали апельсиновые деревья. Тогда-то в Европе впервые появился сладкий и душистый ликер «Кюрасао», прославивший остров.

Для голландцев, поселившихся на Кюрасао, остров стал источником богатства, местом привольной жизни. На берегах залива Святой Анны они построили такие же точно дома, как у себя на родине, на берегах каналов Амстердама и Гааги, — чистенькие, аккуратные, окрашенные в нежные розовые и желтые пастельные тона. Эти старинные постройки хорошо сохранились в сухом климате Кюрасао, они и сейчас стоят здесь. Из Голландии приезжают сюда архитекторы изучать особенности голландской архитектуры XVII–XVIII веков. Не удивительно, что в рекламных проспектах Кюрасао величают «каплей Голландии, упавшей в Карибское море».

А для угнанных из Африки негров, получивших здесь право только на каторжный труд, Кюрасао стал островом страданий. Рабы, особенно в первое время, стоили недорого, поэтому плантаторы не особенно утруждали себя заботами о них. Адский, каторжный труд и преждевременная смерть — вот был их удел.

В последнее десятилетие XVIII века экономическое положение Кюрасао сильно пошатнулось. Воды Карибского моря бороздили корабли английских королевских пиратов, нападавших на торговые суда. Плавание из Голландии на Кюрасао стало исключительно опасным. Торговые связи прервались. Первыми почувствовали ухудшение экономического положения рабы. И без того постылая жизнь превратилась в сплошной ад. На Кюрасао вспыхнуло восстание рабов.

Уолтер обещал свезти меня на плантацию Книп в «кануку», где началось это восстание, но прошло несколько дней, прежде чем он смог выполнить свое обещание. Наконец в одно воскресенье рано утром он заехал за мной на автомобиле, и мы отправились в путь по уже знакомой дороге, ведущей на север острова.

Снова замелькал привычный пейзаж — кактусы, диви-диви. Кстати, Уолтер рассказал мне, что по-индейски диви-диви значит «рука индейца» и что под влиянием постоянно дующих пассадо это дерево приняло такую своеобразную, изогнутую форму.

Мы добрались почти до самой северной оконечности острова — Вест-пунта, когда на холме перед нашими глазами открылся вид на большой полуразрушенный дом.

— В этом доме, — начал свой рассказ Уолтер, — проживал хозяин плантации Книп, плантатор Ван-Уйтрехт. 17 августа 1795 года его разбудили на рассвете: рабы отказались выйти на работу и потребовали увеличения дневного рациона. Это было неслыханно! «Говорящие животные» смели требовать!

— Вы что, не знаете, как обращаться с черномазыми бездельниками? — закричал на надсмотрщиков дородный минхер Уйтрехт. — Плетьми их!

Однако, когда надсмотрщики подошли к лачугам, где ютились рабы, и попытались плетьми выгнать людей на работу, толпа рабов, вооруженная палками и камнями, напала на них и перебила. Восставшие двинулись к дому плантатора, но хозяин успел бежать в Виллемстад.

Рабы обрели свободу.

На следующий день, вооружившись чем попало, они двинулись на юг. По дороге к ним стали присоединяться беглецы с других плантаций. Запылали дома плантаторов. Для подавления беспорядков из Виллемстада морским путем был выслан отряд солдат. Солдаты высадились в одной из бухт на севере острова, но их забросали камнями и копьями, и те, побросав оружие, с потерями были вынуждены вернуться на корабль.

Воодушевленные успехом, восставшие двинулись дальше. Их число перевалило за полторы тысячи, они захватили примерно одну треть острова, да и на других плантациях рабы были неспокойны. Навстречу восставшим двинулся другой, более крупный и лучше вооруженный отряд. Голландцы подошли к лагерю восставших, и туда для мирных переговоров был направлен парламентер-священник. Святой отец обещал им прощение, если они вернутся на работу. Рабы выслушали святого отца, но идти на мировую отказались. Их лозунг был: «Свобода или смерть!»

В результате ожесточенного боя обе стороны понесли большие потери. В дальнейшем плантаторам удалось локализовать восстание. Движение восставших на юг было остановлено, им не удалось привлечь на свою сторону рабов с южных плантаций и увеличить свои силы. Начал сказываться недостаток оружия, продовольствия и особенно пресной воды, так как плантаторы отравили источники. Но прошло около двух месяцев, прежде чем голландцам удалось подавить восстание.

В старинном судебном архиве сохранился документ — приговор суда над зачинщиками. Мнение плантаторов совпадало. Зачинщиков следует казнить, казнить так, чтобы «говорящие животные» надолго запомнили, что значит поднять руку на своего хозяина. И вот на главной площади города перед толпой согнанных рабов было «совершено правосудие». Одного из вождей восстания — Бастиата Карпату — распяли на кресте, и он, полумертвый, мог видеть, как зверски расправлялись с его товарищами. Под конец его сняли с креста, сожгли лицо и четвертовали.

Вы видели памятник Стайвезанту. Его воздвигли голландцы. А когда-нибудь на нашем острове появится другой памятник — народному герою острова Кюрасао Бастиату Карпате. Кто он? Откуда родом? Как попал в рабство? Ничего не известно. Но навсегда войдет в историю острова Кюрасао его имя, имя человека, впервые поднявшего здесь знамя свободы. Так закончил свой рассказ Уолтер.

Военная хитрость

Несколько раз остров Кюрасао захватывали англичане.

Произошло это на рубеже XIX века. Франция и Голландия находились тогда в состоянии войны с Англией. Однако, когда французы предложили взять остров под свою защиту и с острова Гваделупа прислали солдат, голландцы не только оказали им сопротивление, но обратились за помощью на «случайно» оказавшийся поблизости от острова английский военный корабль. Англичане пообещали защиту при условии перехода острова под управление англичан.

Для голландских купцов, правивших на Кюрасао, английская монархия была куда милей, чем свободолюбивая, якобинская Франция. Они согласились, и над островом стал реять английский флаг. Через три года, когда временно был заключен мир, остров был возвращен голландцам, но ненадолго. Уже через год перед заливом Святой Анны снова появились английские фрегаты. После того как две попытки захватить остров закончились неудачей, англичане применили военную хитрость. Зная, что на Кюрасао, как, впрочем, и всюду, широко празднуют Новый год, англичане выбрали раннее утро 1 января 1807 года удобным моментом для атаки. В то время как жители острова мирно почивали, приходя в себя от обильных возлияний во время новогодних торжеств, в гавань неожиданно проникли четыре английских фрегата. Почти без сопротивления англичанам удалось захватить форты, защищавшие гавань. Когда отдыхавший в загородной резиденции губернатор острова по сигналу тревоги прибыл в Виллемстад, над городом уже развевался английский флаг.

Лишь через десять лет голландцам удалось выкупить остров назад. «На прощание» отплывшему с острова английскому губернатору голландцы поднесли почетный адрес. Среди пяти самых именитых людей острова, подписавших адрес, был и плантатор Ван-Уйтрехт.

С запрещением работорговли значение Кюрасао стало уменьшаться, а после отмены рабства в 1863 году хозяйство острова, основанное на бесчеловечной эксплуатации, окончательно пришло в упадок.



Вторая жизнь Кюрасао началась в XX веке после открытия в Венесуэле богатейших залежей нефти. Сообразительные голландцы еще раз воспользовались удачным географическим расположением острова. На северном берегу гавани они воздвигли нефтеочистительный завод с большими вместительными бензохранилищами. Через несколько лет их примеру последовали американцы. На близлежащем острове Арубе вырос такой же завод нефтяной компании «Стандард ойл». Расположенный на пересечении важных морских и воздушных путей, остров Кюрасао превратился в своеобразную топливно-заправочную станцию для кораблей и самолетов. С возникновением заводов на Кюрасао за заработком потянулся народ с других островов Карибского моря. За последние сорок лет его население выросло в четыре раза и, по переписи 1961 года, составляло 125 тысяч человек.

Вместо эпилога

В самое последнее время экономическое положение острова стало постепенно ухудшаться. Не удается обеспечить полную занятость населения, упала покупательная способность. В поисках выхода местные власти стараются заманить на остров побольше иностранных туристов, особенно американцев.

Турнир претендентов, кажется, выполнил ту рекламную роль, которую на него возлагали бизнесмены острова. В течение мая и июня 1962 года сообщения с Кюрасао пестрели на страницах газет, передавались по радио и телевидению. Остров Кюрасао стал известен всему миру.

Но вот турнир окончен. Проданы с молотка в качестве сувениров шахматные часы и доски, опустел шахматный зал. Любопытно, что вскоре Чессрум переименовали в Петросянрум.

Не исключено, что через несколько лет Петросянрум будут показывать туристам как одну из достопримечательностей острова, как место, где будущий чемпион мира завоевал право оспаривать шахматную корону в матче с Ботвинником.

В последний раз я совершил прогулку по городу и как-то незаметно очутился у памятника Стайвезанту. Суровый воин, как мне показалось, даже с тоской смотрел вдаль, где за океаном лежала Голландия. Да, здесь, на земле Кюрасао, он был чужим. Недолог тот день, когда этот монумент-символ колониализма отправится туда, откуда пришел этот завоеватель, а на его месте народ Кюрасао воздвигнет памятник другому, народному герою острова. Может быть, это будет памятник Бастиату Карпате.

Василий Чалышев
РЕКА ИДОЛОВ


Очерк

Заставка Б. Сысоева

Фотографии автора


Сборы

Итак, третья смета подписана, и теперь экспедиция стала реальностью. Положив смету перед собой, я снова и снова просматриваю ее, то улыбаясь, то невольно морщась. Я сидел и ласкал взглядом колонки цифр, означающих рубли, сотни и тысячи. Незаметно для себя я даже начал напевать что-то веселое и жизнерадостное.

Теперь уже можно спокойно объявить своим коллегам о том, что в эту экспедицию я буду «заброшен» в район работ вертолетом, полностью игнорируя их завистливые вздохи.

Третья смета, подписанная председателем президиума филиала Академии наук, означала конец. Конец длинного пути в финансовых дебрях. Начало же ему было положено первой сметой, составленной еще год назад. Первоначальная смета всегда «жирная», в ней учитывается все: и проводники, и вертолеты для доставки людей к месту работы, и лошади для перевозки грузов, и собаки для охраны лагеря. Все планируется даже с некоторым избытком.

В начале нового года эти сметы возвращают с указанием сократить на двадцать-тридцать процентов. Вычеркиваются вертолеты, лошади и собаки. Сокращается количество людей в экспедиции и расходы на материалы.

Но и это еще не все. Перед самым выездом в экспедицию следует новый приказ сократить смету. Такое известие воспринимают как катастрофу. Каждая статья расписана до копейки, и кажется, что уже абсолютно нечего сокращать. Неопытные начальники отрядов впадают в панику. Они бегут к руководству и пытаются доказать, что сократить смету совершенно невозможно. Но ответ всегда один: «Сокращайте».

Мы, «старички», спокойнее. Саркастически улыбаясь, мы уменьшаем суммы, предусмотренные на перевозку грузов и людей (перерасходуешь — поругают, но оплатят), не касаясь нештатной зарплаты и арендных сумм (перерасходуешь не только поругают, но и не оплатят).

Вообще смета — вещь очень хитрая. Если израсходуешь не все деньги — тебя ругают за то, что «заморозил» средства, которые могли бы быть использованы другими, перерасходуешь — тоже плохо. Нужно попасть в точку, но это как раз никому не удается. Я не знаю ни одного начальника отряда, который израсходовал бы столько, сколько запланировано. Но для меня все эти треволнения кончились. Смета подписана. Теперь можно было думать и о снаряжении. Его длинный список лежал у заместителя председателя президиума, который ведал распределением между отрядами всего необходимого в экспедиции. При воспоминании о зампреде я загрустил.

Не очень хорошо себя чувствуешь, когда вместо необходимых десяти тарных мешков получаешь только пять, а вместо пяти килограммов диметилфтолата — только три. У нашего зампреда, как у всякого хозяйственника, выработалась привычка все просимое уменьшать наполовину, за исключением разве что таких предметов, как ведро или мотор, которые пополам не делятся. Разжалобить зампреда невозможно, обмануть — чрезвычайно трудно.

К счастью, сейчас мы более или менее приноровились к его характеру, заказывая всего несколько больше, чем необходимо. Он «режет» список и доволен. Мы, повозмущавшись для виду, уходим тоже довольные.

В последний раз полюбовавшись сметой, я положил ее под стекло и вышел из комнаты в коридор. Здесь повсюду были навалены груды палаток, спальных мешков, громоздились пирамиды вьючных ящиков, словно змеи на полу извивались веревки, попахивали бензином подвесные моторы. Среди всего этого хаоса озабоченно сновали отъезжающие. И конечно же все говорили только о предстоящих экспедициях. В одной группе спорили о том, как лучше всего ловить хариусов и щук. Я не прислушивался, так как очень хорошо знал, что каждый рыболов считает себя наиболее компетентным и советует, например, ловить хариусов только на зеленую мушку, а щук — на блесну «Байкал». У меня же было на этот счет свое собственное мнение. Я пробрался к окну и, сев на чью-то канистру с постным маслом, стал размышлять, когда идти к зампреду со списком снаряжения.

Уже много лет между начальниками отрядов идет спор относительно того, в какое время лучше всего это делать. Одни утверждают, что нужно идти утром, пока ему никто еще не успел испортить настроения. Другие же убеждены, что лучше всего идти в конце рабочего дня, ибо у зампреда в это время бдительность значительно снижается.

Спор между «утренниками» и «вечерниками» не закончен и по сей день, так как ни те, ни другие не могут привести достаточно убедительные аргументы в свою пользу. Мой опыт тоже ничего не подсказывал мне, и я, махнув рукой, направился в кабинет зампреда сразу после обеденного перерыва.

У него, как всегда, толпилась куча народу: одни что-то просили, другие — требовали. Улучив момент, я положил перед зампредом свои списки. Он сразу поставил в углу первого листа визу, а потом началась проверка.

Вначале все шло хорошо. Количество спальных мешков не уменьшишь, их ровно столько, сколько людей в экспедиции, хотя зампред, не удержавшись, заменил пуховые мешки обычными ватными. Не разделишь пополам и ведро, сковородку. Но вот зампред дошел до полевых дневников и сократил их количество на треть. Это было еще терпимо, и чтобы не накалять обстановки, я промолчал. Но когда он «срезал» диметилфтолат, я не выдержал:

— Мы в этом году работаем в тундре, там много комаров. В тайге тоже их много, — парировал он.

И началось… Уменьшалось количество матерчатых и полиэтиленовых мешков, капроновой веревки, оберточной бумаги, клея, шпагата, гвоздей, фотопленок, обшивочной ткани и вьючных ящиков. Вычеркивались термосы, меховые шлемы и рукавицы. Я то просил, то ругался, но зампред был неумолим.

Наконец он поставил последнюю птичку против последнего сто двадцать четвертого пункта, великодушно вписал в список пять бумажных мешков и размашисто подвел черту.

Выйдя от зампреда, я жадно выкурил две папироски и отправился в бухгалтерию.

Главный бухгалтер приветливо кивнул мне и предложил присесть. Зная, что в процессе просматривания и обсуждения списка мне иногда придется привскакивать, я остался стоять.

Главбух наш вообще очень симпатичный человек, с которым приятно побеседовать на любую тему. Он никогда не откажет в любой просьбе. Но когда он просматривает финансовый отчет или список снаряжения, это уже другой человек — неприступный, спокойный, загадочный, словно сфинкс. Если в денежном документе есть хоть какая-нибудь неточность, он тут же предложит оставить его себе на память.

Справедливости ради следует отметить, что когда финансовый отчет им принят, то ни один самый строгий ревизор не найдет ни малейшей причины для придирки.

В моем представлении бухгалтерия — это темный лес с тысячами всяких правил, иногда исключающих друг друга, а бухгалтер — лесной царь. И хоть страшен лесной царь, а мрак леса еще страшнее.

Главбух вносит в список не очень много поправок, но если уж вносит, то весьма существенные. Вот и сейчас я услышал:

— Что? Меховые костюмы?

— Ведь далеко, за полярным кругом, будем работать, холодно!

— Положено только зимой.

— Но сентябрь — там уже начало зимы.

— Ничего не знаю, читайте сами.

И перед моими глазами возник параграф, где сказано, кому и когда выдаются меховые костюмы.

— Что? Ружейные патроны? Для охоты?

— Нет. Для самообороны и сигнализации.

— Не положено, — в списке появляется еще одна жирная линия…

В этот момент я был готов проклясть всех зампредов и главбухов на свете. Но в глубине души я, конечно, сознавал, что без таких людей обойтись совершенно невозможно.

И когда я захотел представить себе, как бы я зажил без зампреда и главбуха, то увидел лишь склад филиала, где хранится экспедиционное снаряжение в виде беспорядочной кучи рваных палаток, рассыпанных частей подвесных моторов, сапог, ведер и спальных мешков. А на развалинах склада плакатными буквами было написано: «ВСЕОБЩИЙ КРАХ». Страшная картина этой катастрофы примирила меня с красным карандашом главбуха, и я вышел от него почти спокойным.

Итак, список снаряжения с визами зампреда и главбуха у меня в руках. Теперь последний, но очень важный этап — склад.

Получать снаряжение нужно не слишком рано и не слишком поздно, то есть тогда, когда почти все старое выдано, а новое еще не кончилось.

Мы должны были выехать несколько позже других, поэтому нам со снаряжением в целом повезло: сапоги оказались всех размеров, диметилфтолат уже прибыл, а капроновая веревка еще не кончилась. Телогреек, вставленных по милости главбуха в список вместо меховых костюмов, к счастью, уже не было. Поэтому всем нам волей-неволей дали меховые костюмы. Главное наше транспортное средство — четыре резиновые лодки были в хорошем состоянии, а одна из них оказалась совершенно новой.

Собирались мы долго и тщательно. Шутка ли: три месяца в безлюдной тундре, где ни за какие деньги не купишь и коробки спичек. Но наконец все было собрано и упаковано. Можно и в путь.

О работе геологов существуют самые невероятные представления. Считается, что они только и делают, что ходят и ищут что-нибудь ценное, чаще всего золото или алмазы, причем примерно так, как это описывается у Мамина-Сибиряка и Джека Лондона. Все это, конечно, далеко не так. Тащиться с рюкзаком весом в двадцать пять — тридцать килограммов по непролазной тайге, когда комары готовы сожрать тебя живьем, немногие сочтут романтичным. Те же полезные ископаемые, которые лежат на поверхности, уже давным-давно найдены, а чтобы обнаружить новые залежи, нужно сначала тщательно изучить геологическое строение данного района и историю его развития, чтобы не искать, например, каменную соль там, где мог образоваться лишь уголь.

От тщательности подготовки экспедиции почти всегда зависит ее успех. Недаром знаменитый полярный исследователь Руал Амундсен говорил: «Экспедиция — это подготовка».

Мои спутники

Наш отряд состоял из трех человек. Кроме меня в него входили два моих помощника — лаборанты Коми филиала Академии наук — Борис Улюмджиев и Алексей Вялов. Если мне когда-нибудь захочется написать повесть или роман, то лучшего положительного героя, чем Борис, не найти. Судите сами: уже с шестнадцати лет зарабатывает на хлеб собственным трудом, к двадцати годам успел пройти путь от плотника до лаборанта научного учреждения, закончил вечернюю школу и недавно поступил в институт, все время в гуще общественной работы, участвует в художественной самодеятельности. Кроме этих, чисто анкетных данных, про него можно сказать много хорошего. У Бориса незаурядный ум, большая сила воли, он смел, дисциплинирован, находчив. Я, право, затрудняюсь назвать какой-нибудь его недостаток, не считая, может быть, некоторой излишней горячности и вспыльчивости.

Алексей же совершенно другой: он добродушен и уравновешен, но его также можно назвать положительным героем. В романах и очерках два таких человека должны обязательно дружить. Ну что ж, в этом они не отличались от литературных персонажей. Характерна для Леши его стереотипная фраза: «Как все». Даже когда его спрашивают, хочет ли он есть, он обязательно ответит: «Как все».

Закончив сборы, в конце июня мы выехали в Воркуту, поглядывая из окна вагона на две бесконечные зеленые стены яркой, помолодевшей тайги. Ровно постукивая колесами, поезд увозил нас все дальше и дальше на север. На другой день тайга поредела, потом исчезли и последние островки ее, и потянулась бурая тундра с белыми пятнами снега и зеркалами озер, а вдалеке, в голубоватой дымке виднелись темные Уральские горы с язычками ледников.

Последние часы в вагоне, и вот мы шагаем по улицам Воркуты, залитым целым морем солнечного света. Трудно даже поверить, что зимой здесь свирепствуют морозы и бушует тундровая пурга.

Вокруг города, словно сопки, маячат конусы терриконов угольных шахт. Город растет и неудержимо наступает на тундру новыми улицами жилых домов, новыми дорогами.

Водопады в тундре

Через несколько дней мы отправились в первый маршрут на реку Силову, где нам предстояло изучить пограничные слои между пермскими и триасовыми отложениями и самые нижние горизонты последних[5]. Решили плыть до места работы на резиновой лодке по притоку Силовы — реке Хальмер-Ю. Свое начало она берет немного южнее крупного одноименного поселка. От Воркуты до Хальмер-Ю два раза в день ходит поезд, который быстро довез нас.

И вот лодка накачана, загружена, и мы плывем дальше на север.

С запада в пяти-шести километрах от реки возвышается гора Пембой с обрывистым восточным склоном и очень пологим западным. На востоке Уральский хребет последними усилиями вздымается на высоту 1363 метра это гора Нэтем-пэ, и, немного не доходя до Карского моря, исчезает. Всего лишь сотня километров отделяла нас от моря.



На берегах реки было еще много снегу, но тундра уже жила: цвели бледные цветы, перекликались всеми голосами многочисленные пернатые обитатели, прилетевшие сюда, на свою родину, из южных стран, чтобы за короткое полярное лето вырастить потомство.

Нам попадалось много куликов. Некоторые были очень красивы в своих медно-красных ожерельях. Время от времени встречались утки, большей частью черной окраски. Словно гидросамолеты, тяжело отрываясь от воды, взлетали гагары при нашем приближении. На берегу мы видели белых полярных куропаток, зайцев. В небе парили ястребы, коршуны.

На другой день мы доплыли до порогов, пристали к берегу и отправились осматривать их. Первый из них казался весьма внушительным, и мы, чтобы не рисковать, обошли его берегом, перенеся на себе груз и лодку. Второй порог, несмотря на белизну кипящей воды, не внушал нам особых опасений, и мы решили спуститься по нему. Все обошлось благополучно, хотя порог оказался и не таким уж безобидным, каким он представлялся с берега. На перепаде пришлось довольно энергично поработать веслом, чтобы увернуться от наиболее высоких волн.

Третий, совсем пустячный, как мы думали, порог сыграл с нами злую шутку. Течение было вначале совсем спокойным, но внезапно мы увидели, что чуть дальше вода падает вниз с метровой высоты. Я бешено заработал веслом, направляя лодку к берегу. К счастью, вскоре обнаружился узкий проход шириной не более полутора метров. Вода неслась здесь с огромной скоростью. Но выхода не было, и я направил лодку в проход. Все, может быть, и кончилось хорошо, если бы на перегибе порога лодка не зацепилась на какую-то долю секунды за каменную глыбу. Лодка немедленно развернулась носом против течения и перевернулась. Груз мы достали, но все продукты сильно подмокли. Из мешка с сахаром капал сироп, а мешочек с солью уменьшился вдвое.

Немного подсушив все подмокшее, мы поплыли дальше, и уже к вечеру послышался шум Хальмеръюского водопада. Водопад производит внушительное впечатление. Река, разбившись на несколько потоков, низвергается с большой высоты и, сливаясь в один ревущий поток, с грохотом бьет в скалы правого берега. Отсюда бурлящая вода падает вниз и несется по узкому каньону, перескакивая небольшой базальтовый порог.

Мы обошли водопад берегом, немного отдохнули и снова отправились в путь. Поздно ночью (конечно, по времени, ибо солнце светило круглые сутки) вы выплыли на Силову, а на другой день спустились по реке до места нашей работы. Лагерь устроили высоко над рекой, на скале, где почти все время ощущался ветерок и было меньше комаров.

День был очень жарким, и удалось даже позагорать, предварительно обмазавшись с ног до головы диметилфтолатом. Затем мы выкупались в небольшом озерке (вода в нем была теплее, чем в реке), напились кофе и, закурив, блаженно растянулись на камнях.

Вечер выдался удивительно тихим. Но это была не абсолютная тишина. Это была тишина, наполненная щебетанием птиц, убаюкивающими всплесками воды, шуршанием карликовых березок, веточки которых ласково перебирал ветерок.

Эти негромкие звуки удивительно гармонировали с мягкими очертаниями тундры, с длинными вечерними тенями, со всем, что окружало нас. В такие часы как-то по-особенному чувствуешь красоту северной природы.

Разрез пермских отложений, к описанию которого мы приступили на следующий день, оказался довольно полным. Весь разрез в основном состоял из мощных толщ конгломератов, среди которых углесодержащие глинистые породы залегали в виде сравнительно небольших прослоев. На конгломератах угленосной перми находилась толща триасовых отложений, содержащих в нижней своей части семнадцатиметровый слой базальта.

Нам приходилось так усердно работать молотком, разбивая крепкие гальки и валуны, что уже через два дня правая рука у меня сильно болела, а ладони покрылись мозолями.

Состав галек пермских конгломератов оказался бедным. Основная часть их состояла из кремней, кварцитов и кварцитоподобных песчаников с небольшой примесью гранитной, яшмовой и гнейсовой гальки. Я старался просмотреть как можно больше галек, ибо некоторые геологи утверждали, что в пермских конгломератах базальтовой гальки нет и она характерна только для триаса. Вопрос этот имел большое значение для описания пермских и триасовых слоев Северного Приуралья.

Мой труд, наконец, был вознагражден — я нашел базальтовую гальку, причем точно такую же, как и в триасовых конгломератах.

Последние представляли здесь настоящий калейдоскоп. Состав галек их был чрезвычайно разнообразным. Тут встречались и всевозможные граниты, и разноцветные метаморфические (видоизмененные) породы, и масса базальтовой гальки, и кремни, и яшмы, и огромное количество галек всевозможнейших эффузивов, то есть пород, образовавшихся при излиянии магмы на поверхность. Встречались и темно-красные и фиолетово-красные эффузивы, которые были найдены мною раньше в триасовых отложениях на реках Сыне, Шаръю и Адзьве.

Интересно, что эффузивы триасовых галек были очень «свежие», совсем не выветрившиеся, такие, какие, по мнению специалистов, на Приполярном и Полярном Урале не встречаются. Эти гальки, вероятно, были принесены из более восточных районов, где 225–250 миллионов лет назад, очевидно, была напряженная вулканическая деятельность.

Многие триасовые гальки имели плоскую лепешковидную или дисковидную форму. Это говорит о том, что они длительное время подвергались мощным волноприбойным процессам и образовались в прибрежной зоне древнего триасового моря. На реке Адзьве, например, галек такой формы около половины. На Силове плоских галек значительно меньше, но все же они есть, и, стало быть, море в триасовый период доходило и до этого района.

Нам невероятно повезло. В последний день работы, когда мы уже грустно размышляли о том, как будем тащить лодку против течения, на горизонте показались две черные точки, превратившиеся скоро в прямоугольники. Это были вездеходы, которые отвезли поисковую партию на реку Ярей-ю, впадающую в Силову километрах в десяти ниже по течению, а теперь возвращались в Хальмер-Ю.

Мы быстро закончили описание обнажения, плотно поужинали и уже через полчаса плавно покачивались на вездеходе, любуясь тундрой.

В косых лучах ночного солнца, подчеркивающих все оттенки зеленого цвета, тундра казалась прекрасным зеленым ковром. Желтовато-зеленый мох с желтыми точками цветов сменялся яркой зеленью карликовой березки и нежными светло-зелеными зарослями ивняка. Среди зелени, словно кусочки неба, голубели спокойные озера с кристально чистой водой.

Вообще тундра летом похожа на весеннюю степь — она такая же зеленая и бескрайняя.

По пути мы вспугнули не менее двух десятков полярных куропаток, которых здесь было очень много. На озерах плавали утки, гуси и гагары, попадались лемминги и серые мыши.

В Хальмер-Ю приехали в четыре часа ночи, а в двенадцать дня, отмыв физиономии от диметилфтолата, мы уже наслаждались салатом из свежих огурцов в столовой Воркуты. Первый маршрут был закончен.

Воинственные обитатели Заполярья

Через два дня мы собрались на реку Тальма-ю, осмотреть полный разрез толщи триасовых конгломератов. На Силове мы видели только самые низы ее. Надо было идти пешком, поэтому мы долго прикидывали, что взять с собой. Громоздкие и тяжелые спальные мешки после долгих споров решили оставить и захватить только чехлы от них, собираясь спать днем, когда тепло, а работать ночью.

И вот снова ночная тундра, а по ней ползут три наши длинные тени.

Хоть ночь была холодной, через час все сняли с себя меховые куртки. С самого начала пришлось, обливаясь потом, преодолевать заросли карликовой березки, а это — настоящее мучение. Мы часто падали, и экспансивный Борис проклинал это «недоразумение природы». К счастью, вскоре началась сухая каменистая тундра, и мы облегченно вздохнули. Но радость оказалась недолгой. Снова пошли заросли карликовой березки и ивняка, чередующиеся с болотами. Если добавить к этому многочисленные подъемы, то станет ясным, почему мы, пройдя всего лишь пятнадцать километров, почувствовали себя смертельно уставшими. Впрочем, это был первый пешеходный маршрут, а первые маршруты, пока не войдешь в форму, кажутся самими тяжелыми.

Когда мы начали ставить палатку, вдруг обнаружилось, что забыли колья. Делать нечего, пришлось возводить каменные пирамиды, к которым кое-как прикрепили веревки. Вид у палатки оказался довольно невзрачный — посредине она провисала, словно ей переломили хребет, но мы спали в ней крепко, как убитые.

Проснувшись, я выглянул из палатки и посредине снежника на левом берегу Тальма-ю увидел оленя, который, постояв немного, спустился в трещину снежника и исчез из виду. Захватив киноаппарат, я перешел речку и стал подбираться к трещине. Олень время от времени показывался из нее и зорко оглядывал окрестности. Мне не удалось подкрасться незамеченным. Ветер дул в сторону оленя, он вскоре почуял меня и побежал. Я начал снимать его. Но он остановился, подозрительно глядя на меня. Решив, что в трещине остался олененок, я продолжал взбираться на вершину снежника. Руки у меня вскоре окоченели, и я время от времени отогревал их за пазухой.

Пока я лез по снежнику к трещине, подготовив свою съемочную аппаратуру, олень успел обежать вокруг холма. Когда я заглянул в трещину и с огорчением убедился, что трещина пуста, он вдруг появился метрах в двадцати от меня, поводя остриженными ушами.

Я даже плюнул с досады — олень оказался домашним. По-видимому, он отбился от стада недавно.

Я вернулся к палатке. Олень снова, как ни в чем не бывало, устроился на снежнике. Минут через пятнадцать показался олененок, которого я не обнаружил в трещине. У Бориса зародился план поймать олененка. Тогда появилась бы надежда словить и его мать и везти на ней все наши рюкзаки. Недолго думая Борис отправился на ловлю.

Олененок дал стрекача и быстро убежал от человека. Я лихорадочно схватил киноаппарат, чтобы запечатлеть эту необычную погоню.

Отбежав на порядочное расстояние, олененок остановился, словно приглашая Бориса еще побегать. Тот не выдержал и снова рванулся за олененком. Эта безуспешная ловля дала мне возможность сделать очень интересные снимки.

Когда мы подошли к обнажению, где нам предстояло работать, то нашли там первозданный хаос. Повсюду громоздились огромные глыбы песчаников и конгломератов, одна из которых, словно издеваясь над нашей забывчивостью, представляла собой точную копию хорошо натянутой палатки.

Разрез триаса здесь оказался очень интересным, таким же, как и на реке Большой Сыне, только в конгломератах было больше эффузивов. Таким образом, мое предположение об одном возрасте конгломератов Сыни и Тальма-ю полностью подтвердилось.

Вначале нам очень досаждали пронзительные крики двух полярных сов, которые неподалеку устроили свое гнездо. Одну из этих разбойниц тундры мы подстрелили, другая сочла за благо убраться от нас подальше.

Когда мы закончили описание разреза и собрались в обратный путь, рюкзаки наши едва вместили все образцы. Чтобы поднять такой груз, приходилось предварительно встать на четвереньки. Нетерпеливый Борис слишком резко рванул свой рюкзак, и одна из лямок оторвалась. Ругая на чем свет стоит всю «рюкзачную промышленность», он стал прилаживать веревку, а потом всю дорогу жаловался, что веревка ему перетрет плечо.

Мы проходили не более двух километров в час, так как приходилось отдыхать через каждые десять-пятнадцать минут. На нашем пути по обе стороны Пембойского водораздела в верховьях Тальма-ю и ручья Незаметного встречалось много длиннохвостых поморников. В одном месте мы наткнулись на гнездо этих птиц, в котором лежали два яйца грязно-зеленоватого цвета с коричневыми пятнышками. Пока мы рассматривали яйца, поморники несколько раз пытались атаковать нас.

Часто на пути попадались маленькие толстые зверьки с темной полоской вдоль спины, напоминающие сусликов. Это были воинственные лемминги. Заметив нас, они чаще всего приседали на задние лапки, сердито шипели и лязгали зубами. Их храбрость внушала невольное уважение.

И все-таки летим!

Мы уже несколько дней в городе. Но долго здесь засиживаться нам не придется. Новый маршрут — на этот раз до конца сезона — на реку Хей-ягу.

Когда все было собрано и упаковано, я отправился в аэропорт заказывать вертолет. В отделе перевозок меня провели к плотному мужчине в летной форме, который распоряжался вертолетами. Но он лишь мельком посмотрел на меня и твердо сказал:

— Ничего не выйдет.

— Почему?

— Ничего не выйдет, и все.

— Но почему?

— А потому, что у нас заказов сейчас на год, а выполнить их нужно в течение двух недель. Вот, пожалуйста, смотрите сами.

Я окинул взглядом аэропорт. Кругом были навалены целые горы вьючных ящиков, тюков, мешков с сухарями, овсом и сахаром, вокруг которых суетились давно небритые люди с полевыми сумками.

— Но мне всего один рейс и недалеко — километров 150. Это же два летных часа туда и обратно.

— Ни полрейса, — парировал плотный мужчина.

Не на шутку перепуганный тем, что экспедиция может сорваться, я даже взмолился, но все напрасно.

Я был в отчаянии. Что делать? И, наконец, решившись, выпалил:

— Я заплачу наличными!

Плотный мужчина посмотрел на меня с откровенным удивлением и как-то подозрительно. Но тем не менее он был явно заинтересован, вероятно, мудро рассудив, что лучше, хоть и небольшая, наличность в кассе аэропорта, чем крупные счета, которые неизвестно когда будут оплачены.

— А что за экспедиция?

— Геологический отряд Коми филиала Академии наук, — скороговоркой затараторил я и, чтобы окончательно повернуть разговор в нужное мне русло, с готовностью предложил:

— Могу сейчас вам оплатить рейс.

Я мысленно возблагодарил нашего чудного, самого лучшего в мире бухгалтера, который как-то ухитряется вырывать из банка для экспедиции довольно значительные суммы наличных денег.

— Куда вас забрасывать? — спросил плотный мужчина.

— На реку Хей-ягу.

— Пойдемте, покажете на карте, — и он широким жестом пригласил меня в штурманскую.

На исчерченной вдоль и поперек красными и черными линиями миллионке я нашел нужную точку. Плотный мужчина взял линейку и измерил расстояние, однако не по прямой, а по ломанной кривой, в целом образующей дугу. На мой вопрос, почему он так измеряет, последовал ответ, что так проходит трасса. Я промолчал.

Настроение у нас приподнялось, несмотря на то что после уплаты денег администрация аэродрома, казалось, потеряла к нам всякий интерес. На вопрос, когда же мы полетим, нам успокоительно отвечали:

— Улетите! Улетите!

Чувствуя, что за этим скрывается изрядная доля равнодушия к нашей дальнейшей судьбе, мы несколько изменили тактику и стали как можно чаще попадаться на глаза аэродромному начальству. Но и это не привело к желаемым результатам.

В цыганском таборе, который представлял собой в это время аэропорт, мне повстречались знакомые геологи, едущие на Урал. Они уже полмесяца сидели в аэропорту, кляня все на свете.

Было жарко. Время текло медленно. Поглядывая на небо, мы разговаривали и курили, курили и разговаривали. В голову лезли всякие нехорошие мысли, а на душе становилось тоскливо. В довершение всех бед могла испортиться погода, а тогда… Что будет тогда, об этом не хотелось и думать.

Если меня спрашивают, когда всего труднее приходится в экспедиции — в дождь, снег, в непроходимой тайге или на порожистой реке, — я всегда отвечаю, что все это сущие пустяки по сравнению со сборами в экспедицию и с проездом к месту работы. Мне кажется, на это я трачу, по крайней мере, семьдесят процентов всех своих сил, а собственно экспедиция отнимает оставшиеся тридцать.

Но наконец фортуна обратила к нам свой лик. К вечеру нам заявили, что мы полетим в 21 час и чтобы к этому времени у нас все было готово.

И вот под нами мягкий зеленый ковер тундры. Время от времени мелькают серебряные змейки речек и белые снежники. Но примерно через час появились серые скалистые выходы коренных пород. Местность стала более пересеченной. Еще несколько минут полета, и мы увидели ущелье, на дне которого блестела вода. Это и была Хей-яга.

Вертолет сделал круг и пошел на посадку. Он сел на правом берегу реки, против устья ручья Угольного. Мы вытащили груз, летчики пожали нам руки и улетели. Мы остались одни.

Рена Идолов

Хей-яга в переводе на русский язык означает река Идолов. Она берет свое начало на хребте Пай-Хое, северо-западная часть которого образует остров Вайгач. Река Идолов — приток Коротаихи, наиболее крупной реки Большеземельской тундры, впадающей в Печорское море.

Никаких населенных пунктов ни на реке Идолов, ни на Коротай хе нет, за исключением поселка Янгарей, приютившегося в устье одноименной реки, в самых низовьях Коротаихи. От нас до этого поселка водным путем было около 130 км, на юге ближайший населенный пункт — Воркута, отстоящая на 150 км. На шестьдесят четыре дня единственной ниточкой, связывающей нас с Большой землей, должен был быть радиоприемник «Турист». Но, как обнаружилось впоследствии, настраиваясь на все волны, мы слышали только жалкое потрескивание или такой тихий шепот, что не удавалось разобрать ни слова.

Первое впечатление от окружающей местности было не из веселых. Вокруг, насколько хватал глаз, расстилалась пустынная тундра со скалистыми холмами. Зеленоватая река Идолов, бурля на порогах, бежала меж отвесных каменных стен. Это был типичный каньон, словно гигантская извилистая трещина, прорезавший тундру.

Лучи ночного солнца не проникали в глубь каньона, и он казался суровым и мрачным. Множество больших белых полярных чаек, или бургомистров, летающих по каньону и сидящих на его утесах, только подчеркивали дикость этого места. Ко всему этому надо добавить тучи комаров, которые слетались к нам, казалось, со всей тундры.

Шестьдесят четыре дня! Как они пройдут? Будут ли тянуться долго и тягостно, или пролетят незаметно? Будут ли они светлыми и солнечными, или серыми и дождливыми?

В первый день мы отсыпались и устраивали лагерь. Я посмотрел со скалы вниз и увидел ниже порога стайку крохолят, которые с упоением купались, ныряя и хлопая крылышками. Понаблюдав за ними, я потихоньку спустился к воде, но крохолята моментально скрылись в одной из трещин.

Вечером попытались ловить рыбу. Но попалось всего два небольших хариуса, и уха получилась довольно посредственной.

На следующий день мы отправились в рекогносцировочный маршрут вверх по реке, чтобы наметить обнажения для описания. К конечному пункту маршрута шли напрямик по тундре и видели только леммингов. Возвращались по реке, осматривая обнажения и намечая порядок их описания.

Ниже ручья Контактного с берега, тревожно гогоча, бросились в воду гусак и гусыня и устремились вниз по перекату. За ними потянулись было и три крохотных гусенка, не более двух-трех дней от роду, но, потеряв из виду родителей и устрашась бурлящей воды, они повернули назад и уселись в маленькой лужице.

Мы подошли к гусятам, тесно прижавшимся друг к другу. Они впервые видели человека, поэтому нисколько нас не испугались и позволили себя гладить. Сфотографировав гусят и пожелав им скорее вырасти и не попадаться нам в сентябре, мы тронулись дальше. Гусята, увидев, что мы уходим, побежали за нами, смешно переползая через встречавшиеся на пути камешки, спотыкаясь и падая. Чтобы они не потеряли своих родителей, нам пришлось убежать от гусят.

Мир пернатых оказался здесь довольно разнообразным. На одной скале мы увидели огромное гнездо из сухих сучьев, выстланное внутри мхом. В гнезде лежали три белых яйца, похожие на куриные. Над нами с резкими криками кружились два канюка. Немного дальше наткнулись на двух крохолей, плывущих в сопровождении потомства. У ручья Мелководного из-под ног выпорхнул птенец воробья и с перепугу шлепнулся в воду, но, очевидно, решив, что это не его стихия, быстро выбрался на берег. Мы полюбовались и стаей черных уток, которые при виде людей не улетели. Утки сонно покачивались на воде и время от времени дружно хлопали крыльями. У самого лагеря увидели еще один гусиный выводок, щипавший траву. Гусак сразу же загоготал, стараясь привлечь наше внимание, и заковылял к реке, а гусыня, низко приседая и вытягивая шею, повела гусят в другую сторону. Отведя их подальше, она спустилась к воде и поплыла на противоположный берег. Гусята бросились за ней. Мы с тревогой наблюдали за птицами, боясь, что волны закрутят и потопят маленьких пловцов, но гусята, как мячики, качались на гребнях волн, отважно борясь с сильным течением, и все же преодолели реку. Гусак встретил их радостным хлопаньем крыльев и немедленно увел в заливчик подальше от людей.

Потянулись дни работы. Вначале нам предстояло описать угленосную пермь. Монотонная темно-серая толща песчаников и глинистых пород, чередующихся с редкими пропластками углей, казалась нам невероятно длинной и скучной. Только поиски отпечатков растений немного оживляли эту работу. Но в основном это были обрывки листьев кордаитов, их семена, один вид папоротника и отпечатки стволов хвощей.

Двести пятьдесят миллионов лет назад в этом районе был влажный умеренный климат, оказавшийся весьма благоприятным для кордаитов. Теплолюбивые папоротники и гинкговые большое распространение получили южнее и западнее, где климат в пермский период был более теплым, а еще дальше к югу и западу даже засушливым.

Изучаемые нами породы оказались сильно измененными: глины на этом участке были очень уплотнены и превратились в крепкие камнеподобные аргиллиты, все песчаники разбиты трещинами, образующими систему правильных параллелограммов. В трещинах виднелись выделения белого кристаллического кальцита и кварца, последний иногда в виде хорошо ограненных мелких кристаллов горного хрусталя.

Средняя часть угленосной толщи обладала очень сложным строением. Все слои здесь перемешались. Они то расходились в разные стороны;, то лежали горизонтально, то вставали торчком, то переворачивались «вверх ногами», как говорил Леша. Пласты песчаников часто были разорваны и разбиты на крупные блоки и клинья, которые то смещались относительно друг друга, то врезались в аргиллиты, а перетертые пласты углей были смяты в гармошку. Двести миллионов лет назад в этом районе происходили нешуточные катаклизмы.

Три дня распутывали мы эту тектоническую головоломку. Иногда весьма трудно было даже определить, где «верх» и «низ» того или иного пласта.

Тридцать хариусов за час

Дней через пять после приезда я снова решил половить рыбу. Уровень реки сильно понизился за это время, вода посветлела. Я спустился к порогу возле нашего лагеря, и с полчаса насаженная на крючок мушка бесполезно мокла в воде. Результат был столь же плачевным, как и у Бориса с Лешей, пытавшихся ловить накануне на оводов. Смотав удочку, я без особой надежды взялся за спиннинг: уж если хариус не берет лакомых для него мушек и даже оводов, то едва ли он соблазнится блесной.

Но леска сразу же туго натянулась, сгибая удилище. Я быстро подтянул рыбину к берегу и сильным рывком выбросил ее на камни. Попался здоровенный хариус весом не менее килограмма, почти весь черный и с серыми пятнышками на голове.

Я снова забросил блесну, и второй хариус взметнулся над водой, пытаясь освободиться от крючка.

И началось… Что ни бросок, то хариус. И все как на подбор — не менее шестисот-семисот граммов весом. Некоторые рыбины срывались и падали в воду, но тут же снова бросались за блесной. Это было просто какое-то наваждение. Мне никогда ни раньше, ни потом не приходилось встречаться с таким жором у хариусов — так ловятся только щуки.

Не прошло и часа, как у меня было уже двадцать семь хариусов. Решив поймать для ровного счета тридцать, я продолжал ловлю. Но на последнего — тридцатого — пришлось потратить почти пятнадцать минут. Не знаю, чем объяснить это, но только жор быстро прекратился.

Съесть свежей всю пойманную мною рыбу мы, конечно, не смогли бы. Поэтому, отложив шесть штук на ужин, выпотрошили остальных, отрезали головы, а тушки засолили в прорезиненном мешке. Через пять дней у нас было деликатесное кушание — свежепросоленный хариус.

Следующие несколько дней стояла солнечная погода, но из-за сильного северного ветра было так холодно, что мы не снимали меховых курток и зимних шапок. И это называется серединой лета!

Когда мы уже заканчивали описание угленосной перми, нашли на скале гнездо бургомистров. Птицы, конечно, переполошились и стали устрашающе низко летать над нами. Но мы все же решили как следует рассмотреть трех пушистых птенцов. Они были дымчатого цвета с чуть заметными темными пятнышками, серыми перепончатыми лапками и большими клювами. При виде нас птенцы отодвинулись к краю обрыва и, кося черными бусинками глаз, широко разевали рты.

Пока мы рассматривали и фотографировали их, обеспокоенная мать подлетела к нам и села так близко, что мы ее тоже начали фотографировать. Самка оказалась довольно крупной — от хвоста до кончика клюва не менее 70–80 сантиметров, а размах крыльев более полутора метров. Она вся снежно-белая, и только крылья и верхняя часть туловища дымчатого цвета, клюв желтый, загнутый книзу.

Наконец мы закончили описание угленосной перми. Выше по разрезу шла толща красноцветных пород — одно из наиболее интересных и загадочных образований далекого прошлого нашей планеты. И в настоящее время они вызывают жаркие споры среди геологов, И это не мудрено. Палеонтологические остатки, являющиеся самым главным критерием осадочных толщ, в красноцветах очень редки, а на реке Идолов их никогда еще не находили.

Вниз — через порог

Мы начали готовиться к плаванию вниз по реке. Распаковали лодки, накачали их и нагрузили. Затем отправились на пороги искать проходы.

За время нашей работы река сильно обмелела. Теперь на перекатах и порогах повсюду торчали камни, образующие местами настоящие плотины.

Первый порог был настолько загроможден огромными камнями, что мы лишь после долгих поисков обнаружили извилистый проход у левого берега. Плыть по нему казалось довольно опасным, но, посоветовавшись, мы решили рискнуть.

Я сел на «экспериментальную» лодку, специально предназначенную для разведывательных спусков и нагруженную поэтому малоценным имуществом. Лодка часто натыкалась на камни, к счастью, хорошо обточенные водой и не причинявшие ей вреда, крутилась, но все кончилось благополучно. С остальными тремя лодками мы тоже быстро управились. Но второй порог оказался значительно хуже. Он был широким и мелким, с белыми бурунами от подводных камней.

На первой лодке я спустился удачно, миновав наиболее опасные камни, а вот следующая на водосливе наскочила на камень, и вода хлынула через борт. Пришлось выскочить из лодки и по пояс в воде снимать ее с камня. Все вымокли и лязгали зубами от холода. Чтобы не окоченеть, пришлось усиленно грести.

Третий перекат был уже иного сорта. Река широко здесь разлилась, и никакого прохода между камнями не было. Мы вырыли канал, а затем протаскивали по нему лодки.

И таким оказался весь путь. Нужно было то, придерживая лодки, осторожно спускать их по кипящим порогам, то ворочать камни, расчищая проход. Даже на свободных от камней участках не удавалось отдохнуть — как назло, дул сильный встречный ветер, и приходилось все время грести. К вечеру мы почувствовали смертельную усталость и посинели от холода, а прошли за пять часов всего два километра.

Выглядели мы, наверное, довольно жалкими. К счастью, нас никто не мог увидеть. Только бургомистры, восседавшие на скалах, словно идолы, флегматично посматривали на троих выбившихся из сил людей, да канюки-зимняки провожали нас своими резкими кошачьими криками, сильно смахивающими на проклятья.

Флотилию нашу сильно потрепало в этом первом сражении с рекой, хотя победа и осталась за нами. Новая большая лодка прибыла на место с поврежденным левым бортом. Не повезло и «экспериментальной»: на водосливе она наскочила на камень, и дно оказалось пробитым насквозь.

Прибыв на место, мы сразу же сняли мокрую одежду, облачились в меховые костюмы и сварили крепкого кофе. Так как все очень устали, на следующий день решили сделать выходной.

Я сгорал от нетерпения поскорее начать описание красноцветной толщи, но тоже хотел немного отдохнуть.

Однако все же не выдержал и, когда к вечеру Борис и Леша ушли ловить рыбу, походил по обнажению, прикидывая, откуда лучше будет вести съемку, немного поработал и молотком.

Но моему нетерпению предстояло еще одно испытание. Вечером, закрывая весь горизонт, появилась зловещая синяя туча. Комары, предчувствуя дождь, совсем озверели. Пришлось спасаться от них в палатке, радуясь тому, что комары Заполярья, не знающие темноты, боятся даже обычного полумрака палатки.

Наутро кругом было серо, а ветер гнал с моря все новые и новые шеренги тяжелых, насыщенных влагой облаков, которые проносились так низко над землей, что, казалось, вот-вот зацепятся за какую-нибудь скалу. По палатке звонко барабанил дождь. Получился еще один выходной.

Поиски и находки

К описанию красноцветной толщи мы приступили только на следующий день. Эта толща начиналась зеленоватыми песчаниками, в нижней части которых были прослои мелкогалечных конгломератов. Состав галек конгломератов был таким же бедным, как в пермских конгломератах Силовы. Эффузивы, характерные для триаса, отсутствовали. Таким образом, мнение о том, что описываемые нами красноцветы относятся к триасу, не подтверждалось.

После песчаников начались глинистые породы самых различных цветов: красного, бурого, коричневого, фиолетового, зеленоватого, серого. В некоторых слоях все эти породы сложно переплетались между собой.

С самого начала при описании красноцветной толщи главное внимание мы обратили на поиски остатков фауны и флоры; хотелось думать, что нам повезет больше, чем нашим предшественникам. Все слои исследовались самым тщательным образом, но, кроме неясных отпечатков растений, найти долго ничего не удавалось.

Только на третий день работы я наткнулся на несколько отпечатков, которые были похожи на семена кордаитов, и нашел отпечаток древнего растения — филладодермы с многовыемчатым краем, точно такой же, какие ранее находил на Сыне. Это обстоятельство тоже свидетельствовало против отнесения наших красноцветов к триасу.

Дней через пять, когда у нас уже начала пропадать надежда найти какую бы то ни было фауну, Борис подал мне обломок аргиллита с несколькими отпечатками мелких створок филлопод. К сожалению, он нашел аргиллит на осыпи, и поэтому не было твердой уверенности, что он именно из этой толщи. Но мы с азартом продолжали работать, и вскоре Леше попалась филлоподина из коренного слоя.

Поиски филлопод продолжались и в последующие дни. И снова Леша нашел еще одну точку с филлоподами. Я и Борис с горечью вынуждены были признать нашу бесталанность и объявили Лешу лучшим «сыщиком» реки Идолов.

Беспокойные соседи

Жизнь наша текла размеренно и неторопливо. Погода стояла прекрасная, работа спорилась, рыба ловилась, и у нас не было оснований для недовольства. Только бургомистры на новом месте оказались неспокойными и жуликоватыми. Когда мы работали, они досаждали нас своими криками и со свистом летали над самой головой. В лагере в наше отсутствие они крали рыбу и очень обижались, когда мы пресекали этот разбой.

Рыба вареная, жареная и соленая нам уже надоела, и мы с Лешей решили покоптить ее. Борису, дежурившему в этот день, наша затея почему-то не понравилась, и он решительно заявил, что не даст портить дрова, собираемые с таким трудом. Тогда мы построили из камней коптильню и соединили ее дымоходом с общим очагом. Копченая рыба получилась довольно вкусной, хотя немного и подгорела с одного бока.

К середине августа нижняя часть красноцветной толщи была описана, и мы, спустившись еще ниже по реке, приступили к описанию верхней части толщи.

В отличие от нижней, состоящей в основном из песчаников, верхняя часть красноцветной толщи была сложена в основном аргиллитами и алевролитами. Работавшие ранее геологи находили здесь из палеонтологических остатков только редкие отпечатки растений, отнесенные к верхнему триасу, да были определены два комплекса спор и пыльцы нижнего триаса. Такие резкие расхождения в возрасте толщи вызывали споры, и разрешить их могли только находки фауны.

Река в этом районе была несколько иной, чем выше по течению: один берег был пологим с каким-то подобием надпойменной террасы, на склонах которой виднелись лужайки зеленой травы с многочисленными и разнообразными цветами — веселыми голубыми колокольчиками, золотисто-желтыми золотарниками, иван-чаем широколистным и астрагалом субарктическим. Покачивали своими красными головками на тонких длинных стебельках кровохлебки аптечные, выглядывали из травы скромные ромашки и гроздья мелких цветов тысячелистника. По всему лугу, словно бисер, были рассыпаны мелкие цветы ясколки, камнеломки и незабудки. Вид цветущих лужаек радовал глаз. Я собрал даже небольшой гербарий для наших ботаников.

Не повезло нам только с соседями. На противоположном берегу реки, прямо напротив лагеря, мы обнаружили гнездо канюков, которые, беспокоясь о своем детище, каждый наш шаг в сторону реки воспринимали как агрессию и устраивали такие концерты, что приходилось затыкать уши. Этот «птенец» величиной ничуть не меньше своих родителей. Характер у него оказался не из приятных. Когда мы приближались к гнезду, он, сердито взмахивая крыльями, дерзко устремлялся навстречу.

По соседству жила и семья песцов, которые часто тявкали на нас. Ночью, вероятно, мучимые бессонницей, они с тявканьем метались по тундре, не давая и нам спать.

Однако вскоре соседи привыкли к нам и уже не проявляли прежней враждебности. Канючонок позволил даже фотографировать себя. Песцы стали подпускать нас к себе метров на двадцать. Усевшись вокруг норы, они молча наблюдали, как мы работаем, или затевали какую-нибудь игру.

Уже в первые дни нашего пребывания здесь я заметил, что породы, из которых сложена верхняя часть красноцветной толщи, чередуются в разрезе закономерно, отражая последовательность наступлений на сушу и отступлений от нее древнего триасового моря, или, как говорят геологи, трансгрессий и регрессий бассейна. Выяснив механизм этих трансгрессий и регрессий, нетрудно было определить, когда возникали благоприятные условия для существования фауны, и найти прослойки пород с ее отпечатками. Вот здесь-то я и взял реванш. Из двадцати четырех точек с фауной мною было найдено не менее двадцати. Леша лишь завистливо вздыхал, теряя свою былую славу. Правда, и он нашел точку с таким множеством филлопод и такой прекрасной сохранности, что мы с Борисом только ахнули. Были найдены в большом количестве и отпечатки растений. Нам удалось сделать даже такую редчайшую находку, как отпечатки капель дождя, прошедшего 220 миллионов лет назад, что несколько примиряло нас впоследствии с дождливой погодой. В толще мы обнаружили чешуйки и зубы ганоидных рыб, потомками которых являются современные осетровые, и копролиты древних земноводных животных — стегоцефалов. Все это указывало на то, что условия, в которых отлагались осадки верхней части красноцветной толщи реки Идолов, были сходными с условиями осадконакопления в нижнетриасовую эпоху в бассейне реки Сыни. В шлифах, изготовленных из копролитов с реки Сыни, была обнаружена чешуя только ганоидных рыб. У стегоцефалов, живших двести с лишком миллионов лет назад, как говорится, губа была не дура: они предпочитали вкусных ганоидов костистым кистоперым рыбам.

На Сыне было установлено, что среди пород континентального происхождения встречаются в виде отдельных прослоев и породы, образовавшиеся в прибрежно-морских условиях. Из этого был сделан вывод, что триасовые отложения Северного Приуралья образовались в зоне перехода континентальных отложений в морские, и поэтому можно ожидать накопления меди. Одна из наших задач и заключалась в проверке этого предположения. На Сыне анализы не подтвердили присутствия меди, и нужно было прощупать отложения триаса севернее, на реке Идолов.

Мы, конечно, просматривали все породы, в особенности песчаники. Была уже описана почти треть верхней части красноцветной толщи, а меди все не было. Наконец у меня отчетливо оформилась мысль, что мы ищем не там, где нужно, Я снова попытался представить себе геологическую обстановку в конце пермского и в начале триасового периода. Весь Урал охватили тогда новые горообразовательные процессы. Мощные силы ломали земную кору, вызывая из глубин приток магмы, поднимая и сминая пласты осадочных пород. Эти силы были столь велики, что даже монолитную Сибирскую платформу рассекли глубокие трещины, по которым хлынула магма. Только Русская платформа выдержала этот натиск, «отделавшись») лишь небольшим смятием своего мягкого чехла осадочных пород, покрывающих ее кристаллическое основание. Словно назло Плутону, поднимавшему Урал, платформа начала даже опускаться, как будто за тем, чтобы, укрывшись морем, залечить полученные в борьбе раны.

Район реки Идолов был в это время на краю платформы и тоже опускался. С севера, медленно и осторожно разведывая путь своими передовыми лагунами, начало наступать море. Одна из таких лагун образовалась в районе реки Идолов.

Но Плутон не сдался. Бессильный помешать опусканию самой платформы, он направил всю свою ярость на ее окраины. В борьбе побеждала то одна, то другая сторона. Воды лагуны то наступали на материк, то отступали от него.

В борьбе двух противоположных сил и отлагались осадки верхней части красноцветной толщи реки Идолов. Ход этой борьбы и запечатлели породы. Одни из них были серого и темно-серого цвета, с большим количеством растительных остатков, иногда с тонкими прослойками углей и со стволиками хвощей, находящихся в прижизненном — вертикальном — положении. Эти породы образовались в континентальных условиях. Другие породы, представленные различными песчаниками, содержали только растительный мусор, а на их поверхности нередко можно было видеть следы волноприбойной ряби, говорившие о том, что песчаники образовались из прибрежных отложений лагуны. Третьи породы были представлены темно-красными аргиллитами и алевролитами с прослойками мелкозернистых песчаников, нередко тоже красноватого цвета. Слои таких пород не содержали никаких растительных остатков. Это-то и есть отложения самой лагуны, и медь нужно было искать именно в них.

Теперь все свои усилия мы направили на обследование лагунных пород, особенно песчаников. И о радость! В мелких трещинках, рассекающих лагунные песчаники, обнаружились зеленовато-синеватые налеты, похожие на окислы меди.

Река Идолов со своими скалами и грозными порогами уже не казалась нам столь злой и мрачной. Она представлялась нам просто ворчливой старушкой, которая только пугает ведьмами и чертями своих внуков, а на самом деле очень любит их. И если раньше мы награждали реку такими эпитетами, как «чертова» и «проклятущая», то теперь стали называть ее Идолихой, вкладывая в это даже некоторую долю любви.

«Медная горячка» продолжалась несколько дней, и только тогда, когда все наши мешки оказались заполненными образцами песчаников, мы вспомнили, что располагаем всего лишь двумя рейсами вертолета, и стали собирать образцы более тщательно.

К концу августа верхняя часть красноцветной толщи была описана, и мы с удовольствием подвели итоги: двадцать семь точек с фауной, причем по всему разрезу толщи — от самых нижних ее горизонтов до самых верхних — четыре точки с остатками рыб, около трех десятков точек с флорой и, конечно, медь! Вдобавок к этому была найдена челюсть крупного стегоцефала и отпечаток какой-то оригинальной водоросли.

27 августа, когда исполнилось ровно полтора месяца нашего пребывания на Идолихе, мы устроили праздничный ужин.

После ужина помечтали о том, что, может быть, наши находки послужат толчком к открытию месторождения меди и на том месте, где находится наша палатка с коптящей свечой, раскинется поселок, залитый морем электрического света, и вместо тявканья песцов да криков канюков будет слышно мощное гудение различных машин. А там, где мы, лязгая зубами от холода, перетаскивали лодки через перекаты, вознесутся ажурные мосты, по которым, постукивая на стыках, побегут эшелоны с рудой.

И в холодной палатке становилось как будто теплее, и дождь казался не таким уж унылым, а ветер не таким свирепым.

Везде друзья!

К 30 августа мы преодолели последние три километра маршрута по реке Идолов. На всех перекатах пришлось устраивать каналы. Последующие два дня ушли на разборку образцов, их окончательную упаковку и на подготовку к нямдинскому маршруту.

У нас теперь были описаны разрезы перми и триаса по Силове — в самом восточном районе Северного Приуралья и по реке Идолов, находящейся в 80–90 километрах по прямой от Силовы. Предстояло, хотя бы вкратце, описать еще промежуточный — нямдинский — разрез и попутно осмотреть небольшие обнажения по реке Надоте, протекающей между Идолихой и Нямдой. Всего нужно было пройти около 80 километров, а до прибытия вертолета оставалось всего двенадцать дней. Так что работать предстояло напряженно.

2 сентября мы бросили прощальный взгляд на наш лагерь и тронулись в путь. Вначале мы шли по долине и чувствовали себя неплохо, хотя уже после первого же километра всем нам стало жарко. Но вот кончилась удобная дорога, и мы взяли направление через водораздел к Надоте, до которой было четыре километра. Сразу же мы попали в такие заросли ивняка, что уже через час пришлось сделать привал.

Непролазные заросли сменялись то вязкими, то кочковатыми болотами, и каждый шаг давался с большим трудом. Первые два километра мы изощрялись в проклятиях, но потом у нас и на это не хватало сил. Только к двум часам дня, полумертвые от усталости, мы вышли к реке Надоте.

Но капризная фортуна одарила нас своей лучезарной улыбкой, когда мы меньше всего этого ожидали. Не успели мы выкурить по папиросе, как из-за холма вдруг показался целый лес рогов, а затем и само бурое стадо оленей, которое с поросячьим хрюканьем устремилось к реке. Передовая группа оленей уже докатилась до реки и словно разбилась о нее — животные быстро рассеялись по кустам, а из-за холма выкатывались все новые и новые волны. Казалось, что ожила сама тундра и неудержимым потоком понеслась к реке. Но вот, наконец, показались последние олени, подгоняемые собаками, и четыре легкие ездовые нарты.

Это были оленеводы из Адзьва-Вома, которые, закончив летовку на побережье Карского моря, возвращались домой.

Велика и необозрима тундра. Но, путешествуя по ней, я нередко встречал знакомых. Бригадир оленеводов Иван Васильевич оказался братом хорошо знакомого мне адзьвинского председателя колхоза, а один из оленеводов познакомился с нами в прошлом году на реке Усе.

После взаимных расспросов мы погрузили свои рюкзаки на нарты, а сами налегке пошли по самому берегу реки, описывая встречающиеся обнажения, и девять километров по Надоте проделали сравнительно легко.

Вечером мы сидели в теплом чуме, ели ароматное оленье мясо и пили чай, слушая последние новости и обсуждая события, происшедшие в мире за последние пятьдесят дней. После ужина, уютно устроившись на мягких шкурах, мы впервые за много дней наслаждались концертом артистов московской эстрады, который передавался по радио.

Наутро, после завтрака, состоящего из вареного мяса, рыбы и масла, мы стали свидетелями одного из интереснейших зрелищ — ловли оленей.

У оленей в это время начинается гон, и самцы-хоры уже вступали в бои за обладание важенками. Чтобы не было кровопролития, оленеводы решили некоторым драчунам спилить рога.

Я раньше не представлял себе, как из трехтысячного стада полудиких оленей можно выловить полтора десятка намеченных. Но оленеводы хорошо знали свое дело. Выстроившись вдоль небольшой ложбинки, метрах в ста от чума, они криками «о-го-го-го-го-о!» заставили оленей бежать по этому стометровому проходу.

Мимо нас со скоростью курьерского поезда мчалась сплошная масса оленей, целый лес рогов. Взвились арканы, и уже через несколько секунд пять быков тщетно трясли головами, пытаясь освободиться. Ловкость, с какой оленеводы выловили нужных оленей из сплошного, мчащегося мимо них потока, была просто непостижимой. Каждый из оленеводов, быстро перебирая аркан, подбирался к оленю и, схватив его за рога, одним быстрым движением валил на бок, а затем спиливал рога. Лишившись своего «турнирного» оружия, хоры долго трясли головами и, уже притихшие, возвращались в стадо. Прогнав таким образом несколько раз все стадо, оленеводы быстро выловили всех нужных животных.

Вскоре мы на четырех оленьих упряжках взяли куре на Нямду. Как только отъехали от реки, начались ивняки, которые даже олени преодолевали с большим трудом. Несмотря на то что на каждых нартах ехало два человека, а везли их шесть самых сильных быков, мы были вынуждены останавливаться через каждые полтора километра, чтобы дать животным передышку. Они тяжело дышали, а некоторые даже ложились.

Оленеводы время от времени удивленно спрашивали, как мы здесь хотели пройти с грузом. Мы только пожимали плечами и говорили, что не знаем как, но прошли бы обязательно. Оленеводы с сомнением качали головами. Как объяснить им, что, может быть, именно за этой стеной кустов нас поджидает нечто такое, что, словно яркий луч, осветит неясные для нас вопросы, а разрозненные, отдельные, ничего не говорящие факты вдруг встанут в стройный ряд умозаключений, взаимно объясняя и дополняя друг друга. Как объяснить, что та минута, когда находишь что-то новое или важное для науки, стоит многих часов любого физического напряжения? Мне кажется, что, для того чтобы понять все это, надо быть геологом. Но у других людей другая работа и другие радости, связанные с ней.

Нямда

К полдню мы были уже на Нямде. Я велел ребятам разжигать костер и ставить кастрюлю с водой для ухи, а сам, наладив спиннинг, занялся ловлей рыбы. Оленеводы были очень удивлены, когда после второго же броска блесны уже трепыхался на берегу солидный хариус. За полчаса я поймал еще шесть штук. Оленеводы, ловившие рыбу только сетями и неводами, были в восторге от спиннинга.

Угостив оленеводов ухой, мы последний раз сфотографировали их и распрощались.

По описаниям геологов, побывавших в низовьях Нямды, выходы песчаников нижней части красноцветной толщи были здесь точно такими же, как на реке Идолов. Поэтому я собирался лишь мельком просмотреть их, а основное внимание уделить более высоким горизонтам этой толщи, обнажающимся в четырех километрах выше по реке.

Действительно, породы здесь были точно такими, как на Идолихе, и только в одном месте встретились какие-то необычные песчаники. Лупа у меня была в рюкзаке, поэтому я отбил несколько образцов этих песчаников, сунул их в карман и прошел дальше. Километра через четыре мы устроили лагерь, и тогда я просмотрел в лупу эти образцы песчаников. Трудно было поверить своим глазам — они были почти чисто кварцевыми!

Откуда взялись эти чистые кварцевые песчаники среди отложений так называемого полимиктового состава?. Как могли образоваться эти песчаники? Почему они вдруг оказались в самой середине тысячеметровой толщи полимиктовых песчаников? На все эти вопросы я не мог найти ответа.

На другой день, оставив Лешу искать филлопод в обнажении близ лагеря, мы с Борисом налегке вернулись к этим загадочным песчаникам. Да, ошибки не было. Это оказались чистые кварцевые песчаники голубоватого, желтоватого или почти белого цвета. Даже по внешнему виду они резко отличались от вышележащих песчаников красноцветной толщи.

Я долго вспоминал, где я видел нечто подобное, и наконец вспомнил. Точно такие же породы, представленные песчаниками и гравелитами, залегали в самом верху угленосной толщи на Большой Сыне. Но почему они здесь, на Нямде, попали в середину красноцветной толщи? А к красноцветной ли толще относятся нижележащие отложения, обнажающиеся ниже по реке? Это были уже далеко не праздные вопросы. Если песчаники ниже по реке относятся к красноцветной толще, то тогда угленосные отложения здесь на большой глубине. В противном случае угленосная толща лежит почти на поверхности.

Мы подробно описали все песчаники, отобрали образцы и, слегка возбужденные, вернулись в лагерь, где Леша уже варил уху.

Через два дня мы отправились дальше ко второму выходу верхней части красноцветной толщи, расположенному в двенадцати-тринадцати километрах от первого. Несмотря на то что по берегам реки были протоптаны оленьи тропинки, нам приходилось отдыхать через каждые пятнадцать-двадцать минут, так как мы буквально сгибались в три погибели под образцами песчаников, В полдень мы сделали привал на обед в небольшом каньоне. В верхнем конце каньона было два водопада высотой около двух метров каждый.

Для обеда решили наловить рыбы. В первой же яме у второго водопада за блесной кинулись сразу пять хариусов. При таком обилии рыбы мы стали выбирать хариусов средней величины, так как они наиболее вкусны, а крупных бросали обратно в воду. Наконец дежуривший «по кухне» Леща стал придирчиво осматривать уже и средних хариусов, выбирая наиболее жирных. Он с сосредоточенным видом тыкал трепещущим рыбкам пальцем в живот.

Уху решили сделать «двухступенчатую». Вначале сварили бульон из голов, хвостов и печенок, а затем в него бросили туловища рыб. При таком способе варки бульон получается значительно вкуснее.

Ночью я проснулся от холода. Выглянул из палатки — кругом все бело от инея. Вслед за мной вылез Леша. С ворчанием он надел меховые штаны и снова с головой влез в мешок. Все прибрежные лужи замерзли, а у берегов реки образовалась кромка льда.

После завтрака Борис с Лешей отправились на следующую точку, расположенную на водоразделе Нямды и Нямдо-Юнко, чтобы отнести туда часть образцов, а заодно разведать путь. Я остался описывать обнажение.

Работать было очень холодно. Особенно мерзли руки и нога, Время от времени приходилось разжигать костер и отогреваться.

Ребята вернулись поздно вечером, усталые, но довольные. К ночи немного потеплело. Но наутро вместо осенней желтовато-бурой тундры перед нами предстала белая пустыня, а снег все валил и валил крупными тяжелыми хлопьями, хороня нашу надежду описать оставшиеся обнажения. К счастью, пока мы варили завтрак и собирались в путь, снег перестал.

Тундра как она есть

И снова наш маленький отряд вытянулся цепочкой по тундре. Снова заросли карликовой березки, ивняка и чавканье болотистой почвы. Нам повезло: мы встретили воргу — нартовую дорогу, по которой идти гораздо легче, и к обеду были у озера. Описав обнажения на нем, на следующий день отправились на Надоту.

От озера до Надоты около двадцати километров — нам предстоял самый длинный переход. Погода в этот день была на редкость скверной.

Мы шли. Шли, часто спотыкаясь и падая, путаясь в зарослях, еле переставляя ноги на болотах. Мы переходили вброд ручьи, равнодушно наблюдая, как вода набирается в рваные сапоги, почти ползком преодолевали крутые склоны.

Кругом расстилалась тундра. Но это была не летняя тундра, ласкающая взгляд своей зеленью, а осенняя — бурая, с белыми пятнами снега в тусклой серой дымке. Низко проносились темные тяжелые тучи, которые то поливали нас дождем, то посыпали снегом. Но мы, насквозь мокрые, грязные, все шли и шли.

Временами над нами пролетали последние треугольники журавлей, проносились запоздалые стайки мелких птиц. Подгоняемые наступающим с севера холодом, птицы летели к теплу и солнцу — на юг.

А мы шли на север, навстречу ветру и тучам, шли к нашей дорогой реке Идолов, к той точке, куда за нами должен был прийти вертолет.

Мы шли, то молча сжав зубы, то громко ругаясь и проклиная все на свете, но шли. Не идти было нельзя.

Несмотря на отчаянные усилия, добраться до Надоты в этот день не удалось: даже после девяти часов непрерывной ходьбы мы были еще в трех километрах от нее. Солнце давно скрылось за горизонт, стемнело, и продираться сквозь заросли стало опасно.

На ночлег остановились у одного из ручьев, текущих в На-доту. К вечеру ударил такой мороз, что мы с трудом закоченевшими руками установили палатку. В очистившемся от туч небе ярко блестели звезды и всеми цветами радуги переливалось северное сияние.

На следующий день мы быстро дошли до Надоты, и уже к вечеру перед нами была хмурая, посыпаемая дождем река Идолов. Наша экспедиция закончилась.

Еще два дня мы разбирали и упаковывали снаряжение, готовясь к прибытию вертолета. Четырнадцатого сентября мы весь день с надеждой взирали на небо, но вертолет не прилетел. Ночью начался снегопад. К обеду снег сменился дождем, и никакой надежды на улучшение погоды не было. Высказав десятка полтора всевозможных вариантов в отношении погоды на завтра, мы поели ухи и полезли в спальные мешки.

Шестнадцатого мы все проснулись рано, но никто не вылез из палатки: по ней гулко барабанил дождь. Надежда попасть в этот день в Воркуту угасла.

Вылезать из палатки не хотелось, да и незачем было, спать тоже не хотелось, читать было нечего. Я грыз сухари и думал. Думал о том, что у меня сейчас есть материал по перми и триасу всего Северного Приуралья и не хватает только данных по одному, самому южному району — району Верхней Печоры. Я уже прикидывал, какие привести доводы, чтобы поехать туда на следующий год. Я так ушел в свои мысли, что даже не заметил, как расчистилось небо, и с первым лучом солнца мы услышали такой желанный гул вертолета.

И вот снова мы смотрим сверху на тундру, которая еще раз сменила свой ковер. Теперь это почти сплошное белое покрывало с редкими бурыми пятнами. Здесь, в Заполярье, наступала зима.

Прощайте, вольные просторы! До будущей весны!

Фото



Пороги на реке Хальмер-Ю 


 Прямоугольники превратились в вездеходы


Камень-палетка у реки Тальма-ю


Река Идолов в среднем течении


Бургомистрята на скале над рекой Идолов


Канючонок в гнезде


В путь на реку Нямду

Т. Щербаковская
ПО ЧЕРНЫМ ЗЕМЛЯМ


Очерк

Рис. Н. Михайлова


Из Астрахани в Нарьан-Худук

Машина бежала сильно и уверенно, изредка подрагивая на неровностях дороги, и тогда бочки постукивали о борта: гулко — та, что с бензином, железная, глухо и коротко — деревянная с водой. Мы лежали на ящиках, расстелив на них спальные мешки, и видели только небо — густо-синее, светлеющее книзу. После дневной жары земля долго еще отдавала тепло, и оно вместе с тончайшей пылью и горьковатым запахом полыни струилось из щелей кузова.

— Да, не повезло, — вздохнул Евгений.

Он, видно, продолжал какой-то мысленный разговор. Мы все, конечно, подумали о нашей начальнице отряда.

Сергей, лежавший возле кабины, только передернул плечами. Он вообще не отличался разговорчивостью.

— Вот отряд Олега Николаевича — это да! — снова начал Женя через несколько минут. — Вывший фронтовик, помните, приходил к нам на кафедру? Вот к нему бы попасть…

Снова помолчали. Быстро темнело. Сильнее запахло полынью.

Я приподнялся на локте. Бескрайняя степь уходила за горизонт и там терялась в вечерней дымке. Внезапно по дороге впереди машины побежали две светлые полосы. Это шофер Вася включил фары. Рядом с ним в кабине сидела Елена Сергеевна — наша начальница.

Вытягиваясь снова на спальном мешке, я глубоко вздохнул.

— Ничего, Женя, в прошлом году Сергею хуже пришлось — у него в отряде были одни девчата.

И почему, в самом деле, обязательно должно быть плохо, если начальник женщина? Может быть, совсем даже не будет плохо.

Звезды появились как-то неожиданно, все сразу. Небо ожило, углубилось, появилась перспектива. Вот уже целый день едем мы по Черным землям. В Москве они представлялись мне в виде антрацитово-черной равнины, хотя я хорошо знал, что название «черные» они получили вовсе не из-за цвета почвы. Летом они золотисто-дымчатые. Золотистые — злаки, дымчатая — полынь. А вот зимой, говорят, они зеленовато-серые. Но не черные.

— Слезай, приехали!

Машина остановилась у низкого белого домика с маленькими окнами. Впереди виднелось еще несколько таких же домиков. А вокруг — темная, душная степь. Тихо. Это поселок Нарын-Худук. В нем расположено Управление Госфондом зимних пастбищ «Черные земли», и здесь будет находиться база нашей экспедиции. Слезать не хотелось. Мы так устали, что устроились спать прямо в кузове машины.

Разбудил нас, конечно, Евгений. Он ворчал, что отлежал себе ухо, что мы всю ночь его толкали, что давно пора вставать и, что самое главное, на горизонте он видит лес.

Вставать было совсем не пора. Солнце только чуть приподнялось над горизонтом. Было тихо и прохладно.

Посмотрев туда, куда показывал Женя, мы и вправду увидели нечто, весьма похожее на лес. Пока протирали глаза и потягивались, Женя быстро свернулся калачиком на наших местах и мгновенно заснул. Нам с Сергеем не оставалось ничего другого, как обругать его, одеться и идти смотреть лес, особенно привлекавший тем, что я ничего о нем не слышал.

Объект нашего любопытства оказался гораздо ближе, чем можно было предположить. Вот уже видны крупные пышные кусты, отливающие багрянцем утреннего солнца. Интересно, что это такое? Не могу удержаться и что есть духу бегу к ближайшему кусту. Он высокий, не меньше трех метров, и весь осыпан пушистыми розово-фиолетовыми кистями цветов. От них тянет легким медовым запахом. Местами роща прерывается высокими барханами мелкого золотистого песка. А вот кусты пониже. Вместо ветвей и листьев — голые членистые плети, как у хвоща.

Мы взяли с собой несколько веток.

За завтраком сначала молчали. Елена Сергеевна осторожно рассматривала нас.

— А он похож на сирень, — прервал молчание Евгений, — только цветочки помельче. Как он называется?

— Это тамарикс, — охотно ответила Елена Сергеевна, явно довольная поводом завязать беседу. — Тамарикс — кустарник из семейства тамариксовых. Листья у него видоизменились в чешуйки, а их функцию выполняют зеленые веточки.

Далее мы узнали, что у нас тамариксов насчитывают от 15 до 25 видов, но точно установить их число затруднительно, так как из-за перекрестного опыления у них возникает много гибридных форм с переходными признаками. Этот по-латыни называется тамарикс рамозиссима, то есть многоветвистый.

Пока мы завтракали, погода как-то непонятно изменилась. Как будто все было то же: желтая степь и безоблачное голубое небо. И все же что-то произошло. Ах, вот что — поднялся ветер. Он гнал по единственной широкой улице песчаную поземку, с удивительной быстротой и настойчивостью навевая барханчики у домов. Тончайший песок, миллионы раз перевеянный, задувался во все щели, проникал в помещение, в ящики с оборудованием и продуктами, скрипел на зубах, прилипал к влажному телу. Это сущий бич. Со временем, правда, мы к нему привыкли.

Мы и наши задачи

Несмотря на разницу в характерах, мы дружили давно, с первого курса: молчаливый картограф Сергей, непоседливый геоморфолог Евгений и геоботаник — я. Мы охотно согласились принять участие в работе экспедиции на Черных землях, так как Евгения давно привлекали Бэровские бугры, Сергея — картирование равнины, а меня — растительность полупустыни. Экспедиция в этих местах работала второй, и последний, год, но мы ехали впервые. В прошлом году туда выезжали пятикурсники, теперь они уже окончили университет и разъехались кто куда.

В задачу экспедиции входила подготовка почвенно-геоботанической карты большого массива зимних пастбищ — Госфонда «Черные земли» в Калмыцкой степи. Завершить эту работу предстояло теперь нам.

Огромные пространства равнинных полупустынных пастбищ Западного Прикаспия — величайшая ценность для отгонного животноводства нашей страны.

Понятие «пастбище» обычно связано с представлением о сочном зеленом луге, по которому в летние дни не спеша бродит скот. На зиму его переводят в стойла. Но на Черных землях (так они названы потому, что в этих местах почти не бывает снега) все наоборот: стада здесь пасутся зимой. А летом по равнинам Западного Прикаспия гуляет лишь ветер. Можно ехать на машине и день, и два и не встретить ни единой живой души. Из-за жары и недостатка воды в летние месяцы пастбища пустуют, они как бы отдыхают и набираются сил. Зато с наступлением холодов начинается оживление. С горных склонов Дагестана, из Грузии, Ставрополья, Волгоградской и Астраханской областей сюда начинают прибывать многочисленные отары овец. Сотни километров идут они по специальным скотопрогонным трассам, обеспеченным водопоями, кормами и ветеринарным надзором.

Однако на Черных землях овцы пасутся далеко не «не спеша». При разреженном полупустынном травостое им надо успеть подкормиться за короткий зимний день. Поэтому по пастбищу они передвигаются быстро, отыскивая наиболее сытные участки. И бывают дни, когда стада успевают пройти десятки километров.

В редкие снежные зимы, когда корм скрыт под снегом, овец подкармливают сеном и защищают от холодных ветров. На эти случаи создают страховые запасы сена, изготовляют специальные щиты и загоны.

Почти вся северо-западная часть Прикаспийской низменности выделена в Государственный фонд зимних пастбищ; река Кума разделяет его на Черные земли — севернее реки и Кизлярские пастбища — южнее ее.

Работать предстояло двум отрядам: «северному» — Олега Николаевича и «южному» — нашему. Рациональное использование этих обширных богатейших равнин требует детального изучения их, и прежде всего подготовки почвенно-геоботанических карт, сведений об урожайности пастбищ и многого другого. Завершающим этапом нашей работы должна быть так называемая паспортизация пастбищ. В паспорте каждого землепользования нужно было подробно указать — сколько и каких пастбищ и сенокосов имеется в данном хозяйстве, их урожайность, питательность, рекомендуемые сроки использования, мероприятия по улучшению и тому подобное. Все это должно было подтверждаться соответствующей картой участка.

Кроме нас троих, Елены Сергеевны и Васи Сурова шофера, в отряде был еще Миша Маленький. В прошлом году, были два Миши: Большой почвовед и Маленький — рабочий.; Большой в этом году не приехал, нового почвоведа мы ждали позднее, а за Маленьким так и осталось это имя., И, конечно, был еще Аркашка — наш ГАЗ-51. Он часто вызывал Васино недовольство своей прожорливостью — пил много бензина и масла. Вася объяснял это сильной жарой и неважными степными дорогами.

Того, кто воображает, что экспедиционная работа на автомобилях напоминает занимательные прогулки по курорту, надо сразу разочаровать. Работа начинается с первого поворота колеса. В оборудовании должен быть строгий порядок. Каждая вещь всегда должна находиться на определенном месте, в противном случае можно часами копаться, терять время, злиться и раздражать других. Участники экспедиции тоже имеют свои постоянные места.

Через несколько дней в пути нам был устроен шутливый экзамен.

— Где располагается бочка с водой?

— Сзади справа.

— Бочка с бензином?

— Сзади слева.

— Начальник отряда?

— Впереди справа.

— Шофер?

Когда кто-то ответил «под капотом», Вася не на шутку обиделся.

Лопата? Сзади с кизяком. Крупа? В заднем левом ящике. Образцы? В заднем правом. И так далее.

Снова мы в пути. Убегает назад степная дорога. Две глубокие колеи. По ним надо очень точно вести колеса, иначе начнешь трястись по кочкам. А это не так уж приятно.

Картограф, он же Сергей, сидит в кабине и прокладывает по карте маршрут. Еще с утра Елена Сергеевна наметила с ним трассу на день. По ее требованию «Спидометр!» Сергей выкрикивал из кабины отсчеты прибора, нужные для отметки в полевом журнале.

Елена Сергеевна ухитряется на ходу записывать в полевой журнал, держа его на весу. Опыт показал, что, если журнал класть на что-нибудь, выходят одни размашистые каракули.

Евгений отмечает что-то в своем дневнике. Он пытается различить рельеф на этой ровнейшей поверхности и даже спорит с Еленой Сергеевной — увалистый он или холмисто-волнистый.

Я наблюдаю за бегущей равниной и тоже стараюсь что-нибудь записать, но пока получается плохо. Строчки едут вбок. а на кочках подпрыгивают вместе с машиной, так что потом трудно их разобрать.

Довольно часто делаем остановки. На больших стоянках, называемых станциями, производим полный объем работ: копаем глубокую яму — почвенный разрез, берем образцы почв, составляем полное описание растительности, собираем гербарий, выстригаем траву для взвешивания и определения урожайности. До приезда почвоведа описанием почв будет заниматься Елена Сергеевна.

Сначала мне показалось, что здесь очень бедная растительность — ковыль, типчак, полынь. Но когда начал составлять первое описание, набрался порядочный список. Лишь внешне похожи эти сухие желто-бурые злаки. Вот дерновинки с недлинными, торчащими, как щетка, листьями и тонкими однобокими метелками. Это типчак, или овсяница бороздчатая. А вот длиннолистные, колеблющиеся под ветром ковыли. На легких почвах обычен ковыль-волосатик, или тырса, на более тяжелых — ковыль сарептский. Волосатик — коварный ковыль. Нам еще от него достанется.

Перед нами открывался новый, интересный, совсем необычный мир. Где-то южнее были пустыни, севернее — степи, а здесь расстилалась полупустыня. Не степь, и не пустыня, и не механическая смесь того и другого, а особая природная зона со своими собственными закономерностями.

Ночлег в степи

Солнце опустилось низко, и во встречном ветре почувствовалась прохлада. Пора было подумать об отдыхе. Очень хотелось есть, пить, спать — все одновременно. Как только съехали в сторону от дороги и расположились на относительно ровной площадке, Елена Сергеевна распределила между нами обязанности: Вася готовил «ко сну» Аркашку, которого нужно было осмотреть и поддомкратить; Миша Маленький разводил костер; Елена Сергеевна взялась готовить ужин, а мы втроем расставляли палатку.

— Палатку? Это мы мигом, — взъерошил хохол Женя, — это мы враз. — И он потянул за веревку. При этом «враз» вылетели два колышка, вбитых мною с другой стороны. Пока я возился, забивая их снова, вырвались Женькины колья. Палатка обрывалась несколько раз. Сопя и вздыхая, возились в сгущающейся тьме, пока наконец натянули упрямое жилище.

Аппетитные запахи доносились от костра. Мы еле дождались зова к ужину.

— Прежде чем приступить к еде, — обращаясь к нам, начала Елена Сергеевна, — я должна предупредить вас кое о чем. Во-первых, будьте очень осторожны с огнем. Достаточно одной искры, чтобы спалить огромные пространства пастбищ. Надо обязательно окопать то место, где собираетесь разводить костер, и все время следить, чтобы не разлетались искры. Учтите, у нас много бензина. Во-вторых, не надейтесь, что я соглашусь быть у вас стряпухой. Это только на первые дни. Сейчас мы установим дежурства и будем их соблюдать до конца экспедиции. А теперь прошу к столу.

В тот вечер мы отдали должное вкусному ужину. Не заметили даже, как опустошили ведро. Сидели сытые, довольные, глядя в костер, где еще тлели кизячьи угли.

И вот, пока мы предавались заслуженному отдыху, к нам пожаловали первые гости, и, надо сказать, весьма неприятные. Совсем рядом с моей ногой деловито прошагал прямо к костру большой мохнатый паук. С другой стороны подбирался второй такой же. Все зашевелились. Елена Сергеевна привстала, подцепила паука палочкой и толкнула в угли.

— Говорят, если раздавишь тарантула, — сказала она тихо, — обязательно придет его парочка, так что, если не хотите встречать этих незваных гостей, не давите их около себя.

Женя не утерпел и, несмотря на полный желудок (он только что жаловался, что объелся и потому не может убирать посуду), стал гоняться за тарантулами, ловко протыкая их палочками и насаживая вокруг костра. Потом с удовольствием потер руки и оглядел своих поверженных врагов. Некоторые из них еще отвратительно корчились.

— Они любят тепло, — говорила Елена Сергеевна, — поэтому и идут к костру, забираются в палатки, в дома. Здесь их что-то особенно много. В прошлом году мы однажды остановились на солонце, думали, там не может быть тарантулов, ведь они живут в земле, а солонцовый горизонт твердый. Расположились, разбили палатки. Ночью я проснулась, посветила фонариком и, представьте, обнаружила десятка два тарантулов на стенках палатки. Не помню, как выбралась наружу. С тех пор я сплю на машине — как-то спокойнее.

— А все-таки, почему их оказалось так много на солонце? — спросил Женя.

— Солонцовый горизонт образовал своего рода крышу над порками тарантулов. Если идет дождь, вода не проникает вглубь. Дежурные, — перебила себя Елена Сергеевна, — все вымыть, убрать и быстро — в постель! — С этими словами она легко впрыгнула в кузов и там затихла. Мы же долго и осторожно залезали в палатку, освещая все вокруг карманными фонариками и пугая друг друга тарантулами. Однако ночь прошла спокойно. Спали как убитые до самого утра.

Проснулся я от крика снаружи:

— Борис, это ты выбросил моих пауков? Я знаю, что это ты! Выходи, соня полупустынная!

Выползаю из палатки. Утро чудесное. Протерев глаза, смотрю в сторону костра. От тарантулов действительно мало что осталось. Одни животы на палочках.

— Чудак ты, — говорю, — мне и смотреть-то на них противно. Тем более отрывать их мохнатые ноги, да еще ночью.

Солнце недавно поднялось и освещало равнину косым лимонно-желтым светом.

Миша Маленький копал яму, поплевывая на ладони. Сергей возился у костра. Проспал я, однако.

За завтраком Елена Сергеевна несколько раз поглядывала на Евгения и наконец заговорила:

— А знаете, Женя, я, кажется, догадываюсь, кто похитил ноги у ваших пауков. Хотите, покажу?



С мисками в руках отошли они в сторону, и вскоре к нам донеслась Женькина брань по адресу неизвестных еще нам врагов, лишивших его интересной коллекции. Женя долго разглагольствовал, обращаясь к кому-то на земле. Как выяснилось, это были просто-напросто муравьи. Им оказалось не под силу снять с «вертелов» толстые брюшки, и они старательно волочили куда-то в степь длинные мохнатые ноги тарантулов.

Много песков и мало воды

В тот день жара стояла особенно тяжелая и неподвижная. Запас воды собирались пополнить в Джанайских песках, где был хороший пресный колодец. После завтрака ополоснули бочку и поехали.

Вот и пески. Целые горы золотых барханов. Вася по малозаметной дороге, указанной Еленой Сергеевной, повел машину к колодцу, а мы пошли в барханы.

Нас поражала удивительная приспособленность растений к суровым условиям жизни на песках. Вот кияк, или песчаный овес. Он растет прямо среди бесплодного песка, а какие у него крупные колосья и какой толстый стебель! Его шнуровидные корни тянутся на несколько метров в стороны, укрепляя растение и снабжая его влагой. А вот вайда песчаная, высокая, как дерево, с желтыми крупными цветками. Она взбирается выше всех на голый, горячий песок.

Долго бродили, собирая растения, проваливаясь по щиколотку в раскаленный песок. Иногда на вершинах песчаных гряд встречали кусты тамарикса, закрепленные растениями-пионерами. Увлеченные сбором интересных экспонатов, мы не сразу услышали протяжные автомобильные гудки. Это Вася звал нас на помощь. Конечно, наш Аркашка застрял в песках. Бешено вращались задние колеса, извергая фонтаны песка и все глубже увязая.

Как мы ни старались помочь Аркашке — пытаясь вытянуть его или подкладывать под колеса все, что могли найти в нашем небогатом хозяйстве, — все наши усилия оказались тщетными. Только еще больше захотелось пить. Казалось, во всем мире не стало прохлады и воды.

— Вот что, ребята, — прервала молчание Елена Сергеевна, — кто может, берите ведра, пойдем к колодцу.



Этот поход надолго запомнился нам. Шли молча, экономя каждое движение. Елена Сергеевна шла впереди — она одна знала дорогу к колодцу. Сзади шли мы с Сергеем, неся по ведру. Остальные ждали у машины. Молодец все же наша Елена Сергеевна, она умудрялась даже шутить, подбадривая нас.

Долгожданный колодец оказался просто дырой в песке, Ни сруба, ни ограды. Дрожащими от нетерпения руками вытянул я первое ведро. Разве было нам дело до того, что вода оказалась подозрительно мутной и отдавала затхлостью? Только напившись до слез, мы заметили, какую дрянь пьем.

Ошибаться могут и опытные путешественники. Среди многих дорог мы, оказывается, выбрали ту, которая вела к заброшенному колодцу. Назад шли с трудом, удерживая бульканье воды в желудках. Ведра казались наполненными камнями — так они были тяжелы. Сбоку от тропинки, по которой мы шли, тянулась старая полуразвалившаяся изгородь. Когда-то она служила, наверное, защитой для овец от зимней непогоды. Эта неожиданная находка спасла нас. Подкладывая прутья под колеса Аркашке, мы с трудом выбрались из надолго запомнившихся Джанайских песков. Через час уже подъезжали к хорошему пресному колодцу, с новеньким срубом и ведром на цепочке. Наша бочка снова наполнилась вкусной пресной водой.


Мы давно мечтали добраться до южной границы нашего участка — до реки Кумы. Хотелось искупаться, набрать пресной воды, выполоскать просоленные ковбойки. И вот скоро мы у цели.

— Сейчас будет интересный колодец, — сказала Елена Сергеевна, — посмотрим, сумеете ли вы его потушить.

Мы не обратили внимания на это странное замечание, а может быть, просто не разобрали слов, отнесенных встречным ветром.

Впереди, в стороне от дороги, показалась небольшая группа людей, сидевших у костра. Машина остановилась. Ожидая, пока вскипит чайник, мужчины не спеша покуривали. Знакомясь с путниками, оказавшимися чабанами одного из недалеко расположенных колхозов, мы не могли оторвать глаз от необыкновенного костра: чайник закипал над водой, стекавшей из короткой толстой трубы. Она торчала прямо из земли, и вода горела легким, почти бесцветным пламенем.



Евгений слегка дунул на огонек.

— Тихо, — крикнул ему Вася, — задуешь!

— Задую? А как же его ветром не задует? — Женя ходил вокруг необычного костра, присаживался, трогал огонек пальцами.

В северной части Калмыцкой степи артезианские воды залегают глубоко и на вкус соленые. Здесь же они ближе к поверхности, пресные, но сильно газированы. Этот природный газ и горел над трубой, вода же отдавала тухлыми яйцами.

Когда стемнело, голубой огонек стал заметнее. Он как будто плясал выше воды, не касаясь ее, но и не отрываясь.

Когда великолепное тихое утро осветило наш лагерь, в блеске наступавшего дня все еще порхал над водой прозрачный живой огонек.

После завтрака отправились наконец на реку. Полотенец с собой не взяли, решили так обсохнуть. А мыло прихватили. Елена Сергеевна чему-то улыбалась. Мы уже знали такую улыбку и были настороже. Однако того, что произошло, предугадать не могли.

Вблизи Кумы много солончаков. Вот уже появились участки с влажной мягкой почвой и белесым налетом солей на поверхности. Растительность на них редкая, преимущественно сочные солянки. На самых злостных солончаках обычен солерос, мясистый, членистый, удивительно ярко-зеленый среди сухой степи. К осени солерос становится красноватым; если его стебель раздавить между пальцами, брызнет соленый сок. Цветки невзрачны, а вот плоды напоминают красивые цветы с яркими прозрачными лепестками. Солянки трудно гербаризировать, особенно сочные. Положить в газетную бумагу — почернеют, покроются плесенью. Мы возили с собой промокательную бумагу и в нее закладывали растения. Несмотря на жару и большую сухость воздуха, они все равно плохо сохли.

Долго пробирались сквозь густой тростник. Местами он достигал трехметровой высоты. Нас начали покусывать затаившиеся в теплой тишине комары. Женя первый не выдержал:

— Елена Сергеевна, а скоро вода? Где же Кума?

— Здесь, вот она, — услышали мы невинный ответ.

Остановились. Сквозь поредевший тростник нашему взору открылось нечто вроде просеки, почва которой была словно припудрена налетом солей.

— Вот она, — лукаво повторила начальница. — Миша, давай копать здесь.

Ориентировав почвенный разрез по солнцу, чтобы оно освещало нужную нам стенку, мы стали по очереди долбить каменный грунт. Серая с прожилками солей почва плохо поддавалась лопате. Но мы работали отчаянно, вкладывая в удары всю досаду на себя, на несуществующую реку и даже на Елену Сергеевну.

— Вот что, — вкрадчиво сказала она, — вы на меня не сердитесь. Так вы лучше запомните Куму. А купаться будете в Волге, когда поедете за почвоведом. Между прочим, Кума не везде сухая. В прошлом году мы видели ее немного западнее Величаевки. Там — это река. — Вспомнив что-то, Елена Сергеевна рассмеялась. — Один студент решил даже прыгнуть в воду с берега и сразу увяз в черной грязи. Там по верху течет чистая вода, а под ней лежит вязкий ил.

Кума течет с северных склонов Большого Кавказа и в верховьях довольно бурная. Выбегая на Прикаспийскую низменность, она постепенно мелеет, разбирается на орошение и, не дойдя до Каспийского моря, совсем исчезает.

Немного о растениях

Закончив картирование юго-западного «угла» нашего участка, мы двинулись к северу. К сожалению, возвращаясь на базу из этого рейса, мы не успели поработать на самом сложном и отдаленном участке — юго-восточном, так как не хватило продуктов и бензина. На нашей рабочей карте этот участок условно отметили как белое пятно.

По дороге остановились возле участка ярко-зеленого травостоя, необычного на фоне соломенно-желтой степи. Пошли смотреть. Всюду низкорослый свежий типчак. Ничего больше. Ни полыней, ни мхов, ни лишайников.

— Здесь был степной пожар, — сказала Елена Сергеевна, — все сгорело и не возобновилось, кроме типчака, а он чувствует себя хорошо, даже пошел подрост из семян. Видите, какая сочная зелень. Полынь же очень медленно восстанавливается после пожаров — у нее корневая шейка высоко над землей и сразу повреждается огнем.

Часа через два невдалеке показалось сухое соленое озеро. Женя с Сергеем попросили разрешения сходить к нему, а мы с Еленой Сергеевной направились к поляне более темного оттенка. Мы оказались среди зарослей низких темно-зеленых кустарников, похожих на крошечные елочки.

— Это эфедра, или кузьмичева трава, еще ее называют хвойником, — говорила Елена Сергеевна, нагибаясь и трогая пальцами шершавый стебель. — Очень занятное растение из типа голосеменных, применяется в медицине. Давайте возьмем его в гербарий.

Осторожно, чтобы не повредить подземных частей растения, начал я откапывать стамеской упругую плеть. Она, извиваясь змеей, уходила под поверхность почвы и там ветвилась. Пот со лба капал в перерытую землю. Уже два, нет, три метра этой дьявольской плети отпрепарировано, а конца ей не видно. В некоторых местах от нее выходят на поверхность новые зеленые «елочки». Время идет. Начальство что-то пописывает в своем дневнике с безразличным видом.

Плеть мешает копать. Она хватает за ноги. Тогда я стал скатывать ее в большой круг, как канат, и лишь добавлял новые кольца, поливая их потом. Когда вернулись Женя с Сергеем, вопрос «кто кого», кажется, решался в пользу эфедры.

— Интересно, Елена Сергеевна, — спросил я, — есть ли вообще конец у этой кишки, или мне придется перерыть всю округу?

— Сколько метров нарыли?

— Да с десяток будет…

— Ну, тогда вполне хватит. Практически отрыть целиком весь куст невозможно — он без конца ветвится и занимает часто десятки квадратных метров.

Я вспомнил рисунки эфедры и ее описание в книжке. На деле она оказалась совсем не такой безобидной. Так практика обогатила мои теоретические дознания.

— Какой инструмент потребуется для следующего растения? — мрачно спросил я, перекидывая стамеску с руки на руку.

— О, ничего особенного. — Она огляделась кругом и обратила наше внимание на крупное ярко-зеленое растение. — Вот смотрите, знаменитое растение пустынь — верблюжья колючка. У нее длиннейшие корни, поэтому даже в самое жаркое время, когда кругом все высыхает, она сохраняет зеленый цвет и сочную листву. Вырыть ее еще труднее, чем эфедру. А вот и последнее растение на сегодня.



Мы подошли к крупному шарообразному кусту. Толстый одревесневший стебель прочно сидел в земле.

— Это солянка калийная. Теперь ее называют солянка русская, — объясняла Елена Сергеевна, — к осени она еще сильнее разрастается, ветвится и, когда созревают семена, отрывается от корня, подхватывается ветром и катится по степи, как огромный шар, рассеивая семена.

— Это и есть перекати-поле? — спросил Женя, с интересом разглядывая солянку.

— Да. Здесь много таких форм. Многие солянки, гипсолюбки и другие растения тоже осенью путешествуют по степи в виде шаров.

Елена Сергеевна подошла к кусту, взяла его двумя пальцами у основания толстого стебля и легко вытащила из земли вместе с поразительно маленьким корешком. Эта солянка — однолетняя. У многолетних перекати-поле, имеющих мощную корневую систему, корни остаются в почве, а надземная часть их так же отламывается у основания стебля.



С каждым днем степь все более выгорала. Небо тоже будто выцвело. На горизонте дрожит марево. Часто видим миражи и уже не удивляемся им. Они похожи: будто впереди расстилается широкое плоское озеро, а по его берегам стоят большие деревья и отражаются в воде. Поджидали почвоведа. Кто мог предвидеть, что этот субъект нарушит наши милые привычки…

Новый почвовед

В Астрахань поехали Женька и я. Предстояло выполнить немало поручений, а кроме того, встретить и привезти почвоведа. Он, конечно, окажется бледным, тщедушным и будет потрясен нашим загаром, нашим бравым видом.

Еще до рассвета выехали мы на Аркашке из Нарын-Худука. Свежий предутренний ветерок трепал наши выцветшие волосы и отросшие бородки. Удобно усевшись в кузове, мы с удовольствием вспоминали прожитый здесь месяц. Впереди — Астрахань, Волга, новые впечатления.

Почвовед должен был поджидать нас у багажной кассы. Мы немного запаздывали. Ничего, пусть поволнуется.

Оставив машину на привокзальной площади, пошли к кассе. Увы, у кассы не было Тщедушного. И вообще никого не было, кроме одинокой яркой девичьей фигурки, которую мы, по законам мужской солидарности, право же, не заметили. Пришлось отойти и справиться о приходе поезда. Да, поезд пришел уже с полчаса назад. Тщедушный тоже, видно, решил заставить нас подождать. И тут внезапная, страшная догадка заставила нас быстро переглянуться.

— Как фамилия почвоведа? — зловеще спросил я.

— Левченко, — уныло ответил Женя. — Левченко. Это может быть и Тщедушный, и Тщедушная…

Снова двинулись к кассе. На этот раз пестрая фигурка сама обратилась к нам.

— Простите, вы не из Черноземельской экспедиции?

— Допустим.

— Вы не за мной приехали? Я почвовед, Левченко. Ольга Левченко, с третьего курса биолого-почвенного. — И она с надеждой переводила взгляд с Женьки на меня и обратно. Видно, заждалась. Мы же, растерявшись, молча разглядывали незнакомку.

— Я сейчас, подождите, пожалуйста, — заговорила она быстро, боясь, наверное, что мы удерем. — Я сейчас, только возьму вещи.

С этими словами птичка упорхнула, а мы остались в каменной неподвижности около ее большого чемодана.

— Почвовед превзошел самые смелые ожидания, — обрел наконец дар речи Евгений, — ты заметил каблучки?

— Нет, я заметил кудри, — отвернулся я, — но, в общем, это одно и то же.

— Чемодан, — умилялся Женька, — нет, Борис, ты представь его среди кизяка и грязных ведер.

— А мы попробуем… — начал я, но в этот момент появилась Ольга с какими-то свертками и коробками.

Удивил нас и Вася. Вместо того чтобы оценить весь комизм положения, он вдруг осклабился, подскочил, схватил вещи, забросил их наверх и широким жестом распахнул кабину, приглашая девушку сесть. Мы с Женькой особенно ловко перемахнули через борт кузова. Ну что ж, это женское право выбирать место, пока дело не дошло до работы.

Однако через некоторое время машина остановилась, две тонкие ручки уцепились за борт, и наш новый почвовед оказался в кузове.

— Отсюда лучше видно, — как бы оправдываясь, сказала она, — и воздух свежее.

Сначала ехали молча, глядя в степь, бегущую на восток. Ветер трепал пеструю юбку и легкую косынку Ольги.

Наконец Женя нарушил молчание:

— Трудновато вам будет в поле, все эти каблучки и разные штучки…

— Да? — она оглядела себя и еле справилась с налетевшим порывом ветра.

— Конечно, — Женя набирался задора, — там ведь не город — надо сапоги, брюки, все, что полагается.

Видя растерянность Ольги, мы еще больше прониклись чувством собственного превосходства. Даже какое-то злое вдохновение осенило нас.

— Вы не забыли взять с собой веревку из женских волос? — спросил я озабоченно.

— Из женских? Зачем?

— А как же, от тарантулов, они не идут только через женские волосы, а иначе закусают, — с этими словами я самодовольно откинулся на ящике.

— Правда? А мне ничего не сказали…

— А про сайгаков тоже не сказали? — вступил в разговор Женя.

— Нет, а что?

— Ничего особенного, — снисходительно поучал Женька, гордо глядя по сторонам, — ночью они забираются в палатки, приходится завязывать вход.

— Это еще пустяки, — перехватил я эстафету, — вы не очень слушайте Женю. Самое страшное, конечно, степные удавы. Они могут задавить в кольцах даже коров, не только овец и людей.

Как это ни странно, Ольга верила. И это только разжигало в нас жажду врать дальше. Чего мы только ей не наговорили, сами даже потом забыли! Тут были и степные орлы, и одинокие разбойники, и много всякой другой чепухи. Устав наконец от дурацкой болтовни, мы замолчали и стали глядеть вперед на дорогу.

На знакомую дорогу перед Нарын-Худуком въехали уже затемно. Напуганную Ольгу снова усадили в кабину. Полосы света то и дело выхватывали из темноты каких-то смешных зверьков, и они, ослепленные лучами фар, несуразными прыжками убегали в сторону.

— Да это тушканчики, — догадался я.

Раза два вспугнули зайцев.

Когда поздно вечером приехали на базу, там все уже спали.

— Представляешь, — шептал мне на ухо Женя, — что будет завтра? Главное, придется умываться, вот ведь в чем дело.

Загадка Бэровских бугров

Действительно, нам пришлось распрощаться с некоторыми вольностями, в том числе и небритыми лицами.

Елены Сергеевны мы не стеснялись. Поначалу хотели другого начальника, вроде Олега Николаевича, которому каждый хотел подражать, а потом привыкли и даже по-своему привязались к этой милой женщине. Пожалуй, мы были немного свиньями перед ней. Мне это пришло в голову после появления в отряде Ольги. Впрочем, когда Оля надела новую ковбойку и брюки и подобрала волосы, положение в отряде несколько урегулировалось. Мы сразу стали говорить ей «ты».

Северный отряд выехал вместе с нами на смежный участок. Мы были рады побыть вместе с ребятами другого отряда, обменяться впечатлениями, посмотреть их материалы. Ольга держалась больше с «северянами», работая с их почвоведом Валей Гусевым. Часто они даже спорили у почвенного разреза, призывая в качестве арбитров наших начальников. Самым приятным в совместном путешествии нам представлялось то, что после окончания работ на смежном участке предполагалось сделать заезд на Бэровские бугры. Наконец-то близка к осуществлению давняя Женькина мечта.

…Бэровские бугры возникли перед нами, вернее, под нами совсем обыденно и незаметно. Просто мы стали забираться на высокий пологий склон. После ровнейшей степи это показалось все же необычным. На самой возвышенной точке остановили обе машины. Это и был наш первый Бэровский бугор. Казалось, по степи шел огромный вал, да так и застыл, оброс степными травами, запестрел поверху пятнами солонцов. И стоят так эти валы тысячелетиями. Вся степь с них видна. Простор необозримый.

Я стоял на вершине первого бугра, когда услышал, что внизу, на склоне, кто-то разговаривал. Сначала доносились отдельные слова, затем отголоски разгоравшегося спора. Невольно я стал прислушиваться. Один голос принадлежал Жене.

— Ну как может сложиться такая толща путем размыва? — говорил он кому-то. — Это же настоящее эоловое образование! Только ветром могло надуть такие бугры, и, смотри, все они вытянуты в строго широтном направлении.

— Ну нет, — возражал другой голос, по-видимому, это был геоморфолог «северян», — далеко не все бугры расположены в направлении преобладающих ветров. Здесь типичные эрозионные формы, а не эоловые. Вспомни теорию Бэра о береговых валах. Он считает, что эти бугры образовались в результате размыва дельты Волги. Ребята окликнули Олега Николаевича, прося разрешить их спор.

— Это очень сложный вопрос, — начал он, — тем более, что и среди ученых нет единого мнения о происхождении Боровских бугров. Самое замечательное в них, конечно, своеобразный, уникальный рельеф и строго определенная широтная ориентация. Нигде больше нет такого рельефа. Для того чтобы яснее представить себе картину территории, занятой этими буграми, я вам прочту, что о них написал географ Федорович, работавший здесь перед Отечественной войной.

Олег Николаевич вынул из полевой сумки книжку.

— Вот послушайте: «При взгляде с самолета до далеких горизонтов видны полосы воды. Тысячи длинных, узких, вытянутых прямолинейно и параллельно друг другу озер, солончаков, ильменей и западин чередуются с такими же прямолинейными, округлыми в сечении и узкими увалами, напоминающими какие-то гигантские бревна, правильными рядами разложенные на земле и слегка лишь, на четверть, выступающие из земли. Кажется, что самолет летит над каким-то гигантским листом гофрированного железа, все вогнутые складки которого засыпаны землей или залиты водой».

— Бэровские бугры занимают очень большую площадь вдоль северного и северо-западного побережья Каспийского моря: от низовий Эмбы до разливов Кумы, — продолжал Олег Николаевич, — прослеживаются они и на морском дне, под водой. Это впервые обнаружил Бэр во время своих путешествий в конце прошлого века. По имени ученого и были названы бугры.

Далее Олег Николаевич сказал, что большинство ученых относят бугровую толщу к эолово-аккумулятивным образованиям, то есть главную роль в ее создании отводят ветру (я заметил победоносный Женькин взгляд). Правда, есть и другие точки зрения. Считают, что толща бугров накапливалась водным путем, то есть что она или морского, или дельтового происхождения (Женя отвернулся, чтобы не видеть злорадной улыбки своего противника).

— А как все-таки считают сейчас? — заинтересовались слушатели.

— Сейчас полагают необходимым учитывать совокупное действие многих факторов, сменявших друг друга в продолжение тысячелетий. Сначала ведущая роль была, пожалуй, за эрозионными процессами, затем на них стали накладываться эолово-аккумулятивные, происходило навевание новых толщ, и так далее. Как видите, тайна Бэровских бугров остается пока еще не разгаданной. Может быть, счастье ее раскрытия выпадет на долю вас — будущих ученых.

Взглянув на часы, Олег Николаевич озабоченно нахмурил брови. После недолгого совещания наши начальники подали команду собираться в путь. Когда мы шли к машине, Женя тихо сказал, ни к кому особенно не обращаясь:

— Я бы посоветовал некоторым почвоведам не заглядываться на чужих начальников.

Хорошо, что Оля шла в стороне и не слышала.

Когда-то здесь была тайга

Однажды нам встретились двое молодых людей, медленно шедших прямо по целине, причем один из них вел за руль велосипед. Мы свернули с дороги навстречу им. Юноши, заметив нас, остановились, но вовсе не бросились к машине с просьбой подвезти, как мы ожидали, а даже, наоборот, как-то хмуро наблюдали за нами. Вдруг один из них радостно крикнул:

— Женька! Сучков!

Евгений мигом оказался рядом с рослым загорелым парнем, но тот отстранился:

— Тихо, не толкни велосипед!

— А зачем он тебе, давай к нам в машину, мы подвезем вас обоих вместе с вашим драндулетом. И что вы вообще тут делаете?

— Разве ты не знаешь? Почти одновременно с вашим отрядом был срочно сформирован отряд по нивелировке низменности, вот мы и выехали сюда.

— На велосипеде?

— Ты с ним поосторожнее, это не простой велосипед, это — нивелир-автомат. Мы его ведем за руль, а прибор, установленный на раме, автоматически вычерчивает на миллиметровой ленте линию рельефа. Вот посмотри. — И он показал рулончик готовой ленты. — У нас есть аэрофотоснимки этого района. На них нанесен весь профиль местности. Можно различить даже участки белой полыни, злаков и солонцов, — увлеченно объясняли юноши, показывая снимки.

— А что это за вышка впереди?

— Это буровая. Решено пробурить несколько скважин по профилю.

— Долго вам еще идти?

— Начали-то мы от самого берега Волги, а теперь вот пересечем низменную степь и подойдем к последнему пункту, к Ергеням. Вообще-то мы часто сменяемся, утомительно так долго идти, — сказал Женин друг и предложил дождаться машину, которая привезет смену. Должен приехать и начальник отряда Юрий Владимиров. Нам захотелось дождаться его, чтобы узнать, как работает их отряд.



Машина действительно скоро пришла.

Мы расположились на брезенте, чтобы было удобно и поговорить, и поесть, и Юра рассказал немало интересного.

— Вы, конечно, знаете, — задумчиво проговорил он, поправляя очки, — что мы с вами сидим на дне моря. Часто смотрю я в эту залитую солнцем степь и вижу совсем другой Прикаспий: то колышется море, то шумит сырая тайга, то человек бронзового века точит камень у древней реки. Мы еще очень мало знаем геологическую историю этих мест. Прикаспийская впадина — одна из наименее изученных частей Русской платформы. Ее формирование относят к одной из древнейших эпох— палеозою, более трехсот миллионов лет назад. Нас интересует более близкий период — четвертичный, продолжавшийся последний миллион лет. До недавнего времени о четвертичных отложениях в Прикаспии судили лишь по обнажениям правого берега Волги да редким буровым скважинам. За последние годы наши сведения об истории Прикаспийской равнины значительно пополнились. Давно известно, что одним из основных факторов, формировавших эту равнину, были неоднократные наступания моря на сушу, или так называемые трансгрессии Каспийского моря, чередовавшиеся с его отступаниями, регрессиями.

— Отступая, море каждый раз оставляло толщи отложений, осадков, значительно засоленных, — продолжал Юра, отыскивая что-то в полевой сумке. — Наиболее мощные толщи оставили три последние трансгрессии — хвалынская, послехвалынская и новокаспийская. Отложения каждой из них весьма характерны. Вот посмотрите, это так называемая шоколадная глина хвалынского возраста, извлеченная нами с глубины около десяти метров. И он передал нам кусочек твердой сухой глины, действительно по цвету напоминающей шоколад.

— Интересно, почему так сильно разливалось Каспийское море? Оно ведь замкнуто, откуда же поступала вода? — спросил Сергей.

— По-видимому, это связано с изменением общих физико-географических условий, в том числе и климатических. Во всяком случае, прослеживается связь между изменениями климата, оледенениями и наступаниями моря. Хвалынская трансгрессия, например, совпадает с валдайским (вюрмским) оледенением. Причем разлив моря по времени начинается примерно с середины периода оледенения и продолжается до середины межледникового периода. Видимо, начавшееся таяние ледников пополняло морской бассейн. И чем полноводнее становился этот бассейн, тем менее соленой была в нем вода.

— А как это определили? — не удержавшись перебила Оля.

— Главным образом по захороненным в отложениях остаткам животных, обитавших в то время. Раковины морских моллюсков хорошо сохраняются, и палеонтологи помогают нам определить, какие животные населяли море. Эти существа, погибшие много тысячелетий назад, рассказывают нам сейчас о тех условиях, в которых они обитали. Хвалынское море в типичных своих осадках в виде шоколадных глин погребло дидакн — моллюсков, свидетельствующих о меньшей солености этого моря по сравнению с послехвалынским. Это видно по размерам раковин моллюсков: они были значительно меньше. Уровень Хвалынского моря превышал современный уровень Каспия на семьдесят пять — семьдесят семь метров.

— Интересно, а что здесь было в периоды между наступаниями моря?

— Об этих периодах нам уже рассказывают не остатки морских животных, а главным образом сохранившаяся пыльца растений. Благодаря прочной оболочке она, как и панцири моллюсков, доносит к нам из глубин тысячелетий сведения о некогда господствовавшей здесь растительности. Когда Хвалынское море ушло, освободив сушу (а климат тогда был холодный), на ней постепенно возникли леса: в отложениях мы находим пыльцу ели, сосны и сибирского кедра, немного пихты. Здесь была тайга. Постепенно климат иссушался, и в верхних осадках этого периода появляется пыльца березы и ольхи, а также травянистых растений. К концу периода регрессий уже господствует степь. Соответственно изменялся и животный мир: сначала были мамонт, шерстистый носорог, северный олень, затем появляются степные животные.

Последним обширным разливом Каспийского моря была верхнехвалынская трансгрессия. Глубина моря над территорией Черных земель достигала десяти-двенадцати метров. Континентальный период, начавшийся вслед за последней хвалынской трансгрессией, продолжается до сих пор. Новокаспийская же трансгрессия была незначительная, ее и установили-то сравнительно недавно. Море в то время заливало лишь узкую прибрежную полосу.

— Интересно, а следы человека обнаружены в отложениях? — спросила Елена Сергеевна.

— Да, — отвечал Юра, принимая возвращенный ему «хвалынский шоколад», — в районе Урожайного, например, обнаружена стоянка древнего человека времен поздней бронзы, то есть около 2500–3500 лет тому назад. Находили и следы кочевых скотоводов XII–XIII веков нашей эры — печенегов, торков, половцев и даже Золотой Орды — XIV–XV веков. Эти остатки обнаружены под современными развеваемыми песками. Стало быть, пески эти сравнительно молодые. Кстати сказать, для современного периода характерно значительное развевание поверхности равнины и образование бесплодных сыпучих песков. Немалую роль в этом процессе сыграл неумеренный выпас скота, особенно в дореволюционное время, что приводило на песчаных почвах к уничтожению дернового покрова и нарушению устойчивости песков. Отсюда становится ясным, насколько необходимо рационально использовать эти богатейшие пастбища.

Юра помолчал, потом закончил:

— Вся эта древняя история оживает не только для того, чтобы удовлетворить нашу любознательность. Возьмите хотя бы этот «шоколад». Плотные древние глины не пропускают воду. И если просачивающаяся сверху дождевая вода и конденсирующиеся в песках пары или влага попадают на эту глину, то задерживаются над ней и дают начало колодцу. Поэтому именно в песках и бывают колодцы с хорошей пресной водой. Прикаспийскую низменность в разрезе можно сравнить с огромной чашей, заполненной главным образом песками, прослоенными глинистыми осадками, которые препятствуют просачиванию влаги вглубь. Эти слои часто служат естественным руслом для артезианских вод. Таким образом, весь комплекс вопросов орошения и обводнения связан с изучением рельефа местности. А рельеф, как мы знаем, формируется тысячелетиями, и часто современные его формы можно разгадать, лишь заглянув в глубь веков.

…Отшумела тайга, захоронив в древних шоколадных глинах микроскопические пыльцевые зерна растений. Ушло и море, оставив мощные толщи отложений. По ним теперь загорелые парни катили свой нивелир-автомат. Пора было и нам отправляться в очередной рейс.

Зловредные плодики

Глядя на появившиеся среди равнины скирды сена, мы решили, что неплохо бы набить им наматрасники, которые долго ездили с нами в машине пустые, а мы спали в спальных мешках. В кабине, видимо, об этом тоже шел разговор. Машина свернула в сторону. Сергей крикнул: «Сто двадцать два!» Это означало, что последующий маршрут «не рабочий» и подлежит исключению из записей в дневнике. Подкатили к скирде.

— Елена Сергеевна, разрешите набить сеном матрасы. Мы немного возьмем.

— Конечно набивайте, я договорилась в управлении.

Когда мы с пустыми чехлами ринулись к скирде, Елена Сергеевна крикнула вслед:

— Только осторожно! Проверьте, нет ли там ковыля-волосатика. Если есть, не думайте брать, его плодики колючие.

— Ничего, — отвечали мы, с азартом запихивая сено в мешки, — мы не неженки, нас волосатик не прокусит!



Это было чудесно — возиться в тени скирды. Мы совершенно одурели от запаха сухого сена, солнца, полыни. Особенно усердствовал Евгений. Он раза три забирался на скирду и с гиканьем съезжал с нее. Оля тоже захотела влезть на скирду. Женя тянул ее вверх, мы подсаживали снизу, но так ослабели от смеха, что упали, а Оля с Женей обрушились на нас сверху.

— Ну-ка, слезайте с нас, — хрипел Сергей, отплевываясь от попавшей в рот трухи.

Наконец, мохнатые от сухих травинок, веселые и довольные, потащили мешки к машине. Свалили их сзади, завязав кое-как, и поехали до следующей «станции», где Оля собиралась их зашить.

Через некоторое время я ощутил покалывание в ноге. Женя тоже возился на ящике. Заерзала и Оля. Мы переглянулись. Миша Маленький повел плечами и признался:

— Блохи закусали совсем. Вы как хотите, а я как знаю. Не оборачивайтесь.

Елена Сергеевна стукнула два раза по крыше кабины, что означало остановку, и быстро взглянула на нас. Впопыхах мы и не заметили, что в стороне расстилалось большое синее озеро. Елена Сергеевна предложила сходить к нему искупаться.

Дважды предлагать не пришлось, и мы побежали к озеру. Дикими прыжками ворвались в воду, извергая фонтаны брызг, но поплавать не удалось. Вода не поднялась выше колен. Для того чтобы окунуться, пришлось лечь на живот. К середине озеро стало еще мельче. Мы лежали, блаженно растянувшись в теплой соленой воде, погрузив руки в вязкий ил, чтобы удержаться под водой.

— Э-гей! — кричал Женя, стараясь не всплыть, — идите сюда! Только осторожно, здесь с ручками! — и он окунулся, оставив над водой лишь кисти рук. Правда, он тут же всплыл спиной, но это видел только я.

Мы испытали огромное удовольствие, когда Оля с опаской вошла в воду, а мы с хохотом вскочили на ноги.

Посмеявшись всласть над Олиным разочарованием, выбежали на берег. Елена Сергеевна с трудом удерживала улыбку. Ей-то хорошо, ее почему-то не кусают.

Отойдя в сторону, я осмотрел Евгения. Ого! Какие-то хвостатые штуки вонзились на спине в его кожу с явным намерением вбуравливаться глубже.

— Где? Что? — вертелся Женя, стараясь через плечо оглядеть спину.

Я показал ему свою ногу. В икру впилась такая же странная колючка. Когда коварные «паразиты» были извлечены из наших тел, я все понял. На ладони лежали зерновки ковыля-волосатика с острыми носиками и длинными скрученными волосовидными остями. Они-то и напоминали хвосты. Вытащенные плодики были торжественно преподнесены Елене Сергеевне. Погрозив нам пальцем, она спросила, достаточно ли мы наказаны за свое непослушание. Пришлось признать свою вину.

— Ковыль-волосатик, или тырса, как его здесь называют, может принести большой вред, если не принять необходимых мер, — говорила начальница. — Были случаи, когда овцы гибли из-за этого ковыля. Зерновки попадают им в ротовую полость или цепляются за шерсть, пробуравливают кожу и внедряются в мышцы. Шкура такой овцы вся будто изрешечена дробью и не годится для обработки. Затырсованные участки надо выкашивать до колошения ковыля, чтобы он не успел обсемениться, к тому же сено из молодого ковыля хорошее, мягкое и может служить неплохим кормом для овец.

— Зачем ему такие плоды? — спросил Женя, сердито глядя на ворох вытащенных из нас зерновок.

— Это очень интересное приспособление. Как только наступает влажный период, ость раскручивается, и плодик закапывается в землю.

Прежде чем тронуться в путь, пришлось потратить целый час на вытряхивание сена из мешков и очистку кузова от зловредных плодиков.

О сайгаках, «зеркале почв» и грозе

В один из жарких предосенних дней летели мы «холостым ходом» по укатанному грейдеру снова на юг. Погода начинала пошаливать, и мы серьезно беспокоились, вспоминая о юго-восточном белом пятне.

Оля втянулась в кочевую жизнь, загорела, ее ковбойка, к нашей общей радости, слиняла и стала похожа на наши.

Ехали молча, каждый погруженный в свои мысли. Вдруг Оля встрепенулась.;

— Что это?

Мы посмотрели направо. Вдали что-то очень быстро двигалось. Елена Сергеевна достала бинокль, посмотрела и передала нам.

— Это сайгаки, — сказала она. — Посмотрите, они обязательно пересекут нам дорогу.

И правда, обогнав машину, стадо резко свернуло влево и понеслось легкими прыжками через дорогу. Теперь их можно было лучше рассмотреть. Впереди неслись красавцы рогали, за ними — безрогие самки и совсем маленькие детеныши. Стадо будто переливалось, так грациозны были движения этих своеобразных степных животных.

— Ой, как интересно! — восторгалась Оля. — Подумайте, какая скорость! Как это они так могут?

— Сайгаки удивительно приспособлены к здешним условиям — очень быстро бегают, могут подолгу не пить, а иногда пробегают больше сотни километров за день к водопою. Говорят, в одном совхозе они налетели на бахчу, в момент ее всю уничтожили и умчались дальше.

Оля чему-то улыбалась и посматривала на меня с Женей. Мы переглянулись, и внезапно все трое расхохоталис