Невеста смерти (fb2)

- Невеста смерти 3.99 Мб, 1163с. (скачать fb2) - Елена Вихрева - Людмила Скрипник

Настройки текста:























Елена Вихрева, Людмила Скрипник НЕВЕСТА СМЕРТИ

Глава 1

Караульное помещение преторианской гвардии было заполнено двумя десятками молодых офицеров-преторианцев, которых инструктировал префект по случаю предстоящего праздника во дворце императора Октавиана.

Среди них, несмотря на одинаковую форму с белыми туниками из-под чеканных доспехов, алые плащи и покоящиеся на сгибе руки шлемы с красными конскими хвостами, выделялась девушка, что было вообще необычно для римской армии, тем более — для преторианской гвардии. Но, если откровенно, то и выделялась она только прической — светло-рыжеватые, слегка вьющиеся волосы, собранные в высокий хвост на затылке. Что касается внешности, сказать было бы трудно, что она обладала какой-то особой красотой — при отборе в преторианскую гвардию обращали внимание не только на послужной список и происхождение претендента, но и на его внешние данные. В императорском дорце молодого красивого Октавиана Августа, лишь недавно прочно занявшего позиции после междоусобицы, последовавшей за смертью Юлия Цезаря, все должно было быть гармонично и красиво. Так что основу его личной охраны составляли молодые, сильные и красивые воины, но успевшие покрыть себя славой еще в легионах Цезаря.

Но все же она была красива — большие, выразительные глаза под пушистыми ресницами, изящный точеный нос, твердые линии скул и подбородка. И еще — губы. Ровно очерченные, в меру объемные — про такие говорят, что они созданы для поцелуев, тем более нижняя губа девушки была чуть более выступающей, как будто давала определенные обещания. Но все это великолепие для непосвященного глаза было скрыто жестким взглядом ее умных глаз и каким-то непередаваемым выражением лица, которое характерно для опытных, закаленных в боях и походах воинов. И, конечно, разворот плеч, особая стать воина, привыкшего носить тяжелые доспехи и закрывать голову римским шлемом, в котором не получится ее робко склонять.


Закончив, префект отпустил их, негромко окликнув:

— Гайя, останься.

Девушка что-то торопливо сказала на прощание высокому, темноволосому красавцу с чувственными губами и знаками различия центуриона, такими же, что украшали на груди и ее доспех.

— Девочка моя, — вздохнул префект. — У тебя будет сегодня вечером особое задание. Думаю, оно не покажется тебе сложным.

— Я всегда готова к заданиям, — она приложила руку к груди в воинском приветствии, вытянувшись в струнку, но префект, улыбнувшись ей краешками глаз, кивнул на скамью. Разговор предстоял долгий.

— Итак, девочка…

Префект имел полное право так обращаться к Гайе, хотя и допускал это только в таких случаях, когда разговор шел с глазу на глаз. Он помнил ее еще восемнадцатилетней девочкой, случайно как-то обнаружившейся в обозе его легиона, причем уже так далеко, что возвращать ее в Рим пришлось бы снаряжать целый отряд, а еще лучше, разворачивать легион. Что было исключено — они шли быстрым маршем к Германии, где непокорные племена батавов снова жгли римские крепости.

Как эта девочка, которая после недолгих разбирательств оказалась дочерью уважаемого сенатора, стоящая перед ним в его палатке в мужской одежде, коротко стриженая, с обветренными и загоревшими дочерна лицом и руками, смогла пройти с маршевым легионом два месяца? Он тогда устроил серьезное расследование и узнал, что все это время Гайя шла с обозом, пользуясь тем, что обслуживающие его ветераны приняли ее как дочку, а она платила им той же монетой, стараясь сделать повкуснее их скудный обед, состоявший из обычного пайка римского солдата — зерна, копченого сала и чеснока. Она собирала по дороге съедобные травы, стреляла из лука мелкую дичь, готовила на стоянках. Всегда веселая, внимательная, готовая выслушать их ворчание или рассказы о былых сражениях — она покорила ветеранов, и они молчали, не желая с ней расставаться.

Префект помнил, что, соединив в одну картину рассказы ее и ее невольных соучастников, ошалело смог спросить у девушки только одно:

— А когда ты всему этому научилась?

На что она, тряхнув головой, не задумываясь и глядя ему в глаза, ответила:

— У меня были хорошие воспитатели. Отец покупал мне замечательных учителей.

— А как ты явишься теперь к отцу в таком виде?

— А я и не собираюсь к нему возвращаться. Я решила последовать за своим любимым на край света! — и она гордо вздернула шелушащийся от солнца и ветра точеный носик.

— Вот как? И он тоже в этом замешан? — и был потрясен испугом, разлившимся в ее глазах впервые за эту нелегкую беседу.

— Нет. Он вообще ничего не знает! Честно! Он уверен, что оставил меня в Риме, простившись перед походом.

— А что тебя погнало следом за ним? Ты же из хорошей семьи, и твою мать я тоже встречал на официальных приемах у Цезаря, она красивая и благовоспитанная женщина. Как они тебя отпустили?

— Отпустили? Ну, я им кодикиллус оставила, где все написала. Что люблю и не могу допустить, чтобы он рисковал жизнь в дальнем походе, а я ничем не смогу ему помочь.

— А чем ты собиралась ему помочь?! Петь, аккомпанируя на арфе?! Или плести венки?

— Вообще-то, — глаза девушки снова стали бесстрашны и спокойны. — Я уже сказала, что у меня были очень хорошие воспитатели. Так что я умею и раны перевязывать, и из лука стрелять.

— Ценные для невесты качества, что ни говори, — старший центурион, которым тогда был префект, потер внезапно занывшее плечо, простреленное когда-то галльской стрелой. — Ну, а твой жених, как думаешь, оценит твои подвиги?

Она вздохнула:

— Теперь не знаю. Мне пришлось отрезать волосы. Да и бани в походе нет, хорошо хоть, тепло еще, я в речках купаюсь на стоянках. Так что и не стремлюсь ему сейчас на глаза показываться.

— Наверное, это и правильно. Делать с тобой все равно нечего, так что оставайся уже, где есть, — он чувствовал, что решение принимает странное, но правильное, хотя и попадет ему за него. — А когда начнутся стычки, пойдешь помогать медикам. В легионе четыре врача и крепкие солдаты-капсарии, которые выносят раненых с поля боя. Но лишние руки там лишними не будут. Ты хоть себе представляешь, что это?

— Да, — снова потрясла его спокойствием девушка. — Я помогала своей воспитательнице, которая оказалась галльской ведуньей, лечить рабов в эргастуле.

Старший центурион вздохнул с облегчением. И приготовился ждать новых проблем.

А они не замедлили явиться.

Продвижение легиона вглубь земель, населенных батавами и другими германскими племенами, шло все труднее. Заметно похолодало, и здешняя зима обещала резко отличаться от италийской. Все чаще им на пути встречались болота и непроходимые чащи. Ломались колеса обозных повозок. Люди начали простужаться, и по ночам над лагерем раздавался лающий кашель нескольких сотен воспаленных глоток. И в довершение всего начались мелкие ночные и дневные вылазки варваров, нападавших в своих родных краях, умело используя каждую кочку и пещеру.

Старший центурион, не спавший несколько суток, с обметанными лихорадкой губами, обремененный тяжелыми мыслями, все же изредка замечал эту девушку, брошенную фактически на произвол судьбы среди монотонной и тяжелой легионной жизни. Все такая же легонькая, тоненькая, с тихой улыбкой, она оказывалась там, где была нужна — помогала врачам, разносила горячее питье, крепила оперение к стрелам и чинила солдатам одежду.

Он тогда все мучительно пытался вычислить, за кем же из его молодых офицеров увязалась это очаровательная крошка, которую даже такие трудности не сломили и даже не особо испортили внешне. Пусть ее коротко остриженные ноготки, с въевшейся костровой сажей, не были больше розовыми миндалинками, но задорная и нежная улыбка скрашивала абсолютно все.

Никто из его воинов не посмел обидеть ее нескромным взглядом или словом — она напоминала всем оставленных в Риме дочерей, невест и сестер… А утешить плоть можно было и с грубыми, рослыми местными пленницами, норовившими кинуться на легионеров с ножом, а то и мечом, подобно их мужьям и братьям.

Старший центурион и не удивился, когда увидел, что воины сами стали учить крепкую и выносливую девочку обращаться с мечом и копьем — у нее должна была быть возможность защитить себя при внезапной стычке с врагами.

Гайя оказалась на редкость талантлива в воинском искусстве — и, когда дело все же дошло до крупных стычек, доказала это на деле с мечом в руке.

И он приказал выдать ей доспехи из обозных запасов — благо, и переделывать не пришлось, только в талии ремни подтянули.


Но все тайное становится явью, и однажды он стал свидетелем неприятного разговора. Несимпатичный ему, хотя и красивый, рослый, умеющий подать себя юноша, выходец из хорошей семьи, но так и не усвоивший представлений о чести и достоинстве римского воина, старающийся ловко обойти все трудности, поберечь себя и больше озабоченный тем, как он выглядит в первой линии строя на торжественных построениях, даже на учениях норовил оказаться в задних рядах, кого-то отчитывал за палаткой.

Старшего центуриона его слова заставили остановиться и прислушаться:

— И что ты все время за мной ходишь? Думаешь, я сразу тебя не узнал, когда ты начала тут везде мелькать, откуда ни возьмись? Но на что ты мне сдалась, такая убогая? Да и приведи тебя домой, стыда перед родней и всем Римом не оберешься. Надо же, девушка, прошедшая с маршевым легионом! Могу догадаться, как тебе удалось прятаться. Да и сейчас… Вот как ты греешься холодными ночами в продуваемой ветром палатке? Вот, то-то и оно.

Старший центурион незаметно выглянул, чтобы удостовериться в том, что ему не показалось. Но нет… Не показалось, и плечи девушки были опущены, они вздрагивали, что было заметно не смотря на доспехи и прикрывающую их сверху грубо выделанную волчью шкуру — они все стремились добыть себе такую, отняв у водившихся в окрестных лесах в изобилии этих серых хищников. Или медвежью, как сделал он сам, принимая в расчет свои размеры.

Валерий, как видно, еще не добыл, и зябко кутался в два обычных зимних плаща, мало спасавших в этом пронизывающем климате. И, видимо, поэтому обратил внимание на мех, закрывающий девушку:

— И эта твоя вонючая шкура… Просто верх изящества для дочери патриция…

— Зато добыла я ее сама, — голос Гайи был совершенно ровным, и ее командир в очередной раз подумал, что не зря оставил ее, еще и дав звание легионера.

Ему хотелось вмешаться, надавать кулаком по надменному лицу молодого патриция, отправленного родителями в этот поход только потому, что надоели его кутежи с гетерами, бессмысленные скачки на колесницах и проигрыши в кости. Но как его смогла полюбить Гайя, причем настолько, что последовала за ним? Ответ нашелся быстро — в мирной жизни в Риме Валерий производил неизгладимое впечатление своей выправкой, щегольской манерой носить форму, умением поддержать разговор на любую тему — от выборов Сената до комедий Плавта.

Как бы то ни было, но спустя полгода он лично отдал приказ обезглавить Валерия перед строем — из-за его трусости попал в засаду и погиб передовой разъезд.

А Гайя в двадцать два года стала командиром разведывательной декурии. В двадцать пять — центурионом.

И, когда ему предложили должность префекта преторианской гвардии, то он, не раздумывая, пригласил ее с собой.


— Итак, девочка, сегодня вечером прием у Октавиана. Но тебе будет отведена другая роль. Стоять с копьем и мечом наготове у его трона тебе сегодня не придется. Будешь его племянницей, внезапно приехавшей из Путеол.

Гайя внимательно слушала и думала, что, наверное, так и надо, что она одна оказалась в родном городе. Когда легион вернулся из похода, выяснилось, что ее родители уже умерли, что не удивительно — она была младшим ребенком в семье. В просторном родительском доме обитали дальние родственники, оказавшиеся владельцами по завещанию — братья разъехались служить во все уголки империи, а старший брат и вовсе был комендантом форта в Лондинуме, на далеком Британском континенте. Сестры нашли свое мирное счастье в домах мужей, и тоже проследовали за ними — кто в Парфию, кто в Испанию. А троюродные тетка с дядей посмотрели на нее совсем не так, как смотрели на триумфально проходивший только что по улицам Рима легион горожане. И целомудренные весталки, и вольноотпущенники, и пестрые дети, и знатные матроны — все приветствовали неспешно шагающих воинов, несущих захваченные у врагов знамена и ведущих в цепях знатных пленников.

Ночь они стояли у знаменитых горячих источников возле стен Рима, и теперь явили городу не пыль дорог и пот сражений, а блеск парадных доспехов и идеально выбритые лица.

Офицеры ехали впереди верхом, и Гайя, чьи доспехи за год до этого украсили фалеры центуриона, тоже. Под шлемом легионера, закрывающим лоб и щеки, не было видно ее золотистых длинных волос, а обветренное лицо с суровым взглядом немного усталых глаз резко отличалось от личик римлянок, подкрашенных, обрамленных завитыми щипцами умелых кипасисов локонами.

А вот встреча с родней — она не походила на триумф. Тетка поджала губы:

— Ну не знаю, тебя вообще-то уже оплакали. Столько лет без известий. Доходили слухи, что ты в армию подалась. Так мы надеялись, что лучше бы это были слухи. И где вот тебе теперь место тут найти? Конечно, можешь, пока пожить тут, или…

— Или, тетушка. Или. В лагере мне будет привычнее и спокойнее. Прощайте.

Она тогда прошагала размашисто через такой родной и знакомый атриум, борясь с детскими воспоминаниями, сбежала по ступенькам, взлетела на коня и больше не обернулась.

А через несколько дней вместе с командиром и лучшим другом, тоже центурионом, Марсиусом Гортензием, которого товарищи звали просто Марс, они перебрались из временного лагеря своего легиона в казармы лагеря преторианской гвардии, располагавшегося за пределами города, недалеко от Соляных ворот.

— Командир, я конечно, готова быть и племянницей, и двоюродной бабушкой императора, но как ты себе это представляешь?

— Легко. Не мне тебя учить. Деньги вот, казенные, — он протянул ей увесистый мешочек с сестерциями. — Купи, что найдешь нужным. Поярче, тебе надо привлекать к себе внимание. Но только…

Префект оглядел с ласковой усмешкой одного из своих лучших офицеров:

— Ты только паллий выбери такой, чтоб руки твои прикрывал.

— Руки?

— Гайя, ты сколько раз отжимаешься?

— Сколько положено, — пожала плечами девушка. — Сто влегкую.

— Вот и ответ. А красавицы, которых ты должна если не затмить, то уж быть не хуже, разве что чашу цекубского сами ко рту подносят. Им даже брови рабыни подводят. Все понятно?

— Так точно! — сдерживая смех, отчеканила Гайя, резко вскакивая на ноги. — Разрешите приступить к выполнению?

— Да иди уже, — махнул префект, пряча отеческую улыбку, потому что знал, что за дверями томится и вышагивает Марс, поджидая свою подругу. Впрочем, подругой Гайю он бы сам не назвал — скорее, товарищ. Хотя в глубине души Марс и не возражал бы, если бы Гайя обратила на него внимание не только как прошагавший бок о бок с боями старый друг, но и любимая девушка.


Что удивительного, внешне суровый, как и положено центуриону, Марс был без памяти влюблен в Гайю. Сказать, когда это произошло, он не мог — может, тогда, когда они несколько суток провели в укрытии из снега и еловых лап, лежа в засаде без костра и пищи, почти неподвижно, только ритмично напрягая мускулы, борясь с неподвижностью и холодом. Они тогда стали согревать друг друга своими телами, чтобы сберечь остатки теплоты, и он впервые почувствовал, какая у нее большая и упругая грудь, чаще всего затянутая доспехами.

Или тогда, когда он угодил с двумя товарищами в засаду, и друзья были сбиты наповал стрелами батавов, а по ним убили коня. Его самого ранили в плечо и уже готовились уволочь в свою лесную деревню, чтобы запытать насмерть, но вылетел из-за поваленных елок на лесную дорогу отряд Гайи, разложил батавов мертвыми на снегу. А после — она сама вытащила зазубренную стрелу, довершив начатое ею дело: обломила древко с оперением над самой раной и с силой пробила стрелу дальше.

А затем, уже теряя сознание, он блаженно ощутил на своем теле ее руки, бинтующие его рану, неожиданно нежно-невесомые, хотя он не раз видел в них и двуручный германский топор.

Так что им обоим было что вспомнить.

* * *

— Разрешите?

Дверь в таблиний префекта приоткрылась, и на пороге возникла ослепительная красавица. Тончайшего полотна нежно-голубая стола облегала ее гибкую талию изящными складками, а паллий из шерсти того же цвета, но более глубокого оттенка из-за фактуры ткани вился вокруг стройной шеи, спускаясь к небольшим ступням, обутым в сандалии со слегка возвышающейся к пятке подошвой, ремешки которых охватывали ее аристократические щиколотки.

Глаза, и без того большие, были умело оттенены и от этого казались еще больше и ярче, а отблески ткани заставляли их сверкать всеми оттенками голубого и синего.

Ее и без того слегка вьющиеся волосы теплого пшеничного оттенка были собраны высоко на макушке, а спереди укорочены и падали на лоб и виски живописными кольцами.

— Центурион… Гайя… Девочка моя… — потрясенно вымолвил префект. — И когда успела?

— Выполняла приказ.

— Хорошо. А теперь давай ближе к делу. Постарайся запомнить как следует, потому что не известно, когда удастся еще раз поговорить вот так с глазу на глаз. Ты понимаешь, почему ты сегодня предстанешь перед всем цветом Вечного города в таком образе? Ты помнишь, кто ты теперь?

— Да, племянница многоюродная нашего императора, сидевшая до поры до времени тихо в Путеолах, а теперь решившая использовать потенциал великого родственника для новых возможностей красивой жизни.

— Именно так, — префект в очередной раз порадовался, как мгновенно схватывает верную линию его ученица. — Но учти. Разведка войсковая, к которой ты привыкла, это одно. А тут надо все так же тихо, исподволь, но вот где свои, где чужие, оно посложнее будет.

— Разберемся, — она посмотрела своему командиру, с которым рядом прошла эти восемь лет. — А ты не сможешь мне подсказать? Значит…

— Операция под прикрытием. Мы с тобой об этом много говорили, когда возвращались в Рим из Германии. Да и многое ты уже умеешь, те же переговоры как мне помогала вести?

— Помню. Но там был враг. Коварный, жестокий. А тут?

— И я тебе об этом. Разбираться придется на ходу. Но суть в том, что против Октавиана продолжают плестись заговоры. И их корни не только в недовольных провинциях, той же Сирии и Испании, но и в Сенате, и на самом Палатине.

— Я должна попытаться найти заговорщиков?

— Скорее, расшевелить это осиное гнездо, а заодно показать, что император справедлив и умеет быть жестким даже к своей родне, если она идет против отечества.

— Тогда я все же не до конца поняла, — в голосе девушки интерес, внимание, но никак не страх, что снова теплым лучиком поглаживает сердце старого воина. — Лучше давайте все разберем детально, тем более, если мне придется дальше действовать в одиночку.

— Ну не совсем в одиночку, — префект раскрыл кодикиллус, на котором его торопливым стилом были сделаны пометки на греческом языке, причем старым, почти вышедшим из употребления шрифтом. Он знал, что Гайя легко справляется с его манерой делать записи. А вот случайно зашедший в таблиний скриба или даже его контубернал не разберутся. Как и враг, прорвись он в самое сердце дворцовых покоев через бесконечные посты и караулы преторианцев.

— Марс? — девушка подняла на него удивленные глаза. — Но он так родовит, так горд. И вдруг в гладиаторы? Он не переживет позора.

— При чем тут гордость? Это задание. Ничуть не хуже тех, к которым вы привыкли, а так… Так оно еще и опаснее. И прошу вас обоих, постарайтесь там все же не погибнуть оба. Мне же трудно будет объяснить тогда погребальный обряд с воинскими почестями.

— Отлично. Там мы уцелеем! — засмеялась Гайя. — И погибнем в бою с поганцами. И будем рассчитывать на похоронную процессию, впереди которой понесут наши фалеры. Хорошо?

— Коза ты иногда бываешь… В хорошем смысле, но коза…, - префект покачал головой, украшенной седым ежиком. — Так что веселись сегодня, знакомься, флиртуй. И завтра, и еще декаду. А там готовься, что на одном их пиров тебя наши же ребята и примут. Надеюсь, мы избежим даже пары часов в Маммертинской тюрьме. Сразу скорый и справедливый суд императора, конфискация украшений и ты в цепях окажешься в Лудус магнус.

— А Марс?

— Марс там окажется уже завтра. Причем сам запродастся ланисте. Якобы ему скучно без войны, сил нерастраченных много и хочется острых ощущений.

— Что, вот так и клятву принесет, что разрешает себя бить плетьми и жечь огнем?!

Префект развел руками:

— Ну да. А других вариантов нет. У него там должно там быть все же побольше свободы. Они и в город сможет выходить. Это ты у нас будешь особо опасна.

— А так не опасна еще? — она откинула назад непослушный локон с виска.

— Честно говоря, очень. Центурион, ты же понимаешь, что у меня еще две сотни крепких мужчин, причем в большинстве офицеров. И послать на арену можно хоть декурию. Но толку? А ты сможешь еще и нити заговора, ведущие через Лудус Магнус поймать.

— А Марс?

— Марс отважный и сильный воин. Но он солдат до мозга костей. А ты… Ты все же женщина.

— Девушка.

— Знаю. Но сейчас не об этом. А об особом взгляде на мир. Взгляде умной женщины. И одновременно центуриона.

Гайя вздохнула.


Марсиус был ей дорог. В первый год в легионе они именно выживали — самовольно оказавшаяся там восемнадцатилетняя девочка и отправленный родителями на перевоспитание семнадцатилетний взбалмошный мальчишка, мало к чему приспособленный делать руками. Они вместе учились быть воинами, и гордого, честолюбивого и порядком избалованного Марсиуса во многом постегивало к усердию то, что упрямая девчонка была во многом лучше его. Гайя без особого надрыва бегала в доспехах, купалась в ледяных речках, ночевала на снегу, завернувшись в плащ. Еще и успевала ему помочь подтянуть ремешок щита. И он сам не заметил, как все чаще его стал хвалить командир.

За последующие годы они стали неразлучными друзьями. Не раз прикрывали друг друга в бою, делились последним куском. Так случилось, чо Марсиус получил звание центуриона чуть позже Гайи, и то по ее настоянию — он не хотел уходить из ее разведотряда. А когда префект предложил им вместе служить в особой когорте преторианской гвардии, он не раздумывая согласился.

И вот теперь над головой красавца Марса нависла смертельная угроза. Гайя понимала, что это ей придется прикрывать его — у Марса вспыльчивый характер, и он не стерпит обид и насмешек.


А Марс… А он совершенно беззаботно ждал ее снова.

— И как оно, без меча и без доспехов?

— Без доспехов, — она повела плечами. — Непривычная легкость.

— А меч?

Она приподняла, нисколько не стесняясь, подол столы, так как знала, что ее бедро Марса не удивит, ведь форменная туника была намного короче, не достигая колен. К длинному, стройному бедру девушки были прикреплены легкие ножны, в которые лесенкой были вложены два узких метательных ножа. Марс хохотнул и по-дружески шлепнул ее по плечу:

— Точно, подготовилась!

— А то! — она вернула ему шлепок.

В свои двадцать шесть Гайя не была наивной девочкой, и, даже проведя восемь лет вдали от Рима, его храмов, бань и увеселений, там, где из цивилизации были только свежепроложенные дороги и возводимые самими же легионерами с помощью местных пленников крепости, не забыла уроков, полученных в родном доме.

Как вести себя в триклинии, она прекрасно помнила еще с юности, присутствуя на праздниках в родительском доме или с ними в гостях, в семье того же печальнопамятного жениха. К тому же есть люди, которые даже в самых нечеловеческих условиях умеют сохранить усвоенные с детства хорошие манеры — очевидно, Гайя по природе своей относилась к такому сорту людей. И даже на привалах где-то на опушке леса, она умудрялась есть обычную солдатскую похлебку — не чавкая и не пачкая подбородок от голодной торопливости, чем грешили многие ее товарищи.

Дослужившись до центуриона, она приобрела и новые обязанности — например, присутствовать при переговорах с вождями покоренных племен или принимать высоких гостей, пожаловавших из самого Рима с депешами и проверками.

На таких, с позволения сказать, пирах ей было интересно услышать что-то новое о жизни Рима или попытаться выведать у оробевших при виде обилия парадных фалер варварских вождей то, что они не планировали рассказывать римским захватчикам. Обаяние Гайи делало свое дело — в купе с тем, что девушка сразу научилась только делать вид, что пьет и слегка хмелеет, а на самом деле ее глаза горели не хмелем, а любопытством.


Однажды дело чуть не кончилось бедой. Когда девушка выскользнула из палатки командира легиона, где проходил праздник, то следом за ней покинул прием и молодой германский военный вождь, незадолго до этого выдавший спьяну все планы на год вперед этой удивительной девушке с большими удивленными и теплыми глазами. Ему польстило ее внимание к нему, одетому только в волчью шкуру и холщовые штаны. Она даже попросила разрешения потрогать своими тоненькими пальчиками его оберег из рунного камня в окружении волчьих клыков. Вульфрик с гордостью рассказал ей, как сам добыл с помощью ножа этого матерого крупного хищника и удивился, когда она не стала ахать от восхищения, а с живейшим интересом поддержала разговор об охоте на волков. И уж когда он понял, что и сама римская воительница заставила расстаться с теплой шкурой даже нескольких волков из германских лесов — то решил, что такое сокровище должно принадлежать ему.

А протрезвев от мысли, что сказал этой валькирии слишком много, он побежал за ней следом в непроницаемую осеннюю ночь, надеясь своим любовным пылом затуманить ей память.

Но не тут-то было — едва догнав «валькирию» возле палаток ее центурии и схватив за руку повыше локтя, гордый германец улетел в лужу. Сам и не понял, что произошло, потому что часовые как стояли на посту у центральной палатки, так и продолжали недвижно и невозмутимо оставаться на своих местах.

Вульфрик Безжалостный не смог сразу поверить, что его сбила с ног девчонка — и не особо высокая, и не слишком плечистая рядом с ним и на фоне остальных мужчин. Да и усилий много ей не понадобилось — они же не сходились в поединке на вытоптанной площадке. Она просто повела рукой…

* * *

Марс стоял перед ланистой Лудус Магнус, с ленивым видом разглядывая то место, где ему предстояло прожить ближайшие несколько месяцев. И именно прожить, а не бесславно пропасть, и поэтому он старался запомнить каждый поворот, каждую дверь или нишу, что попадались ему на пути.

Ланиста изучающее рассматривал этого парня, который обещал стать находкой сезона и укрепить пошатнувшееся благополучие его гладиаторской школы — еще бы, не каждый день добровольно хочет продаться в гладиаторы легионер с боевым опытом. Чаще ланисте приходилось или сразу отказывать, или браться на свой страх и риск за обучение проигравшихся в кости молодых мужчин из числа граждан, зачастую и родовитых, всаднического, а то и патрицианского сословий. Но чаще это были разорившиеся плебеи-ремесленники или же вольноотпущенники, не сумевшие найти себе места в бурной жизни Вечного Города. Встречались, к радости ланисты, и такие подарки судьбы, как крепкие сыновья свободных крестьян, не надеющиеся на получение своей доли при дележе наследства.

Но в основном ему, конечно, работать приходилось с пленниками — оно и проще, так как раб есть раб, орудие говорящее. Но и обучить варвара не просто убивать, а делать это красиво — сложно, потому что если уж захвачен человек в плен в бою, значит, как-то убивать уже приспособился. К тому же язык — большинство варваров не особо желали сразу вот так взять и начать говорить на латыни. И язык гладиаторской школы представлял собой дикую смесь слов и произношений, которые пачкали и перемешивали чеканный язык почтеннейших квиритов, но странным образом был понятен всем обитателям лудуса.

— Итак, ты хорошо подумал, прежде чем подписать документ? Ты понимаешь, что это не армия, и свободу ты теряешь? Ты не будешь распоряжаться собой, своим временем, у тебя не будет собственности? — уточнил ланиста вкрадчивым голосом, не особо желая иметь дело с судом, куда может обратиться этот вояка, проспавшись и увидев себя в казарме лудуса.

— Не привыкать, — небрежно усмехнулся стоящий перед ним высокий мужчина с покрывающей его четкие скулы и волевой подбородок двухдневной темной щетиной.

— И развлечений здесь тоже особо нет, — хохотнул ланиста, боясь спугнуть драгоценную добычу, но и стараясь прощупать незнакомца как следует. — Гладиаторы сами развлечение для толпы. А ты, я вижу, еще и выпить любитель?

— Да нет, — мужчина пожал широкими плечами, обтянутыми форменной изрядно поношенной легионерской туникой. — Так, со скуки. А что тут еще делать? Куда бежать? Кого бить? Это вы тут сидите, пригрелись, едите с соусом.

Все более распаляясь и распространяя запах перегара, мужчина осыпал ланисту и спрятавшегося за него скрибу попреками, сводившимися к тому, что жители Рима ведут сытую и праздную жизнь, в то время как легионеры спят на голой земле и ежемоментно рискуют жизнью во славу Империи.

Опытного владельца гладиаторской школы трудно было чем-то выбить из колеи, да и доводилось ему уже видеть такие надрывные выплески души у отслуживших свое легионеров, оказавшихся вмиг не у дел.

— Не довоевал? — он спокойно посмотрел в горящие яростью, темные глаза мужчины. — Что ж, тут у тебя будет такая возможность. И не где-то в лесу, где твою доблесть видят варвары да твои товарищи, а на глазах у всего Рима покажешь, как умеют сражаться его защитники. Согласен?

Марс кивнул, мысленно похвалив себя за удачно выбранный тон. Единственное, что раздражало молодого центуриона, это отвратительный привкус во рту от выпитой с утра половины чаши неразбавленного фалерна, который в таком количестве не затуманил голову, но дал столь необходимый ему сейчас запах, дополняющий тщательно продуманный им образ заскучавшего без постоянного риска солдата, привыкшего жить исключительно войной и на войне.

— Раздевайся. Я должен знать, за что плачу деньги, — ланиста, которому стали ясны все мотивы этого молодого ветерана, без промедления приступил к делу.

И понял, что не ошибся: тело добровольца было идеально — с ровными ногами, что удивительно для конника, а то, что мужчина прекрасный наездник, показывали загрубевшие колени, привыкли сжимать бока коня. Несколько шрамов, в которых ланиста безошибочно распознал следы стрел и меча, а также руку умелого врача, залечившего эти раны, только подтвердили биографию претендента в гладиаторы — отличить боевые раны от полученных в драке скамейками в таберне было не сложно. Лепная грудь и широко развернутые плечи напомнили даже видавшему виды ланисте о греческих статуях.

— Что ж, понятно, что с мечом ты управляешься легко. Хотя вот эти два следа говорят о том, что не всегда…

— Их было больше, — небрежно кивнул на свое бедро Марс, и его слова были чистой правдой.

— Еще какое оружие?

— Копье, лук, нож.

— Глупо было бы, если у тебя восемь лет в легионе за плечами. А что поинтереснее?

— Могу и кулаком врезать.

— Не дерзи! — поморщился ланиста. — Хотя, если дать тебе кастеты с длинными шипами и выпустить против двуручного топора…

— Было бы даже интересно, — не моргнув глазом, согласился Марс, а в уме прикинул, что если сделать ставку на скорость и успеть поднырнуть под неповоротливый двуручный топор тогда, когда он только уходит вверх, то шансы на выживание существенно увеличиваются.

— А вообще-то, — размышлял вслух ланиста. — Такое тело даже жаль прятать под доспехами. Так что быть тебе ретиарием.

Марс пожал плечами — мол, не мне выбирать, и отправился вслед за скрибой туда, где ему предстояло продержаться сначала десять дней до прихода Гайи и успеть сделать все, что бы его отважному товарищу не грозили лишние опасности. А затем — вместе с ней не просто выжить, но и раскрыть путь, по которому заговорщики в дальних провинциях получают ценную информацию о всех передвижениях молодого императора не только по стране, но и по городу и даже по дворцу.

Наемные убийцы, едва только не плюющие ядом — мечи, копья и стрелы как способ покушения стали бесполезны с тех пор, как личную охрану Октавиана возглавил вновь назначенный префект, недавно вернувшийся из длительного похода. Умный, мыслящий, не обремененный лишними дружескими и родственными связями, растерявшимися за годы вынужденного отсутствия, он свежим взглядом сумел увидеть доставшуюся Августу атмосферу императорского дворца, приведшую к преждевременной гибели его же дяди Гая Юлия Цезаря. Цезарь, под началом которого сам префект еще начинал службу, погиб от рук заговорщиков, в числе которых были его родственники — вот и решил умудренный опытом воин эту же ситуацию ускорить, довести до абсурда и тем самым заставить нынешних заговорщиков выдать себя с головой.


Ограниченная с двух сторон высоким каменным забором с закрепленными по верху заточенными железными прутами, а с двух оставшихся — строениями лудуса, учебная арена была достаточно велика, чтобы создать у гладиаторов реальные ощущения того пространства, которое их ожидает в Большом цирке, не говоря уж об амфитеатрах или частных вечеринках, включая похороны. Сейчас, в разгар утра, она была заполнена упражняющимися гладиаторами, практически полностью обнаженными — посторонних глаз тут не было, а рабыни, занятые обслуживанием отлаженного механизма лудуса, трудившиеся на кухне и в фуллонике, а по приказу ланисты исполнявшие и некоторые другие, для многих из них менее обременительные задания, сюда не заходили.

Собственно, ничего необычного для себя или неожиданного Марс не увидел — такие же упражнения, как и на тренировках легионеров. Удивило только разнообразие оружия, которое было в руках сражающихся и в стойках под навесом портика. Не только обычный короткий римский меч, но и более длинные, узкие галльские мечи, испанские загнутые фалькаты, греческие кописы с односторонней заточкой по внутренней грани лезвия, предназначенное в первую очередь для рубящих ударов, боевые топоры германцев… У Марса разбежались глаза и он сразу подумал о Гайе — вот такое изобилие ее точно обрадует и скрасит все неприятные стороны пребывания здесь.

Но пока что самое важное, что было в его силах сделать для нее — это занять здесь такие позиции, которые позволили бы сразу заявить свои «права» на нее — при планировании операции они все предусмотрели, что появление молодой красивой женщины неизбежно спровоцирует внимание к ней среди гладиаторов.

Он оглянулся на наставника:

— И что ты мне предложишь?

— Для начала закопаться в песок, — мощный, почти идеально кубической формы негр с бычьей шеей и смотрел на этого надменного красавчика с неприкрытым презрением.

— Не понял, — поднял бровь Марс. — Может, покажешь?

— Что?! — взревел негр, пытаясь сбить его ногой на песок, но это оказалось трудноразрешимой задачей, он и сам устоял на ногах только за счет того, что раза в два с лишним был тяжелее стройного, хоть и мускулистого новичка.

Марс, конечно, помнил строжайший приказ префекта держать себя в руках, не давать волю своей горячности и особенно не наглеть, чтобы не внести в свою «карьеру» гладиатора неожиданные повороты вроде перепродажи, отправки в каменоломни или даже просто в подвал лудуса, в карцер на цепь. Все это поставило бы под угрозу как саму спецоперацию, так и безопасность Гайи, ради которой ему все это и предстояло пройти. Но и дать себя сломать — хотя бы внешне — тоже не входило в планы. И Марс балансировал на лезвии ножа.

— Упал! — рявкнул негр, и Марс предпочел подчиниться, более того, не дожидаясь еще каких-то распоряжений, которые могли бы ему и не понравиться, и начал отжиматься, легко подбрасывая свое послушное тело над ровным слоем мелкого чистого песка и хлопая себя по груди. Негр сначала считал вслух с презрительной гримасой, а затем только шевелил толстыми губами.


И начались бесконечные тренировки, составляющие весь день гладиаторов с короткими перерывами на то, чтобы съесть миску ячменной или чечевичной каши, щедро заправленной вареной рыбой, чесноком и сельдереем.

Все это тоже не стало для Марса ударом судьбы — горячая свежая еда три раза в день была гораздо большим, чем то, на что приходилось рассчитывать им на войне. А тренировки — так легион, пробирающийся вместе с обозом и оружием через непроходимую чащу или сквозь размокшие по осени болота давал физической усталости во много раз больше.

Интересной оказалась и возможность овладеть новым видом оружия — трезубцем и сетью. И если трезубец во многом был схож с коротким копьем, но с еще большей площадью поражения за счет трех острых лезвий, а не одного, то с сетью пришлось попотеть гораздо дольше. Полукруглая плетенка так и норовила не полететь вперед, чтоб раскрыться над головой чучела смертельным покрывалом, а запутаться вокруг ног, причем еще и ударить по щиколоткам привязанным по краям каменными шариками-грузилами. Его голени к вечеру покрылись синяками и ссадинами, и он добрым словом вспомнил привычные поножи, спросил о них у наставника, давно сменившего гнев на милость после более подробного знакомства с новичком.

— Нет, их не будет еще долго, ты должен привыкнуть к сети, почувствовать ее всем телом в полном смысле слова. Оберни ее вокруг пояса, когда идешь обедать, бегаешь, отжимаешься. Пусть она пропитается твоим потом, а ты прочувствуешь каждую ее ячейку, будешь знать, где она слабее натянута при вязке, где перетянута и может треснуть.

Как ни странно, совет наставника сработал. Марс постепенно отрешился от мысли, что у него, воина, в руках какая-то рыболовная снасть, и перестал злиться «еще б мешок дали». И дело пошло на лад. Через три дня он уже успевал одновременно действовать и сетью, и трезубцем, выбрасывая ее и тут же пронзая соломенного пока что противника трезубцем, не давая ему возможности встать или разрезать сеть ножом — если бы солома могла отвечать на его удары.

— Сегодня я дам тебе возможность почувствовать, каково это, когда тебя лишают и сети, и трезубца. Учти, у ретиария есть еще нож, но он слишком мал, чтобы противостоять мечу мирмиллона. Нож понадобиться для того, чтоб перерезать мирмиллону глотку, если тебе удастся поймать эту серебряную рыбку.

Несмотря на кряжистость и кажущуюся тяжесть, негр-наставник, выйдя на учебную арену в качестве мирмиллона, оказался проворным и сильным противником, загоняв даже выносливого Марса, которому отсутствие панциря и шлема с нащечниками придавало дополнительную легкость.

В конце занятия, утирая обильный пот со своего лица с перебитым когда-то носом, негр заявил:

— Ну наконец-то у меня такой ученик, с которым и самому интересно.

— Рад доставить тебе удовольствие. Я и сам доволен таким учителем.


Но не все оказались рады проворному новичку. Когда Марс, ополоснувшись у водоразборника с львиной мордой, специально устроенного на стене казармы, выходящей к арене, пошел за своей миской каши и уже предвкушал, как наконец-то усядется на лавку перед длинным деревянным столом и вытянет свои ноющие от мелких, но многочисленных ушибов, почти сплошь синие спереди ноги, как навстречу ему поднялись двое парней примерно его возраста, одинаково коротко стриженые, в таких же сублигакулюмах из простой грубой ткани на мускулистых бедрах. Словом, друг о друга они все трое мало отличались, как мало отличались и от остальных гладиаторов Лудус Магнус.

— И как? Думаешь, что заслужил жрачку?

— А что, это определяет кто-то из вас? — Марс был закален первыми месяцами пребывания в легионе, и теперь мог только с улыбкой вспоминать, как давали отпор его замашкам избалованного юного патриция суровые легионеры.


Он учился огрызаться, но это рождало только более жесткое сопротивление всем его попыткам. И только дружба с Гайей помогла разорвать замкнутый круг:

— А ты попробуй, — сказала она ему тогда, понаблюдав его мучительные попытки настоять на своем, что-то отстоять для себя. — Попробуй сделать так, чтобы не пришлось выпрашивать, а сами предложили.

— Предложат они, как же, — пробурчал тогда обиженный черноглазый мальчишка.

— А ты если требуешь равного со всеми к тебе уважения, то будь равным во всем. Никто не обязан пускать тебя к костру обсушиться, если ты не помогал вытягивать из болота увязшую повозку.

— Можно подумать, ты помогала, — он взглянул искоса на нее, забрызганную до болотной жижей самой соломенной челки, которую она сейчас отбросила назад измазанной в торфе ладошкой, совершенно не заботясь о том, что оставила на лбу и щеке полосы грязи.

А она вовсе не обиделась:

— Да, конечно. И, кстати, нужны руки поставить на место чеку в колесе. Ты сможешь приподнять край телеги?

— Я? А эти? Они вон какие здоровые! — он кивнул на легионеров, тянущихся ближе к едва теплющемуся костру из влажных болотных коряг.

— А им еще вставать в боевое охранение. Мы с тобой туда еще бесполезно, толку от нас немного будет, от тебя в особенности.

— Можно подумать, — снова фыркнул заносчивый юнец. — А от тебя такой толк тут! Женщина нужна только в женских покоях или как украшения триклиния.

Она пожала плечами, несколько широковатыми для девушки:

— Здесь, в этом болоте, нет триклиния и покоев. Есть застрявшие телеги и всегда готовые прилететь из леса германские стрелы. И если мы не поторопимся до наступления темноты, то рискуем влипнуть все, — и она решительно направилась к перекосившейся на бок повозке, возле которой суетились два усталых донельзя немолодых легионера. — Ну? Идешь? Согреемся за работой, а затем обсушимся у костра, когда те, кто там сейчас, уйдут охранять нашу стоянку.

Марс подумал тогда и бросился за ней.

Смешно сказать, это произошло лет восемь назад, а помнилось ему так отчетливо, как будто вчера — и запах жирного влажного болотного торфа, облепившего колеса телеги, их руки и ноги, и ледяную прозрачную воду бочага, в котором бесстрашно искупалась после этого рыжая девчонка и загнала туда и его, не рисковавшего помыться на таком холоде уже много дней.

Марс мог бы припомнить сотни таких моментов, от смешных до страшных, прожитых им вместе с Гайей. Но ни разу он не рискнул признаться ей в любви — из боязни причинить боль. Что он мог ей предложить? Они оба не вольны были бросить службу и вернуться в Рим, а пытаться жить вместе в походных условиях было бы дико и нелепо. О том, чтобы просто склонить Гайю стать его любовницей, он даже не помышлял, потому что слишком уважал ее. Да и не представить невозможно было бы гордую красавицу в такой унизительной роли. К тому же. Они все время все были друг у друга на виду, и рискни он проявлять к ней повышенные знаки внимания, как это послужило бы разрешительным сигналом и для всех остальных — и тогда уже Гайе пришлось бы не сладко, разгоняя непрошенных женихов. Так что Марс держал себя в руках.

Пришлось ему держаться и в Риме, где они обосновались совсем недавно. Лагерь преторианской гвардии под стенами и казарма личной охраны императора тоже оказались совершенно неподходящими для проявления чувств местами. А родительского дома, на который так рассчитывал Марс — не оказалось. К сожалению, в круговерти гражданской войны, вспыхнувшей после гибели Цезаря, его отец встал на сторону Марка Красса, и этим все было сказано. Он уже испугался было и за свою судьбу сына предателя, но префект только пожал плечами:

— У тебя давно собственные заслуги перед отечеством. И за отца, которого восемь лет не видел, отвечать не можешь. Но чтоб не дразнить мелких шавок, пока не особо на всех углах свой номен выкрикивай. Будь какое-то время поскромнее….

Так что для Марса участие в этой смертельно рискованной операции было еще и шансом восстановить доброе имя свое древнего патрицианского рода, вернуть конфискованные дома и земли. И получить право надеяться на благосклонность недосягаемой пока Гайи.


…Но пока что на него с наглыми усмешками надвигались два его новых собрата по лудусу:

— А ты еще не понял, что ты тут еще никто? И пока арены не отведал, будешь спрашивать разрешение на каждый глоток.

— Глоток? — Марс поднял бровь и посмотрел на явно нарывающихся наглецов, прикидывая, как удобнее обезопасить себя от их нелепой выходки. — Ну, если вы тут кашу через край миски хлебаете, то я вам не помощник.

Ввязываться в драку не хотелось, чтоб не осложнять ситуацию, но все шло к тому, что драки было не избежать — когда до его невольных собеседников не сразу, но дошел смысл шутки, а Марс сумел оценить скорость их соображения, то они перешли к активным действиям.

Один из парней преградил ему путь, а второй был наготове сбить с ног — и их дальнейшие действия легко читались в их глазах. Поэтому Марс предпочел просто продолжить свой путь, отодвину в сторону плечом того, что стоял у него на пути. Парень отлетел, едва не перевернув собой стол — тот был вкопан в землю толстыми ножками и не шелохнулся, зато задира ощутимо приложился бедром и от ярости бросился в атаку. Марс легко сбил его с ног, не причинив особого вреда, но одновременно услышал за спиной звон разбиваемого глиняного сосуда — это второй, схватив со стола узкогорлый кувшин с водой, разбил его о край стола и занес получившие острые неровные края, чтобы ударить возле ключицы. И с разворота ногой выбил глиняный обломок из руки у второго, подломив ему руку в запястье. Гладиаторы, естественно, не кричали криком, но скрыть боль не смогли и молча корчились на утоптанной до каменного состояния земле, катаясь между столом и лавками.

Все произошло достаточно быстро и, очевидно, не было чем-то сверхъестественным вначале для остальных, потому что собравшиеся обедать гладиаторы только в этот момент обратили на них внимание. К ним подбежали, и уже спешил один их дежурных наставников в сопровождении надсмотрщика с плеткой:

— Мерзавцы, даже пожрать спокойно не могут! Что вам опять неймется? — и, оглядев поле битвы, забрызганное кровью из ладони того, что был с обломком кувшина, сжавшейся в момент удара и напоровшейся на окончательно сломавшееся глиняное горлышко. — Этих к Рените. Или ее сюда позовите, хотя… Да не связывайтесь, проще их отволочь.

И, убедившись, что пострадавших товарищи подняли и увели, наставник обратился к Марсу:

— А ты что ищешь с первых же дней на свою голову приключений?

Марс, не успевший даже запыхаться во время этой короткой схватки, спокойно глянул ему в глаза:

— Миска каши еще не приключение.

Надсмотрщик предусмотрительно распустил плеть и расправил ее в воздухе щелчком. Наставник остановил его движением ладони:

— Погоди, тут разобраться надо. Ему и правда тут бузить смысла нет, он же доброволец, — и обратился к Марсу. — Так что здесь было?

— Ничего не было, — Марс снова посмотрел ему в глаза, и наставник поежился от прямого и жесткого взгляда «бывшего» легионера.

— Ну раз не было, то не было. И смотрите у меня, — рявкнул наставник в сторону остальных. — Лопайте давайте и на тренировку.

Марс, несмотря на плохие предчувствия, заставил себя поесть — силы были нужны и, судя по всему, в том числе на незапланированные схватки в неожиданных местах.


Но на этом происшествие в кухне не завершилось.

На следующий день во время тренировки он обратил внимание на какие-то пререкания, возникшие в сумраке портика, составляющую одну из границ учебной арены — там располагался проход во внутренний двор лудуса, где располагалась кухня и другие многочисленные строения, связанные единой крышей из красной глиняной черепицы: оружейный склад, баня, валентрудий и другие службы, делающие жизнь лудуса отлаженным механизмом.

Что-то бубнил вчерашний дежурный наставник, возмущался и махал руками ланиста и к их возбужденным голосам примешивался женский голос, но не мелодичный, как у Гайи, и даже не щебечущее-приторный, как разговаривали римские матроны, считая это проявлением хорошего тона. Женщина говорила как делала одолжение, с нескрываемым раздражением, срываясь иногда на визгливые, резкие нотки:

— А я что вам всем, Подалирий?

— Ренита, и неужели ничего нельзя сделать?

— Можно. В зубы ему меч дать. Ну или в левую руку.

— Но ты можешь хоть что-то сделать? За него же заплачено вперед!

— Да какая разница, — махнула рукой женщина, и Марс краем глаза за столбом портика разглядел ее, невысокую, невзрачную, закутанную полностью с головой в выцветшую столу из холстины, когда-то подкрашенной луковой шелухой.

— Ну, знаешь, ты уже забываться начала! — вспылил ланиста. — Пары я тут подбираю и клиенты. Он сегодня должен был выйти с Таранисом, и что? Смотри, договоришься тут, я тебя отправлю. А что? Свадьба, вот и будет красивое зрелище.

Вот тут Марс обратил внимание, что разговор слышал не только он, но и другие гладиаторы на учебной арене — ланиста уже не стесняясь, кричал и брызгал слюной. И при его крайних словах многие не потрудились скрыть усмешку, а стоявший с ним в паре галл на ломаной латыни фыркнул:

— Ренита и красивое зрелище… Да ею можно ворон в Эсквилине отгонять…

— Кто это? — быстро спросил Марс, не переставая кружить вместе с галлом, пользуясь тем, что удары их мечей заглушали разговор.

— Врач здешний.

Марса не особо удивило, что врачом в лудусе является женщина — Римское право не запрещало женщинам приобретать профессию и самостоятельно работать. Вот только решались на это немногие, чья жизнь складывалась совсем безнадежно — все же приятнее выйти замуж и вручить свою безопасность мужу, а не зарабатывать каждый квадрант своим трудом. И тут же подумал, что вот как раз квадрант-то почему то чаще женщины решались зарабатывать в прямом смысле слова — он подумал о квадрантариях, торгующих любовью. Его самого миновала необходимость, да и возможность ближе знакомиться с этими несчастными — Рим он покинул рано, а на войне ему доводилось согревать свою постель красавицами-девственницами, захваченными в плен, причем ему ни разу не пришлось применить к ним принуждение. Завидев красавца-легионера, белокурые дочери Германии еще и устраивали драки меж собой за право принадлежать именно ему. Сказывался германский практицизм — раз уж в плен попались, значит, их мужчин оказались слабее и не смогли защитить, а теперь надо искать наиболее приятной доли.

Слышал Марс и о женщинах, занимающихся вполне достойными делами — те же торговки, повитухи. Видел он как-то и женщину-врача, что пользовала его мать, помогая ей подбирать притирания для того, чтоб избежать рано ставших появляться морщин. Но тут… Он вспомнил, во что после крупных стычек превращались палатки легионного госпиталя, где четыре полагающихся врача со своими помощниками безостановочно сшивали разрубленные мышцы и вправляли сломанные кости. И что тут может сделать женщина? И подходит ли ей зрелище воющих сквозь зубы окровавленных мужчин? Но тут же опроверг себя: Гайя прекрасно справлялась и лично с ним, и не гнушалась помогать в госпитале в первые годы своей службы, пока еще не заняла прочных позиций в легионной разведке.

— А, так это к ней вчера этих двоих наставник велел отнести? — Марс вспомнил, где уже слышал это имя, и тогда наставник сказал про «не связываться», но он как-то не обратил внимания, не поняв, с кем это не связываться. И решил, речь идет о задирах.

— Ну да.

Марс, болтая с галлом, не забывал прислушиваться и к спору в портике, набиравшему обороты.

— А я тут при чем?! Вот кто ему руку ломал, тот пусть его и заменяет на свадьбе почтеннейшего Квинта Марониса.

— Ренита, иногда ты изрекаешь здравые мысли, — как-то сразу успокоился ланиста и вышел на песок. — Эй, ты, горе-легионер! Бегом сюда!

Марс предпочел повиноваться и предстал перед ланистой, переводя дыхание после схватки с галлом — они сражались настоящими мечами, только чуть притупленными, и это требовало большего напряжения сил, чем деревянные тренировочные мечи, но наставник счел подготовку Марса достаточной, чтобы миновать период первоначального обучения гладиаторскому ремеслу.

— А что? — удовлетворенно хмыкнул ланиста, успев разглядеть своего нового бойца в нескольких учебных схватках и порадоваться его силе и выучке. — Вот ты и пойдешь. Ты свадебный обряд же представляешь? Ты ж римлянин?

Марс молча кивнул.

— Так что главное, чтоб твоя кровь забрызгала подол платья невесты. На счастье. Ну, и может, кто из почтенных старцев-родичей, приглашенных на свадьбу, захочет выпить чашу свежей крови гладиатора. Это, говорят, омолаживает. Ну, и с падучей если кто окажется…., - ланиста задумался, что-то подсчитывая толстыми губами. — В общем, мы в деньгах-то не особо потеряем, тебе же даже вознаграждения пока не полагается. А убьют, то и контрактные выплачивать не придется. Да, решено! Готовьте его.


Надсмотрщик отвел его в баню, в которой гладиаторы и так мылись каждый вечер после дня валяния потным телом по песку. Грек-массажист размял его тело, а еще один хмурый немолодой мужчина из числа обслуги лудуса принес свежий сублигакулюм и голубую льняную эксомиду и открытые сандалии с удобно охватывающими голень ремешками.

Пришел, прихрамывая, еще более хмурый, темнолицый оружейник и вручил наставнику два обычных гладиуса и такие же привычные Марсу армейские небольшие щиты. Марс вздохнул с облегчением — достойного зрелища с трезубцем и сетью он пока не был готов показать.

Одно его беспокоило — кто же противник? Он еще не успел познакомиться толком ни с кем, и это его угнетало — послан-то он был именно для того, чтоб к появлению Гайи понимать о всех, что они значат. Но жизнь лудуса била ключом и в том числе с целью не давать гладиаторам общаться меж собой. И когда в клетку, установленную на повозке, запряженной двумя мулами, к нему втолкнули мужчину примерно его же лет, с длинными черными волосами, спускающимися ниже лопаток и черно-синей татуировкой на левой щеке, он безошибочно определил в нем кельта и шепнул на одном из усвоенных в походах наречий:

— Тебя как зовут?

— Таранис, — без охоты ответил мужчина, опускаясь на солому повозки, вытянув перед собой связанные в запястьях сыромятным ремешком руки и лишь скользнул по собеседнику настороженным взглядом глубоких синих глаз.

— А я Марс, — но, похоже, кельта это не заинтересовало, зато его имя удивило центуриона, потому что обозначало «гром», а кельты просто так имен не давали, их жрецы-друиды хорошо знали и умели уловить связь между именем и будущим характером нарекаемого младенца.


В триклинии богатого дома царило оживление, звенели голоса и чаши. Юная невеста в белоснежной столе тончайшей шерсти и оранжевой фате сидела, робея от всеобщего внимания и прячась за своего жениха, намного старше ее, но все же относительно молодого, лет тридцати с небольшим, патриция.

Распоряжающийся на свадьбе родственник выскочил им навстречу:

— Ну, наконец-то!

Их вывели на середину зала, развязали Таранису руки, дали мечи, наставник специальным жезлом подал сигнал к началу боя, пригласив жениха с невестой подойти поближе.

Об обычае забрызгать подол свадебного платья кровью гладиатора, Марс, конечно, знал, но впервые ему пришлось сражаться в такой близости от безоружных людей и пытался оттеснить Тараниса в сторону, чтобы не попала под взмах меча невеста, но наставник каждый раз ударом жезла по спине и окриком возвращал их на место. Он заметил, что удары Тарниса не рассчитаны на короткий гладиус, и явно парень привык обращаться с более длинным и узким мечом. Трудно ему было защитить себя и небольшим круглым щитом, и Марс понял, что движения его левой руки открывают нижнюю часть ребер — видимо, привычный щит кельта был больше, такой, который и сам по себе мог быть использован как оружие. И он резанул по открывшимся в выпаде ребрам — легко, самым кончиком клинка, вдоль мышцы, но улучив именно тот момент, когда кельт был ближе всего к невесте.

Алые капли пролетели, запятнав платье и заставив девушку взвизгнуть и счастливо засмеяться.


Синие глаза Тараниса, удивительно спокойные для такого случая, встретились с его взглядом, и Марс успел глазами показать ему, чтоб упал. Умница кельт все понял, схватился рукой за бок, теряя меч, со звоном упавший на мраморный пол, тоже усеянный каплями его крови, а затем медленно опустился рядом и сам.

Довольные, смеющиеся гости захлопали в ладоши, радуясь удачному и красивому зрелищу — все же корчащиеся тела с отрубленными руками или вываливающимися трепещущими кишками не совсем подходили для свадебного пиршества.

Распоряжающийся тут родственник звякнул в колокольчик и поднял руку, призывая к вниманию:

— Дорогие гости, а теперь мы приглашаем всех к свадебному пирогу с приятной неожиданностью! Вас ждет удивительное зрелище живых голубей, которые вылетят оттуда, желая нашим новобрачным счастья.

Зал мгновенно опустел, его покидали последние гости, торопящиеся отведать свадебного пирога и насладиться еще один изысканным зрелищем…

Марс склонился на одно колено возле Тараниса:

— Эй, дружище, ты как? Я вроде осторожно постарался.

— Все хорошо. Можно уже не притворяться дальше?

— Погоди, уже уходят, — и тут Марс спохватился, что рана, хоть и не глубокая, но все же кровоточит, а из-за сильных мышц Тараниса раскрылась очень широко, и даже прикосновение ветра по дороге будет причинять страдания, не говоря уже о соломе в повозке. Он оглянулся в поисках наставника — но того, видимо, в благодарность за удачное зрелище, пригласили тоже к пирогу. Марс перевел взгляд на их эксомиды — но они не очень-то теперь годились для перевязки, так как пропитались потом насквозь.

Он догнал уже в дверях молодую женщину с мягкими каштановыми локонами, собранными высоко на затылке жемчужной диадемой:

— Мне бы полотенце какое чистое…

Она подняла на него большие темные глаза, обрамленные пушистыми короткими ресницами:

— Я же не кухонная рабыня…

— Да я бы и не подумал… Ты так прекрасна, матрона… Я просто принял тебя за юную нимфу, способную исцелять раненых воинов.

— А ты нуждаешься в исцелении? — она качнула длинными серьгами-жемчужинами, спускающимися к ее плечам на причудливых цепочках.

— Я нет, если только ты не ранила мне сердце своими глазами. Но во моему другу нужен просто кусок чистой ткани.

Неожиданно, вместо того, что б позвать рабыню и велеть ей принести тряпку, женщина стянула чувственным жестом с плеч узкое покрывало из индийского хлопка нежно-зеленого цвета:

— Это подойдет?

Марс не стал раздумывать, хотя и понимал, сколько стоит такое покрывало, но в данный момент Таранис был ему дороже — чем-то зацепили преторианца эти спокойные синие глаза.

— Благодарю тебя, милосердная матрона…

— Будешь должен…

И он поспешил к кельту, уже потихоньку присевшему на полу, держась рукой за бок — кровь по-прежнему не хотела останавливаться, хотя и не лилась ручьем.

— Давай-ка перевязываться, — Марс сноровисто обернул его торс аккуратно сложенным в широкую плотную ленту покрывалом, издающим тонкий запах сирийских духов.


По дороге в лудус Марс постарался по возможности облегчить страдания Тараниса — то, что ему больно, для Марса было очевидно, но гордый кельт предпочитал об этом не распространяться. Тем не менее, Марс счел возможным ему заметить:

— Не ложись, а то на таком булыжнике еще и голову растрясет, а на такой жаре от потери крови рвать начнет, — и усадил кельта так, чтобы он опирался на его спину и плечо.

По дороге им удалось немного переговорить, и Марс убедился в своем предположении — с такими глазами сами в плен не сдаются. На его вопрос:

— Как ты сюда попал-то?

Кельт спокойно ответил:

— Сам не знаю, как вышло. Я уже в цепях после битвы очнулся. А дальше все просто было, шли за обозом. За это время и раны затянулись. А на рынке уже этот хмырь купил. А ты?

Марсу пришлось, хоть и неприятно было начинать дружбу с вранья, максимально искренним тоном изложить Таранису официальную версию о судьбе легионера, привыкшего жить войной и чувствующего себя выброшенной на берег рыбой в мирной обстановке. Тот проникся сочувствием:

— Понимаю. Бой захватывает, а ощущение победы пьянит, — уже более мрачным тоном прибавил. — Вот только я тогда переоценил свои силы. Слишком привык побеждать.

— Ты еще молод, дерешься неплохо, и есть шанс получить свободу.

— Да? — с горькой иронией переспросил Таранис. — Но сегодня-то я снова проиграл.

— Дураку было ясно, что гладиус ты первый раз в руках держал.

Кельт кивнул:

— У нас мечи длиннее. И щиты больше, я потому под щитом твой удар и пропустил. А здесь тренировался с трезубцем и сетью.

— Да? — обрадовался Марс, и на этот раз абсолютно искренне. — То есть мы будем вместе теперь тренироваться?

— Ну да, возможно. Ты хороший противник, сильный и честный. Только вот заштопаться надо, и попросим наставник нас чаще вместе ставить упражняться.

В лудусе Марс сразу обхватил своего нового товарища за талию и помог ему выбраться из клетки. Надсмотрщик предпочел не вмешиваться — а зачем подставлять свои плечи под то, что согласились сделать другие? И просто указал, куда идти.

После жары, яркого солнца и шума города помещение, куда они зашли, показалось Марсу оглушающе тихим, сумрачным, зато освежающе прохладным. С успокаивающим звуком, не раздражая, струилась вода в небольшом разборнике водопровода, устроенном прямо внутри помещения.

У окна за большим письменным столом с аккуратно разложенными восковыми табличками и свитками в футлярах сидела давешняя женщина, все в таком же линялом покрывале, на этот раз открывающем ее темные, гладко затянутые в узел на затылке волосы. Ни одна прядь не выбивалась на ее высокий лоб, и Марсу сразу вспомнились золотистые кудряшки Гайи, разлохматившиеся под шлемом и в беспорядке спадающие на стройную сильную шею и на ее аккуратные ушки.

Женщина неохотно отвлеклась от чтения какого-то толстого свитка, обошла стоящий посередине большой высокий мраморный стол, слегка оперевшись на него кончиками пальцев, и он обратил внимание, какие они темные, с коротко, но аккуратно остриженными ногтями.

— Оба? — она скользнула равнодушным взглядом темных глаз по вошедшим мужчинам.

— Нет, — ответил Марс, пытаясь понять, что же представляет из себя эта Ренита. — Только он.

— Да? Ну, клади его на стол…

Она с ничего не выражающим лицом срезала намотанное им покрывало, даже не взглянув, что оно сделано из дорогой ткани, и бросила окровавленную тряпку в корзину, стоящую у входной двери:

— Ты можешь идти.

Марс поколебался, оставляя Тараниса в руках этой странной женщины — врачи в легионе так равнодушно себя не вели, но спорить не стал — в конце концов, эта Ренита здесь не первый день, и уж если бы наносила бы вред своим лечением, вряд ли бы ее стали тут держать.

Ренита отошла от Тараниса, лежащего на столе, приятно охлаждающем его ноющее тело, и он наблюдал за ней из-под приопущенных от усталости ресниц.

Она отошла к небольшой жаровне и стала вздувать угли.

— Будешь прижигать? — вспомнил он жесткие, но дающие результат в болотистом климате его родины способы лечения глубоких и загрязнённых ран.

— Нет, — неохотно ответила женщина, как от комара отмахнулась, но, видя, что он приподнимается, рискуя снова вызвать кровотечение из лишенной повязки раны, пояснила. — Отвар приготовлю. Выпьешь, и не будешь чувствовать, как зашиваю.

— Не надо. Никакого ведьминского зелья пить не стану.

Она пожала плечами:

— Да мне все равно. Мне же проще, — она подошла к нему с глиняной миской в руках, в которую только что, тщательно ополоснув под струей водоразборника, налила свежую воду, и стала обмывать рану.

Таранис внутренне сжался, ожидая ощутить на себе движения, подобные тем, как чистят скребницей лошадь. Но, несмотря на хмуро-обиженное лицо женщины, прикосновения ее были мягкими и осторожными, и он расслабился, вытянувшись на столе. Закончив промывать рану, она сорвала несколько веток какого-то растения, в изобилии произрастающего на широком подоконнике в невысоких ящичках из плотно пригнанных досок, бросила их в ступку, размяла и, вытряхнув получившуюся зеленую кашу на кусок полотна, пальцами отжала пряно и свежо пахнущий сок на его порез. Таранис сжал зубы от жгучей боли и, чтобы отвлечься, стал смотреть на ее тонкие пальцы, по которым струился ярко-зеленый сок, еще больше окрашивая ее кожу темно-коричневыми неровными потеками.

— Зря отказался от отвара, — она начала сводить края раны, и он не сдержал тихого рычания. — Может, все же дать?

— Не надо, — негромко простонал он, чувствуя, как и без оглушающего зелья все вокруг густеет и наваливается на него.

Черно-красный туман рассеялся, только когда она положила завершающий стежок и покрыла шов мазью, сразу унявшей жжение.

— Ну и терпение у тебя, — она с удивлением взглянула в его глаза, такие бездонно-синие, что Ренита невольно сморгнула.

Она уже давно не смотрела в глаза своим пациентам — чтобы не пускать в свою душу их страдание. Все равно она мало чем могла помочь — она лечила гладиаторов не для того, чтобы они смогли жить дольше, а для того, чтобы как можно скорее вернулись на арену и продолжили приносить доход ланисте.


А ведь так все хорошо начиналось! Она же помнила очень хорошо, как долгое время ее жизнь катилась беззаботно, выполняя все ее желания. Мать, выйдя замуж второй раз, неожиданно поддержала желание своей рассудительной, спокойной и не особо красивой старшей дочери не обременять отчима, владельца небольшой мастерской по переписыванию книг, необходимостью собирать ей приданое, а пойти учиться в медицинскую школу при храме Эскулапа на острове посреди Тибра.

Это устроило всех — смышленную, безотказную и аккуратную девушку быстро заметили жрецы-медики, и предложили ей в качестве платы за обучение помогать в лечебнице при храме, на что Ренита с радостью согласилась. Так началась ее совершенно самостоятельная жизнь — она и жила теперь на острове Эскулапа, и имела собственные деньги на карманные расходы, не унижаясь перед отчимом. Конечно, на те жалкие оболы было не разгуляться, да ей и не надо было — крыша над головой есть, миска похлебки тоже, особых нарядов для ухода за множеством больных женщин-вольноотпущенниц и простолюдинок, их детей, а также умирающих от старости или тяжелых травм рабов, свезенных сюда сердобольными надсмотрщиками, а не сброшенными сразу заживо в эсквилинские ямы тоже не требовалось. Единственное, что она покупала, изредка между лекциями в роще, которые читали лучшие врачи Рима, и работой в лечебнице, выбираясь в город — это свитки по лекарственным растениям, списки с трудов Гиппократа и других великих врачей.

И вот, она, двадцатитрехлетняя женщина, завернутая в темные, приличествующие врачу одежды без единого намека на женские украшения, вместе с теми семью молодыми людьми, которые выдержали нелегкие годы обучения, приносит клятву Гиппократа в храме, перед лицом коллегии жрецов и самим верховным понификом, Гаем Юлием Цезарем, и не узнает собственный голос, отражающийся от верхних балок:

— Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигией и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу… Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство.

В том, что выполнить эту клятву ей будет легко, Ренита не сомневалась. Замуж она не собиралась, будучи твердо уверенной, что не сможет заставить себя подчиниться в каждой мелочи какому-нибудь фуллону вроде ее отчима, а рассчитывать на человека, который будет ее искренне любить, при ее внешности не приходилось. Собственно, молодой врач Ренита и не задумывалась о своей внешности теперь, стремясь просто быть подтянутой и аккуратной, чтобы внушать своим будущим собственным пациентам уверенность в ее мастерстве — «врач, излечись сам!». А насчет красоты она как-то сразу и мирно приняла уверения матери о том, что той хотелось доченьку-куколку, а не такую уточку. Уточка она или голубица, Ренита не переживала — в этом мире было столько гораздо более интересного и важного.

Она не была в своей профессии одинока — встречалась на симпозиумах с Реститутой, отпущенницей Клавдия Алкима, врача Цезаря, успешно практиковавшей при императорском дворе среди многочисленных рабынь и служанок, неустанно воздавая хвалы своему патрону и доброму достойному учителю.

Что же пошло не так? Она теперь и не смогла бы точно ответить на вопрос, в чем именно она ошиблась. Наверное, тогда, когда не смогла обманывать своих пациенток, стремящихся за умеренную плату стать моложе на двадцать лет. Или тогда, когда категорически отказалась нарушить данную совсем недавно клятву — и отказалась помочь жене сенатора избавиться от ребенка, случайно ставшего результатом любви скучающей матроны к рудиарию, покорившему в том сезоне умы и сердца всех женщин города.

Произошло страшное — она фактически лишилась частной практики, ее просто перестали приглашать горожанки, прилепив ярлык грубой и язвительной, хотя она просто старалась быть с ними честной. А вот на службу государственным врачом, как выяснилось, Римское государство женщин не брало. И когда подвернулась случайная возможность через хороших знакомых получить место врача в небольшом частном лудусе — она не стала раздумывать — не самое плохое место для отличной хирургической практики, а Элий Асклепиад и Евтих работали в лудусе, носившем название Утренней школы, не забывая писать научные труды. Так что будущее представилось ей вновь радостным. И было бы все хорошо, если бы ланиста не стал жертвой интриг, неизбежных там, где крутятся большие и шальные деньги. Маленькая гладиаторская школа перешла в другие руки, влившись в Лудус магнус, а в списках, что легли на стол новому владельцу, оказалось, что врач Ренита лишилась номена и стала рабыней.

Впрочем, ее это не особо расстроило — злобные козни скрибы были для нее так понятны, что она не сомневалась в том, что новый ланиста разберется и хотя бы предоставит ей статус вольноотпущенницы. Но время шло, и все оставалось на своих местах, не затрагивая ни ее положения в лудусе, ни образа жизни. Разве что в свои двадцать семь она научилась выглядеть гораздо старше — это ограждало ее от ненужного внимания со стороны молодых и сильных мужчин, окружавших ее со всех сторон. Постепенно гладиаторы, сменяющие друг друга в этих стенах, и вовсе перестали догадываться о ее возрасте, считая, что она годится им в матери.


Но вот сейчас этот красивый синеглазый воин с татуировкой, замысловатой вязью покрывающей его левую щеку, смотрел на нее так, что заставил мурашки пробежать по спине. Ренита взяла его руку, подсчитывая пульс — сердце мужчины билось ровно, несмотря на перенесенную только что боль от зашивания раны по живому. Она еще раз покачала головой:

— Только бы к ночи горячка не началась. Сейчас я повязку сделаю, и все же придется тебе дать лекарство. Не бойся, не обезболивающий отвар, голову дурной не сделает. Но воспаление предотвратит. Ты же не хочешь, чтобы тебя пришлось добить?

Он покачал головой:

— Нет, не хочу.

— Тогда пей.

Он послушно взял из ее рук чашку и одним махом проглотил горячую горькую жидкость, закашлялся, и она неожиданно ласково погладила его по спине, помогая справиться с кашлем, вызвавшим боль в ране так, что он невольно схватился за поврежденный бок.

— Вдохни ровно и выдохни. Постарайся успокоить горло. Если будешь кашлять, у тебя сильные мышцы и они могут разорвать швы, — женщина мягкими массирующими движениями гладила его грудь и спину, и это странным образом волновало Тараниса, несмотря на то, что в целом ему было довольно паршиво.

Ренита почему-то поймала себя на том, что ей не хочется убирать руки с его рельефной груди, обтянутой ровной загорелой кожей и пересеченной несколькими давно зажившими шрамами, причем не все раны были в свое время зашиты, и некоторые срослись некрасивыми рубцами.

Но вот все закончилось, и он неожиданно поймал ее руку своей, поцеловал, глядя в глаза:

— Спасибо.

Она отдернула руку, покрытую свежими и застарелыми пятнами травяного сока:

— Это моя работа. Сейчас я прикажу рабыне помыть тебя и уложить в постель. До завтра ты здесь, а там посмотрим, — и она вышла на улицу из валентрудия, оставив его на попечение тут же появившейся из внутренних помещений миловидно девушки с тонким ошейником рабыни. Судя по цвету кожи, девушка была рабыней по рождению, потому что в ней смешалась белая и черная кровь.

Как ни странно, все, что проделала с ним эта мулаточка, на Тараниса не произвело впечатления — его тело упорно молчало, хотя, как он понял, девушка была бы не против, если бы он, одетый только в повязку на ребрах, занялся с ней любовью прямо в небольшой бане, расположенной тут же, рядом с основным помещением валентрудия. И, когда хорошенькая рабыня, вытерев его насухо полотенцем, отвела к одному из расположенных унылой вереницей топчанов и сама помогла укрыться чистой простыней, поправила соломенную подстилку — ничто не заставило взволноваться его кровь. Сочтя это признаком того, что крови мало осталось, Таранис улегся поудобнее и погрузился в сон.


Утром, собравшись осмотреть своего пациента, Ренита впервые ощутила себя как-то неуверенно. Нельзя сказать, что ей было особо сложно общаться с подопечными — в конце концов, здесь каждый понимал последствия любого проявления неповиновения. И если уж и попадался какой буян, раздружившийся с головой, или парня трепала настолько жестокая горячка, что он порывался вскочить и отбиваться от примерещившихся ему врагов, то всегда можно было позвать на помощь крепких надсмотрщиков, умеющих без особых забот усмирить кого угодно, а способы выбрать по ситуации — могли и совсем бережно, не причиняя дополнительных мучений тому, кому и так не повезло на это раз.

Она провела руками по щекам, ощущая, как они вспыхнули при мысли об этом кельте с татуировкой. Его глубокий синий взгляд, похожий на теплое июльское небо, преследовал Рениту всю ночь во сне, она даже вскакивала несколько раз, накидывала покрывало и бегала из своей комнаты туда, где совершенно спокойно спал до самого утра Таранис.

Стоило ей переступить порог валентрудия, как эти яркие глаза, подчеркнутые темной вязью татуировки, встретились с ее испуганными: мужчина выбрался из постели и стоял перед ней во всей красе своего хорошо сложенного обнаженного тела, причем еще и в свежих каплях воды.

— Что за новости? — она постаралась быть сдержаннее, потому что могла и прикрикнуть в подобной ситуации.

— А я не могу перед красивой женщиной валяться неумытым, — ответил он ей, глядя весело и беззаботно и едва спохватившись, что надо обернуть простыню вокруг бедер.

— Я бы прислала бы рабыню тебе помочь. А так ты сведешь все мои усилия насмарку, — она уже не скрывала в голосе раздражения, и Таранис предпочел юркнуть на место.

Она быстро, но осторожно сменила повязку и ушла, ничего даже не сказав на прощание, и на ее месте тут же появилась вчерашняя мулатка с миской дымящейся каши:

— Тебя покормить?

— Руки у меня целы, а кувыркаться через эту миску я не собираюсь.

Девушка обиженно фыркнула, сунула ему миску и ложку и убежала вслед за своей начальницей.

А Таранис остался наедине с кашей и мыслями об этой женщине-враче, явно старающейся казаться вовсе не такой, какая она на самом деле. От внимания мужчины не ускользнул ее утренний румянец и блеск в глазах, с которым она зашла к нему. А он все испортил, нарушив какие-то ею установленные правила, о которых его не предупредили. Наверное, если бы его сейчас спросили, почему от все более склоняется сделать свой выбор в пользу ершистой Рениты, а не милой и податливой девочки-мулатки, Таранис бы не смог. Но, увидев Рениту в ярком свете утра, он еще раз убедился, что под всем слоем ее прилизанных волос и старого, хотя и безупречно чистого покрывала, за нарочитой грубостью — скрывается нерастраченная попусту красота.


Марс раз за разом набрасывал сеть на чучело, мысленно вознося мольбы Аполлону, чтобы способствовал скорейшему выздоровлению Тараниса — ему не терпелось снова встретиться с ним в поединке, но уже в тренировочном. А еще ему хотелось забежать навестить нового друга — но он не знал, разрешено ли здесь такое.

Это в легионе было принято навещать своих товарищей, попавших «в лапы эскулапа», вселяя в них уверенность в том, что они нужны и не забыты. Он по себе помнил, как сразу оживлялась санитарная палатка, когда туда ненадолго забегала Гайя, принося ему и остальным его собратьям по несчастью то кулек из огромного лопуха с душистыми ягодами земляники, то полный шлем ежевики.

— Неужели в охранении ягоды собираешь? — недоумевали легионеры, удивляясь тому, что она находила время на такие приятные и полезные знаки внимания и немного жалели ее, лишающую себя даже кратких мгновений отдыха.

— Нет, они сами ко мне приползают! Я умею уговаривать, — смеялась в ответ Гайя, тогда уже декурион-разведчик.

А Марс, напоровшийся тогда боком на германский меч, после ее ухода думал, что его бы и не пришлось особо уговаривать, вздумай она предложить ему нечто большее, чем просто войсковая дружба.


На песок вышел дежурный наставник:

— Эй, ты, горе-ретиарий, иди-ка сюда!

Марс повесил сеть на чучело и мысленно прокрутил в голове события крайних суток — где он мог проштрафиться? Вроде после удачного свадебного выступления его даже сдержанно похвалил тот наставник, что сопровождал на выступление в дом Квинта Марониса.

— Живо обмойся, а то вонь от тебя, как от мула в упряжке. И идем со мной.

Марс не стал спорить, нырнул под ледяную струю водоразборника, с удовольствием смывая слой пота и песка, налипший на все его тело за несколько часов неустанной тренировки.

К его удивлению, перед центральной частью лудуса, где располагался таблиний ланисты, стояла та самая женщина, что столь безропотно отдала ему свое хлопковое покрывало.

— Красавчик, а ты не забыл свой должок? — она лукаво посмотрела на него, качнув тяжелыми золотыми серьгами в виде пчелок, видящих на ажурных цветках троянды, украшенных множеством крошечными рубиновых искр.

Он оторопел — а ведь и правда, покрывало стоило прилично. Конечно, его месячного жалования преторианского центуриона хватило бы и на несколько таких кусков заморской ткани, но вот стоя перед ней в образе начинающего гладиатора, он пытался найти выход из создавшейся ситуации. Но, как оказалось, у женщины в уме уже сложился свой план:

— Что же ты оробел? Или говорить можешь только с мечом в руке? — она провела рукой по его плечу, сбегая пальцами к груди, успев попутно нежно погладить шрам у него на груди. — Знаешь, я бы хотела взглянуть на твой меч поближе.

До Марса дошло, что же именно хотела от него странная визитерша, но он не мог сообразить, как все это будет выглядеть. Ясность внес ланиста, присутствующий беззастенчиво при этой встрече:

— Почтеннейшая госпожа Луцилла, позволь проводить тебя туда, где тебе будет удобно расспросить моего подающего весьма большие надежды гладиатора о чем тебе будет угодно.

Женщина кивнула, милостиво принимая его предложение, и ланиста провел ее, а следом наставник подтолкнул и Марса — во внутренние покои за атриумом. И за ними закрылась тяжелая резная дверь с медной ручкой в виде львиной морды.

Марс оглядел широкую кровать, заправленную тонким бельем и заваленную множеством подушек разного размера, перевел взгляд на Луциллу — и увидел, как она развязывает пояс столы.

— Ты оробел? Впервые видишь знатную женщину? — она поставила обнаженную коленку на край постели. — Иди ко мне. И убедишься, что тело патрицианки может быть даже горячее, чем у какой-то юной, но неумытой девчонки из зеленной лавки.

И Марс не заставил упрашивать себя дальше — нарочито медленно, давая Луцилле возможность остановить его, развязал сублигакулюм и положил ладони на ее полные, округлые груди. Женщина глубоко и прерывисто вздохнула — и скользнула по его груди и животу ладонями, спуская губами все ниже. Марс оторопел, потому что хоть и знал женщин, но такое видел в первый раз. И счел, что для центуриона-разведчика это тоже полезный опыт — а раз так, то следует воспользоваться моментом и изучить его до мелочей…


Расставаясь, Луцилла шепнула:

— Я в восторге от тебя… Ты занимаешься любовью, как будто идешь в свой последний бой, — чем оставила Марса в глубоком недоумении.

Нет, все же Гайя была понятнее и приятнее, при мысли о ней его сердце сжималось и начинало биться чаще. Он знал, что каждый прожитый день приближает их встречу, но впервые страстно не хотел этого — этот удушливый мир Лудус Магнус пугал его и сулил опасности для любимой.

Он даже не ожидал, что, находясь фактически в сердце города, может сталкиваться с ежеминутными угрозами своей жизни — и вовсе не на арене.

* * *

Таранис только вышел из валентрудия, пролежав там трое суток, еще бледный, с перевязанными ребрами, но уже полный решимости вернуться к тренировкам. Наставник ретиариев, тот самый склепоподобный негр, не возражал — только попросил быть осторожнее, чтобы вместо ускорения выздоровления не достичь вовсе обратного эффекта. Кельт кивнул — мол, не маленький и не впервые. Наставник, видевший его старые шрамы на груди, не стал спорить, и оставил их вдвоем с Марсом отрабатывать удары трезубца, пока он сам передохнет после длительного фехтования со своим любимым учеником, которому он, в отсутвии Тараниса, уделял вообще все свое время.

Но ни позаниматься, ни поговорить им толком не дали — четверо гладиаторов-гоплитов, сражающихся в тяжелом вооружении и поэтому кряжистых, широкоплечих, с длинными руками и бычьими шеями, направились прямиком к ним.

— Ну что, Таранис, побил тебя новичок? И сейчас забивает в песок. И ты это терпишь? Вроде раньше гордым был? Или это большая любовь? Видели-видели, в какой позе вы вернулись с той свадьбы. Не вас ли там заодно поженили, что так обнимались?

Кельт побледнел так, что татуировка стала главной чертой его лица, а чистые синие глаза стали темными, сине-черными и вплелись в общий узор на его красивом лице с точеными, жесткими чертами.

— Спокойно, — придержал друга за запястье Марс, понимая, что едва поднявшийся на ноги после ранения Таранис не сможет противостоять нападающим.

— Ну конечно, — хохотнул предводитель этой четверки. — Заступаешься за своего несчастного любовничка? Ну-ну. Думаешь, тут такого не было еще? Да было…

— А вот разговоров подобных точно не будет больше, — Марс сделал шаг вперед, закрывая собой друга и примериваясь, как удобнее нанести первым удар, чтобы с минимальными усилиями уложить всех четверых одному, не вовлекая Тараниса с его еще неснятыми швами в драку.

— И что? Нашли себе посильную добычу? Вчетвером на полтора? — к ним прыжком метнулся высокий, широкоплечий блондин, кажущийся крупнее даже Марса.

Густые волосы — пряди вперемешку светло-золотистые и платиновые — контрастировали с его необычными изумрудными глазами, а ресницы и брови были черными, красиво сочетающимися с цветом глаз, но совершенно не вяжущиеся с цветом волос, что придавало его внешности загадочный и запоминающийся вид.

Очевидно, его здесь знали и побаивались — четверка гоплитов засмущалась, смешалась и предпочла исчезнуть, как вода в песок. А блондин окинул изучающим цепким взглядом Марса и Тараниса:

— Не обижайтесь, ребята, что не дал подраться. Пользы в такой драке нет. У тебя, — он кивнул на Марса. — У тебя уже тут репутация того еще зверя, ты ж тех двоих раскидал, как котят, а вообще-то их некоторые даже слушают.

— Не знал, на кого замахнулся, — пожал плечами Марс.

— А я и не скрываюсь, так что если и правда хотел хорошей драки, то тебе лично могу предложить, — блондин протянул Марсу правую руку, покрытую черной татуировкой, захватывающей плечо и спускающейся от плеча до кончиков пальцев. — Рагнар.

Марс обменялся с ним рукопожатием, ощутив мощь этого воина всеми пальцами. А вот Таранис с ним был знаком уже, потому что Рагнар улыбнулся ему как старому открытой искренней улыбкой:

— Что ж ты опять не бережешься?

Таранис пожал плечами, давая понять, что разговор об этом бое ему неприятен, и Рагнар понял его, переключился на какие-то другие местные новости, о которых толком не знал Марс.


Когда он ушел, Таранис в двух словах поведал Марсу о том, что Рагнар в гладиаторы попал вообще случайно, вмешавшись в чужую войну — оказался не в том месте и не в то время. Его народ, живущий далеко на севере, промышляет тем, что на своих кораблях, собравшись в дружины, ходит по всему окружающему их земли холодному морю, высаживаясь на берег для того, чтобы ограбить приглянувшиеся им селения в чужих землях. И однажды надо было такому случиться, что его драккар причалил к расположенному на британском побережье городку в тот момент, когда туда же с суши подошли римские войска. И получилось так, что чувство справедливости у Рагнара и его товарищей оказалось сильнее, чем жажда наживы и даже страх за свою жизнь. Они, прибывшие сюда грабить селение, стали защищать его жителей от иноземных захватчиков. Но их было слишком мало, и вскоре отважные мореплаватели один за другим полегли под римскими копьями и мечами, лишь их предводитель продолжал сражаться огромным двуручным топором, не обращая внимания на торчащий из сердца дротик. И лишь когда его свалили еще несколькими ударами, а он все еще был жив, то римляне, с уважением относившиеся к воинской доблести, отнесли его в палатку к врачам, которые были изумлены — сердце этого воина находилось справа, поэтому не выжил он не благодаря сверхъестественным силам, а благодаря ошибке природы.

Ланиста Лудус Магнус отвалил за такого диковинного пленника приличные деньги, и очень быстро их оправдал — Рагнар был сильным бойцом, неизменно приносящим ему победы, а, следовательно, и деньги. Владея больше левой, чем правой рукой, он сразу ставил своего противника в неудобное положение, а его рост давал дополнительные преимущества. Остальные гладиаторы Рагнара уважали и побаивались — потому что было не понятно, что же у него на уме: пить он не пил, женщин в награду за победы у ланисты не требовал, а тех, которых ему все же присылали, не обижал, даря им восхитительную ночь любви, но ни разу не сказал при этом или после ласкового слова. Да и никакого вообще.

Он так бы и жил спокойно, продвигаясь постепенно к заветной мечте каждого гладиатора — получить на арене за доблесть деревянный меч, стать рудиарием. Но ланиста решил включить его, видного красавца, в ту команду, которая должна была не столько сражаться, сколько делать вид, сберегая силы и здоровье для дел совсем иного свойства. Рагнар счел для себя это оскорбительным, как ни пытался объяснить ланиста, что мастерства и физической силы там требуется не меньше — оружие все равно имеет тот же вес, да и сам «бой» получается дольше. Но упрямый скандинав стоял на своем даже после трех суток карцера.

Ланиста плюнул, и все вернулось на круги своя.

* * *

— Дорогая, твой парик куплен в Субуре? Или его тебе его кипасис делал на заказ? И сколько взял? А деньги выклянчила у своего щедрого родственника? — полная матрона средних лет сыпала вопросами, не давая Гайе открыть рот.

— Это мои волосы, — все же вставила Гайя, скромно опуская глаза.

— Ну да, конечно, — язвительно ответила матрона, как будто только и ждала этих слов. — За пару сотен сестерциев они и стали твоими. А до этого принадлежали какой-нибудь галльской рабыне.

Гайя не стала спорить, тем более, что всеобщее внимание собравшихся на очередную дружескую вечеринку приближенных Октавиана привлекло новое зрелище: в зал ввели несколько пар гладиаторов. Очень молодые, но с какой-то порочностью в слегка подведенных черной краской глазах, почти полностью обнаженные, если не считать крошечных сублигакулюмов из черной плотной материи и чеканных наручей с поножами. Вооружены они были обычными короткими римскими мечами, но без щитов.

От натренированного взгляда девушки не скрылось, что мечи практически не были заточены по всех длине лезвия, и только самая верхняя часть клинка была способна нанести рану — причем очень тонкую, потому что заточка была буквально бритвенной.

Одновременно началось несколько поединков — и они явно были тщательно продуманы, насыщены красивыми поворотами и каскадами ударов, которые в реальном бою не пригодились бы никогда. Там некогда терять силы на демонстрацию своих возможностей противника — там надо убить и двигаться дальше. Но эти парни с мечами танцевали, лишь обозначая бой и повинуясь звукам флейты, на которой играл такой же юный грек с длинными, падающими на плечи локонами темных волос, присыпанных блестками.

Но вот феерическая схватка закончилась, не принеся заметного ущерба ни одному из противников, несмотря на сопровождавшие все представление хватания за живот и грудь, падения к ногам наиболее красивых и молодых женщин. Женщины, к удивлению Гайи, принимали эту игру, нисколько не стесняя присутствующих мужчин, с которыми они и пришли на пиршество — приглашали прилечь рядом с собой, начинали кормить виноградом с рук…

Один из гладиаторов подошел к Гайе, протянув ей руку и глядя ей в глаза чувственным взором:

— Ты украшение этого праздника, и я заметил, что ты с особым интересом наблюдала за схваткой. Тебе нравятся сильные и храбрые мужчины?

— Да, сильные и храбрые, — негромко ответила она, пытаясь выстроить правильную линию поведения. — А вовсе не бродячие артисты с площади.

— О чем ты? — делано удивился гладиатор и попытался продвинуться к ней ближе, улыбаясь красивыми губами, вызвавшими завистливые взгляды словоохотливой матроны, возлежавшей на ложе триклиния рядом с Гайей, но обделенной вниманием этих мужчин, приглашенных специально, чтобы доставить удовольствие женщинам из окружения императора, пока мужчины соберутся в соседнем зале для несколько иных, но похожих увеселений.

Гайя отшатнулась, инстинктивно выставив руку — и наткнулась на громкие, еще более язвительные слова своей невольной «подруги» на этом пиру:

— Ах, дорогая, ты так убедительно изображаешь девственницу-недотрогу! Ты и сама могла бы стать лучшей в бродячей труппе.

Гладиатор, смекнув, что неприятности ему не нужны и деньги надо отрабатывать, тут же переключил свое внимание на матрону, зардевшуюся от радости даже под толстым слоем белил и румян:

— Да, пожалуй, стоит уделить все силы истинным ценительницам мужской красоты и храбрости…

Гайя содрогнулась, увидев, что весь зал заполнен обнимающимися парочками, а захмелевшие женщины смеются все более визгливо и постепенно спускают все ниже с плеч свои нарядные одежды из тонкой материи различных цветов.

Да, на войне ей было проще и понятнее…


Дни летели в таких безумных праздниках, посещениях бань с новыми приятельницами, раздражавшими ее своими бессмысленными интересами и разговорами. Да, конечно, пуховая постель в отведенных ей гостевых покоях императорского дворца была намного мягче и шире походной койки или просто брошенного на голую землю шерстяного армейского плаща — но все вокруг дышало тяжелой атмосферой заговора и недоверия.

Несмотря на то, что дворец охраняли ее же товарищи, Гайя старалась ложиться спать, не раздеваясь догола, как это было принято, а переодеваясь в привычную тунику и тонкие кожаные браки, и брала с собой оружие. Меч ей не удалось пронести во дворец, так как он мог броситься в глаза рабыням, убиравшим покои и менявшим постель, и единственной надеждой были ножи, которые она уложила в коробки, предназначенные для хранения ожерелий, сверху действительно закидав щедро выданными префектом побрякушками из дворцовой же казны.

Гайя понимала, что вся эта пестрая жизнь скоро закончится — она лишь приготовление к тяжелой и опасной операции, но то, что ожидало ее дальше, заставляло сердце девушки сжиматься в сладком предчувствии новых опасностей и головокружительного риска, придававшего ей новые силы.


Октавиан не спешил в этот день пройти в триклиний, где уже собрались в ожидании веселого ужина его приближенные.

Толстый сенатор протянул к ней даже на вид влажные и липкие руки:

— Какая же ты сладкая девочка, очаровательная племянница императора! Я б тоже хотел бы иметь такую родственницу…

Он положил таки свои мясистые, вялые руки ей на бедра и приблизил к лицу девушки все три своих подбородка:

— Так бы и съел тебя, как спелый персик. Ну-ка, дай пощупать твои упругие грудки, — и он одной рукой удерживая ее бедро, вторую положил на ее грудь, обтянутую очередным новым платьем, в этот раз нежно-фиалкового цвета.

Гайя дернулась, давая ему возможность нащупать ножны, закреплённые на бедре. Сегодня в нем были не ее любимые метательные ножи, а дешевый, но выглядящий грозно и внушительно охотничий нож. На самом деле даже на охоте им можно было бы только кровяную колбасу с сельдереем порезать, но на всех, кто увидел этот клинок издали, он произвел серьезное впечатление — на что и было рассчитано. Ей вовсе не хотелось, чтобы в этой суете потерялся бы, приобщенный навеки к материалам дела, какой-нибудь из ее боевых ножей, сбалансированных и привычных к руке.

А вот стола, оплаченная из казны, ее мало волновала — она относилась ко всей этой мишуре не более чем как к сплетенным из зеленых веток своеобразным накидкам, которыми они в разведке прикрывали себя, чтобы ползком, сливаясь с лесом и луговиной, подобраться к германским стоянкам. И сейчас она совершенно равнодушно смотрела, как сенатор, взвизгивая и похрюкивая от захлестнувшего его ужаса и праведного гнева, рванул подол ее столы, откидывая обрывки в стороны — чтобы показать всем в триклинии ножны на ее белом, перевитом мускулами бедре.

— Вот она! Заговорщица! Убийца императора!

— Как? Уже убили? Когда? Кто? Где? — раздались со всех сторон крики, и через толпу, грохая кальцеями и щитами, слаженно несся расчет дворцовой стражи.

Ребята сработали четко, как она их и учила — ни чем не выдали, что узнали ее, как старательно не узнавали все эти дни, когда их центурион расхаживала по дворцу, меняя воздушные разноцветные платья по несколько раз в день и вызывая зависть у женщин своими густыми золотыми локонами, которые она то распускала, украсив небольшой диадемой, то собирала в замысловатые прически, не прибегая к помощи специально обученных рабынь.

— Всем оставаться на своих местах! — рявкнул командир отряда, жестом останавливая ринувшегося к нему сенатора с малиновой от усердия лысиной.

Сенатор уже примерил мысленно на себя лавры спасителя императора, Сената и народа римского, поэтому и стремился зафиксировать сей достойный факт в глазах не только собравшейся в зале элиты, но и даже охраны.

— Сохраняйте спокойствие! Мы во всем разберемся. Вам ничего не угрожает, — преторианцы из личной охраны императора мгновенно и незаметно оцепили зал, ненароком прижав к стенам и углам тех, кто пытался спешно покинуть это место — невзирая на то, рабы с подносами это или почтеннейшая вдова патриция.

Двое заломили Гайе руки за спину, повалив ее на пол, и закрепили кожаным ремешком.

— Прости, командир, — успел шепнуть сероглазый красавец-декурион Дарий, затягивая ремень так, чтобы никто не заподозрил их в излишней жалости.

Она ответила ему одними глазами, напрягая мускулы на руках, и Дарий заметил ее движение, усмехнулся одним уголком губ — знал, что для командира выпутаться и из более сложной обвязки не составит труда, и она демонстрировала это не раз на тренировках такой полезный для разведчика навык.

Его напарник схватил ее за волосы, намотав их на руку, и она послушно откинула голову назад, не забыв тонко вскрикнуть, что вызвало среди притихшего было зала бурю негодования:

— Ишь, теперь визжит! А до этого только нос задирала! Строила из себя недотрогу!

Преторианец рывком поднял ее с колен:

— Выводим! Вперед! — и ощутимо рванул ее за плечо. — Пошла.

Нельзя сказать, что в позе задержанного Гайя оказалась впервые — на тренировках они все это отрабатывали до мелочей, по очереди изображая поганцев. И она прекрасно понимала сейчас, чему все-таки не успела доучить этих парней, служивших под ее началом всего пару месяцев — она сейчас могла бы сбежать от них, ударив ногой по колену того, что вел ее справа, затем выгнуться и нанести головой удар в нагрудник заднего, удерживающего ее за волосы. Будет больно волосам, в руках конвоира останутся клочья ее локонов, но он пошатнется, и это подарит ей несколько мгновений, достаточных для того, чтобы всем телом сбить с ног третьего и выпрыгнуть с балюстрады в парк, окружающий дворец. А там уже надо откатиться в кусты, выпутаться из ремешка на руках и уходить по ручью, чтобы молосские доги, охраняющие наружный периметр дворца, потеряли бы след.

Идти через огромный зал в сопровождении громких пересудов и оскорбительных выкриков было скучно. И она тихо шепнула тому из конвоиров, что был ближе всех к ней:

— Поиграем? — и тут же, не сомневаясь в утвердительном ответе своих ребят, которые тоже были не прочь пощекотать нервы себе и окружающим, резко рванулась в сторону.

Она не стала воплощать первый, наиболее правильный план — только потому, что ломать ногу своему же бойцу не видела смысла. Поэтому они разыграли более зрелищный сценарий — с погоней через зал, с укладыванием преторианцами на пол всех гостей, якобы для их же блага. И с лучниками, взявшимися, как из-под земли, с уже прилаженными стрелами.

— Ни с места! Стрелять по моей команде! Всем лежать, пока под стрелы не попали! — радостно перекликались командиры групп, а Гайя резвилась вовсю, перепрыгивая со связанными руками ложа триклиния и лежащих между ними патрициев.

Гости, уложенные на мраморный, украшенный мозаикой пол, старались разглядывать все не великолепные узоры, а поднимали головы, всхлипывая от ужаса, когда эта рыжая злодейка пролетала над ними.

Наконец, она дала себя догнать одному из парней, тоже центуриону, но воевавшему до назначения сюда в Испании и привыкшему усмирять бесконечные бунты горячего местного населения.

Она завизжала на высокой ноте, заставляя окружение императора поднять головы, как по команде, и обеспечивая себе зрителей.

— Падла ушастая, — обрушил рычание на ее голову сквозь зубы центурион Квинт, порядком запыхавшийся во время этой погони в парадных доспехах.

Гости одобрительно заворчали, а Квинт снова заломил ей связанные руки назад с такой силой, что растрепавшаяся во время бега фиалковая стола лопнула на груди до пояса, открывая тончайший вышитый строфос нежно-розового цвета. И за строфосом все, кто хотел, тоже увидели еще один нож, гораздо меньше и в плотном чехле с округлой, чтобы не мешать активным движениям, нижней частью.

— Ишь, подготовилась! — Квинт демонстративно выдернул из-под ее строфоса нож, умудрившись не коснуться роскошной, как выяснилось, груди своего командира.

И только один человек сохранял глубокое спокойствие и тщательно прятал довольную улыбку — полускрытый колоннами портика префект…


А дальше — все прошло так, как и было рассчитано до каждого слова. Вовремя явился император, задержавшийся с делами сирийского посольства, водворил в триклинии покой и порядок, поблагодарил преторианскую гвардию за доблесть и умелые действия, отдельно наградил сенатора за поимку опасной гадины, прикинувшейся под личиной милой троюродной племянницы.

А когда зашла речь о выборе наказания, что Октавиан уверенно провозгласил:

— Рим справедлив, и даже к своим врагам, как внутренним, так и внешним. Если эта моя родственница, за которую мне очень стыдно, столь воинственна, что по недомыслию своих семнадцати лет решила броситься на меня с ножами, что ж, мы предоставим ей такую возможность. В гладиаторской школе у нее будет много возможностей не только кидаться на людей с ножами, мечами и даже копьями, но и отмыть честное имя нашего рода своей кровью на арене. Все, решение принято! Префект, подготовьте постановление об отправке моей племянницы в Лудус Магнус с лишением ее всех прав, свобод и привилегий. Исполняйте.


Через час Гайя в простой полотняной тунике, в которою ее переодели, чтоб не смущать народ римский разорванной на груди столой, уже пересекала ворота Лудус Магнус в сопровождении целой декурии преторианской гвардии. Связанные за спиной в локтях руки, распущенные по плечам и спине рыжеватые волнистые волосы, задумчивые глаза — их процессия привлекала внимание жителей города, о ней говорили, передавали эту историю, обрастающую кровавыми подробностями. Она слышала в толпе возгласы:

— Да она же перерезала половину преторианцев!

— Нет, она обещала порезать горло самому префекту!

— Кто бы подумал… а такая красотка!

* * *

Наставник, уже не молодой, но все еще сохраняющий мощь и ловкость галл, отпустивший небольшую броду, в которой хорошо была заметна проседь и которая частично скрывала шрам, спускающийся от виска к подбородку, криво усмехнулся, взглянув на новую ученицу. Подошел ближе:

— Это твое главное оружие, милочка? — и попытался провести по довольно заметно оттопырившим выношенную и выцветшую тунику грудям Гайи. И тут же был сбит на спину еле заметной глазу подсечкой — как будто ничего и не произошло на учебной арене, только вот наставник рухнул, как подкошенный. Но эффект внезапности не надолго выбил из колеи опытного бойца, заслужившего свободу на арене — изогнув свое сильное полуобнаженное тело, он вскочил на обе ноги, но не ударил зарвавшуюся новенькую, а окинул с головы до ног совершенно иным взглядом, протянув с оттенком недоверия:

— Значит, хочешь по-настоящему?

И выхватил из стойки меч, покрутил в руке, второй бросил девушке. Присвистнул, когда она поймала его на лету — потому что бросал нарочно так, чтобы заставить ее наклониться, явив всем остальным гладиаторам свои ягодицы и бедра. Он протянул руку к небольшому круглому щиту, вопросительно глянув на Гайю, но, поняв ее взгляд, послал в полет второй меч.

Они кружили по песку — у нее два меча, у него один, но его правую руку закрывает манника, а у девушки из защиты разве что эта короткая, до середины бедра холщовая туника и разве что надетый поверх нее бальтеус и поножи на высоких голенях, простые кожаные наручи схватывают ее запястья.

Через несколько выпадов остальные гладиаторы, выполнявшие попарно свои упражнения, прекратили схватки и смотрели на них. Меч наставника ткнулся в песок, отлетев с такой силой, что воткнулся практически под прямым углом, а девушка только мило улыбнулась своей ослепительно и нежной улыбкой, перехватив озорной взгляд кареглазого рослого гладиатора, стоявшего в тени портика со сложенными на груди руками.

Наставник, утирая пот левой рукой и старясь не процарапать по лицу металлическими накладками украшенного чеканкой наруча, с еще большим любопытством посмотрел на новенькую и выхватил германский двуручный топор.

К удивлению присутствующих, в глазах Гайи зажегся не страх, а радость, как у ребенка, которому предложили поиграть любимой и желанной игрушкой.

Она и сражалась так, как будто играла или танцевала — с еще большей гибкостью и скоростью уходила от ударов, выгибаясь назад так, что касалась волосами песка, а после поднырнула под замах тяжелого топора, занесенного наставником сгоряча слишком высоко, и мягко скрестила оба меча под его коленями, лишь в последний момент развернув их плашмя, чтобы не нанести безнадежной раны, обрекающей на неподвижность, а просто сбить с ног.

— Сильна, — уважительно протянул наставник и принял ее руку, поднимаясь с песка.

Гладиаторы негромко, но одобрительно загудели, а один явственно произнес:

— А вот в главном облом. У нее сублигакулюм по-мужски накручен, задницу по подглядеть.

— И не пощупать, — в том ему ответил другой, не замечая, как заиграли кулаки и желваки на скулах у по-прежнему стоящего за колонной портика Марса.


Марс с Гайей встретились глазами. За годы они научились понимать друг друга с полувзгляда, потому что разведвыход — не самое удобное место для длительных рассуждений. Оба удостоверились, что все идет по плану, и приготовились к одной из самых опасных для Марса, но необходимых задач — чтобы обезопасить Гайю, он должен был заявить на ее свои права среди других гладиаторов. И не в качестве единовременной награды за победу на арене, а постараться сделать так, чтоб даже поселиться она смогла бы в его загоне — гладиаторы располагались по одному, по двое в узких клетушках, где спали на охапках соломы, покрытых плащом. Марс сначала удивился — ведь легионеры жили в больших палатках на всю декурию, и десять человек постоянно находились на глазах друг у друга. Но после понял — это не было заботой о покое бойцов лудуса, это был способ разъединить их и не дать общаться между собой.

Таранис несколько повеселил Марса, отвлек от тяжелых мыслей, возникших после того, как он увидел реакцию гладиаторов на свою невольную соратницу. Проследив взгляд друга, кельт счел необходимым предупредить:

— Понравилась? Красивая и опасная… будь осторожен, брат!

Марс задумчиво и одновременно горячо ответил ему:

— Я готов рискнуть.

Таранис только покачал головой, представив, сколько драк им обоим придется выдержать из-за упрямства Марса. Зачем ему эта рыжая девчонка, которая может и прирезать к утру? Хотя встретиться с ней на песке он бы и сам не отказался.


Целых два долгих дня стискивая зубы Марс наблюдал, как вынуждена вертеться, дерзить и раздавать удары в челюсть то кулаком, то с ноги изнемогающая от мужского внимания Гайя, и мучился по ночам, прислушиваясь к каждому шороху, готовый в любой момент броситься ей на помощь. Но его терпению пришел конец и на третий день он решил действовать напрямую.

И во время обеда постарался придти в числе первых, чтобы сесть с краю. И, когда Гайя вместе со всеми, такая же усталая, но освеженная холодной водой, с влажной после мытья косой за плечами, прекрасная даже в линялой короткой тунике, практически не скрывающей ее бедер и закаленных тасканием доспехов плеч, зашла и взяла миску, он небрежно окликнул ее:

— Эй, рыжая!

Гайя невольно обернулась, потому что женщиной в группе вошедших под навес гладиаторов была только одна, да и такой цвет волос был только у нее. Обернулись и остальные.

— Рыжая, ну-ка, иди ко мне, — он сидел к ней в полоборота, и ногой отбросил край скамьи, предлагая сесть.

Она подошла, понимая, что весь лудус наблюдает за ней и оценивает каждый шаг. Так как они заранее не сговаривались, то и действовать пришлось по своему разумению — надеясь, что Марс сумеет сориентироваться. Она подошла к нему неспешной походкой, чуть с ленцой, давая товарищу возможность просчитать каждое ее последующие движение. Чуть склонилась к нему, легко опершись одной рукой на край столешницы, мило улыбнулась — и резко скинула его на пол с лавки со словами:

— Отвали, красавчик!

Марс сумел сгруппироваться и не особо ударился, хотя и пришлось лететь спиной вперед, еще и задрав к верху ноги, поэтому, под аккомпанемент дружного смеха спружинил, выгнул тело вперед и прыжком встал на ноги. Громче всех, к его удивлению, смеялись его друзья — Рагнар и Терамис, и это свело ситуацию к шутке, не дало склоке разгореться дальше.

Гайя огляделась, изучая реакцию гладиаторов на ее выходку и размышляя, а не погубила ли она такой легкой и победой с таким трудом созданную им самим репутацию Марса — а то, что он сумел поставить себя в этом гадюшнике весьма прочно, уже не оставляло у нее сомнений — хотя бы потому, как он сидел, когда все еще стояли, как он разговаривал с ней при всех.

Ее внимание привлекли два мужчины, стоящих ближе всех к Марсу. Красивый, сухощавый и жилистый парень с длинными черными волосами в шутку, демонстративно, пытался отряхнуть Марсу спину от прилипшей пили и даже наигранным жестом якобы вытащил соломинку из его коротко, по-военному, стриженных волос, не успевших еще отрасти в лудусе. Второй, рослый даже по сравнению с Марсом и черноволосым, привлек ее внимание совершенно необычными глазами — они были похожи на первую траву весеннего луга, манили к себе прохладной свежестью. Блондин тоже заметил, как она его разглядывает, и подмигнул девушке, заставив ее сердце на мгновение ударить чуть сильнее.

Марс заметил ее заинтересованный взгляд в сторону Рагнара и почувствовал укол боли в своем сердце — неужели она не разглядела его чувств к ней за все эти годы, как и не замечала восхищенных взглядов других молодых офицеров что в легионе, что здесь, в преторианской гвардии, а вот тут, в безумном лудусе, взяла и влюбилась с первого взгляда в варвара?

Его мысль прервали появившиеся тут ланиста в сопровождении дежурного наставника, бородатого галла, а с ними почти все надсмотрщики, которые были вообще в лудусе. Они решительно направились в сторону троих друзей, и все решили, что это не замедлила последовать реакция на возникшую опять на кухне драку с участием Марса.

Гладиаторы заговорили тихо между собой — всем было интересно, кого же накажут в первую очередь — начавшего свару Марса, который уже многих стал здесь бесить своим независимым поведением и воинских мастерством, которое он демонстрировал со свойственной ему небрежной легкостью. Или эту заносчивую рыжую девку, невесть где сумевшую так овладеть всеми видами оружия и не допустившую за три дня до своего тела ни одного парня, хотя римские матроны платили бешеные деньги за то, чтобы провести ночь с любым из них — все же при отборе гладиаторов на невольничьем рынке ланиста смотрел в первую очередь на внешние данные, понимая, что всему остальному научат наставники, а плетка поможет сделать обучение быстрым и эффективным.

Но ланиста и его свита лишь мельком посмотрели на них — видимо, и заметить уже ничего не успели, Марс на ногах, Гайя стоит в сторонке с миской в руках и ждет своей очереди получить кашу. Они пролетели быстрыми шагами, рассекая плотную толпу ожидающих честно заслуженной еды оголодавших с утра мужчин и подошли к Рагнару, который при виде их презрительно поморщился.

— Рагнар, собирайся.

— Это куда? Сразу в карцер, может, чтоб не терять ваше время? — он окинул взглядом подсобравшихся и напружинившихся надсмотрщиков.

— Я тебе предлагаю все же более приятный вариант, — ланиста ответил довольно жестким тоном, не оставляющим права выбора. — Ты идешь развлекать Августа и его приближенных.

— Радоваться надо, — вмешался один из надсмотрщиков. — Риска никакого, а удовольствия получить на халяву можешь. Деньги-то деньгами, а вот как спускал, ты ланисте не отдашь!

Скабрезная шутка потонула в многоголосом хохоте, заставив Гайю опустить глаза — она не слишком хорошо понимала ее смысл, но по последовавшим шуточками и самому смеху окружающих ее мужчин прекрасно догадалась, о чем говорил надсмотрщик с мясистым красным лицом.

— Так, все, у меня нет времени на уговаривание своего же имущества. Это все равно, что я начну просить палочку с губкой в уборной подпрыгнуть и подтереть мне засранный зад, — не выдержал ланиста спокойного, насмешливого взгляда не пошевелившегося Рагнара.

— Вот ты сам во всем и признался, — веско заметил Рагнал, посмотрев в глаза ланисте, а затем быстро обведя глазами ловивших каждое слово гладиаторов. — Засранный ты и есть.

— Что? — ланиста даже подпрыгнул о возмущения, а все надсмотрщики сделал шаг вперед. — Все, лопнуло мое терпение. Учти, ты еще можешь выжить, если все же пойдешь сейчас показывать представление во дворце. Я что виноват, что именно тебя заказала жена почтеннейшего Марка Гордия!

— Да пошла она к Локи, это непочтеннейшая жена, — проронил сквозь зубы Рагнар, поигрывая мускулами под черной татуировкой. — И вы все можете ее туда проводить. И заодно отодрать по дорожке.

— Взять его! — затопал ногами ланиста. — В карцер! На цепь! Бешеный тупой пес и должен сидеть на цепи!

Надсмотрщики действовали на редкость правильно — и Гайя, успев понять расстановку сил, это оценила. От отряда надсмотрщиков отделилось две пары, прижавшие Марса и Тараниса, предварительно умелыми лаконичными движениями развернув их лицом в стене и заставив опереться на нее широко расставленными, поднятыми вверх руками, резкими пинками расставили им и ноги. Гайя только с сожалением подумала, как должно было быть больно этому симпатичному черноволосому кельту с татуировкой на щеке, с которым успел подружиться Марс — все три дня, что она здесь пробыла, кельт носил повязку на ребрах и явно только приступил к тренировкам после ранения, еще слегка сберегая поврежденную сторону.

Остальные надсмотрщики, а их оказалось не менее десятка, скрутили Рагнара и увели.

Ланиста обернулся к оставшимся, махнул рукой тем, кто удерживал Марса и Тараниса:

— Все. Надеюсь, поняли, что спорить тут бессмысленно? Давайте, жрите и на тренировку. Отдыха после обеда сегодня не будет, не заслужили. И так время потеряли.

Гладиаторы, переговариваясь, заторопились забрать свою порцию и съесть ее.


Гайя проводила взглядом блондина с татуированной рукой — игра мышц под черным причудливым узором и правда поразила ее, тем более что еще вчера она заметила этого парня на тренировке. Он работал один с огромным двуручным топором, какие она видела на войне у некоторых северных германских племен, и ей до щекотки в пальцах захотелось встать с ним в спарринг, и она была согласна с любым оружием. А мысль о том, чтобы выпросить у него топор поупражняться немного и вовсе заставляла ее улыбаться мечтательной улыбкой, делающий со стороны ее лицо юным и нежным. А вот теперь все откладывалось — а она хотела после обеда.

Марс заметил это взгляд Гайи вслед Рагнару, увидел, как она села одна за пустой стол и стала задумчиво есть, аккуратно захватывая горячее варево с края деревянной грубой ложки. Он смотрел на нее, впитывая каждое движение, наслаждаясь каждым ее жестом, а когда она быстро слизнула розовым кошачьим язычком с нижней губы непослушный листик петрушки, у него внутри пробежала тугая сладкая волна.

Он не слышал даже, как Таранис собирал все проклятия, ворча, что лучше бы Рагнар согласился…

Таранис перехватил его взгляд и прокомментировал:

— Оставь ее, она не для тебя. Да и явно заинтересовалась нашим другом.

Ревность молнией пронзила Марса — он и не думал, что от одной только мысли, что ей может понравиться другой может быть так больно.

Но тут снова объявились наставник и надсмотрщик, на этот раз безошибочно находя Тараниса:

— Пошли.

Гладиаторы загудели, а наставник пояснил:

— У него объявились персональные поклонницы. Так что можете за него порадоваться. Несравненная Луцилла так восхищена выступлением наших гладиаторов на недавней свадьбе, что решила попробовать обоих и выяснить, кого из них можно признать победителем на мечах иного рода.

Таранис не стал спорить и ушел в сопровождении надсмотрщика, искренне недоумевая, кому и зачем он мог понадобиться в таком виде, с недавно снятыми швами и еще покрытой коричневыми неровными корками раной — ему самому было неприятно смотреть туда при перевязках.

Марс успел шепнуть другу:

— Удачи!

И, поймав его невозмутимый взгляд, вернулся к созерцанию Гайи, даже забыв в про остывающую порцию. Но тут на освободившееся место подсели со своими мисками двое:

— Наблюдаешь издали, как кот за птичкой? А птичка ничего так, красивенькая…

— Да он боится подойти, получив один раз!

— Что ж, дружище, раз он такой наблюдательный, так мы с тобой доедим эту дрянь, что называют здесь обедом, и пойдем сами с ней развлечемся.

— Правильно, дружище! А он может посмотреть на это, раз уж ему так нравится наблюдать.

Гладиаторы разговаривали как будто промеж собой, не обращаясь к нему, но Марс чувствовал, как закипает. И когда они в подробностях стали обсуждать, как именно хотят позабавиться с Гайей — его Гайей, его чистой красавицей Гайей, которую мужчины тронули за все ее двадцать шесть лет только пару раз мечами в бою и ни разу она не принадлежала никому как женщина, и это он знал совершенно точно, как знал и весь легион. Даже префект как-то пошутил, что захоти они, и могли бы походный храм Весты организовать — непорочная весталка есть своя.

Марс потерял контроль над собой и резко встал, выпрыгивая сразу на стол. Те, кто поддевал его, словно и ждали этого момента — в ним подбежали еще трое, и впятером они набросились на Марса.

Гайя вскочила, обернувшись на шум, но была жестко остановлена бородатым наставником, который не ушел, а остался тоже перекусить — видимо, не брезговал общим котлом, хотя остальные наставники и другая привилегированная обслуга лудуса питались на другой кухне, вместе с ланистой, врачом, скрибой, оружейником-препозитом.

Она забарахталась в железных объятиях наставника, но тот рыкнул:

— Тихо, девочка. Не вмешивайся.

Она потеряла несколько драгоценных секунд, выкручиваясь из захвата и успев получить ощутимый пинок коленкой по ягодицам, а когда галл ее все же отпустил — то уже драка, пролетевшая как вихрь, была закончена. Марс сумел один расшвырять пятерых: от двоих он избавился сразу, схватив их за волосы и стукнув лбами так, что кожа у обоих треснула, залив лица кровью, и отшвырнул их подальше в сторону. Ну а схватка с тремя противниками не представляла для центуриона-разведчика никакой сложности, разве что пропустил удар по брови, натолкнувшись ногой под коленом на ножку поваленной лавки. И теперь он стоял посреди валяющихся пяти окровавленных тел, механически вытирая о сублигакулюм кровь с разбитых костяшек и пытаясь другой рукой стереть льющуюся из рассеченной брови на сухую утоптанную землю кровь.

Гайя уже неслась к нему, перепрыгивая лавки и лежащие тела. Один из поверженных им противников, тот, который и сумел достать Марса ребром сандалии, попытался встать, и она отшвырнула его ударом ноги, врезав в живот так, что его вырвало прямо на землю.

Она подбежала к Марсу и выдохнула:

— Зачем?

Он сплюнул загустевшую во рту слюну и утерся тыльной стороной ладони, стараясь не измазаться кровью из ссадин на пальцах. Прикрытым ненадолго рукой ртом он успел шепнуть Гайе:

— Никому не дам тебя обидеть…

Она только покачала головой и потянула его туда, куда уже поволокли тех пятерых, которых он все же попортил, и теперь думал, на какие праздники и похороны они уже распределены и где ему придется отдуваться.


Гайя обхватила его талию, и Марс слабо запротестовал, сам не зная, хочет ли он, чтобы она таки убрала руку. Но спорить с ней было все равно бесполезно, и он счел ее теплую сильную руку на своей обнаженной спине вполне достойной наградой за небольшую трепку, которая ему все же перепала. Больше всего он сожалел, что разбил руки — неприятно будет наматывать на ладонь сеть, каждый раз сдирая ссадины.

— Кто тут делами заправляет? — спросила Гайя у него тихонько, чтобы не попасть впросак.

— Ренита, — кивнул он на ворчливую врачиху, уже возившуюся с разбитыми лбами и носами его недавних противников.

— Ну хорошо, а почему кровь водой не остановили, не умылись? Вот полы мне тут все закапали, а вас тут столько, что растопчете все, — она сноровисто промывала их раны, накладывала мази, но не переставала осыпать упреками и пострадавших, и оставшегося на всякий случай в дверях надсмотрщика.

Увидев Гайю, ведущую Марса, который зажимал рукой поврежденную половину лица, потому что кровь на жаре никак не хотела остановиться и стекала по его шее и груди, она посмотрела так, что даже Гайя остановилась:

— А это еще кто? Опять этот легионер заскучавший? Он мне уже который раз лишнюю работу обеспечивает? Да что же это такое? За что мне это все Аполлон посылает?

— У него бровь рассечена, — прервала Гайя сварливый поток. — Надо бы швы наложить.

— Зачем? — не повернула в ее сторону головы врач, закрепляя повязку на лбу у одного их побитых Марсом гладиаторов и переходя к следующему, послушно ожидающему своей очереди на длинной лавке, заполненной почти полностью. — Оно и так срастется.

— Дольше и хуже! — возмутилась Гайя.

— Все равно, может, ему с этой бровью эту голову носить только до следующих игр, — невозмутимо ответила Ренита. — Так зачем еще и иголкой их мучить?

— Ты в своем уме? — Гайя уже успела сориентироваться в валентрудии, отметив про себя идеальный порядок, царивший на полках с сосудами, в которых хранились лекарства, корзинками с безупречно отстиранными бинтами и связками целебных растений над столом со ступками и другими посудинами, необходимыми для приготовления лекарств.

Ренита, донельзя раздраженная и свалившимися ниоткуда пациентами, которых она не ждала раньше намеченных через несколько дней игр, оплаченных курульным эдилом, окончательно взбеленилась при виде этой властной крупной девицы.

На решительную гладиаторшу Рените пришлось смотреть снизу вверх — разница в росте была больше, чем на голову. И даже почти полностью отрешившаяся от нормальной женской жизни Ренита прекрасно поняла, что незнакомка безумно красива, причем естественной, природной красотой. И к тому же, надсмотрщик, забежавший впереди скорбной профессии, чтобы предупредить ее о том, что ведут целую вереницу подраненных драчунов, намекнул, что драка как раз и возникла из-за этой вертихвостки, как она сразу же окрестила про себя Гайю.

Поэтому она возмущенно обернулась на резкое замечание женщины-гладиатора, лишь три дня находящейся в лудусе, а уже позволившей себе командовать тут:

— Не в своем уме вот этот, — она кивнула на Марса, которого Гайя уже усадила на другую скамью, подальше от остальных. — Устраивает драки, еще и сам тут теперь расселся. Сейчас, я не осьминог, всех по очереди перевяжу. Не смертельно. А торопиться, так можно и грязь в ране оставить, и еще после возиться с гноем. Лучше уж сразу как следует сделать. Так что то остынь.

Гайя только плечами пожала от такого подхода — она и не рассчитывала, что врач бросит всех и немедленно займется именно Марсом. Но она помогала легионным врачам в первые годы службы, и своих парней в дальних рейдах перевязывала и даже зазубренные стрелы им вырезала. Сама пару раз оказывалась на попечении врачей. И из всего этого вывод сделала несокрушимый — лечить можно и словом. Даже если нет возможности заняться сразу всеми ранеными, то хоть ободряющее слово сказать, глянуть участливо — это же такая мелочь, н так важно. А эта…

— Ладно, тогда в тинку и не квакай! — сорвалась разведчица, почувствовав себя в привычной обстановке. — Отвар календулы у тебя где?

Ренита со стуком, угрожающим целостности небольшого глиняного кувшинчика, поставила его на стол перед Гайей.

— Свежий? — понюхала на всякий случай Гайя.

— Горячий, не видишь? Только что заварен, когда прибежали предупредить про ваши тут подвиги, — обиженно ответила Ренита и развернулась к ним с Марсом спиной, продолжая заниматься остальными.

Девушка ловко промыла и зашила несколькими аккуратными стежками ему бровь, а Марс все это время, воспользовавшись ее близостью и особой обстановкой лудуса, то заглядывал в низкий вырез ее мужской туники, любуясь крепкой развитой грудью Гайи, то гладил ее по бедрам и ягодицам.

— Марс, — она укоризненно глянула на него и стряхнула локтем его ладонь, слишком уж откровенно ласкавшую ей бедро, забираясь вверх под подол.

— Тебе не нравится? — прошептал он, глядя в ее бездонные глаза и видя там свое отражение, причем весьма неприглядное, но стесняться распухшего глаза и наскоро смытых потеков крови на подбородке, груди и шее было некогда.

— Марс…, - она покрыла шов мазью и теперь осторожно втирала ее вокруг раны. — Ты переигрываешь. Кроме этой моли, нас никто не видит.

— Она насплетничает. И ты же понимаешь, что эти недоумки тоже хоть из-за ее спины, но что-то видят. И надсмотрщик в дверях.

— Да, вообще-то нам такие слухи на руку.

И он дал волю своим рукам, сомкнув их на ее тонкой гибкой талии в тот момент, когда она наклонилась к нему еще раз, чтобы забинтовать рану.

Пока она промывала, смазывала и бинтовала ему руки, он тянулся к ней губами, и, как она не отстранялась, поцеловал пару раз ее предплечья, ощутив на губах чуть солоноватый вкус ее гладкой и нежной кожи.

Они так в обнимку и вышли из валентрудия, причем Гайя даже не оглянулась на Рениту, копавшуюся на столе, наводя порядок после перевязок.

— Марс, я тебя сейчас умою как следует, а то там только размазала тонким слоем. Как же ты так весь и правда обляпался?

— Если честно, то и сам не понял, головой вертел, наверное. А помыться? — он сокрушенно повертел завязанными ладонями. — Да, затруднительно будет. И вот зачем ты все это намотала?

— К утру ссадины успокоятся под слоем мази. Так что не мочи руки, я сама все сделаю.

И он доверился ей — впрочем, уже не в первый раз. Но вот только впервые ощутил, как волнуют его ее прикосновения и заставляют замирать сердце. И это пугало молодого центуриона — им предстояла серьезная работа, и смешивать ее с чувствами было страшно. Они изначально не исключали, что на арене могут оказаться друг против друга — а там по обстановке.


Ни для Гайи, ни для Марса тренировки в лудусе не представляли особой нагрузки — в отличие от многих гладиаторов из числа пленников-варваров, у которых не было заведено специально обучать войско, а в случае необходимости все мужчины брались за оружие и шли защищать селение, в основном полагаясь на свою силу и храбрость. Но выносливость и физические силы, необходимые, чтоб корчевать вековые леса, пахать землю и охотиться на диких зверей, помогали противостоять набегам таких полудиких соседей с дубинками, а вот против обученной и дисциплинированной римской армии были бесполезны.

Все эти мужчины, захваченные в плен в самых разных уголках Римской империи — ну, или тех уголков Ойкумены, которые Империя уже заранее считала своими — по-разному относились к своей новой роли аренного бойца. Для некоторых это была реальная возможность стремиться к получению свободы за проявленную доблесть, что открывало перспективы даже дальнейшей службы во вспомогательных когортах Римской армии. Кто-то потерялся среди такой смены событий, и тихо влачил возложенное на него бремя, живя по принципу «день прошел, и хорошо». Но были и те, кому подобная жизнь претила не только большим количеством запретов и требований, постоянным пребыванием среди людей и выполнением чужой воли, но и постоянной тяжелой работой на учебной арене.

А Гайя откровенно наслаждалась отсутствием повседневных обязанностей командира серьезного подразделения, вынужденного постоянно принимать решения и отвечать за своих подчиненных. Раннее утро, начинавшееся с пробежки по внутреннему периметру лудуса, приносило ей ощущение легкости и радости в отдохнувшем за ночь теле — гладиаторскую школу не поднимали по тревоге, в отличие от боевых подразделений и вигилов.

Больше всего ей нравилось прыгать на приспособлении, которое являлось традиционным для тренировки гладиаторов, но практически не использовалось в армии — наверное, из-за своей громоздкости, хотя тащили же за собой в обозе разобранные на детали метательные и осадные орудия. Вращающиеся вокруг центральной оси расположенные на разном уровне тонкие брусья заставляли то высоко подгибать ноги, но пригибаться под пролетающей над головой деревяшкой — и все это, ни на мгновение не переставая прыгать. Многие невольно останавливались, чтобы полюбоваться грациозными прыжками девушки, которая не могла скрыть улыбку на обрамленном растрепавшимися золотистыми кудряшками лице.

Она с неохотой уступила место следующему гладиатору, а сама, повинуясь указаниям наставника, побежала к турникам.

Марс сразу заметил, что оказался на этом упражнении рядом с Гайей, и решил продолжить начатую линию поведения — пусть весь лудус видит, как он пытается завоевать ее если не сердце, то хотя бы тело. Это оправдает их общение — а иначе, как оказалось, в стенах лудуса им невозможно было бы подойти друг к другу, чтобы обсудить дела — большинству обитателей гладиаторской школы было бы слишком сложно поверить в обыкновенную дружбу между мужчиной и женщиной, даже если они оба воины хоть куда.

Он легко подпрыгнул и уцепился за отполированную годами и сотнями ладоней деревянную перекладину такой ширины, что удобно ложилась в ладони, и скосил глаз. Гайя висела лицом в другую сторону, но чуть дальше, и их разделяли еще четыре человека.

Марс подтянулся, перекинул сначала одну руку между руками висящего рядом с ним парня, а затем и вторую, оказавшись напротив него.

— Ты куда? — удивленно спросил он, едва не столкнувшись с ним коленками при движении вверх.

— Вперед, — ответил Марс тихо и весело, перебираясь по планке дальше и минуя деревянный столб опоры турника и зависая за спиной у другого гладиатора.

Наставник, украдкой не сводивший с него глаз, хохотнул в бороду — поза у парней получилась комичной. Марсу пришлось повторить этот трюк еще раз — оказавшись последовательно то лицом к лицу, то едва не ударяясь зубами о затылок товарища, пока он не повис напротив Гайи.

Она глянула на него веселыми, сразу оживившимися глазами и подмигнула. Он поймал ее темп, и они одновременно вынырнули головами над планкой. Марс напряг шею и попытался дотянуться губами до ее губ, ощутив исходящее от ее разгоряченного тела влажное тепло. Гайя тихонько хихикнула и резко ушла вниз, а он, чуть запоздав, провел губами по ее мокрому и соленому носу.

Со второй попытки ему удалось легко поцеловать ее пухлые смеющиеся губы, и на следующем рывке он закрепил результат. Марс был готов подтягиваться целую вечность, лишь бы быть рядом с любимой и вот так беспрепятственно ее целовать — он прекрасно понимал, что никто не даст ей слезть с турника без команды.

Гайя, уловив игру своего товарища, но сочтя это именно игрой, рассчитанной на посторонний глаз, ради смеха чуть сбила темп, бросив тело вверх резким рывком, но Марс не растерялся и поцеловал ее под планкой — прямо в живот через прилипшую к телу тонкую тунику, и она сразу ослабила руки от щекотки, но снова совладала с собой и дальше уже подтягивалась синхронно с ним, покорно подставляя губы для поцелуев.

На них уже смотрел не только наставник, но и многие другие гладиаторы и даже надсмотрщики — но те не торопились вмешиваться, гадая, чем же закончится такая затея. И Гайя не разочаровала — она изловчилась, подловила Марса в верхней точке и обхватила ногами его бедра. У Марса все внутри зашлось от прикосновения ее твердых, горячих бедер. Их залитые потом тела, разгоряченные и скользкие от этого, соприкоснулись и ненадолго сплелись в единое целое, а затем она резко приподняла его и сдернула с турника, послав вниз.

Он приземлился на ноги под общий хохот рядом с турником, а Гайя спокойно спрыгнула вниз и развела руками, восстанавливая дыхание и тоже довольно улыбаясь.

— Ну, ты и силен, — подошел к нему наставник. — Не считая твоих путешествий, почти пятьдесят раз. Что, так запала в душу эта рыжая?

— Эх, — демонстративно сокрушенно вздохнул Марс, махнул рукой и побежал дальше.


Ренита, стоя на крыльце валентрудия, прищурилась и посмотрела на утреннее солнце. Она тоже заметила эту игру, которую затеяли на глазах у всего лудуса нахальная рыжая девчонка и уже успевший ей досадить бывший легионер. Сколько ей лет? Семнадцать? Восемнадцать?

Глядя на них, она думала о том, что никогда бы не смогла вот так, легко и открыто наслаждаться своим телом, чувствуя, как оно послушно подчиняется любым движениям. Ренита так привыкла прятать все — и тело, и мысли, что иногда ей казалось, что она срослась с этим серо-бурым покрывалом. И она где-то в глубине сознания понимала, что что-то в ее тихом мирке начало безвозвратно ломаться — и останавливать это не хочется, и заглянуть вперед страшно. Она прижала пальцы к вискам — не потому, что голова болела, а для того, чтобы успокоить рой мыслей, распирающих ее изнутри.

И основу ее беспокойства составляла не только Гайя, хотя Ренита и почувствовала в независимой девушке тайную угрозу своему положению — целительница прекрасно видела, как все гладиаторы оживляются при виде нее, какими глазами смотрят ей вслед, и как естественно ведет себя девушка, словно ее это вовсе не волнует. На нее так не смотрели. Но ей этого и не хотелось — иначе зачем бы она спряталась бы под своим покрывалом?

Больше всего сейчас ее волновал кельт с разрисованной замысловатым синим узором щекой, хотя и обитал в этом лудусе больше года, но привлек ее внимание только сейчас. И не просто привлек, а заставил вот так стоять рано утром на крыльце валентрудия…

Ренита закрыла глаза и подставила лицо солнцу.


…Накануне вечером Таранис сам пришел к ней, держась пальцами за растрепанную повязку на боку, и сквозь сбившиеся витки бинта она увидела свежую кровь.

— И кто был прав? Не думай, что я кого-то здесь оставляла зря. А тебе слишком рано было приступать к тренировкам, — она уже раздевала его, расстегивая тяжелый и широкий пояс-бальтеус.

— Как раз тренировки мне и не вредили, — он свободной рукой сам снял бальтеус, не желая обременять ее такой тяжестью, и аккуратно положил его на лавку.

— Тогда что? Тоже подрался? Я же швы сняла только вчера! Что за наплевательское отношение к чужой работе? — в ее голосе явственно нарастало раздражение.

И он решился, исподволь наблюдая за ней:

— Почтеннейшая и ненасытнейшая матрона Луцилла, будь она неладна. Лучше б Марс не брал у нее эту тряпку.

— Тряпку? — уточнила Ренита, смутно припоминая, что и правда, какой-то странной светло-зеленой тканью, явно от праздничного женского наряда, были стянуты ребра Тараниса, когда его привел Марс после выступления на свадьбе.

— Ну да. Она ему предложила покрывало, а он, болван, взял, и вот теперь она и к нему приходила, а теперь решила и на меня вблизи полюбоваться.

— Удалось? — ее голос был совершенно равнодушен, но он уловил в нем затаенную досаду.

— Ей понравилось.

— А тебе? — она выпрямилась, отставляя в сторону миску с алой от его крови водой.

— Как видишь, — он криво усмехнулся, пытаясь заглянуть на свой бок.

— Лежи уже, — она рукой слегка прижала его грудь, заставляя снова вытянуться на столе.

Она хотела прибавить что-то еще, но встретилась с его глазами — такими синими, что захотелось заглянуть в них еще раз. А еще — под их взглядом Рените расхотелось ворчать.

— Сегодня ты никуда не пойдешь, — она решительно закрыла перед ним дверь.

— Снова вызовешь рабыню с губкой?

— Сейчас ты в состоянии и сам обмыться. Тем более, не в песке же валялся, а в постели с Луциллой.

— Не злись, — он оперся рукой в дверной косяк рядом с ее плечом, заглянул в глаза нахмуренной Рениты, решительно закрывавшей собой выход на улицу.

Посмотрел — и вдруг наклонился к ней и поцеловал. Очень осторожно и нежно, едва коснувшись ее губ, пахнущих мятой.

Она отшатнулась, но не оттолкнула.

Вообще-то Ренита никогда не смогла бы причинить боль раненому, и не стала толкать нахального кельта, опасаясь попасть по вновь открывшейся ране или рядом с ней. Но и отвечать на его заигрывания тоже не сочла нужным.

— Успокойся. На меня не действую все ваши штучки. Выздоровеешь, побегай за этой рыжей. За ней все бегают, как будто для того, чтоб получить зуботычину. Или от ее новоявленного дружка.

— Кого?

— Ах, да, — махнула она рукой. — Конечно, ты с этой Луциллой все и пропустил.

И Ренита вкратце ему поведала по драку, возникшую на кухне из-за рыжей красотки. Таранис только головой покачал — он же предупредил друга сразу, что эта девушка явно не для него. Да и понравились они с первого взгляда с Рагнаром — и он это видел. Если бы не уволокли Рагнара бы в карцер, может, ласкал бы его суровый друг эту красивую и сильную, под стать ему золотоволосую девушку.


Рагнара не били — в лудусе умели беречь хозяйское имущество. Так что, не считая нескольких подряд ударов по животу, заставивших его на мгновение ослабить сопротивление, ничего и не было. Тем не менее, благодаря усилиям десятка надсмотрщиков, Рагнар был закован по рукам и ногам в кандалы и закреплен с помощью перекинутой через блок и закрепленной в стене цепи. За надсмотрщиками захлопнулась дверь, оставив его в затхлой, пахнущей засиженной мышами прелой соломой, тишине.

Рагнар повел плечами, согнул и разогнул ноги, чтобы понять, к чему быть готовым. Собственно, как он и думал, калечить его не собирались, оставив возможность постоянно разминать тело, не давая затекать конечностям. Зато возможности лечь целиком не было — цепь позволяла лишь слегка опуститься на колени, при этом вывернув руки над головой всем весом его немаленького тела. К тому же Рагнара, уже побывавшего в этом карцере, особо и не прельщала перспектива лежать тут — не слишком приятно было бы проснуться с мышиным гнездом в волосах. Он даже подсознательно встряхнул своими густыми светлыми волосами, представив, как там могли бы копошиться своими тонкими лапками с прозрачными пальчиками эти юркие зверьки. Рагнар беззвучно собирал проклятия на головы надсмотрщиков, закрепивших его руки так, что и выпрямиться целиком во весь рост он не мог, оставаясь стоять на полусогнутых ногах, что тоже было утомительно, если не иметь возможности опираться на стену или столб.

Глаза его постепенно привыкли к темноте и стали различать шныряние юрких и гибких мышиных тел среди клочьев гнилой соломы, неприятно скользящей под его босыми ногами и коленями. Ему приходилось постоянно отгонять ногами клубки мышей, стремящихся воспользоваться теплом его тела. Каменный пол был ощутимо влажным и холодным, и его опыт плавания в далеко не ласковом северном море подсказывал, что замирать на нем надолго нельзя — иначе холод войдет в ноги и спину, сковав их надолго.

Проведя остаток дня в борьбе с холодом и мышами, стоя на склизклых комьях соломы, постепенно превращающейся от движений его ног в мерзкую кашу, он не замерз, но ощутимо устал — сказывалась несъеденная в обед каша и не предложенный ему ужин. Да и отсутствие воды постепенно начало лишать его сил.

Когда дверь приоткрылась, он увидел, что наступил глухой вечер. Надсмотрщик молча сунул ему широкую чашу с водой и с нескрываемым злорадством наблюдал, как гордый северянин вынужден склонить голову и хлебать воду, подобно животному.

Едва дав ему утолить жажду, надсмотрщик с хохотом плеснул ему остатки воды в лицо:

— Доволен? Не захотел ласкать богатеньких тетушек и их гладеньких дочек? Вот и целуйся с мышами!

И с грохотом закрыл дверь, не забыв еще туже подтянуть цепи.

Проведя сутки без сна и еды, в беспрерывном движении на мокром и скользком полу, где каждое неосторожное движение приводило к тому, что он, оскользаясь, резко вздергивался вверх на связанных вместе руках, больно выкручивая плечи, Рагнар постепенно начал терять счет времени. Он чувствовал, что временами проваливается ненадолго в забытье, а организм, воспользовавшись этим, свел на нет все его усилия держать себя в узде, и вот теперь он еще и содрогался от омерзения, ощущая на бедрах потеки собственной мочи.

Наконец, дверь открылась, его отцепили от кандалов и волоком вытащили на песок учебной арены:

— Обсохни и освежись.

Он рухнул, с наслаждением вдыхая свежий воздух и прижимаясь всем телом к прогревшемуся за день на солнце песку, надеясь заодно хоть немного им очиститься от той грязи, которая налипла на него в карцере.

* * *

Гайя стояла, наслаждаясь зрелищем ведущих поединок двух наставников — мирмиллона и ретиария. Она старалась впитать особенности движений и того, и другого, хотя ей определили для овладения роль велита, и без того ей знакомая. Она сама, конечно, настоящих велитов не застала — их упразднили еще лет за сто до того, как она пошла служить, еще Гаем Марием, сделавшим вооружение легионеров стандартным, а самих легионеров — тяжеловооруженными, защищенными доспехами воинами. В свое время велиты не носили панцирь, а вооружены были коротким мечом и несколькими дротиками «гаста велитарис», уменьшенной копией пилума, с железной частью в две ширины ладони, деревянным древком длиной в три локтя и толщиной в палец. Единственную их защиту составлял круглый легкий щит-парма — диаметром тоже три локтя. Все это делало велитов очень мобильными — в бою они быстро метали дротики и отступали за спины хорошо защищенной пехоты. Из-за того, что их снаряжение было дешево, как и жизнь такого солдата, то в велиты шли молодые парни из самых бедных семей.

Девушка, привыкшая сражаться в панцире и шлеме с налобником и нащечниками, на тренировках с удовольствием использовала возможности своего нового положения — все же тяжелое вооружение гасило скорость и не давало ей применить с пользой всю гибкость девичьего тела. Она размышляла, что было бы неплохо избавиться от щита, взяв в левую руку второй меч, но это делало велита абсолютно уязвимым в самом начале боя, когда он издалека бросает копья в ряды противника. И вот теперь она пыталась вникнуть в суть тактики мирмиллона и вынести все лучшее оттуда и отсюда — защитить себя необременительными доспехами в виде короткого поножа на левой руке и маники на правой руке. А вот щит-скутум и шлем, похожий на армейский, но утяжеленный сверху кованым изображением рыбки и широкими, загибающимися в стороны полями, ей нравились все меньше: «Лучше второй меч», — твердо решила Гайя.

Марс увидел ее, сосредоточенно наблюдающую за поединком слегка прищуренными от напряженной работы мыслей глазами. Этот взгляд своего командира он хорошо знал — и не стал ее окликать, чтобы не спугнуть ее идеи. Именно так она задумывала и в мелочах отрабатывала заранее все разведоперации — и, как правило, все они заканчивались успехом и малой кровью. А ее солдаты, зная, что Гайя не часто теряет бойцов в рейдах, соглашались тренироваться раз за разом, видя реальный толк.

Тем не менее, он не смог устоять перед соблазном — оправдываясь необходимостью продолжать изображать влюбившегося по уши. Марс подошел к ней сзади, любуясь ее сильной высокой шеей и полуоткрытой сзади спиной, облепленными белым кварцевым песком, игравшим на солнце, как будто она сама была сделана из искрящегося камня теплого розоватого оттенка. Он положил ей руки на талию, когда понял, что попал в ее поле зрения и не получит с ноги в грудь, и прошептал на ухо:

— На нас смотрят, — он склонился и поцеловал в эту гибкую шею с золотистыми колечками волос и крупинками песка, а затем стал отряхивать ее, все больше увлекаясь и начиная уже не очищать песок, а откровенно ласкать девушку.

Глава 2

Рагнар сфокусировал зрение, приоткрыв отвыкшие от солнечного света глаза. И обрадовался — на арене уже никого не было, что не удивляло, судя по остаткам солнечных лучей, едва торчащих из-за крыши двухэтажного дома ланисты, стоящего в центре маленького мирка лудуса, представлявшего собой своеобразный городок за высоким каменным забором, отгороженный от бурливших за его стенами Вечного города.

Все тело ныло от усталости, но болели разве что плечи, и то слушались. Единственное, что заставило его выругаться сквозь зубы — это сразу бросившиеся в глаза содранные в кровь запястья, там, где их раздирали кандалы во время его постоянного движения. Он подумал, что и лодыжки, наверное, выглядят точно также — сплошные лохмотья пропитанной кровью кожи и сплошная каша из засохших сгустков, свежих потеков и натертых, но еще не содранных пузырей по краям.

Рагнар полежал еще немного, постепенно возвращая себе контроль над телом и сознанием, а затем рывком заставил себя встать и тяжко, медленно, но отправился к водоразборнику. Самым его основным желанием было попить воды вдоволь, а затем смыть с себя всю эту мерзость.

Свернув за угол, он первым делом, привалившись к стене, сорвал непослушными пальцами превратившийся в омерзительную тряпку сублигакулюм, хотел бросить через ограду на радость римлянам, но, замахнувшись, понял, что может и не докинуть — плечо отозвалось болью. Он швырнул эту гадость в плотные заросли крапивы у забора и с наслаждением приник к холодной струе, стекавшей в небольшую, закрепленную на стене чашу, а затем по длинному желобу сбегавшей вниз, теряясь в канаве возле забора и уходя в куникул канализационной системы. Все это и было приспособлено для того, чтобы не тащить в баню песок, налипающий на потное тело во время тренировок, а смывать его сразу на улице по-быстрому — все равно после обеда тренировки продолжались, и топить баню два раза в день было бы непозволительной роскошью.

Вооружившись висящим на желобе ковшом, он, морщась от отвращения и унижения, отмыл от мочи и соломенной трухи бедра и ноги, а вот опрокинуть ковш себе на спину и грудь не сумел — слишком долго пробыв в задранном положении, руки отказались его слушаться. Он снова ругнулся и прислонился спиной к оштукатуренной стене рядом с водоразборником, содрогаясь от запаха, который издавало его тело.

Легкие шаги в сумраке уже охваченного наступающего вечером узкого пространства между стеной и забором — перед ним возникло то видение, которое являлось ему все часы заточения.

— Гудрун? Что ты здесь делаешь? — пробормотал он на родном языке.

Но его младшая сестренка, погибшая рядом с ним в том бою, где выяснилось, что у него сердце не слева, а справа, и пронзивший его меч не принес желанной смерти — желанной потому, что не смог сберечь собственную сестру — его сестренка Гудрун стояла перед ним. Он даже не удивился — то, что Гудрун погибла, он знал точно, но был уверен все эти годы, что она, будучи воительницей по сути, по велению Одина перевоплотилась в валькирию. И вот теперь пришла и его унести с этой бренной земли. Он попытался сделать шаг ей навстречу — но пошатнулся и снова оперся спиной о спасительную стену.

— Рагнар? — Гайя сразу по полностью татуированной руке узнала нового друга Марса, хотя и видела этого светловолосого гиганта один раз, и то мельком, тогда, на кухне, когда его уволокли надсморщики.

Позже, когда Марс, в очередной раз изображая пылкие поцелуи и объятия, вкратце рассказал ей, куда пытался отправить Рагнара ланиста, Гайя согласилась, что северянин прав — она это отвратительное зрелище успела увидеть на вечеринке у кого-то из приближенных Октавиана. Гладиаторы, лишь обозначающие поединки для того, чтобы продемонстрировать свое идеальное тело перед скучающими и пресыщенными богатыми матронами, выбирающими их, как выбирают на базаре крупного карпа для фаршировки… Нет, этого Гайя понять не могла вообще — хотя красоту настоящего поединка красивых, сильных и отважных воинов отрицать бы не стала.

Она бросилась к Рагнару и подхватила его.

— Не надо, — попросил он ее с такой мольбой в голосе, что она невольно отдернула руки.

— Ты из карцера сам сбежал? — она прищурилась, глядя на него.

— Выпустили. Долго держать не стали бы, скоро игры, и терять деньги, которые я приношу, ланиста не захочет.

Гайя окинула его взглядом еще раз и спокойно предложила:

— Давай помогу спину помыть?

— Кто ты? — он никак не мог привыкнуть к ее лицу, голосу, грациозным движениям, принадлежащим его милой и храброй сестренке, давно покоящейся на дне холодного, серого моря за тысячи миль отсюда.

— Гайя, — она протянула ему руку, но не убрала ее после рукопожатия, а с силой потянула его ближе к желобу. — Обопрись руками.

Он повиновался — сил не было не то что держаться на ногах, но и даже спорить. Хотелось лечь и заснуть, он даже был готов не есть еще несколько часов, лишь бы поспать, тем более что жадно выпитая им вода заполнила желудок и ненадолго притупила терзавшее его чувство голода.

Она мыла его тщательно и терпеливо, скользя руками по плечам, груди, забегая пальцами в подмышки — и заставляя его замирать от неловкости.

— Тебе не противно?

— С чего? — в голосе девушки сквозило искренне удивление. — Что естественно, то не безобразно. Это всего лишь пот и грязь. И к тому же, я уже почти все смыла. Потерпи чуть, ополосну еще раз тебе волосы. Они у тебя такие густые, что промыть сразу не получилось.

Гайя не знала, насколько можно доверяться этому человеку, так располагавшему к себе всем своим поведением, поэтому не стала говорить первое, что чуть не сорвалось с языка — про тяжелейшие многочасовые марш-броски в полном вооружении по выжженным летним солнцем равнинам и горным перевалам Германии, перетаскивание обоза через леса и болота и купание в попадающихся на пути водоемах украдкой, с риском получить стрелу в обнаженное тело, даже не дойдя до кромки воды.

Она домыла его, с сочувствием глядя на растертые кандалами руки и ноги мужчины:

— Тебе надо заглянуть к этой здешней «старухе Парке». Она злющая, но вроде дело свое знает. Ссадины надо закрыть повязками с мазью, и через пару дней они хорошо заживут.

Рагнар поморщился при упоминании здешнего врача, и это не укрылось от внимательного взгляда центуриона.

— Хочешь, я могу тебе сама раны обработать?

— Раны? — он с презрительной усмешкой посмотрел на свои запястья, скосил глаза на ноги, тоже невзначай, за разговором, отмытые Гайей. — Это даже не царапины, а так, смотреть противно.

— Все равно нет смысла умереть от горячки, если они воспалятся. Поверь, лучше не запускать…, - она отвернула край туники и показала ему небольшой, но глубокий и неровный шрам в верхней части бедра. — Видишь, если б я не дала бы сразу прижечь рану каленым железом, то лишилась бы не только ноги, но и жизни.

— Копье?

— Да. Им сначала пронзили брюхо моего коня. Так что сам понимаешь.

Он кивнул. И снова подумал, что теперь уже окончательно уверен, что эта девушка, конечно, не его сестра, но из той же породы прекрасных золотоволосых воительниц, а значит, есть надежда, что чистая душа Гудрун переселилась по велению Одина в тело этой Гайи.

— Сестренка, — он попытался обнять ее, и руки, как ни странно, уже гораздо послушнее поднялись к ее плечам.

Но девушка отстранилась от него неуловимым движением и снова спросила:

— Так куда?

— Знаешь, — честно признался Рагнар. — Я хочу добраться все же к себе в каморку, упасть на подстилку и спать. Ссадины ты хорошо промыла, до утра ничего с ними не будет.

— Ну, идем, провожу.

Они вместе вышли к внутреннему двору, куда выходила дверь, ведущая в длинный коридор, по обе стороны которого располагались узкие, вытянутые камеры без окон, где по одному или по двое спали гладиаторы.

И сразу же столкнулись с Марсом. И на нем, как заметила Гайя, лица не было.

— Марс! Помоги, он падает с ног.

— Рагнар, дружище, жив? — Марс заглянул в лицо друга, борясь с собой.

Он был рад видеть Рагнара живым и относительно целым, но то, что стояло перед его глазами, не могло оставить его равнодушным — он только что видел, как его Гайя домывала совершенно обнаженного северянина, а затем бережно поддержала за руку, когда вела вдоль стены. Он и сейчас стоял перед ним, бледный, покрытый каплями холодной воды, пошатывающийся, но с неукротимо горящими изумрудно-зелеными глазами.

Сердце Марса рвалось на части — он ревновал друга… Но Рагнар явно нуждался в его помощи, и он подставил плечо, мягко отстранив Гайю.

— Марс, может, я сбегаю за этой змеихой? Ну, пошипит, не укусит. Приведу ее к Рагнару, а ты его отведи уложить.

— Ты про Рениту эту? Так она же еще не вернулась. Наставник что-то говорил, она вроде в храм Эскулапа пошла слушать лекцию какого-то медицинского светила из Капуи.

— Ну, пусть развлекается. Кто-то же и на комедии Плавта ходит. Она хоть по делу.

— По делу, но рядом со мной парню сегодня на тренировке по руке крепко задели, а ее не оказалось, вот наставник сам его и перевязывал.

— Порядки тут… Надо же, незаменимая, — покачала головой Гайя. — Там открыто у нее?

— Вроде да.

— И хорошо. Даже еще лучше. Сейчас сбегаю, все принесу.

И она бегом помчалась в валентурдий, молясь про себя Аполлону-целителю, чтоб дверь не была заперта. Аполлон услышал, она ворвалась в помещение, безошибочно нашла все, что ей надо, похвалив все же мысленно Рениту за чистоту и порядок, и также стремительно побежала к Рагнару.

Его она застала одного, уже лежащего на соломенной подстилке, укрывшись плащом.

— Давай руку. Или с лодыжек начать?

— Может, я сам?

— У меня быстрее получится. А ты можешь уже засыпать, — она промывала и наносила мазь на его ссадины, а Рагнар проваливался в теплые волны сна, в котором Гудрун была еще маленькой золотоволосой девочкой, из игрушек признававшей только меч и боевые ножи старшего брата.

Или такой, какой увязалась за ним в тот проклятый поход — чтобы погибнуть на пороге семнадцатилетия в открытом бою, как мужчина, будучи пронзенной тремя мечами.


Закончив с Рагнаром и убедившись, что он, решительно отказавшись от ее предложения выпросить у кухонных рабынь хотя бы хлеб, заснул, Гайя решила забежать к Марсу и успокоить его, сообщив, что с другом все в порядке.

Марса она застала лежащим, укрывшись плащом с головой.

— Марс, — Гайя тихонько потрепала его плечу. — Спишь?

— Угу, — пробурчал он, не поворачиваясь.

— Ладно, спи. Я просто хотела сказать, что у Рагнара все хорошо, спит. Посмотрим, что завтра будет. Но так утром же эта моль прилетит на место, наверное. Ты уж его к ней отправь.

Он резко повернулся, глядя ей в глаза:

— Да? А что ж ты у него не осталась? Сама бы утром и проводила бы.

— Марс, — она укоризненно посмотрела на него, не понимая причин вспышки гнева у старого друга. — Я у тебя-то не могу остаться. Хотя неплохо было бы.

— Что так? — он приподнялся на локте, взглянув на нее уже с интересом.

— Если бы ты знал, — протянула она устало и чуть жалобно. — Как я устала спать вполглаза и вполуха. Это как будто и здесь ждешь ночной вылазки батавов.

— И?

— И лезут. Не с топорами. А с кое-чем другим наперевес, — в ее глазах он заметил отвращение, смешанное с тщательно скрытым страхом.

— Бедная моя, — он сел окончательно и обнял ее обеими руками. — Что ж у нас-то такого не было?

— У нас я такой же солдат как и все. А тут пока что просто забава, так, дрессированная обезьянка. Выйду на арену когда, то смогу прочнее поставить себя. А пока что раздаю тычки и пинки. Действует. А особо тугодумным смотрю в глаза…

Он сначала хохотнул, зная это взгляд подруги, под которым выдавали тайны германские пленники. Но тут его как пронзило:

— Гайя! А ведь скоро игры! И тебя же тоже выгонят на арену! А если…

— Что если? Арена хотя бы открытое пространство. И сразу видно, кто против тебя и сколько их. И вообще, это ж весело, это не война.

— Ох, — выдохнул он сквозь зубы. — Ну как тебе объяснить… Как ты не понимаешь, что потеряв тебя…

Он хотел сказать ей то, что рвалось наружу — что он не сможет жить без нее. И что в десять раз больнее будет потерять ее именно вот так, на арене, бесславно, а не в бою во славу Римской империи. Но с языка сорвалось совсем другое — то, что, по его мнению, она точно поймет и услышит:

— Вся операция сорвется, если тебя убьют или тяжело ранят.

— Да? До этого же не убили? Значит, и тут не убьют. А ранят, ну так я живучая.

— Знаю, — он провел рукой по ее спине, боку, спустился к бедру. — Милая моя Гайя…

— Да что с тобой? То едва не кусаешься, то гладишь, как кошку… Все, спи. Нам всем нужны силы. И спокойствие.

Она ушла, а Марс еще долго вертелся на своей подстилке из обрези виноградной лозы и соломы, прикрытой простым плащом. В нем боролись два чувства — чувство долга, диктующее необходимость поддерживать дружбу с надежными людьми лудуса, и доселе не знакомое ему чувство безумной, испепеляющей ревности. Он со стыдом осознал, что был готов поколотить и без того едва держащегося на ногах зеленоглазого великана только за то, что Гайя обратила на него внимание. Он усмирял себя, повторяя раз за разом, что обмывая Рагнара и обрабатывая его раны, Гайя не сделала ничего необычного — точно так же она и ему помогала, и сотням других легионеров за годы ее службы. И всегда с легкой улыбкой, ободряющим словом, осторожными прикосновениями… Так что его взбесило сейчас? И с этими невеселыми думами Марс заснул.

* * *

Природное обаяние, здравые доводы и виртуозная демонстрация приемов убедили наставника в ее правоте. И Гайя стала готовиться к играм, уже точно зная, с каким вооружением она выйдет.

Не давало покоя то, что они с Марсом, увлекшись врастанием в жизнь лудуса, так еще ничего не сделали своей основной задачи — поиска заговорщиков.

Лудус Магнус, расположенный центре города, недалеко от Большого Цирка, каким-то образом был связан с нитями заговора, угрожающего императору. Префект преторианской гвардии в большей степени чувствовал на уровне инстинкта, чем мог выдвинуть конкретные обвинения. А Октавиан очень дорожил тем временным, зыбким затишьем, которое удалось установить после гражданской войны, вызванной гибелью Цезаря. Да и сам Цезарь тоже не от простуды умер…

Гайя все эти дни присматривалась к тем, кто составлял элиту лудуса, то есть был свободным и выполнял определенные обязанности. Эти люди — наставники-рудиарии, скрибы, оружейный мастер и некоторые другие должностные лица — могли спокойно выходить в город, да и жить там при желании, приходя в лудус просто на работу. Насколько понимала Гайя, к ним должна была относиться и врач, пресловутая Ренита, тем более, что за те дни, что Гайя провела в лудусе, несколько раз врача не оказывалось на месте. То она слушала лекцию в храме Эскулапа, то участвовала в церемонии в храме Гигии, то ушла в Субуру приобрести ингридиенты для приготовления лекарств. Гайя напряженно думала: все причины длительных отлучек врача вполне разумны, а то, что пару раз она была нужна — об этом должен был думать ланиста, позаботившись о достойном помощнике, а не ограничить ее бестолковой и распутной мулаткой. Но насколько часто Ренита ходит в город? Как долго она там находится по делу, а сколько может потратить на встречу с поганцами? И где? В какой-нибудь термополии, перекусывая жареной рыбой, плетет заговоры хмурая врачиха?

Но уже возведя на эту невзрачную женщину все возможные обвинения, Гайя осекла сама себя — поняла, что прицепилась к обиженной судьбой и богами Рените только потому, что лично ей она не пришлась по сердцу.

Рабов, занятых на обслуживании кухни, бани, убирающихся в помещениях и во дворе, она не рассматривала всерьез. Да, они, возможно, могли что-то знать, что-то видеть. И даже помогать, передавая весточки. Но удержать в руках целую систему взаимоотношений рабу было не под силу просто в силу образа жизни. Поэтому она особо и не искала поганца среди гладиаторов — мало того, что раб. Так еще и с неопределенной продолжительностью жизни. Тоже не выгодно держать такого агента.

Тогда кто? И знает ли сам ланиста, какой гадюшник пульсирует у него под началом? Или сам умело расставляет своих людей, как для группового боя на арене?

Голова заныла, заставив вспомнить то жуткое падение с убитой лошади вниз, на каменистую дорогу горного перевала где-то в землях саксов.


Она тогда успела, несмотря на красный туман, затянувший все перед глазами после удара головой о камни, перекувырнуться и встретить длинный меч нападающего своим гладисом — а щит оказался безвозвратно потерян, у него от удара отлетели внутренние ремни, и сейчас он был бесполезен, даже если бы она смогла до него допрыгнуть. И она оказалась с коротким мечом и красным туманом перед глазами против двоих германцев, сильных и рослых мужчин, закутанных в волчьи шкуры, вооруженных длинными тяжелыми мечами.

Позже, пытаясь унять безумное головокружение в разваливающейся на части голове и не понимая, эти красные потеки, выползающие сбоку из-под доспехов — это продолжение тумана в глазах или что-то другое, она переводила закрывающиеся от боли глаза с одного трупа в волчьей окровавленной шкуре на другой и не знала, жива ли она еще… Она осознавала тогда только одно — надо идти вперед. И шла, пока не упала на руки разведдозору своей же декурии.

…На ноги она встала быстро, огорчившись только тому, что ребята не стали дожидаться, пока ее она удерет из санитарной палатки, а сами разгромили засевших в пещере у горной дороги упорно сопротивлявшихся врагов. И прибежали к ней похвастаться — тогда их вел Марс, и она искренне порадовалась серьезной победе своего друга. Гайя вспомнила, как удивленно уточнила у ребят:

— А как вы нашли эту пещеру? Как вообще поняли, что надо искать на той тропе? Я же нарочно шла напрямки, сокращая время?

— Ты же и рассказала, и даже на песке мечом начертила, — еще больше удивились ребята.

— А мне казалось, что я отрубилась, едва увидев ваши щиты.

— Нет, — покачал тогда головой Марс, не отводя от нее пристального взгляда, который заставил ее завернуться в одеяло почти с головой. — Ты сначала все в таких подробностях изложила, что мы и не сразу поняли, что ты падаешь.

С тех пор прошло несколько лет, раны давно зажили, но вот головная боль иногда накатывала на нее оглушающей черной волной, заставляя бороться с тошнотой и снова вспоминать ту каменистую дорогу, мертвого коня и красный туман. И глаза Марса, сидящего на полу у ее складной койки походного госпиталя…


— Что, девочка, не успела еще испугаться предстоящего выхода? — бородатый наставник ободряюще хлопнул ее по плечу, устало втыкая в песок меч. — Эх, если б мог, сам бы против тебя вышел!

— Я тебе так надоела? — она описала круг над ареной вытянутыми над головой руками с мечом, и галл невольно залюбовался совей ученицей.

— Наоборот, таких, как ты, давно у меня не было. Знаешь, я напьюсь, если ты не вернешься завтра с арены.

— Вот как? И часто ты пьешь? Может, дело только в поводе?

Галл взглянул на нее без тени иронии, снова вытягивая меч из песка и пристально разглядывая зазубринки на клинке:

— Вообще не пью. Потому до своих лет и до рудиса дожил.

— Вот и не пей. А я повода не дам, — засмеялась Гайя. — Скажи лучше, кто будет точить мне мечи? Можно, я сама?

— Нет, так вообще-то не делается. Есть для этого оружейник, есть у него в подчинении рабы.

— И им можно доверять такое?! — потрясению Гайи, привыкшей самостоятельно следить за своим оружием, чтобы оно не подвело в бою, не было предела.

— Оружейнику можно. Неужели ты думаешь, что тут кто-то заинтересован в гибели хоть кого-то из гладиаторов? Это ты досталась ланисте бесплатно, как опасная преступница, а остальных-то о за звонкую монету на невольничьем рынке покупает. Прибавь жалование мне, твоему наставнику, всем этим скрибам, врачу, закупку красивого оружия и нарядной одежды. Так что суди сама, надо ли ему кого подставлять.

— Вот видишь. А что тогда то пить собираешься, то сам против меня выходить? Это-то к чему?

— Девочка моя, — помрачнел наставник. — Я бы смог дать тебе то, что могу.

Она напряглась, ожидая услышать очередную скабрезность, которые ей уже набили оскомину в этом лудусе. Но наставник едва не заставил ее сесть в песок своими словами:

— Я бы дал тебе легкую и безболезненную смерть.

— Чтоб напиться?! — съязвила Гайя, провоцируя его на откровенность.

— Чтоб не видеть, как эти гады будут тебя терзать, — буркнул наставник в бороду и отвернулся.

— Какие гады? — осторожно поинтересовалась Гайя. — Ты же говорил, что меня в этот раз ждет обычный поединок.

— На арене да, — неохотно промолвил галл. — Но если ты победишь и не будешь сильно ранена, то ночь с тобой уже продана.

— Что?! — похолодела Гайя, пытаясь сообразить, а имеет ли она право в сложившейся ситуации нарочно подставиться под меч противника.

— Что слышала. А разве не знала? На парней вон очередь стоит. К тому же Таранису как повадилась эта почтеннейшая Луцилла шастать, так он еле рану зарастил, она два раза ему ее бередила.

— Как? Она что, безумна?

— Нет, горяча. Она ж не в саму рану лезла, конечно, как еж к мертвому кролику. Она так на нем елозила и прыгала.

— Какая гадость, — искренне вымолвила Гайя. — И что делать?

— Расслабиться и получить удовольствие, — наигранно хохотнул галл. — Но, если тебе будет легче знать всю правду, то твою ночь купил сам префект преторианцев. Насолила ты ему, видать. Слышал на Бычьем рынке про твои подвиги, как с ножами кидалась, пятерых вроде ранила, пока тебя скрутили. Ну, мне-то на римских солдат, а уж тем более патрициев, плевать. Мне ты нравишься. Боец.

И он еще раз ударил ее по плечу, показывая свое дружеское расположение.

Она улыбнулась в ответ — на это раз совершенно искренне и с облегчением. Командир не подвел ее.

Вот только бы ей его не разочаровать — выжить на арене, по возможности еще и уцелеть, чтоб не тратить время на валяние в бинтах, да еще и подготовить доклад о том, что удалось сделать. А удалось пока немногое.

* * *

Куникулы, подземные коридоры Большого Цирка, потрясли Гайю своим неясным гулом доносившегося сюда шума топы наверху и отражавшегося от сводчатых влажных стен, как в морской раковине.

Наставник стоял рядом с ней, невольно любуясь тем, как не поскупившись ради такого дела, велел одеть девушку ланиста, предварительно поинтересовавшись его мнением. И, получив заверения, что с третьего выпада ее точно не убьют, решил сделать выход Гайи не просто рутинной казнью преступника, приговоренного к арене, а красивым зрелищем. В душе ланисте вовсе не хотелось терять такого необыкновенного бойца — все же женщины не слишком часто становились хорошими бойцами, тем более римлянки. Сам ланиста знал пару эфиопок из капуанской школы, гибких и злобных, как черные африканские кошки — но в них мало чего было женского. А такая роскошная красавица с золотыми локонами по спине и сливочной кожей перепала ему, и он надеялся извлечь максимальную выгоду, показав Гайю в лучшем свете на играх и под шумок ее победы выпросить у Октавиана все права на нее.

И вот Гайя стояла, разминаясь спокойно и привычно, как перед обычным боем, ее давая застояться мышцам. Легкая, тонко выделанная леопардовая шкура, из которой была сделана ее туника, не стесняла движений и облегала как вторая кожа. Сандалии широкими ремешками охватывали ее голени почти до колен, давая необходимую устойчивость. По настоянию ланисты ей пришлось распустить волосы, подхватив их у головы только широкой черной лентой, слегка спускающейся на лоб, и вот эта тяжелая масса промытых и расчесанных локонов была ей немного непривычна своей свободой. Все же в бой она привыкла идти, туго заплетя на затылке косу и убрав ее под форменный шлем.

Марс, Таранис и Рагнар тоже были здесь, но они стояли среди остальных гладиаторов — мужчины болтали и смеялись, как будто никто из них не должен был погибнуть в ближайшие два часа от руки своего же товарища.

Откуда-то издали взвыли букцины, им завторила флейта, задал ритм барабан, и гладиаторов вывели на торественную процессию, во время которой, пока они обходили арену по периметру, давая разглядеть себя зрителям во всей красе, те могли делать ставки, ориентируясь на свой вкус и таблички с именами гладиаторов и их краткими характеритиками, которе за несколько медных монет можно было приобрести у мальчишек-разносчиков, шнырявших между мраморными рядами скамей.

Для Гайи и Марса такое внимание и взгляды сверху не были чем-то непривычным — Римская армия устраивала парады в захваченных крупных поселениях варваров и с своих крепостях — опять же, с приглашением варваров, что б те видели мощь Империи во всей красе.

Когда процессия вернулась к тем же воротам, из которых вышла, наставник придержал Гайю, следовавшую в общем строю:

— Ты первая.

— А узнаю об этом крайней?!

— А зачем дергаться раньше времени?

Она мысленно согласилась с его логикой. И оглянулась в поисках своего противника — еще накануне она узнала, что, во-первых, в лудусе не принято заранее сообщать о том, кто и с кем сойдется насмерть на глазах у всего города, а, во-вторых, ей лично был предназначен противник вовсе не из Лудус Магнус. Она государственная преступница, и встретиться должна тоже с преступником, но вот для нее найти не смогли среди проворовавшихся аквариев и сборщиков податей — слишком сильна оказалась «семнадцатилетняя племянница Октавиана».

И вот сейчас ей навстречу шел огромный, прикрытый только узкой полосой ткани сублигакулюма, африканец с выдвинутой вперед челюстью. На его груди, разрисованной белой краской, резко выделялось и подпрыгивало в такт его тяжелым шагам, ожерелье из когтей или зубов какого-то крупного животного. Плотно скрученные в шапку черных колец волосы были, как и Гайи, подхвачены лентой, но узкой и пестрой. И когда Гайя взглянула на его дубину, усеянную по всей широкой части теми же звериными зубами и когтями, она невольно расширила глаза: если дубину поставить рядом с ней, то до пояса бы ей она достала бы.

Африканский воин удерживал свое оружие на широкой ременной петле, охватывающей правую руку, а в левой держал нож с загнутым коротким лезвием, поблескивающим зубчатым краем.

Завидев девушку, гибкой кошкой застывшую на белом кварцевом песке залитой солнцем арены, он осклабился всеми своими белыми зубами и крутанул дубину вокруг руки, а затем провел ее за спиной и перед собой, не забывая взглянуть, как реагируют зрители и его противница.


Лорарий взмахнул, и бой начался — с взмаха дубины. Гайя понимала, что рубить даже двумя мечами кусок твердого дерева — зря терять время, и предпочла увернуться в сторону, уйдя от просвистевшей в полупальце от ее головы дубины.

Африканец шумно втянул воздух через зубы и снова наискось замахнулся, как будто принимал девушку за назойливое насекомое. Гайя, наслаждаясь огромным, принадлежащем только ей пространством арены, над которым не пролетала ни одна стрела, не свистел ни один дротик, чувствуя легкость без привычных панциря, шлема и поножей, отпрыгнула к стене арены, оттолкнулась от нее — вот она уже летит. Резкий укол между плечом и шеей застал африканца врасплох — он только вывел дубину для смертоносного удара, который должен был вогнать голову девушки между ее плеч, как рухнул на колени всей своей массой, увлекая вниз и ее, повисшую правой рукой на рукояти меча, вертикально ушедшего до половины в тело гладиатора.

Трибуны взвыли — изящная девушка уложила грозного воина с одного удара. Она подняла глаза на трибуну императора — Октавиан улыбался и приветственно махал руками ликующим зрителям. С трибун, расположенных рядом с императорской ложей, раздались недовольные крики — это возмущались праведным гневом те приближенные, кто искренне был уверен в подлых замыслах честолюбивой неблагодарной девчонки, вознамерившейся убить обласкавшего и поселившего ее во дворце августейшего дядюшку.

Она вошла в Ворота жизни, стараясь выровнять дыхание и гадая, видел ли Марс, что с ней все в порядке — от этого зависело его спокойствие на арене.

Наставник обнял ее, нисколько не заботясь, что девушка мокрая насквозь вместе с леопардовой шкурой:

— Умница!

Она благодарно кивнула ему и потянулась в струйке воды, вытекающей из небольшой чаши с львиной мордой — больше всего ей хотелось смыть с лица, шеи, рук брызги чужой крови и собственный пот, пока арену убирали после поединка, уволакивая тяжеловесный труп африканца и выгребая пропитанные его кровью комья песка, подсыпая свежий слой. Умывшись, она почувствовала себя гораздо лучше, как будто обычная водопроводная вода вернула ей силы.

— Мне можно посмотреть на остальные бои? — спросила она осторожно у наставника, приглаживая влажными руками волосы.

— Да, конечно, — бросил через плечо галл, чей взгляд был прикован к изготовившейся к схватке паре гладиаторов. Она узнала обоих — Марс в ярко-голубой тунике-эксомиде, открывавшей половину груди, и в серебристых высоких наручах, стянутый тонкой талии широким бальтеусом с серебряными украшениями, противостоял тяжеловооруженному гопломаху. Его она тоже узнала — именно он предводительствовал в той компании, с которой подрался Марс дней десять назад, но этот был сильнее всех и отделался лишь небольшими ссадинами на широкой физиономии, которые все равно не было видно под опущенным забралом полностью закрывающего голову шлема. Правую руку и обе голени гладиатора защищали массивные оплетки, состоящие не только из кольчужных колец, но и полосок толстой кожи, что делало его частично неуязвимым. Защиту довершал большой щит, за которым можно было и от дротиков укрыться, не то что принять удар трезубца, который был в руках у Марса.

— А разве противником ретиария должен быть не мирмиллон? — удивленно прошептала Гайя наставнику.

Тот кивнул:

— Все верно, мирмиллон. Но заказчики решили так для большего зрелища. Гопломах защищеннее и неповоротливее мирмиллона. Его сложнее задеть трезубцем, но проще набросить сеть. Но вообще-то это все неправильно…


Бой начался по сигналу лорария, и Марс сразу же перешел в атаку, рассчитывая просто загонять массивного, неповоротливого гладиатора, начавшего быстро задыхаться под своими доспехами на таком солнце и в таком темпе. И через какое-то время он добился своего — гопломах отбросил щит, сковывающий движения, и попытался достать его мечом. Марс, не желая пускать в ход трезубец против незащищенной щитом груди противника и понимая, что защитные обмотки не пропустят короткие острия к телу, решил накинуть сеть — ему хотелось сохранить жизнь гопломаха. Но тот не хотел сдаваться — и разрубил сеть, поймав ее мечом на излете, натянувшуюся под тяжестью грузил. Марс отскочил, замахнувшись трезубцем, но гопломах, звучно дышащий и обливающийся едко пахнущим потом, оказался опытнее — и рубанул по древку. Марс отшвырнул обломок древка, про себя проклиная тот день и час, когда согласился на эту авантюру — он, боевой офицер, скачет тут вокруг какого-то тупого громилы с рыболовной снастью, которой уже таки и лишился.

Он уже устал от представления и решил, что пора заканчивать — нанес противнику удар ногой под колено. Гопломах шмякнулся как мешок, оперевшись двумя руками о песок, и едва не распростершись, но удержался на коленях. Марс скользнул ему за спину, пока тот выравнивал на голове резко съехавший вперед шлем, и отобрал меч, уперся коленом в позвоночник и оттянул голову назад, зажав локтем шлем, горячий о солнца и тела обладателя.

Он поднял отобранный у гопломаха меч вверх и посмотрел на зрителей, надеясь, что они проявят милосердие, и они вместе уйдут через Ворота жизни. Но трибуны бесновались — они не успели насладиться в первом поединке, и теперь хотели крови. Марс оглянулся на лорария — тот кивнул. Марс вздохнул. Надо было завершить дело. Отскок назад и удар — красивый и отточенный — голова покатилась по песку арены…


Марс и Гайя, не обращая внимания на наставника и возникшую тенью за колонной куникула Рениту, обняли друг друга. Они были живы, и даже не ранены. Гайя придирчиво оглядела Марса, вырываясь осторожно из его горячих объятий:

— С тобой все в порядке?

— Абсолютно, — он зарылся носом в ее локоны. — Так что теперь можем чувствовать себя тут увереннее.


На следующий бой, к удивлению Гайи с Марсом, вышел Таранис.

— Он же едва выздоровел? — невольно поинтересовался Марс у наставника, от изумления даже перестав обнимать Гайю.

— Напросился, — пожал плечами галл.

Гайя заметила, как вздрогнула и продвинулась ближе к воротам Ренита, равнодушно стоявшая до этого, прислонясь к стене спиной и сандалией присогнутой правой ноги. Только теперь Гайя разглядела, что врач сегодня не закутана с головы до ног в серую тряпку — тряпкоподобный хитон облегал ее фигуру, оказавшуюся довольно ровной и неплохо сложенной, а обнаженные руки были неожиданно сильными. Не такими, конечно, как у самой Гайи, но все же можно было понять, что Ренита явно поднимает тяжести больше, чем стило. Гайя прикинула — когда она привела Марса зашивать бровь, то с остальными пятерыми драчунами Ренита управлялась сама, а надсмотрщик только лениво созерцал происходящее. Но в тот раз врачу никого не пришлось приводить в сознание, укладывать на стол.

Позже Гайя заметила, что все же помощница у Рениты есть — молоденькая смешливая мулаточка с открытой донельзя на груди туникой, которая не могла разумно ответить ни на один вопрос — даже такой простой, как где вообще находится ее начальница. Гайя была потрясена, когда, вызванная наставником к учебной арене, мулаточка сделала свои и без того большие глаза огромными при виде глубокой ссадины на руке одного из гладиаторов и ойкнула, закрыв лицо руками. На этом помощь в ее исполнении и закончилась — мулаточка даже не обиделась, когда Гайя оттолкнула ее плечом и сама промыла под струей воды руку парня, приложив промытые этой же водой листья подорожника, выбивавшиеся из-под забора. Что интересно, смуглая девочка в это время уже не ойкала, а вовсю пересмеивалась с другими гладиаторами.

Гайя перевела взгляд на арену — Таранис, который постоянно тренировался как ретиарий вместе с Марсом, стоял в совершенно другом вооружении. Как она поняла, в своем привычном — с длинным мечом и большим округлым, почти прямоугольным щитом. И одет он был так, как это принято у тех племен, с которыми Гайе приходилось сталкиваться на войне — обнаженный по пояс, он был одет в кожаные узкие штаны, спускавшиеся до лодыжек босых ног. Сам он отказался от шлема или не нашли подходящий — но его голова была обнажена, а длинные черные волосы собраны в хвост на затылке кожаным шнурком. Свежий шрам на боку выделялся ярко-розовой полосой на фоне загорелой, но все же довольно светлой, как у нее самой, кожи.

Она не успела спросить, кто же его противник, как на арену вылетели один за другим два всадника-эсседария.

Гайя невольно сглотнула — один, с мечом, против двух всадников? Тут лук нужен — если есть время. И копье — если они уже так близко, как сейчас. Конники окружили Тараниса, проходясь мимо него кругами, салютуя приветствующим их зрителям.

Она невольно дернулась в сторону арены — но наставник ловко перехватил ее, как будто был готов к такому повороту событий:

— Тихо, девочка. Это арена, а не война. И ты своей выходкой его только погубишь.

— При чем тут война? — спросила она тихо и оторопело, переставая сразу дергаться в его руках.

— Девочка, кого они хотели задурить? Ланисту? Да, он видит только сестерции. Но не меня… — галл развернул ее к себе, отворачивая подальше от Марса. — И то, что тебе далеко не семнадцать…

— Но как? — она поняла, что играть с ним дальше бессмысленно, и надо выпутываться, не подставив под удар операцию.

— Ты солдат, и неплохой, — шепнул ей галл, делая вид, что все еще удерживает ее от стремления бежать на арену. — Ты дерешься, как мужчина. У тебя на бедре и боку давние боевые раны. Думала, провести меня?

— Давай не будем сейчас… — она расслабила мышцы, показывая наставнику, что больше не спорит с ним.

— Как скажешь, — согласился он, и они устремили глаза на арену.

Всадники были подобраны под стать Таранису — потому что их вооружение не было одинаково: у одного топор, а у другого меч, а из защиты у обоих наручи и поножи.

Они ударили одновременно, и Таранис удар меча отразил свои мечом, а топор отбил щитом. А затем произошло неожиданное — он свистнул, что-то крикнул коротко гортанным голосом, и обе лошади встали на дыбы, сбрасывая всадников. Ошалевшие кони носились по арене, заставляя троих мужчин откатываться по песку от острых копыт, но вот лорарии сообразили открыть Ворота Либитины, через которые обычно утаскивают трупы — и умные животные, увидев путь к спасению, устремились в проход.

Таранис оказался лицом к лицу с двумя германцами, порядком обозленными инцидентом с лошадьми и унижением на глазах у всего города.

То, что едва не сбило боевой настрой с германцев, для него было просто разминкой — он не успел запыхаться, лавируя между копытами и крупами, а крики толпы его вообще не волновали. И сейчас он стоял посреди арены, почти улыбаясь — рослый, стройный красавец, состоящий из сплошных жгутов сухих мышц.

Во время всей этой кутерьмы он разве что потерял шнурок с волос, и теперь он при каждом движении разлетались по спине и обнаженным плечам.

Закрываясь от вооруженного топором противника, он сражался с мечником, надеясь избавиться от более легкого врага и затем сосредоточиться на топоре, который уже грозил занести в щепы его щит — спасала только тяжелая металлическая оковка по всему краю щита.

Отскочить назад от меча, удерживая щитом удар топора — и повторить это снова. Пот уже катился по его лицу, и глаза защипало, но он боялся зажмуриться, чтоб проморгаться — оба германца были настроены слишком серьезно. Таранис сам себе удивился — потому что помимо сосредоточенности на бое, в голову влезла неожиданная мысль, и эта мысль была о Рените. Ему хотелось, чтоб она его видела — но не лежащим без головы.

Германец занес меч в размахе — и Таранис воспользовался, нанес диагональный удар в живот. Меч ушел глубоко во внутренности, застряв в тазовой кости, и он понял, что теряет драгоценные мгновения.

Гайя услышала, как за ее спиной шумно, со всхлипом вздохнула врач — и удивилась, потому что все поведение Рениты убедило ее в том, что сострадания у этой женщины — как у мраморной морды водоразборника.

В этот момент задержала дыхание и она — раненый германец начал резко заваливаться назад, вырывая из руки Тараниса уже залитый его кровью меч — рана широко разошлась, выпуская клубок перламутровых, шевелящихся кишок, кровь брызнула ему на руки, сделав ладонь скользкой.

Отклоняясь от удара топора, Таранис ушел в кувырок, используя щит как опору, а выходя им же и прикрылся, приводнялся на одно колено и с колена ударил щитом, подныривая под следующий удар и резко выпрямляясь как пружина — прямо в незащищенное горло германца.

Таранис не успел выпрямиться, как кровь, хлынувшая вниз, залила его с головы до ног тошнотворно-сладко пахнущим потоком.

Он поднялся, широко расставив ноги и тяжело дыша, поднял меч вверх. Толпа стояла на ногах, приветствуя его — а он стоял, приветствуя их, не потому, что хотел насладиться триумфом, а просто переводя дыхание и пытаясь понять, уцелел ли. Ему предстояла встреча с Ренитой, и он, не понимая, почему, оттягивал эти желанные мгновения.

Но вот и Ворота Жизни, в которые уходят победившие гладиаторы.

И ее глаза — прищуренные и испуганные, навстречу ему.

Он видел ее прямо сквозь серо-бурую тряпку, не слишком-то и скрывавшую изгибы ее тела — и чувствовал, как горячая волна захлестывает все его существо, продолжая возбуждение боя.

Ренита подбежала к нему, заставив расступится остальных, толпящихся во внутреннем коридоре у Ворот жизни.

Гайя и остальные хорошо видели, что Таранис не ранен, и поэтому радостно стали поздравлять его с победой, пропуская к водоразборнику, что б дать ему возможность умыть и утолить жажду.

Но Ренита резко отстранила их:

— Не мешайте, видите, он в крови весь?! — и стала зажатой в руке чистой тряпкой пытаться стереть хоть часть мгновенно густеющей крови на его груди, пытаясь найти рану.

Ее руки на груди и плечах сквозь скользкую жижу — это оказалось для него слишком:

— Я в порядке, — прохрипел он пересохшим и схваченным спазмом от ее близости горлом.

— Конечно, — буркнула она, озадаченно пробегая пальцами по его плечам. — Идти можешь?

— Бежать могу, — усмехнулся он, пытаясь плечом стереть брызги германской крови с век. — А твои прикосновения любого исцелят.

Заключительную фразу он прошептал ей на ухо, когда она утаскивала его за собой. И он не стал возражать, когда она осторожно потянула его за руку:

— Эта рука не болит? Плечо не больно? — и, получив его отрицательный ответ, потащила сильнее. — Сейчас я посмотрю тебя как следует, пока ты еще не рухнул.

Далеко идти не пришлось — они тут же зашли в просторное светлое помещение, напомнившее ему уже знакомый валентрудий в лудусе. Тот же высокий мраморный стол, еще два рядом. Лавки по стенам, какие-то корзины, кувшины, струится вода в водоразборнике.

Она даже не усадила, а попыталась уложить его на лавку, состоящую из тонких досок с широкими щелями между ними. Таранис, голова которого слегка кружилась от избытка боевого задора после слишком быстро завершившейся схватки и близости Рениты, не выдержал и схватил ее обеими руками, не обращая внимания, что на ее тунике остаются кровавые отпечатки от его рук и груди. Она слабо затрепыхалась в его руках, еще больше пачкаясь об него:

— Что ты делаешь? Успокойся! Это ты еще не остыл после боя, сядь.

Он предпочел повиноваться, но только после того, как нежно и осторожно коснулся губами ее губ, не замолкающих ни на секунду. Она остановилась:

— Не надо, — но губ не отвела.

Он опустился на лавку — усталость навалилась сразу и вдруг.

Ренита всполошилась:

— Что? Плохо? Смотри на меня! Глаза подними, — она двумя руками схватила его голову, отводя назад его пропитанные чужой кровью и уже начавшие склеиваться волосы.

Он молча притянул ее к себе за талию и поцеловал еще раз, но тут она вывернулась и стала осторожно обмывать его, видимо, все еще пытаясь найти раны.

Наконец, вылив на него несколько кувшинов и более-менее отмыв, она вздохнула с облегчением:

— Цел…

— Конечно, — он отжал свои волосы, которые она промыла заодно, чем несказанно его удивила и обрадовала.

И вот тут, набросив ему на плечи кусок чистого, ветхого от многочисленных стирок серого полотна, она заметила, во что он превратил ее тунику:

— Бред какой-то. Ни одного раненого сегодня, а я вся, как будто тут полсотни андабатов вывели, — она заметалась глазами по стенам. — И переодеться не во что, только в то, в чем назад поеду. А еще два боя.

Он встал и обнял ее, шепнув:

— Раздевайся, ты так будешь гораздо красивее. Но меня ты и так не испугаешь.

Она испуганно посмотрела на него, но не успела возразить, потому что он снова стал ее целовать — целовать настойчиво, но невероятно нежно, боясь ее отпугнуть. Она замерла в его руках, теряясь от непривычных, но таких волнующих ощущений, и отпрянула только при звуке шагов.

Их прервал заглянувший легионер городской стражи, охраняющий порядок во внутренних помещениях Цирка:

— Ты Ренита? Тебя там зовут, там такой бой…

Она опрометью бросилась из сполиария, а Таранис за ней — он вспомнил, что за ним следом должен выйти Рагнар.


Когда Ренита выбежала к Воротам жизни, на арене снова носились кони, вздымая сухой мелкий песок фонтанами, норовя засыпать глаза стоящему по середине арены воину с огромным топором в руках.

Рагнара она узнала по покрытой татуировкой руке — причем для нее составляло загадку, как он смог это выдержать, если несколько проколов кожи при зашивании раны заставляют раненых шипеть и ругаться сквозь зубы, хотя она старалась напоить крепким вином и приложить к ране ненадолго тряпку, пропитанную отваром, вызывающим онемение тканей. А тут кололи иголкой, вливая краску под кожу… Она содрогнулась, подумав о щеке Тараниса, тоже покрытой замысловатым темно-синим узором. И вспомнила, что он каждый раз отказывался от вина и отвара, когда ей дважды пришлось зашивать его бок, а затем еще и бороться с воспалением, приключившимся из-за ретивости ненасытной матроны Луциллы, повадившейся являться к нему едва не каждый день, пока она не набралась храбрости и не предупредила ланисту, что дело закончится гибелью выгодного гладиатора.

Ланиста внял, внимание Луциллы перевели на кого-то другого, и она надеялась, что красавец кельт, так волновавший ей сердце своими рискованными шутками, избежит этих боев. Но вот он умудрился сам уговорить ланисту, чтоб выпустили — и она увидела его в бою, подивившись, как такой жесткий и сильный воин может быть таким нежным после боя.


Она сосредоточилась на арене — не случайно же ее вызвал легионер. Хотя на арене еще не было ни капли крови, она по опыту поняла, что сейчас ее будет море.

Не сумев порадовать зрителей поединком пешего воина с конниками, эдитор приказал повторно вывести коней на арену, но уже с другими всадниками — тяжело вооруженными, в доспехах наподобие обычных легионерских, только без знаков различия.

Рагнар развернулся навстречу несущемуся всаднику, уклонился от удара меча и ударил с разворота в спину латника топором. Тяжелое лезвие влетело в заднюю, слабо защищенную часть доспехов, куда пластины металла практически не дотягивались, закрывая спину только толстой кожей. Топор пробил небольшие накладки металла на кожаных полосках, застряв в них, всадник завалился на шею коня, кровь стекала по белой влажной лошадиной шкуре, и животное, подхлестываемое пугающим запахом человеческой крови, унеслось в распахнутые для него Ворота Либитины. Тело всадника с глубоко сидящим в спине топором глухо свалилось у самых ворот, но до него добежать Рагнар уже не успевал, чтоб вернуть себе топор.

Второй всадник практически тут же приблизился к нему с другой стороны — и Рагнар поймал удар рукой за запястье, сдернул эсседария на песок и добил его же мечом.

И в довершение своей победы взлетел на спину освободившемуся коню, вставшему на дыбы от присутствия незнакомого всадника. Рагнар удержался, сжав бока животного коленями так, что конь сразу успокоился и смирился со своей участью. Он мерно проехал по кругу, принимая восторги толпы и направил коня в Ворота жизни, где его ждали друзья. Он заметил Гайю в короткой тунике из леопардовой шкуры, с распущенными волосами в цвет шкуры — и заскрипел зубами от внутренней боли, так она была похожа на его сестру.

Рагнар не был отшельником, и, добиваясь побед на арене, всегда охотно пользовался доступной для гладиаторов наградой — мог и двоих одновременно девушек-рабынь ублажить. К тому же он был удачлив — и из валентрудия более отчетливо представлял себе хорошенькую теплую мулатку, всегда готовую прыгнуть к нему в объятия, хотя и не могла с ним объясниться ни на одном языке. А вот ее мрачную и сварливую начальницу Рагнар и видеть не хотел.

Марс переловил его восхищенный взгляд, адресованный Гайе, и невольно сжал кулаки, а она увидела игру его скул и удивилась — они же все победили и даже не получили ни царапины.

— Все? — спросила Гайя с надеждой у наставника, продолжавшего стоять с вместе с гладиаторами, хотя и мог поручить надзор за ними легионеру.


— Нет, — отозвался легионер. — Тут еще один преступник объявился.

— Опасней нее? — насмешливо поинтересовался наставник, кивнув на Гайю.

Легионер смешался:

— Ох… Жаль его, мальчишка совсем. Да еще и сын нашего же товарища. И сделать ничего не можем. Угораздило Луция Вариния сцепиться с сенатором.

— Как? — подала голос Гайя, услышав имя сенатора.

Оно было ей знакомо — тот самый жирный гад, который не раз приставал к ней на вечеринках в триклинии императора. И она не могла понять, что нужно было сенатору от сына легионера.

— Отец его, командир полуманипула, погиб. В бою, как положено. На границе с Галлией. Мать горя не вынесла, хотя ей и пенсию выплачивали. Глаза выплакала и умерла. А сенатор решил показать, как он заботится от сыновьях героев Римской Империи, и взял его в свой дом. Мы с ребятами вздохнули с облегчением, а тут и выяснилось.

— Что выяснилось? — быстро уточнила Гайя, пока арену готовили к следующему поединку.

— Сенатор его хотел… Ну ты поняла… Мальчишка-то он красивый. И в мать, и в отца сразу. И гордый, как отец. Врезал кулаком и с балкона вниз сиганул. Рабы-привратники его повязали. И вызвали городскую стражу. Сенатор орал: «К свиньям его собачьим!». Вот, исполнили…

На арене раздался рык — и они все замерли. Мимо носа Гайи, стоявшей ближе всех, пролетела сверху крепкая деревянная решетка, отсекая выход на арену.

Здровенный кабан-секач рыл пятаком песок, поднимая время о времени клыки вверх. Маленькие злобные глазки высматривали жертву.

На арене стоял юноша лет семнадцати, тоненький, но уже видно, что обещавший стать сильным воином. Коротко стриженные волосы и ровные, чуть резкие черты лица выдавали в нем аристократическое происхождение. Вооружен он был только охотничьим ножом — длинным, с локоть, заточенным с двух сторон.

— Затопчет, — пошептала Ренита, стоявшая тут все в той же измазанной кровью тунике с уже побуревшими пятнами.

Женщина закрыла лицо руками. А Гайя уловила веселый и злой блеск в темных, больших глазах юноши и даже подмигнула ему, зная, что вряд ли он ее видит. Да и некогда тому было смотреть по сторонам — зверь учуял добычу и бросился вперед.

Парень пропустил вонючую тушу мимо себя, увернулся от удара клыков и запрыгнул зверю на спину — причем нож оказался у него во рту. А дальше все произошло неуловимо — кабан полетел к стене арены, чтобы размозжить непрошенного всадника о камень, но Луций закрепился на нем, перехватил правой рукой нож изо рта и перерезал глотку зверя.

Кабан споткнулся и врезался головой в песок, а юноша перекувырнулся через него и вскочил на ноги с ножом наготове.

— Хорош, — одновременно выдохнули все.

Решетка скрипнула и взлетела вверх.

Эдитор выскочил на арену и увел ошалевшего парня, не знавшего, что делать дальше, в Ворота жизни, где им тут же завладела Ренита:

— Где больно? Голова не кружится?

Он спокойно глянул на нее:

— Я в полном порядке, — и отстранился.

Легионер подошел и хлопнул его по плечу:

— Конечно, жив. И цел. Никто не сомневался, тебя ж отец учил! Весь в отца!

Наставник покровительственно набросил на плечи подрагивающему от холода уже начавшему остывать после жаркого боя юноше свой простой коричневатый плащ и увлек за собой:

— Пошли отсюда.

— Куда? В Маммертинскую тюрьму?

— А ты туда хотел? — хохотнул наставник. — В Лудус Магнус. А куда еще? Тебя приговорили к арене, ты на ней выжил. Вот, как и наша Гайя.

Гайя приветливо улыбнулась мальчишке и снова подмигнула, весело наблюдая его окончательно обалдевшие глаза — вот уж женщину-гладиатора он не был готов встретить. И не мог скрыть восхищения ее красотой, показавшейся ему совершенной.


В лудусе царило оживление — бои закончились необыкновенной удачей для ланисты. Своих людей он почти не потерял — разве что гопломаха, бившегося с Марсом. Четверо погибших всадников были из утренней школы — в Лудус Магнус не работали с лошадьми и другими животными, отдав эту сомнительную привелегию бестиариям. Кабан вообще не в счет, как и тот африканец, с которым расправилась Гайя — их нашел сам курульный эдил, организовывавший праздник. Зато двое злостных и опасных для Империи преступника, выжив на арене, оказались в полной собственности ланисты. Особенно его радовало, что уцелела рыжая девчонка — и ланита уже знал, что выжмет из нее все возможности заработка, тем более, что и ночь ее была куплена заранее и за хорошую сумму.

А отдав убитого мальчишкой кабана на съедение своим гладиаторам, ланиста и вовсе почувствовал себя благодарным и щедрым человеком. О мальчишке он подумал так: «Сегодня он выжил. Что с нами всеми будет завтра, знают только старухи Парки. Голову сложит рано или поздно, зато зад не порвут, если сам не захочет». Ланиста не был наивным человеком — нравы Рима ему были хорошо знакомы. Противиться им в лудусе было бы глупо, он мог только упорядочить некоторые вещи — поэтому не скупился отдавать в качестве награды своим парням на ночь хорошеньких рабынь, в обычное время занимавшихся хозяйственными делами лудуса.


В бане Гайя привычно скользнула в дальний угол — для нее особых условий никто создавать не собирался здесь, как и в легионе, да ей и не требовалось. За восемь лет она научилась мыться и в зимних речках, отгоняя лед в проруби босой ногой, а мужские взоры ее мало смущали — в конце концов, в баню все ходят именно мыться. К тому же времени на особые разглядывания тут тоже не предусматривалось, а густое, зеленоватое мыло, сваренное по галльским рецептам из корня сапонарии, сдобренное мелко растертой пемзой со склонов Везувия, будучи скормленным ею по очереди двум особо рьяным любителям порассматривать, как она этим мылом растирает живот и ноги, у остальных любопытства поубавило.

К ней протиснулась бесстыдно в полутьме шныряющая среди мокрых мужских тел мулатка из валентрудия:

— Тебе срочно велено идти в гостевые покои.

— С намыленной головой? — поинтересовалась Гайя у раздражающей ее вертлявой девицы, ухитрявшейся общаться с ней, боевым офицером, снисходительным тоном, всячески демонстрируя свою обезьянью похотливость, принимаемую за женственность. Успокаивало Гайю только одно — девица не знала, кто она такая на самом деле. А вот галл-наставник, похоже, что-то почуял, и Гайя пыталась понять, как можно объяснить разумными доводами и свои шрамы, и навыки владения оружием, не свойственные племянницам цезаря.

Пока мулатка соображала, что ответить Гайе, та уже ополоснулась и накинула простыню:

— Ну? Так и идти? Или все же я зайду к себе в камеру, расчешусь и надену чистую тунику?

— Нет-нет, не нужно, — быстро проговорила мулатка и повела ее длинными переходами портиков на парадную часть дома.

Гостевые покои мало чем отличались от тех, которые занимала Гайя в короткий период своего пребывания во дворце Октавиана — та же широкая кровать со множеством подушек, кресла-клисмосы на изогнутых ножках, кушетки, низенькие столики, консоли с вазами цветов и лампионы с хорошим атоматизированным оливковым маслом, горящие ровным светом без особой копоти, как дешевое масло в помещениях лудуса.

Она присела на кушетку и стала краем простыни, в которую была завернута, просушивать свои густые, сбившиеся после мытья в тугие кольца волосы.

Дверь скрипнула — на пороге возникла Ренита, успевшая переодеть заляпанную кровью тунику, в которой она была в Цирке, на такую же безобразно-буроватую, с нерасправленными складками, но хотя бы чистую.

— Встань, я посмотрю на твое тело, — бесцветным голосом обратилась она к Гайе. — Ты точно не пострадала в схватке?

Гайя взглянула в глаза этой женщины — там царило полное безразличие ко всему происходящему. Она удивилась — почему же тогда эта Ренита так бросилась к Терамису? На остальных она взглянула лишь мельком, разве что на мальчишку Луция соблаговолила бросить на один взгляд больше.

Она встала во весь рост и с нахальной ухмылкой отпустила простыню на кушетку. И насладилась выражением лица врача — все же маску равнодушия сорвать с нее удалось.

— Тебе не семнадцать, — безаппеляционно заявила Ренита, глядя ей в глаза. — Не удивлюсь, если ты еще и старше меня.

— Мне не сорок, — Гайя не отводила взгляд, пытаясь понять, что же за птица эта врач, уж слишком много ниточек было удобно привязать к ней, чтобы обвинить в поддержке заговора.

— И мне не сорок, — Ренита привычным движением открыла ей рот и взглянула на безупречные зубы девушки, не знавшие засахаренных орешком и липких приторных фиников. Как и все легионеры, Гайя привыкла чистить зубы углем костра, пользуясь расщепленной древесной веточкой, а уж можжевельника в Германии было сколько угодно. — А вот детей у тебя нет.

— Ты это по зубам определила? — высвободилась из ее рук Гайя, испытывая брезгливое желание вымыться заново после этих бесстыдно-равнодушных взглядов невзрачной и язвительной женщины-врача.

— Нет, — спокойно ответила та. — По тазовым костям. Они по-разному стоят у рожавшей и нерожавшей женщины. Я не полезу проверять, сама признайся, ты же девственница?

— Да, — ответила Гайя, начиная уже беситься от бесстыдного допроса.

— Что ж, до сегодняшего вечера у нас много общего, — как-то грустно протянула врач, чем насторожила девушку.

— Что изменится? — Гайя решила действовать напропалую, хот в общих чертах и понимала, для чего ее сюда привели.

— А ты не знала? Твою ночь купил богатый клиент, высокопоставленный офицер преторианской гвардии. Так что девственницей ты точно не останешься.

Гайя мгновенно сложила все слова Рениты в единое целое:

— А ты свою девственность сохранила? Тебя даже не предлагают в качестве награды?

— У меня много других ценных качеств, — отрезала Ренита. — Ложись, я сделаю тебе массаж.

— Если хочешь, — предложила Гайя, борясь с желанием получить массаж и с опасениями довериться этой женщине. — Можешь идти, я сама разомнусь перед встречей с высоким гостем. И мы с тобой никому ничего не скажем.

— Нет, — отрезала Ренита. — Ложись. Ты устала после боя, и я верну мышцам гибкость и свежесть. А заодно, обещаю, если ты постараешься меня послушать, то расслаблю так, чтобы тебе не было так безумно больно, когда сюда придет префект преторианцев.

— Он что, с дубиной придет? — невольно хохотнула Гайя, представив себе в такой нелепой роли своего поседевшего в боях и походах командира, с его прищуром усталых и пронзительно-умных глаз, с аккуратным ежиком все еще густых волос, орлиным профилем и несмываемым полевым загаром.

— Своего рода с дубиной. Так сколько же тебе лет, что ты так наивна в таких делах? — удивилась врач, проводя рукой по ее шраму на боку. — Это отметине не меньше пяти лет.

— Мне двадцать шесть с небольшим, — ответила Гайя, внимательно наблюдая за реакцией врача.

— Так я и думала. Мы ровесницы, — вздохнула та. — Ложись.

Гайя растянулась на кушетке, удивившись тому, как быстро успела расправить под ней простыню Ренита. И не пожалела, что согласилась — руки Рениты, смазанные душистым лотосовым маслом, заскользили по ее телу, даря желанное расслабление. В другой раз Гайя бы погрузилась бы в сладкую полудремоту, но сейчас ей хотелось использовать возникший момент откровенности врача и вытянуть из нее побольше сведений.

— Тебе удобно стоять боком? — осторожно поинтересовалась Гайя, сама неплохо умевшая делать массаж и не стеснявшаяся забраться верхом ребятам на их твердые узкие бедра, зная, что это не будет истолковано неправильно. Обычно, если уж дело доходило до массажа, это означало, что парни вымотались настолько, что уже ни на что другое не способны, только блаженно расслабиться под ее руками и заснуть.

Ренита замялась:

— Да я так привыкла…

— Не бойся, не раздавишь. Ты же мелкая, как мышка.

— Раздавить? Да я и не боюсь. Ты тут сама мелкая, как мышка. По сравнению с ребятами-то, — и в голосе Рениты промелькнула, к радости Гайи, хоть что-то, похожее на улыбку.

— Тогда что? Ты их так и массируешь часами, стоя боком? А спина не болит?

— Врач, исцелись сам. А вообще-то я не хочу их провоцировать. Тут и без меня для других дел хватает умелиц.

Гайя, повернув голову на бок, самым краем глаза пыталась уловить выражение лица врача. Руки Рениты оказались сильными и умелыми, проходили каждый сустав и безошибочно находили каждую мышцу на ее теле — но откуда тогда такое безразличие, граничащее с ненавистью к своим пациентам?

— У тебя сегодня работы нет?

— Да, — с удовлетворением протянула Ренита. — Вы сегодня молодцы. Даже странно. Такие бои, и ни одной царапины. Еще ладно, этот Рагнар, хотя ему и противники достались серьезные, и даже Марс, драчун этот, я даже их здесь и не ждала особо. Но Терамис после раны еще не оправился… А ты и мальчик этот… Мальчика я когда увидела, сразу похоронила. Да и тебя.

— А меня за что?

— Ты все же женщина.

— И что?

— Слабее, беззащитнее.

— Да? — Гайя нарочно напрягла все мышцы, и пальцы Рениты едва не хрустнули, когда вместо того чтобы погрузиться в глубину мышцы, натолкнулись на гранит.

— Ого, — констатировала удовлетворенно Ренита. — Убедила. У тебя вообще тело не отличается от мужского наощупь. Вот только понравится ли это префекту?

— Не понравится, и хорошо, — в тон ей ответила Гайя.

Ренита только вздохнула, скорбно поджав губы. Она закончила разминать ей спину, шею и плечи и попросила перевернуться животом вверх.

Девушка послушно скользнула на спину, думая, надо ли закрыть груди краем простыни, но врач придержала ткань, словно угадав ее порыв:

— Меня не надо стесняться. Будешь ли ты закрываться от префекта, твое дело. А от меня тут никто не закрывается.

— В смысле? — на самом деле Гайя прекрасно поняла, что имела ввиду Ренита, потому что сама прошла суровую школу помощницы в полевом госпитале своего легиона, пока не встала в боевые порядки.

— Может, ты себе не представляешь, — каким-то другим, более человечным голосом проговорила Ренита. — В каком состоянии они иногда возвращаются с арены. Я вправе принять решение добить, если лечение не поможет восстановиться. На арене калеки не нужны, да и жизнь калеки незавидна.

— Согласна, — поддержала ее Гайя совершенно искренне. — Я б тоже предпочла бы быструю смерть.

— Понимаешь, — руки Рениты скользили по ее грудным мышцам и плечам, а глаза были где-то далеко. — Вот мы с тобой сейчас так разговариваем, а завтра тебя принесут с разрубленным животом, и мне придется вогнать тебе кинжал за ключицу или дать яд, если ты сможешь его проглотить.

— И ты решила ни с кем не дружить и не общаться, чтобы не было больно терять? — осенило Гайю.

— Да. И ты не представляешь, что я испытывала в начале, когда поняла, что исцеляю их только для новых мучений. Сегодня я его поставила на ноги, залечила раны, а завтра его убьют или опять изранят.

— Но и на войне так же точно. Солдат идет в бой, получает раны, и стремится вылечиться как можно скорее, чтобы продолжать бить врага во славу Империи.

— Именно что, во славу Империи. А здесь одна надежда. Мысль получить свободу на арене.

— Ты сама же свободный врач? Просто работаешь здесь, потому что в других местах не взяли?

— Нет, — глухо ответила Ренита.

А затем разрыдалась, роняя горячие слезы прямо на обнаженный живот Гайи.

— Ты что? — девушка приподнялась, обняла рыдающую Рениту и стала вытирать ей слезы краем простыни. — Ну ты даешь! Меня-то за что окатила? Придет префект, а я соленая. Непорядок.

Ренита улыбнулась сквозь слезы, глядя ей в глаза:

— Прости.

— Да ладно, что уж там. Выкладывай.

И Ренита, немного успокоившись и вернувшись к массажу, поведала ей всю свою несложную и безысходную историю.

Гайя присвистнула:

— И что? Неужели нет разумного выхода? Если ты римлянка, должны быть свидетели, родня. Ты их искала?

— Да нет как-то…, - пожала плечами врач. — Не до того было. Работы много… А после поняла, что и так неплохо. И отвечать ни за что не надо.

— Уверена, что неплохо?

Ренита снова неопределенно вздохнула:

— Ну вот, я закончила. Если хочешь, могу и волосы тебе расчесать.

— Это тоже входит в обязанности врача?!

— Нет, конечно. Разве что обрить, если рана в голову. Просто у тебя такие красивые волосы…

— А у тебя? — Гайя села на кушетке, отбросив волосы назад и отдавшись в полную власть Рениты, которая и с гребенкой обращалась на редкость осторожно и аккуратно, хотя у самой Гайи не всегда хватало терпения укротить эту буйную массу и она давно перестала отращивать их такими длинными. А вот первые месяцы в Риме, напряженная работа день и ночь по вхождению в дела преторианской гвардии и тем более, специального подразделения по личной охране Цезаря, да и расслабляющая близость водопровода с холодной и горячей водой, бань и ванн настроили ее на то, чтобы дать волосам отрасти ниже лопаток.

— А что у меня? Волосы…

— Ты их прячешь все время под какими-то платками, покрывалами. Они что, зелеными клочьями? — съязвила Гайя, не удержавшись.

— Почему? У врача все должно быть здоровым, — слегка обиделась Ренита.

— Значит, они у тебя не хуже. Тогда открой их.

— Я врач. И должна являть собой пример целомудрия и скромности. К тому же мотать волосами над ранами не пристало.

— Можно и аккуратно зачесать. Аккуратно, но красиво. Хочешь, я сама тебя причешу?

— В другой раз. Сейчас нам некогда, скоро уже придет твой клиент, — Ренита взглянула на клепсидру в углу. — И знаешь, если будет очень больно, ты ко мне забеги, я не буду спать, подожду тебя. Дам отвар. И раны промою… ну, там…

Гайя в ужасом и благодарностью взглянула на врача. С благодарностью — потому что оценила предложенную помощь. А с ужасом — потому что если врач, человек, хорошо знающий все страдания человеческого тела, опасается за нее, то стоит ли отвечать на назойливые приставания Марса и других?!


Ренита исчезла так же тихо, как и появилась. А за дверью знакомо грохнули доспехи.

Она бросилась на шею командиру в ответ на его призывно раскрытые руки, вполне удовлетворив таким поступком провожавшего высокого гостя ланисту. Префект обнял ее и прижал к себе, проводя руками по спине девушки:

— Ну, здравствуй, моя хорошая.

Дверь закрылась, они остались наедине.

— Выкладывай, — сказал префект совершенно изменившимся голосом, таким, как привыкла слышать его Гайя.

— Жаль, но удалось пока мало.

— Вам с Марсом удалось очень много, — заверил ее префект. — И вы еще живы, в чем я и не сомневался.

Она продолжала стоять передним навытяжку, прикрываясь простыней, и он кивнул на кровать:

— Они могут подглядывать. Так что придется чуть поработать на публику.

Они легли рядом, он положил свою узловатую, покрытую шрамами, но все еще сильную руку на изгиб ее бедра:

— Трудно?

— Забавно! Если бы не задание, вообще было бы весело.

Префект порадовался веселым огонькам в глазах своего центуриона. Только она могла получать удовольствие от изобилия оружия самого разного вида и бесконечных тренировок — не размениваясь на рутинные дела, неизбежные на службе.

— Марс как? Есть толк?

— Еще какой! Он и правда меня тут прикрывает. Нравы как в диком лесу.

— Справляетесь?

— А то!

— Тогда по делу. Есть зацепки?

— Была одна. Врач здешний. Женщина, рабыня. Но попала по какой-то юридической глупости, у прежнего владельца была вольнонаемной. Но правами тут пользуется большими. Вроде и в город ходит, когда ей надо, и тут диктует кое-какие порядки. Замкнутая, озлобленная.

— Вот это интересно уже. Особенно то, что ты рассказала. И возможность бывать в городе по первому желанию.

— Но все мои убеждения про эту Рениту пошатнулись только что. Она такое пассивное, потерянное существо… Ее можно пожалеть, но не подозревать.

— Смотри… Такие тихони и бывают опасны.

— Эта нет. Она в лучшем случае опасна самой себе. Забилась в какую-то скорлупу и сидит. На всех оттуда бурчит.

— Бррр, — усмехнулся префект, поражаясь точности характеристик, которые давала всегда поганцам Гайя. — А еще?

— Скорее, могу сказать, кто тут еще не сгнил. Есть несколько ребят, и Марс молодец. Сумел с ними задружиться. А большинству тут не до заговоров. Им бы день прожить, поесть, да заслужить девку в постель. А если еще и миновал валентрудий, то жизнь удалась.

— Милое место, — усмехнулся префект. — Так что давайте тут с Марсом не задерживайтесь. И да, если кого стоящего действительно тут найдете, а не расходный агентурный материал, то не сомневайся, можешь себе в отряд забирать.

— А гражданство? Они же если и могут, то только через вольноотпущенничество, и то во вспомогательные когорты.

— Сейчас не время все это обсуждать, но у любых законов, даже римских. Есть лазейки. Рудиарий тоже вольноотпущенник. Это раз. А два, это то, что все же у нас и назначение специальное, так что разберемся. Порешаем в особом порядке. Лишь бы ты не промахнулась в выборе.

— Не промахнусь.

— Не сомневаюсь. И вот что еще наши ребята нарыли. Мы же там тоже не сидим сложа руки и поедая кровяную колбасу из соседней термополии, — он наклонился к ней еще ближе, делая вид, что страстно обнимает и целует девушку, наслаждаясь каждым дигитусом ее совершенного тела.

Гайя слушала, впитывая каждое слово, каждый нюанс. Если бы ее тело не было бы обработано по римским обычаям, а было бы таким, как у германских пленниц, покрыто волосами не только на голове, то шевелились бы они от ужаса везде.

— Усвоила? — префект легонько ударил ее по носу кончиком пальца и поцеловал в этот вздернутый носик.

Она кивнула, сосредоточенно прикусив пухлую нижнюю губу и сразу став серьезной и суровой, как и положено центуриону спецотряда по охране Императора Великого Рима.

— И постарайся не дать погубить этого юношу, Вариния. Вот уж ни за что попал парень. Его отца я лично не знал, но слышал о нем. Жесткий и принципиальный был мужик, настоящий римский офицер. Есть надежда, что по всему, сын в него. Понимаю, центурион, вам с Марсом сейчас до себя и до задания, а тут еще и это. Но что поделать, служба у нас такая, — он обнял ее напоследок, крепко прижав к груди. — А теперь беги к ребятам. Насколько я понял, вам же сегодня дадут попраздновать ваши победы? Вот и пользуйся случаем. Слушай. Наблюдай.

Она вздохнула и выскользнула за дверь.


Таранис неслышными шагами подошел к окну валентрудия, выходящему во внутренний двор. Сюда почти не доносились звуки веселья — взрывы мужского хохота и визгливый смех девушек-рабынь.

— Ренита? Ты спишь? — он тихо постучал в окно и, не дождавшись ответа, заглянул туда.

Врач что-то писала в большом кодикиллусе, стило летало над слоем воска, оставляя резкие и четкие пометки. Временами она сверялась с большим свитком, лежащим перед ней поперек стола.

На его стук она подняла голову:

— Гайя?

— Гайя? — в свою очередь удивился Таранис. — Ты ее ждешь?!

Ренита замялась, но он сам ответил за нее:

— Она вроде жива и здорова. Я видел, как она бежала через портик главного здания. В простыне, правда, но бежала быстро и ровно.

И, словно, в подтверждение его слов, в дверь валентрудия постучали.

— Да, — отозвалась Ренита.

— Это я, — быстро, не заходя, засунула в дверь голову Гайя. — Все хорошо. Можешь спать спокойно.

— И…

— Без этих «и…», — весело шепнула девушка. — Он пожилой и измученный старыми ранами человек. Так что просто потешил свое самолюбие. И хватит об этом. А тебе отдельно буду благодарна, если никому об этом не будешь болтать. Поймаю, уши надеру.

Последняя фраза была сказана таким веселым тоном, что невольно улыбнулась и Ренита. Гайя уже убежала, а Таранис любовался этой тенью улыбки, вдруг осветившей хмурое и полусонное лицо врача их лудуса.

Он решился и шагнул вперед, протягивая ей полураскрывшийся бутон троянды на толстом, лишенном шипов стебле.

Она не решалась протянуть руки к цветку, предчувствуя какой-то подвох, и он подбодрил ее:

— Это тебе. Он похож на тебя. Тоже прячется в зеленых мохнатых листьях, а сам розовый и нежный.

— Он колючий.

— Я оборвал шипы.

— Он быстро завянет.

— Он еще не распустился. И что вообще для тебя быстро? Следующие бои через два дня, и я могу не вернуться. Позволь мне любить тебя сейчас, не откладывая на потом.

Она отшатнулась, глядя на него расширенными в полутьме освещенного только настольной лампой валентрудия.

— Не бойся, — он все еще протягивал ей цветок. — Это не то, что ты подумала. Любить это не значит обладать. Это значит думать о тебе перед боем, даже в бою.

Она сделала шаг навстречу к нему, чувствуя, как что-то внутри пронзает ее болью — и именно в отношении этого красивого и жесткого мужчины, не раз встречавшего боль, не раз отнимавшего чьи-то жизни. А сейчас, ей, такой ненужной и невзрачной, принес этот прекрасный цветок.

— «Я сказал тебе под розой», — она продекламировала римскую поговорку и тут же пояснила ее кельту, не знакомому с традициями ее народа. — Это означает глубокую тайну. Сказанное под розовым кустом означает, что это секрет, который должны хранить собеседники.

— Пусть так, — согласился он. — Храни этот цветок. Может, вспомнишь когда обо мне.

И он наклонился и поцеловал ее приоткрывшиеся что-то сказать губы — так нежно и невесомо, как будто провел розовым лепестком по ее лицу. Ренита закрыла глаза от непривычного ощущения — а когда открыла, то никого в валентрудии не застала, только бутон троянды лежал на кодикиллусе, своим запахом перебивая даже запахи чеснока, укропа и мяты, царившие в валентрудии.


Гайя, наскоро одевшись и собрав волосы в косу, выбежала на шум голосов. Кабана уже порядком объели. Но ей обрадовались и засуетились:

— Иди сюда, ты же сядешь рядом со мной?

— Нет, со мной!

Она, чтобы никого не обижать и не провоцировать ненужные споры, отыскала наставника, рядом с которым примостился вконец смущенный и ошарашенный такими переменами в жизни юноша. Гайя пробралась к ним, попутно отпихнув несколько ладоней, пытавшихся подержаться за ее бедра, и обвела глазом собравшихся.

Рагнар, несмотря на свою победу, был мрачен и бледен, на его скулах играли желваки, под татуировкой на плече перекатывались напряженные до крайности мускулы. Он встретился с ней глазами — в них плескались такая боль и такая ярость, что она отвела глаза.

Марс тоже сидел мрачнее тучи, с отсутствующим видом терзая зубами кусок мяса.

— Ну что ты как не родная? — спросил наставник, подвигая ей миску с бобами и зеленью. — Бери давай капустный лист, сейчас я тебе мяса отрежу как следует.

Он с сожалением взглянул на сильно зарумяненного, обтекающего жиром кабана, от которого уже оставались почти останки:

— Мы и не надеялись, что тебя до утра отпустят… Все хорошо прожаренные куски уже расхватали.

— А непрожаренные? — с интересом вытянула шею Гайя.

— Печенка есть, но она совсем живая, вот смотри, кровью даже исходит. Здоровый зверюга оказался. Даже жар в середину не прошел, — покрутил бородой галл, еще раз критично осматривая полуобглоданную тушу. — Или нет, вот хороший кусочек, самая ляжка. И жирная такая.

— Ой, нет, — позволила себе кокетливо покапризничать Гайя на правах тоже победительницы сегодняшних игр. — Можно мне печенки кусочек?

— Да хоть всю, — наставник вынул свой нож из-за пояса, прекрасно зная, что гладиаторам личного оружия не полагается, а заставлять девушку есть руками, слизывая стекающий жир с локтей, ему не хотелось. Хотя остальные ели именно так и не смущались.

Марс поднял на нее глаза, одним движением век спросил: «Как все прошло?» и, получив утвердительный ответ, вновь уткнулся глазами куда-то вниз.

Гайя не могла понять, что произошло с Марсом — он же знал прекрасно, что она встречается именно с префектом, она успела ему об этом шепнуть, как только услышала от наставника. И поводов для беспокойства у него нет. Тут уже заволновалась она — а вдруг он пропустил тупой удар, не оставляющий наружной раны, но способный разорвать внутренние органы, и сейчас мучается от боли и накатывающей слабости? Да и Рагнар внушал ей опасения своим мрачным видом. Но, вроде, на страдающих от физической боли мужчины похожи не были.

Она отбросила мрачные мысли и просто наслаждалась вкусной едой, отрезая понемногу от теплой, едва прогретой жаром огня печенки, красновато-мягкой внутри, небольшие кусочки и отправляя их с кончика ножа в рот. Марс, привыкший к ее вкусам, не удивился. Но вот многие, увидев, как она поедает полусырое мясо, едва не мурлыкая от восторга, не могли отвести от девушки удивленных и восхищенных глаз — настолько она смотрелась естественно, как гибкая степная кошка.

Смотрел на необыкновенную красавицу и юный Вариний. Он еще в Большом Цирке, войдя, задохнувшийся и измученный не столько боем, сколько его ожиданием, сразу обратил внимание на нее, стоящую в короткой леопардовой шкуре и с пушистыми золотыми волосами по плечам. А сейчас она, в простой темной тунике, с высоко на затылке заплетенной толстой косой, вытянувшая длинные стройные ноги в проход между скамьями и прикусывающая мясо душистыми травами, обнажая небольшие, похожие на клычки коренные зубы — она будоражила его юношеское воображение.


Гайя, заканчивая пробежку вместе со своим наставником, выбежала на учебную арену позже всех — потому что галл настоял на еще двух кругах по внутренней стороне лудуса. На бегу ему легче было поговорить с ней — о предстоящих боях и о том, что в этот раз ей повезло с ветераном, а в следующий ланиста может запродать ее кому угодно.

— Почему ты мне это говоришь? — поинтересовалась Гайя. — Ланиста платит тебе жалование. А ты его секреты выдаешь.

Галл утер на бегу лицо рукой — все же возраст сказывался:

— Гайя, как ты не понимаешь…

— Не понимаю.

— Вот я свободу получил на арене. Своей кровью купил. А дальше?

— А разве тебе плохо?

— Неплохо. Сыт. Но смысл? Вот тебя я выучу. А для чего? Ты принесешь ланисте новые деньги. А затем рано или поздно тебя убью. И все снова.

— Меня так просто не убьют. Ты опять торопишь события.

— Не зарекайся. Хотя твой настрой мне по нраву.

— Потому и гоняешь больше всех?

— Угадала.

— А чего бы ты хотел?

— Что-то более осмысленное.

— А что умеешь?

— Воевать.

— А во вспомогательную когорту?

— Туда нужна рекомендация патрона.

— А ланиста?

— Не дает.

— Так держится за тебя?

— Наверное.

— А в суд?

— Римский суд? Галлу-рудиарию? Против ланисты Лудус Магнус?

— Поняла, — Гайя лихорадочно на бегу соображала, насколько можно и нужно ли доверять наставнику.

— Я тоже все понял. И сказал тебе уже.

— Помню.

— Я б поверил, если б тебя открыто обвинили в убийстве командира когорты за домогательства.

— А во что не поверил?

— В бред про племянницу. С ножом.

— А нож чем не понравился?

— Нож как раз на месте. А что за маскарад?

Гайя прикусила язык. Она не была готова рассказать все. Но что-то надо было попытаться.

— Женское платье для женщины разве маскарад?

— Ты сама знаешь, о чем я.

— Нет.

— Женщина, да. Еще какая. Но ты явно не на женской половине сидела.

— А где? На крыше?

— Ты солдат. Именно. Не борьбой с греком-гимнастом занималась, есть и такие девицы. И не наскоро научилась махать ножом, чтоб кого-то убить. Ты воевала.

Она кивнула. Деваться было некуда.

Она подбирала слова, но, когда выскочила на песок учебной арены, все мысли вылетели из головы.

Окруженные на почтительном расстоянии другими гладиаторами вперемешку с наставниками и надсмотрщиками, посередине учебными деревянными мечами яростно сражались два гладиатора. Она безошибочно узнала в одном Марса по его манере фехтования, а в другом — Рагнара по его росту и татуировке.

Видимо, они уже дрались какое-то время, потому что оба тяжело дышали и были залиты потом — с Рагнара, более тяжелого по сравнению с гибким и шустрым Марсом, вообще капали на песок крупные капли. Она с облегчением подумала, что пот все же не кровь, но с ужасом заметила темные отметины кровоподтеков у обоих на груди и плечах. Гайя остановилась — вмешиваться даже в такую жестокую тренировку она не могла, так можно, набрав за один день три замечания, стать живой мишенью для обучения новичков, впервые взявших в руки боевое оружие. Или получить тридцать девять плеток, что тоже не входило в ее планы.

Но она прислушалась к их хриплым резким репликам, негромким, но наполненным такой яростью, что она содрогнулась:

— Не смей на нее смотреть так. Ты ее пожирал глазами вчера.

— Она как валькирия на пиру у Одина.

— Зато ты как похотливый пес.

У нее потемнело в глазах — они же убьют друг друга, и схватку устроили сами по себе. А остальные просто не решаются вмешаться, потому что боятся попасть под удары.

— Отставить! Тишина! — рявкнула она, как будто не в лудусе была сейчас, а застала сцепившихся из-за какой-то ерунды молодых солдат.

Марс по привычке выполнил команду — отскочил подальше и поднял меч в знак того, что прекращает поединок. Остановился и Рагнар, ошарашенный произошедшим.

На Гайю медленно оборачивались все, кто стал свидетелями этой сцены. Она проклинала себя — и надо же было наставнику затеять этот разговор, и она, пытаясь отсеять для него информацию, окунулась в свои воспоминания и в свой истинный статус — вот и рявкнула, как положено центуриону…

Но никто особо не стал обсуждать произошедшее — ну прекратили драку, и ладно. Люди разошлись по своим местам — предстоял тяжелый день, через два дня были намечены следующие игры. Рим стремился радоваться жизни и праздновать…

* * *

Гайя стояла рядом с Рагнаром, ожидая своего противника. В этот раз было известно, что все гладиаторы Лудус Магнус будут сражаться не друг с другом, а с приехавшими из Капуи воспитанниками тамошней школы.

Ей наставник оставил ее излюбленное оружие — два меча, а Рагнару его, большой двуручный топор.

Решетка противоположных ворот дрогнула — и на арену высыпала целая гроздь варваров с мечами и топорами. Гайя и Рагнар насчитали пятерых — взрослых, здоровых, бородатых мужчин. Они переглянулись:

— Не многовато? — подмигнул ей Рагнар.

— Они же без щитов, — отозвалась Гайя и тряхнула высоко собранным конским хвостом.

Она поправила маннику, закрывающую правую руку, и приготовилась встречать удар — на нее неслись сразу двое, вооруженных мечами.

Она легко расправилась с одним из них — мужчина явно не был воином по натуре, возможно, и в плен попал именно из-за неумелости и неуклюжести своей.

А второй заставил ее сосредоточиться — сильный, умелый боец, привыкший побеждать, к тому же обозленный тем, что ему противостоит женщина.

Наставник, сжав кулаки, наблюдал, как вертелась и уходила от ударов его любимица. Ему нравилось, что Гайя не разменивается на оборону, а предпочитает атаковать решительно и мощно, обрушивая на противника все еще нерастраченные силы. Даже если её удары пока не находили цели — они порядком выматывали завернутого в шкуру варвара.

Вот его меч скользнул по ее манике — но не причинил вреда, и трибуны выдохнули с облегчением. Еще удар — снизу, по ногам, чтобы подсечь ей колени, но она резко подобрала ноги и перепрыгнула отточенное лезвие, приземлившись чуть сзади противника, сделавшего в это время шаг вперед по инерции. Размах — и правая рука варвара повисла, едва удерживаясь на сухожилии.

Гайя отклонилась от фонтана крови, успевшей все же попасть на край ее лимонно-желтой туники, и от падающего тела. Варвар утробно выл, пытаясь грызть песок — наверное, у себя на родине он грыз бы густую траву корни лесных деревьев, стараясь унять дикую боль, но за песок защепиться не удавалось, он забивался ему в глотку, заставляя выкатываться глаза, и Гайя сжалилась — пронзила грудь несчастного точным ударом, не дожидаясь решения толпы. Но народ принял ее решение — все же бой еще не закончился, и противник не просил пощады, поднимая руку и отбрасывая меч.

Рагнар отбивался от троих сразу — один с мечом и двое с топорами, такими же, как у него. Ему приходилось трудно, и она окликнула мечника:

— Эй, ты, там и без тебя тесно!

Мужчина, взревев, ответил на ее вызов, едва не заставив девушку пожалеть о своей удали. Редко когда в бою на мечах ей доставался противник сильнее — она могла бы уступить только с длинным копьем. Но с такими копьями на поединок и не выходили.

Ее враг успел обзавестись вторым мечом — как она ни старалась отшвырнуть подальше меч первого зарубленного ею варвара, а этот поганец изловчился и унаследовал таки имущество собрата.

Варвар ощутимо теснил ее, а Рагнару было не до нее — управиться бы со своими. Ему наконец-то достались противники, равные оба, а не вдвоем по совокупности, ему по силе и ловкости. На его стороне было только одно преимущество — ежедневные неустанные тренировки, а эти воины владели искусством боя уверенно, но в расчете именно на реальный бой в набеге, где главное — пробить себе путь к добыче, а не одержать чистую победу над одним врагом.

Рагнар слышал, как слегка сбилось дыхание Гайи во время очередного кувырка, когда она, выворачиваясь от удара, успела еще и толкнуть ногами в живот своего противника, а затем вскочить на ноги. Его облило холодом изнутри — все это слишком напомнило тот бой, когда за его спиной упала Гудрун, не издав ни единого стона, как и положено сестре конунга.

Он обернулся — и вовремя — потому что варвар тоже не растерялся и рывком поднялся, занося меч над полуоткрытым боком девушки. Рагнару ничего не оставалось, как развернуться к ней всем корпусом, закрывая девушке бок и живот своей рукой, а ее противника разрубая почти до половины. Она улыбнулась ему одними глазами — губы плотно сжаты, скулы побелели от напряжения — и приняла один из ударов топора, предназначенных ему, на свой меч. Обломки железа выпали из ее левой руки, и она наклонилась, чтобы подхватить валяющийся на песке меч варвара, зарубленного только что Рагнаром.

Трибуны вдохнули единой глоткой — второй уцелевший, хотя и подраненный варвар в это время воспользовался неразберихой и рубанул топором по незащищенной руке Рагнара, сражавшегося без маники, только в высоких наручах. Черные полосы и изгибы татуировки пересеклись красной широкой чертой, от которой во все стороны хлынули такие же красные ручейки, перемешиваясь в узорами татуировки.

Гайя услышала, как северянин шумно вздохнул — и только перебросил топор в левую руку:

— Ну, все, гады, теперь держитесь!

Он старался расправиться с врагом, пока не потерял много крови и не начала кружиться голова. Гайя, не имея возможности вглядеться в детали, переживала за него — хоть и поссорились они с Марсом, но все же Рагнар оставался ей симпатичен просто как боевой товарищ.

Она первая уложила своего врага, обезоружив его и слегка задев по бедру, и теперь ждала решения толпы, в замиранием сердца наблюдая, как завершает бой Рагнар, пятная арену своей кровью.

Вот его топор взмахнул в последний раз, вонзившись противнику чуть наискось в основание шеи. Гайе же пришлось выполнить решение толпы…

Бой был закончен, и они победно оглянулись друг на друга. Они живы, а царапина для Рагнара не значила ничего.

В Воротах жизни их встретила, по обыкновению, растолкав всех, Ренита — зажала куском ткани рану на руке Рагнара, которому едва доставала до середины груди, и бережно повела его на перевязку. Гайя устремилась за ней — она чувствовала себя обязанной этому человеку. Но Ренита вполне справлялась сама:

— Пей, это облегчит боль. Сейчас я рану промою и сразу зашью. Она не глубокая, заживет быстро, если дашь руке покой.

— Надолго?

— Пока я не скажу.

— И долго ты способна молчать, женщина? — усмехнулся Рагнар.

— Декаду, — отрезала Ренита. — Не вообще. А именно с тобой и о тренировках. Не ты такой первый тут.

Гайя подошла к водоразборнику и с наслаждением умылась:

— Ренита, я могу тебе чем помочь?

— Нет.

— Может, подержать края раны, пока ты будешь стягивать?

— Нет, — врач отвечала спокойно, но отрывисто, готовя кривую тонкую иглу с вымоченной в крепком укусе ниткой. — Хотя да. Влей ему обезболивающее снадобье.

— Рагнар, — Гайя взяла чашу, указанную кивком головы Рениты. — Выпей. Легче будет.

— Не буду. Это для слабосильных стариков, случайно упавших ногой в кроличью нору. Мужчина терпит любую боль молча.

— Посмотрю на тебя сейчас, — буркнула Ренита и вонзила иглу в покрытую узорами кожу.

На лице Рагнара не отразилось ничего — кроме восхищения, с которым он наблюдал за Гайей, замершей неподалеку.


Марс и Таранис, вооруженные сетями и трезубцами, стояли напротив двух мирмиллонов, белокурых галльских красавцев из школы Капуи, вышедших со шлемами в руках и надевшими их только перед самым сигналом эдитора.

Марс был обозлен до крайности — он видел краем глаза, пока выходил на арену, как в Воротах жизни Гайя поддерживала раненого Рагнара, как будто там не было Рениты.

Злился и Таранис — он тоже видел, как Ренита суетилась вокруг Рагнара.

— Что они все вокруг него хоровод завели? — сквозь зубы шепнул ему кельт. — Царапина на предплечье. Он явно не умирает.

— Кто женщин поймет, — отозвался Марс, поймав себя на том, что вервые подумал о Гайе как о женщине.

Дальше думать о судьбах отвергнутых возлюбленных им было некогда — мирмиллоны перешли в атаку, стремясь спровоцировать их на удары трезубцев до того, как они выкинут сети. Но Марс и Таранисом, разделив противников, постарались загнать из на жарком солнце — в тяжелом, закрытом шлеме мирмиллона, украшенном увесистым изображением кованой рыбки, бегать было существенно тяжелее, чем полуобнаженным ретиариям.

Марс кувырками ушел о рубящих ударов, метнул сеть — его противник упал на песок, запутывась в переплетениях ячейки шлемом, наручами и поножами. Но вот мирмиллон сообразил, что проще разрубить сеть, и вот уже они стояли друг напротив друга — взмокшие от пота, покрытые прилипшим к телам песком. Мирмиллон сорвал и отбросил шлем — публике предстал совсем молодой парень, с коротко остриженными, слегка вьющимися светлыми волосами и выразительными голубыми глазами. Столкнувшись взглядом с темными, налитыми кровью и мечущими молнии глазами Марса, он оторопел и мгновенно растерял боевой пыл, почувствовав гораздо более сильного противника, чем он сам.

Марс легко обезоружил галла после нескольких его неуверенных выпадов — просто вырвал меч своим трезубцем и отбросил подальше, а затем сбил парня ударом древка под коленки и встал ногой ему на грудь, обводя глазами публику. Мирмиллон поднял руку, прося пощаду. И она была ему дарована. Марс вздохнул с облегчением, протягивая руку парню — и правда, убивать красивого юношу ему совершенно не хотелось. Но парень, как оказалось, думал совершенно по-иному: он с улыбкой принял протянутую ладонь, легко поднялся на ноги — и попытался ударить Марса в висок своим тяжелым кованым наручем. Марс увернулся под вой толпы, часть которой выражала негодование неумением проигрывать, а часть — восхищалась находчивостью молодого галла. Выхватил нож, закрепленный на поясе как раз для того, чтобы добивать поверженного противника — и поймал галла в правый бок.

Марс равнодушно и устало смотрел, как второй раз опускается у его ног это совершенное тело, которое было так жаль убивать сегодня.

Таранис тоже завершил свой бой — но он лишился трезубца, перебитого мечом, и вынужден был использовать сеть как хлыст, нещадно ударяя противника по обнаженным плечам, спине и бедрам каменными грузилами. Мирмиллон, покрытый уже полностью темными пятнами кровоподтеков и кровоточащими ссадинами, пытался отбиться от мелькающей со всех сторон сети, разрубив ее мечом — но меч запутался в пролетающей упругой сетке и отлетел на песок. Таранис сбил его с ног ударом кулака в шлем, и мужчины покатились в рукопашной схватке, залепливаясь полностью мелким белым песком. Наконец, по песку расплылось алое пятно — это Таранис перерезал мирмиллону горло и теперь медленно поднимался на ноги, отряхивая лиц от песка.

Направяясь к Воротам жизни, Марс размышлял о том, что уже может набраться наглости и попросить себе Гайю — он уже сделал достаточно, чтобы убедить всех в том, что влюблен в нее как мальчишка. Самого себя ему и убеждать не надо было.

Гайя не встретила его — зато дорогу заступила насупленная, как обычно, врач в своей серо-бурой тряпке. Она скользнула, не скрывая раздражения, по нему беглым взглядом и удостоверившись, что крови нет, она перевела глаза на Тараниса.

Марсу ее внимание и не нужно было — он искал глазами Гайю. А не найдя, безошибочно понял, что она с Рагнаром — и снова грудь сжала обида. Искать ее не стал — еще не очень ориентировался в переплетениях коридоров под ареной, а спрашивать легионеров-урбанариев не хотелось.


Таранис увидел, как она шагнула к нему, заметил тревогу в глазах и появившуюся при виде него, живого и здорового, еле заметную улыбку, сразу осветившую ее лицо и сделавшую его гораздо моложе, чем она старалась казаться.

— Не волнуйся, все хорошо, — он посмотрел еще раз в ее глаза и успокоился окончательно. — Рагнар где?

— В сполиарии. Зашить успела, Гайя его добинтовывает, отпустила тебя… вас… встретить. Прости, мне надо бежать.

Он с сожалением выпустил ее руку и побрел сдавать оружие — порядком измочаленную сеть.


Гайя, заканчивая начатую Ренитой повязку на руке Рагнара, заглянула в его изумрудно-зеленые глаза — они были чуть подернуты серой дымкой, и это ее насторожило:

— Очень больно?

— Нет, — он ответил медленно, глядя тоже в ее глаза. — Даже приятно.

— Странно…

— Я готов смотреть на тебя часами. А уж чувствовать твои прикосновения… Ради этого можно было и вовсе руки лишиться, — он почувствовал, как напряглась Гайя, и поспешил пояснить, уже не боясь, что она ответить резкостью или рассмеется ему в лицо или за глаза. — Ты похожа на мою младшую сестру…

И он рассказал ей почти все, что смог выразить словами чужого языка…

Гайя молчала, не в силах что-то ответить — ее коснулась дикая боль, рвавшая изнутри этого сильного и красивого мужчину, гордо несшего свою голову и ничем никогда не показавшего, как ему тяжело просто открывать утром глаза, понимая в который раз, что он жив, а сестру не уберег.

Она подумала о Марсе — как он? Вернулся ли целым? Гайя знала со слов наставника, успевшего шепнуть ей, что противников у Марса с Таранисом будет всего двое, то есть они просто сойдутся в поединках, а уж в Марсе она была уверена.


Марс между тем, как по желанию, столкнулся в куникуле с ланистой. Тот не ожидал увидеть своего гладиатора, потому что явно кого-то поджидал — жизнь под ареной кипела, там делались ставки, сновали какие-то темные личности, стояли наготове корзины с подготовленными на продажу терракотовыми статуэтками гладиаторов и амулетами, заключались сделки на понравившихся бойцов.

Но ланиста, узнав Марса, расплылся в улыбке:

— А ты молодец. Молодец. Заслужил награду, можешь уже думать, кого из девочек тебе дать на ночь.

— Гайю.

Ланиста вытаращился на него так, что едва не собрал в гармошку всю лысину:

— Ее? Ты себе представляешь, сколько она стоит?

— Она бесценна. И я ее не на ночь прошу. А вообще.

— Это уже нечто… — ланиста вытер платком вспотевшую лысину и посмотрел на Марса так, как будто он вырастил зеленые крылья.

— Зато я смогу сберечь ее для более ценных клиентов, чем твои мордовороты, — наклонился к ланисте с высоты своего немалого роста Марс, глядя своими выразительными темными глазами в его бегающие глазки.

— Каких мордоворотов? — прикинулся непонимающим владелец лудуса, размышляя, в чем он может получить тут выгоду.

— Ты слеп? Или слепы надсмотрщики? Она не спит ночами, чтобы отгонять непрошенных гостей. А при таких нагрузках днем она рано или поздно обессилеет, пропустит удар на арене. И не будет ни ее побед, ни выгодных клиентов на ее ночь.

Ланиста поскреб затылок — бывший легионер был прав.

— То есть ты, — ланиста взвешивал каждое слово. — Готов бесплатно стать ее телохранителем? При том, что это не избавит тебя от выходов на арену.

— Да.

— Ну что ж. Я отдам соответствующие распоряжения. Но только если она пойдет по доброй воле к тебе. Запрещать ей сделать выбор я не стану. Принужденная женщина уже не сможет стать быть настоящим воином.

Марс прижал руку к груди в воинском приветствии — в конце концов, ланиста знал о его прошлом. А других слов признательности он найти не мог.


— Гайя, — наставник подошел к ней, когда они уже собирались покидать Цирк. — Так ты мне скажешь правду?

— О чем ты хочешь услышать?

— Обо всем. И скорее даже не о том, за что тебя приговорили к арене. Все мы можем ошибиться. Мне интересно, где ты так к этому подготовилась.

— Наверное, важнее, что ты мне помог? И я тебе благодарна. Хотя сегодня Рагнар меня спас.

— Да, удар в живот шел. Но это один удар, а остальные-то ты отбила. Так где?

Она вздохнула:

— В армии…

— Так я и думал… — удовлетворенно вслед ей вздохнул наставник. — И долго?

— Восемь лет.

— Неплохо. И дослужилась до офицера? Вряд ли ты уже легат. Но рявкнула уверенно. Центурион? — наставник глянул на нее полувопросительно, как будто и не ждал отрицательного ответа.

— А ты тоже не так прост, — Гайя остановилась, заглядывая в глаза наставника. — Зачем тебе копаться в моей жизни? Вряд ли ты так любопытен. Одно могу сказать, не в Галлии воевала и твоих соотечественников не убивала. Если тебя это волнует.

— И это тоже. Но я не живу прошлым. Мы живем в Риме. А здесь есть поговорка: «Живешь в Риме — будь римлянином». Я хочу получить гражданство.

— Да, я помню, — отозвалась Гайя с сочувствием. Она действительно помнила разговор, так неудачно прерванный схваткой Марса с Рагнаром. — И могу тебе помочь.

— Как? Ты себе помоги. Как ты все же здесь оказалась? Это же смертный приговор.

Она наклонилась к самому уху наставника, улыбаясь и делая вид, что кокетничает с ним:

— Я и не попадала. Меня направили. Спецкогорта преторианской гвардии ищет врагов императора.

— Здесь?

— Везде. И здесь в том числе. Это же очень удобно. Вокруг лудуса крутится постоянно много людей с сомнительным прошлым и настоящим. Шальные деньги. Разобщенные и разноязыкие люди. В мутной воде легче ловить рыбку.

Наставник остановился, почесал бороду, как делал всегда в минуты задумчивости:

— А ведь и правда. Понимаешь, я человек простой. Делаю свое дело, ну, имею свои мечты. А вот ланиста наш не так прост. Он действительно общается с темными личностями, не брезгует и сведения слить о возможностях того или иного гладиатора. Но вот насчет предательства… Не уверен. Но за сестерций бабушку продаст. Он же недавно чуть не разорился. Но покрутился, нашел выход. Стал обслуживать праздники. На которых богатые матроны собираются тоже поразвлечься, пока их мужей ублажают гетеры.

— Ты можешь за ним проследить?

— А как? Я же не кот, чтоб ходить по его следам, заглядывать в глаза, обнюхивать сандалии.

— Нет, конечно. Я бы и не предложила бы тебе такое. Это унизительно, а я тебя уважаю и как наставника, и как честного человека. Меня интересует, с кем он моет поддерживать отношения из тех, кому будет выгодно свержение или уничтожение Октавиана.

— Да кому помешал Октавиан? — удивился галл. — Он же как раз законы все и смягчил в пользу простых людей, таких вольноотпущенников и рудиариев, как я.

— Вот давай ему и поможем удержать позиции, — она внимательно проследила реакцию наставника за ее словами.

И обрадовалась, увидев понимание в его глазах. Он незаметно пожал ей локоть:

— Не бойся, не выдам. И постараюсь помочь. А ты давай, постарайся выжить на арене, чтоб замолвить обо мне слово… о гражданстве.

Она кивнула.


Из сполиария вышел Рагнар в сопровождении Рениты. Судя по его виду, в поддержке он не нуждался, но врач не сводила с него глаз и пыталась подхватить под здоровую руку, чем его несказанно смущала.

Остальные гладиаторы поприветствовали товарища, деликатно поинтересовались, кивнув на свежую повязку:

— Досталось?

Он скосил глаз туда же, а затем сверкнул на них шальными изумрудами:

— Вы о чем?! Тут и говорить не о чем, да вот с ней не поспорить. А то еще замечание запишут за пререкание, и вот тут точно достанется, если тридцать девять плеток.

Ему ответили хохотом.


Гайя размышляла о разговоре с наставником — она сильно рисковала, и знала это. Но под подозрение попадал не только ланиста. Слишком много у нее возникло вопросов к его помощнику и к оружейнику. Смущали и пара наставников, входивших в круг самого близкого окружения ланисты. Эта компания держалась отдельно, составляя еще с несколькими должностными лицами лудуса своего местную элиту. Некоторые гладиаторы стремились с ними подружиться, приникнуть хоть как-то к этому кругу «избранных». Эти страсти местного значения и составляли внутреннюю жизнь лудуса, разделенную на бесконечные тренировки с перерывом на поедание чечевицы или ячменя, щедро приправленных зеленью, рыбой и козьи дешевым сыром.

Бои воспринимались как хоть какой-то придорожный столб на этом монотонном пути… И тоже составляли повод для страстей — своего противника по устоявшейся традиции гладиаторы узнавали только на арене. Но наставник мог шепнуть своим питомцам — а мог и смолчать. Причем не всегда смолчать по злобе или равнодушию — иногда в таком деле молчание как раз и золото. А еще боев ждали — смерть мало кого здесь могла напугать, а вот ожидание свободы, дарованной императором и толпой — это давало смысл жизни. А если не повезло со свободой, но повезло выжить — то ждала законная награда в виде веселой и нежной подружки на ночь. Но не более того — отношения не поощрялись. Д аи вряд ли бы получились — мужчины и женщины практически не встречались в одно время и в одном месте, в лудусе все было продумало.

И когда ланиста все же обмозговал сам и обсудил со своими подручными просьбу-предложение Марса насчет Гайи — она показалась необычной, но разумной. В конце концов, ланиста мало что терял. И он распорядился переселить рыжую девку к бывшему легионеру — раз уж парень так рьяно кулаками сумел расчистить себе место под солнцем в непростом мире лудуса и закрепить успех мечом на арене.


— Рагнар, — Гайя не могла видеть его бесплодных попыток одной рукой промыть свои длинные, почти как у нее, ниже лопаток густые волосы золотистого блондина. — Давай-ка помогу.

Он отстранился, резко закинув мокрую слипшуюся массу за спину, и от шлепка разлетелись брызги, обдавшие их обоих. Гайя рассмеялась:

— Видишь, я уже все равно мокрая. Давай, наклони голову. И я же тебя мыла, так что нечего тут стесняться.

Он смирился — терпеть грязные, пропитанные потом и запорошенные песком после боя волосы не хотелось. А чтобы ей было удобнее, он опустился на одно колено, сунув голову под струю воды.

— Вот и все, — она бросила ему полотенце. — Повязку не намочил?

— Немного.

— Вытирайся, и сходи к Рените, попроси сменить.

— Не хочу. Она всегда такая недовольная, что не хочется унижаться.

— Давай я.

— Неужели тебе не хочется отдохнуть? Ты и так на меня времени потратила.

— Вообще-то мне с тобой интересно. Залечишь поскорее рану и покажешь некоторые приемы. Я вообще-то пробовала боевой топор, но ты, чувствуется, им с детства владеешь.

Он рассмеялся:

— Точно сестренка моя! Такие далеко идущие планы!

— Не обижайся, — она примирительно дотронулась до его обнаженной груди кончиками пальцев. — И спасибо тебе. Ты сегодня меня спас.

— Завтра ты, может, меня прикроешь. Мы воины, Гайя.

— Пока что я готова прикрыть тебя от нападок Рениты. Она, кстати, не такая уж и вредная. Я тут с ней пообщалась. И она великолепно делает массаж.

Ренита на удивление дружелюбно их встретила, но сразу увидела намокший бинт на руке у Рагнара:

— Кто-то хочет остаться в валентрудии? Придется уложить в постель, если будешь так с собой обращаться.

— Немытым оставаться полезнее? — неспешно поинтересовался Рагнар, глядя своими изумрудно-зелеными глазами далеко вниз, чтобы разглядеть хрупкую целительницу.

— Мы бы тебя здесь помыли бы, аккуратнее, — отрезала врач, меняя ему повязку.

Гайя не стала вмешиваться — не хотела нарушать то равновесие, которого достигла в установлении отношений с ершистой Ренитой, не всегда совпадающей с обычными представлениями о милосердии служителя Эскулапа. Но Ренита сама окликнула ее:

— Гайя, — она нерешительно запнулась. — Тебе не надо моей помощи?

— Нет, — пожала плечами и улыбнулась девушка. — Ты же видела меня сразу после арены. Все в порядке.

— Бывают еще и ушибы, которых сразу не заметить. Мышцы нигде не тянет?

Гайя выгнулась всем телом, проверяя каждое сочленение своего послушного гибкого туловища:

— Вроде нет. Но вот от твоего чудесного массажа бы не отказалась.

— Ложись, — врач с готовностью взяла с полки чистую простыню и расстелила на кушетку, сделанную явно мастером-греком, даже львиные ножки на месте.

Она нерешительно оглянулась на Рагнара. Тот кивнул ей:

— Не отказывайся. А я так устал, что готов заснуть стоя, так что пойду попрошусь у надсмотрщика, чтоб пустил в камеру раньше, — он хохотнул, придержав подвязанную Ренитой к груди руку другой рукой. — На правах умирающего.

Рагнар ушел, хотя Ренита и порывалась уговорить его остаться в валентрудии, раз уж он все равно здесь.

— Тяжело тебе приходится? — сочувственно произнесла Ренита, тщательно разминая плечи Гайи.

— Физически нет. Даже легче, все же настоящие бои не каждый день.

— А где они каждый день? На войне? — удивилась Ренита.

— И там тоже, — вздохнула Гайя, укладываясь на кушетке поудобнее.

— А тут? Как тебе удается не допустить до себя никого? Ты не понимаешь, как мне приходилось трудно на первых порах! А ты такая красивая! — вдруг выдохнула Ренита, проводя руками по всей длине спины Гайи.

— Представляю, — спокойно ответила Гайя. — Хорошо представляю. Потому что вот кто красивый, это ты. А я что? Обычная девчонка. И помнишь, я обещала тебе волосы заплести красиво? Зачем ты закрываешься этой тряпкой?

— Привыкла… Мне хорошо быть незаметной. Спокойно. Настоящий целомудренный врач.

— А Таранис? Он же смотрит на тебя не как на врача, а как по меньшей мере на Гигию с Панацеей.

Ренита невесело рассмеялась:

— Да. Он меня даже немного пугает. Такое впервые.

— Разве это страшно? Он же не набрасывается на тебя?

— Нет. Даже как-то принес цветок. Мне никто никогда не приносил цветы… И вообще, я привыкла воспринимать растения только как целебные.

— Оно конечно, кто бы говорил. У меня нет вообще никакого опыта в таких делах. Но почему-то мне кажется, что Таранису можно верить. Не отталкивай его…

— Мне страшно и непривычно…

— Все в жизни бывает непривычно. А иногда и страшно. И очень страшно. Но это же жизнь. Другой не будет.

Врач вздохнула:

— К этому надо привыкнуть. Постараюсь…


Попрощавшись с Ренитой, Гайя побежала к себе, решив заглянуть тихонько к Рагнару и удостовериться, что он спит — она тревожилась, что его рана могла разболеться, потому что он снова на ее глазах отказался от обезболивающего отвара и, не моргнув глазом, выдержал, когда врач щедро плеснула на рану едким темным снадобьем — Гайя узнала этот запах и сама внутренне съежилась. А зеленые глаза Рагнара продолжали все так же лучиться теплым светом — он смотрел на нее и улыбался каким-то своим мыслям, но теперь Гайю это не пугало после признания северянина и его рассказа о погибшей сестре.

…Рагнар полусидел, прислонившись спиной к прохладной стене камеры. Несмотря на навалившуюся усталость, сбивающую с ног, он не мог заснуть. И дело было даже не в руке, которая, хотя и саднила, но не настолько, чтоб не давать отдыха. Высказав Гайе все то, что несколько лет держал внутри себя, он невольно всколыхнул все воспоминания до самого дня — и о своей лихой юности, и об ошибках, и о первой неудачной любви, когда его избранница предпочла воина старше и удачливее. Он думал о том, как сумел стать конунгом, как водил свою дружину в набеги — и как в один час потерял все. И только его жизнь сохранила Фрейя — потому, что вложила ему сердце с другой стороны.

Рагнар тогда, придя в себя после долгой горячки и бреда в клетке на слое грязной вонючей соломы, куда бросили его римские солдаты, принял для себя решение — раз богам было угодно сохранить ему жизнь таким странным способом, то, наверное, такое «сердце не на месте» создано ими не для любви, а для ненависти. Он и жил ненавистью к захватчикам. А вот сейчас, встретив Гайю и безошибочно распознав в ней римского воина — он сам не понимал себя. Вместо того, чтобы удушить ее голыми руками при первом же удобном случае, он проникся к ней такими братскими чувствами, что теперь не знал, что со всем этим делать.

— Рагнар? Не спишь? — она заглянула к нему, словно осветив жалкую узкую камеру теплым светом своих глаз. — Болит?

— Нет…, - он замешкался, не зная, как выразить словами то, что творилось у него на душе, и решился. — Скорее, где-то внутри. Голову от воспоминаний распирает, и все они перед глазами стоят.

— Кстати, как твоя голова, высохла? — она опустилась рядом с ним на колени и провела рукой по волосам. — Они у тебя такие гладкие, как шелк. Прикасаться к ним одно удовольствие…

Он застонал и уткнулся лицом ей в колени:

— Ты бы видела косы моей сестры…

Гайя гладила его голову, перебирала густые волосы, в которых были перемешаны светлые и темные соломенные пряди, провела рукой по покрытому черной вязью татуировки плечу:

— Спи. Набирайся сил.


Надсмотрщик так внезапно появился, что она невольно заслонилась рукой от тусклого света масляного светильника. Тот несколько раз провел лампой над головой, разглядывая каждый уголок камеры, почти целиком занятой огромным телом распростертого на чистой соломе Рагнара. Северянин спал, положив голову на колени рыжей девки, которую надсмотрщику поручили найти и препроводить в камеру к наглому новичку-легионеру. Откровенно говоря, надсмотрщик Тит, человек свободный, семейный, пекущийся о стабильном куске честного хлеба, был рад, что такая головная боль от него уйдет — надоело уже по ночам отгонять желающих завернуть в камеру Гайи. И на двор не пускать их нельзя — предлог-то выползти из своего закутка всегда благой. И ее решеткой закрыть тоже: неоправданные строгости могли привести и к бунту, когда достаточно одного неосторожного слова, замечания — и вспыхивают искры в бесшабашных головах людей, которым и терять нечего.

— А ты что тут делаешь? — тихо, чтобы не собирать весь бесконечно длинный коридор, спросил Тит.

Она не нашлась, что сказать, лишь приложила палец к губам — испугалась, что Рагнар проснется и все ее усилия сойдут на нет. Ей с таким трудом удалось его успокоить и заставить заснуть… Надсмотрщик кивнул и сделал ей знак подняться и следовать за ним. Гайя безропотно повиновалась, осторожно переложив голову Рагнара с колен на предварительно расправленный на соломе плащ.

Она поднялась на ноги — и столкнулась глазами с еще одним взглядом. Бледный как полотно Марс шагнул ей навстречу из темноты — он все это время стоял за спиной надсмотрщика, решив сходить за Гайей вместе с ним. Собственно, и инициатива-то исходила в основном от Тита — не найдя девушку в ее камере после отбоя, он всполошился, но здраво предположил, что приказ ланисты мог выполнить и дежурный наставник перед уходом. Поэтому счел за благо заглянуть к Марсу, чтобы зря не поднимать шум по поводу исчезновения ценной пленницы. По тому, как вскочил на ноги Марс, как засверкали его глаза, Тит понял, что даже если рыжая и сбежала, то уж этот ее найдет даже в жерле Везувия. И они вместе отправились ее искать, ненавязчиво заглядывая во все помещения лудуса — и напали на след в первом же месте, куда зашли. Ренита абсолютно без тени недоумения сказала, что да, заходила Гайя, и она сделала ей массаж, после отпустила вовсвояси. И припомнила, что приходила-то девушка не за массажем, а приводила на перевязку раненного в сегодняшних играх великана с зелеными глазами.

— Гайя, он тебе нравится? — с тихим стоном выдохнул Марс в ее ухо, ощущая на губах нежные кудряшки ее волос.

— Да, — ответила она спокойно, и это было правдой. — Он же и твой товарищ. А ты в друзьях не ошибаешься. И воин он великолепный.

Кровь ударила Марсу в голову — он решил, что она издевается над ним. Воспользовавшись тем, что Тит со светильником уже давно покинул их, уйдя дальше на обход погруженного в сон лудуса, он резко развернул ее за плечи, прижав к стене коридора и прижался к ее губам. Она опешила и расслабилась на мгновение в его сильных руках, не ожидая такого напора ярости, а он раздвинул языком ее мягкие, пахнущие мятой губы, и полностью соприкоснулся с ними, нащупал ее нежный гибкий язычок во рту… Его мысли плавились, руки ослабили хватку, тугая горячая волна затопила грудь, лишая сил — и она отпрянула:

— Марс, что на тебя нашло?!

Он молча ввел ее в свою, а теперь их совместную камеру. Еще раз взглянул на нее совсем больными глазами, покачал головой и ушел.

Гайя бессильно опустилась на солому. Она тоже, несмотря на действенную помощь Рениты, здорово устала. Все же бой есть бой, и победа досталась ей нелегко даже если не говорить о том, что и выжила-то сегодня благодаря Рагнару. Девушка не могла понять, что именно так взбесило Марса и почему он вдруг решил таким странным образом продолжить игру во влюбленную парочку — их же никто не видел. «Потренироваться решил», — уже засыпая, подумала она и зарылась в солому.


Марс брел по ночному лудусу, постепенно приходя в себя от ночной прохлады. За стенами продолжал жить своей жизнью не засыпающий ни на час Вечный город.

По указанию Гая Юлия Цезаря, оставленному в силе его наследником Октавианом, днем запрещалось проезжать всем повозкам, кроме имеющим особое разрешение — например, когда везли гладиаторов на выступление. И то, чаще старались гнать пешком — чтобы зрители, а в особенности зрительницы, могли оценить этих красавцев вблизи. Многие парни, понимая, что терять нечего, выходили в такое путешествие — часто в один конец — в одних сублигакулюмах, которые затем сдергивали при виде собравшихся вдоль улицы женщин. И еще и подзадоривали их: «Обними меня, пока смерть не обняла!»

Беспрепятственно по городу проезжали в любое время только непорочные весталки на колесницах, вигилы, спешащие на пожар, и мусорщики. А строительные материалы возили по ночам. И тяжелые повозки, с трудом влекомые четверками волов, везли в город мраморные блоки и колонны, выточенные на дальних каменоломнях или вовсе привезенные кораблями издали. Окованные железной полосой огромные колеса грохотали по булыжнику мостовой, и оставалось удивляться, как вообще могут спать люди по ночам.

Перекликались патрули урбанариев, вылавливающих на ночных улицах воришек и хулиганов, и вигилов, отслеживающих, чтобы не жгли огня почем зря.

Марс остановился, вдыхая воздух, пропитанный запахами жареной рыбы и гнили Тибра. Он уже успокоился — если Гайя сделала свой выбор, влюбившись в Рагнара, то он сейчас уже был готов принять это. В конце концов, не удивительно — его она знала давно и помнила сопливым капризным юнцом, а он вот он, огромный и гордый красавец… Марс тяжело вздохнул — он любил Гайю давно и безумно, но осознал окончательно только теперь. И боялся ее потерять. Он в ночных мечтах часто думал о ней — и видел ее рядом с собой в оранжевой фате, произносящей слова свадебного обряда: «Ты мой Кай, а твоя Кая». Кая… Гайя… Невеста… Невеста смерти… Она убивала легко и безжалостно — не наслаждаясь победой, не получая удовольствия от того, что забрала чужую жизнь. Просто потому, что так надо было… И он любил ее всякую — и яростно сражающуюся, и умеющую наслаждаться вкусной едой, и нежно склоняющуюся к раненому… Даже если это его друг, а не он сам.

Он прислушался — похоже, не спалось не только ему.

Хрипловатый голос, как будто с трудом ворочающий слова во рту — он узнал мрачного, темнолицего оружейника, никогда не смотревшего в глаза своим собеседникам:

— Отчего же нельзя? Можно. И подпилить зубцы. И древко подращепить. Можно и то, и другое одновременно. Или сеть гнилую дать.

— Сеть? Но это не самое главное оружие. Надо так, чтоб наверняка. Кто вообще мог предположить, что этот молокосос окажется таким бодрым? И ни одной царапины ведь у паршивца.

— Да какая разница. Ну ранили б его. Проморгался бы. И сейчас, если не насмерть, отлежится и встанет. По нему видно, что живучий.

— Нет, тут можно попросить эту мышь, чтобы подписала, что безнадежен, лечить дороже, чем купить нового. За него ж тем более и не платили, он по приговору. Так что убыток небольшой.

— А если она не согласится? Сам знаешь, с ее характером на кривой козе не подъехать. Непромешанная баба.

— Да согласится. Ей же легче. Одну подпись или декаду бессонных ночей?

Разговор постепенно удалялся — оружейник со своим собеседником исчезли в проходе между строениями лудуса.

Марс задумался — говорили явно о мальчишке, этом Варинии. Его хотят подставить — значит, жирный сенатор может протянуть свои лапы не только к бедрам Гайи на пиру, но и сюда, в лудус? Это уже становилось интересным. И Марс, вспомнив, что Гайя так и осталась у него в камере, ускорил шаг, стараясь не шлепать сандалиями по каменным плитам.


К камере он подошел с замиранием сердца — а что, если Гайя, не поняв, для чего ее привели, снова вернулась к Рагнару? Он клял себя — так захвачен оказался своей обидой и ревностью, что забыл сказать ей о приказе ланисты. И надсмотрщик ведь тоже ничего ей не сказал! Он не стал будить Рагнара, а затем ушел в другой коридор, обрадовавшись тому, что теперь за порядок вокруг Гайи отвечает не он, а Марс.

Марс клял себя на чем свет стоит — он, боевой офицер, смог поддаться чувствам и бросил Гайю одну. Пролетев полдвора и коридор, он остановился и перевел дыхание — девушка спала. Он опустился рядом — она лежала, свернувшись клубочком и укрывшись его плащом. Марс вздрогнул при виде этих беззащитно прикрытых тонких век, нежно-розовых, едва сомкнутых губ… Она была еще прекраснее тех ее образов, что являлись ему во сне.

Он лег рядом с ней и обнял осторожно, так, чтоб не потревожить. Девушка почувствовала тепло его тела и распрямилась, прильнув к нему. Марс успел подумать, как же она устала за эти дни и бессонные ночи, что даже не проснулась при его приближении. На Гайю это было непохоже….


…Гайя открыла глаза и посмотрела на спящего Марса. Еще даже не проснувшись, она была уверена, что рядом именно он — ее натренированное сознание сразу дало ей знак, еще при его приближении. И сейчас она лежала тихо, ожидая крика надсмотрщика и воя букцины, стараясь сберечь для него эти несколько мгновений рассветной тишины.

В слегка проникающем через дверной проем и крошечное окошко под потолком утреннем свете она разглядывала Марса так, как будто впервые увидела: твердые, резкие черты лица, высокий лоб, прямой римский нос — и удивительно четко очерченные, чувственные губы. Она удивилась — как же она раньше не замечала его красоты? И как приятны его объятия… Гайя заметила, что рука мужчины лежит на ее талии так крепко, как будто Марс и во сне старается ее удержать. Ей впервые за долгие дни было хорошо — она ощущала, лежа в его объятиях, покой и защищенность. И впервые за эти дни выспалась.

Он почувствовал ее пристальный взгляд, зашевелился, повел губами и открыл глаза, встретившись с ее взглядом. И она увидела в его глазах такую вспышку боли, что сразу вспомнила вчерашние слова Рениты: «Бывают еще и ушибы, которых сразу не заметить» — стала допытываться:

— Что-то болит? Где? Не молчи?

А он смотрел на нее, молчал и только наслаждался прикосновениями ее рук — не дождавшись ответа, она стала лихорадочно его ощупывать, проверяя, нет ли где зловещей припухлости пропущенного перелома. Пробежалась пальцами по всем его ребрам:

— Не больно? — погладила ключицы, попыталась проникнуть пальцами к его плечам сквозь мощь накачанных мышц, которые он еще и напряг от неожиданности.

Марс закрыл глаза от удовольствия и тихо простонал, а она, испугавшись еще больше, уже привстав на колени, обеими руками ощупывала его живот, скользнула пальцами под сублигакулюм.

Взревела букцина, прошел тяжелыми шагами по коридору надсмотрщик, щелкая в воздухе бичом:

— Вставайте, дармоеды! Живее, живее!

Марс вскочил сразу на обе ноги, поймав удивленный взгляд тоже взлетевшей с ним вместе Гайи:

— Не волнуйся, все в порядке! А поговорить надо.

Подмигнул ей, и они побежали на пробежку. За час можно было обсудить все на свете — жаль только, что, сберегая дыхание, им приходилось обмениваться короткими фразами. Через несколько кругов с ними выровнял свой бег бородатый галл-наставник — он один из всей плеяды надсмотрщиков и наставников бегал вместе с гладиаторами и тренировался с ними наравне. Остальные просто занимали свои места по периметру стены и следили, чтобы пробегающие мимо них бойцы выполняли упражнения добросовестно, не отлынивая и не переходя на шаг.

— Ребята, — весело поинтересовался у них наставник. — Готовы завтра на арену?

— А разве есть выбор? — в тон ему ответил Марс.

— Важен настрой. Я всегда верил в себя и упорно работал. Как и вы. И получил несколько лет назад свой рудис.

— Свобода это еще не все, — отозвалась Гайя. — Ты всегда был и остался свободен внутри. Потому и победил.

— Верно, — согласился галл.

— Слушай, а может быть такое, — осторожно поинтересовался Марс. — Чтобы здесь кто-то нарочно хотел гибели гладиатора на арене? И сделал для этого все?

— Это же потеря денег, — удивился наставник. — Простите, ребята, но хорошо обученный гладиатор ценится высоко. Вас почему ланиста вместе поселил? Вы оба столько ему денег за два выступления собрали, что он с долгами расплатился и даже стал позволять себе маленькие радости. На Гайю такие суммы ставили!

— Речь не обо мне, — понизила голос Гайя, утирая предплечьем пот с лица. — Марс слышал вчера. Оружейник получил приказ подставить Вариния.

— Этого мальчишку? — удивился галл. — Да он же безобидный. Сирота.

— Безобидный?! — Гайя видела, как расправился парень с кабаном на арене, да и тренировался он в эти дни наравне со взрослыми закаленными гладиаторами. Она сама встала как-то с ним в паре — мальчишка оказался хорош с обычным римским мечом, даже ей пришлось покрутиться, выдерживая его нахальный задор. Отсутствие опыта он с лихвой компенсировал бурным натиском и юношеской гибкостью. Она, конечно, не дала себя загонять и все же, дав ему насладиться хорошим боем, легко обезоружила.

— А ты еще со мной встанешь? — спросил, поднимаясь на ноги, весь целиком залепленный песком Вариний.

— Да, — ответила она со смехом. — Когда отмоешься и отдохнешь. Я ничего тебе не задела?

— Нет, — уверенно мотнул головой Вариний, взметнув целую горсть песка, набившегося при прокатывании через пол-арены в его густые, хоть и коротко, по-армейски стриженные волосы.


Гайя оглянулась в поисках Вариния. Парень легко бежал чуть в стороне от их троицы, рядом с Таранисом. Она покрутила головой в поисках Рагнара — у гордого северянина могло достать ума выйти на тренировку раненым, но, видимо, его наставник успел проявить настойчивость. Она успокоилась и вернулась к разговору о Варинии:

— Так что делать, наставник?

— Пацана жаль, — задумчиво протянул галл, выравнивая дыхание.

— Вот, — выдохнула Гайя. — Надо что-то делать.

— Сейчас уже ничего не сделать, — заметил наставник после паузы. — Только подстраховать.

— Как?

— Выйти с ним в паре.

— Против него?

— Рядом.

— Я готова, — Гайя даже не задумалась, принимая решение.

— Он ретиарий.

— И что?

— Ты мало чем ему поможешь. Скорей всего, ему дадут надпиленный трезубец. И перед самым выходом, как положено. Проверить не успеет.

— У меня два меча. Отмашусь. От своего ретиария и от его мирмиллона.

— Уверена? Если сумеешь, цены тебе не будет.

— Мне б парня прикрыть. Сын офицера.

— Это уж как получится, — помрачнел наставник.

— А до арены ему ничего не грозит? — поинтересовался Марс, припомнив, как кулаками прокладывал себе путь в лудусе в первые дни.

— Вряд ли, — повел обтекающими потом плечами наставник, стараясь не снижать темп и с трудом идя вровень с более молодыми и сильными Гайей и Марсом. — Но попробуйте за ним присмотреть.

— А ты тогда за оружейником, — предложила Гайя. — Вот чисто женское любопытство. Кому он мог в городе так насолить? Сенатору тому? Так что сенатору до лудуса?

— Сложно, но можно. Мне тоже интересно, — ответил наставник и приотстал от них, потому что пробежка закончилась и они перешли к другим упражнениям, которыми он должен был руководить.

* * *

Жаркие летние дни радовали жителей Рима — хорошая погода способствовала более веселому празднованию любого события, которых в римском календаре было немало. Должностные лица и богатые патриции стремились внести свой вклад в устроение гладиаторских боев, выбирали бойцов, торговались с ланистами — и старались поразить сограждан, чтобы запомниться им и надеяться на их голосах при очередных выборах на выгодные должности. Или угодить красивым зрелищем Октавиану, добиться его одобрения и расположения.


Гладиаторы втягивались в арку входа под арену не особо ровным строем — с них это не требовалось, наоборот, они должны были дать горожанам возможность не только посмотреть, но и пощупать мускулы, дать полюбоваться диковинным оружием.

Марс ревностно охранял Гайю от посторонних глаз и рук — рассмотреть вблизи женщину-гладиатора, тем более уже снискавшую себе славу и известность двумя яркими выступлениями, желающих было много.

Вдруг бурлящая толпа расступилась — оттесняя шумных детей и ярко одетых ради праздника женщин, два рослых раба-эфиопа давали пройти своим товарищам, несущим лектику с полузадернутыми шторками, за которыми виднелся немолодой, явно немного за сорок, но еще сохранивший следы былой красоты патриций. Вот он повелительным жестом остановил рабов и высунулся из лектики, скользнув пресыщено-скучающим взглядом по веренице гладиаторов, приветствующих простолюдинов. Еще один повелительный жест — и надсмотрщик приостановил колонну гладиаторов, подскочил, кланяясь, к лектике. И махнул Гайе ручкой хлыста:

— Эй, рыжая, иди сюда!

Она повиновалась, не возражал и Марс — они оба узнали этот гордый профиль и эту руку, мускулы и шрамы которой не могли скрыть ни крыло белоснежной тоги из тончайшей шерсти, ни великолепные перстни египетской работы.

Патриций вышел из лектики, небрежно опершись о подставленную в подобострастном поклоне спину эфиопа, и взял девушку за подбородок:

— Знаменитая Гайя… Завидная невеста, оказавшаяся убийцей… Невеста смерти…

Толпа зашумела, передавая его слова на разные лады, а он провел рукой по ее волосам, перебирая золотые локоны своими пальцами, унизанными золотыми кольцами, чтобы скрыть их силу, гибкость и загар:

— Что бы ты хотела бы в подарок сегодня за то удовольствие, которое доставишь своим выходом?

Она изогнулась, демонстрируя ему и собравшейся толпе изящные изгибы бедер:

— Украшения для волос… Шпильки…, - и она погладила его щеку тыльной стороной кончиков пальцев, чуть задержав их под подбородком, где бился участившийся пульс, и у ключицы.

Гайя взглянула в глаза командира — он все понял, и в знак этого опустил короткие, уже начавшие седеть ресницы.

Префект еще раз приобнял девушку, делая вид, что целует ее роскошные волосы:

— Обе? И двузубую? У тебя в комнате во дворце?

— В вещмешке в преторианском лагере.

— Хорошо, — ответил он, «выцеловывая» ее ушко, а громко прибавил. — Уцелей на арене, прелестница, а подарки за мной. Недосуг будет самому, перешлю со своим виликом.

И он проследовал в лектику, а надсмотрщик щелкнул бичом, гладиаторы двинулись дальше, а там и толпа рассосалась, спеша занять места на трибунах.


Марс знал, что сегодня выходит не ретиарием, а в самом простом вооружении — с топором и щитом, защищенный только поножами и наручами, с полностью открытым торсом. Его по распоряжению ланисты выставили против вооруженного топором варвара, которых много привезли в этот раз на невольничий рынок, а несколько патрициев, желающих устраивать бои в этом сезоне, не сговариваясь, их накупили.

Марс понимал, что заменить Рагнара не сможет — но был готов дать достойный бой, чтоб выжить на арене и вернуться к Гайе. Гайя кружилась у него в голове… И ее любовь к Рагнару сводила его с ума. Ночевать рядом с ней, чувствовать по ночам все изгибы ее теплого тела, а утром видеть, как она приносит Рагнару миску с кашей, чтобы он со своей подвязанной рукой не толкался среди оголодавших товарищей, не зная, как донести чашку, миску и лепешку в одной ладони. И умом он понимал, что все Гайя правильно делает — и ночью возвращается к нему — но в душе все болело и переворачивалось, не давая позволить себе лишнее движение или слово в отношении нее.

Марс со смешанным чувством увидел, что Рагнар все же умудрился затесаться в группу тех, кто сопровождал гладиаторов сегодня на игры — его рост и яркие волосы делали его очень заметным. А смешанным чувство получалось, потому что Марсу было приятно видеть бешенство в изумрудных глазах северянина, когда префект на глазах у всего города ласкал Гайю. Он-то знал, что девушка сумела нашептать командиру целую кучу сведений, и радовался удачно проведенной встрече. А Рагнар, принявший за чистую монету происходящее, ревновал не на шутку и бесился, не в силах ничего поделать.

Но светловолосый гигант умудрился причинить боль и ему — Марс видел, как он возник за Воротами жизни и встал рядом с Гайей, не дав ему, Марсу, насладиться ощущением, что Гайя пришла смотреть его бой, встречать его… Это было больно так, как будто его уже ранили, еще до начала боя.


Бой начался. Тренированное тело воина делало свое дело, а мысли были далеко. Принять удар небольшим круглым щитом, отразить, замахнуться, отшаг назад, удар, отклониться и пропустить лезвие в волоске от своей залитой потом груди…

Каждый раз, кружась в бешеном темпе вместе с варваром, оказавшимся выносливым воином примерно его возраста и силы, он старался поймать глазами Ворота жизни — смотрит ли Гайя на него или увлеклась беседой с Рагнаром.

Марс принял очередной удар на щит, перехватив его довольно высоко, отступил назад, пытаясь вывернуть у противника топор, застрявший в его щите, с силой рванул на себя. Но топор сорвался со щита и, опускаясь в руках уворачивающегося от топора Марса варвара, прошел наискось по ребрам мужчины с левой стороны. Марс зарычал, чувствуя, как кипящие струи стекают по его бедру. Он, несмотря на накрывающий его темный туман, довел свой удар, вламываясь топором глубоко в ребра варвара, вминая во внутренности шкуру, в которую тот был одет.

Марс проследил туманящимся взглядом, как падает на песок варвар и равнодушно выпустил застрявший в трупе топор из резко ослабевшей ладони.

Как сквозь толстую волчью шкуру, слышал он радостный вой трибун и поднял руку в приветственном жесте. Правая поднялась, а левая не слушалась, и щит безвольно соскользнул с нее возле самых Ворот жизни. Он и ворота нашел только потому, что его вели глаза Гайи — огромные, светящиеся ужасом, они манили его из окружившей тьмы.

— Марс, — она протянула руки, и он, увидев ее прекрасные в этом испуге глаза и подумав, что все же она его ждала, опустился в эти руки.


Когда Марс, покинув арену уверенными шагами, мало сочетавшимися с крупными каплями крови, пятнавшими песок при каждом его шаге, вошел сам в Ворота жизни, Гайя несказанно обрадовалась — это избавляло его от решения толпы и императора. Он ушел с арены на своих ногах. Она видела, что ее друг шатается, а взгляд его темных на фоне смертельно бледного лица становится все менее осмысленным — и бросилась ему навстречу.

Она успела подхватить рухнувшего мужчину, а с ней рядом оказался и Рагнар, подставивший под спину Марса здоровую руку.

К ним уже неслась Ренита в окровавленной тунике — она только что успела перевязать глубокие раны двух анадабатов, сражавшихся в шлемах, практически не дающих обзора, и парни, скрепленные между собой цепью, просто рубили друг друга мечами наугад.

— Несите его, — Ренита сдула со лба выскочившую из гладкой прически короткую прядь, и Гайя почему-то успела заметить, что сегодня врач была без привычного платка.

Ренита зажала жуткую рану на боку Марса чистой тканью и заглянула раненому в полузакрытые закатившиеся глаза:

— Без памяти. Это и хорошо. Не так больно. Несите.

— Он выживет? — голос Гайи предательски дрогнул.

Ренита, раздумывавшая о том, что придется решать вопрос о том, чтобы добить отвоевавшегося легионера, мельком взглянула на девушку-гладиатора. И обомлела — по щекам Гайи катились огромные беззвучные слезы.

— Он будет жить, — Ренита вспомнила, что Гайе же еще выходить на арену, и поспешила солгать ей.

— Да, иди, девочка, — подошел наставник, видевший бой Марса и восхитившийся мощью этого бойца. — Твой парень тебя дождется.


Гайя сосредоточилась, стоя на горячем и снова безупречно чистом песке. Вариний остановился в вполоборота к ней, и они сейчас были готовы закрыть спины друг друга.

Ее сейчас пугало только одно — он ретиарий, она мирмиллон, так не заставят ли их сойтись в поединке, когда они уложат своих противников. А в том, что они с Варинием победят, она почему-то не сомневалась. Ей хотелось расправиться с ни в чем не повинными гладиаторами лудуса Равенны как можно скорее, чтобы успеть помочь Рените выхаживать Марса — от нее не укрылся испуг в глазах врача и обреченность, сменившие привычную ленивую презрительность при первом же взгляде на Марса, обвисшего на руках у товарищей.

Бой начался, и Гайя каждое мгновение ждала, когда же произойдет что-то с оружием Вариния? И вот брошенная им сеть разорвана одним движением сильных плеч равеннского мирмиллона. Юноша метнул трезубец, но его зубья согнулись о маннику мирмиллона, а на обратном движении с хрустом обломилось древко.

Мирмиллон крутанул в руках меч и шагнул к безоружному парню, но Вариний вовремя вспомнил про нож на поясе и выхватил его — короткий, только горло перерезать, но лучше, чем сломанное гнилое древко.

— Лови! — Гайя бросила ему второй меч, отбрасывая ногой занесенный над его животом меч мирмиллона, и Вариний поймал клинок на лету, хотя мирмиллон и попытался прыгнуть так, чтобы отбить клинок подальше.

Вариний сошелся в поединке на мечах, краем глаза замечая, что Гайя уворачивается от ретиария, понявшего, что перед ним женщина, и от этого удвоившего усилия. Питомец равеннского лудуса не был готов проиграть женщине — и старался вовсю.

Она успела разрубить сеть своего противника, поймав ее на лету, и вступила в бой с мирмиллоном, заметно теснившим Вариния — все же сказывалось отсутствие у юноши основательного опыта, а равеннец подготовлен был великолепно. Ее ретиарий бросился ей вслед с трезубцем, но его достойно встретил Вариний, в прыжке перебивший древко. Гайе понадобилось несколько выпадов, чтобы ранить своего противника в бедро и уложить на песок.

Вариний отбивался от ринувшегося в рукопашную равеннского ретиария, и явно проигрывал, не решаясь пустить меч в ход против безоружного человека и пропустив удар по лицу — кровь из разбитого носа затекала ему в рот, пятнала обнаженную грудь, и мальчишка немного запаниковал. Пришлось вмешаться Гайе — и великолепный равеннец растянулся на песке, получив даже не мечом, а кулаком ее левой, так внезапно освободившееся от меча руки. Видимо, она, разозлившись за парня, ударила слишком сильно, не просто разбив, а полностью сокрушив нос и скулу ретиария — и мужчина бессильно лежал на песке, закрывая двумя руками окровавленное лицо.

— Мы победили! — она подмигнула Варинию, стирающему кровь с лица кулаком, лишь больше ею измазываясь.

И юноша ответил ей искренней, радостной улыбкой, сверкнув белоснежными на фоне кровавых пятен зубами.


Едва войдя в Ворота жизни, Гайя устремилась в сполиарий, не забыв потащить за собой Вариния — не церемонясь, за руку. И столкнулась с Марсом. Белый, как полотно, намотанное на его грудь и ребра, он стоял, чуть согнувшись, и смотрел на нее горящими глазами:

— Гайя!!! Жива…, - и силы снова оставили его, он устоял лишь благодаря тому, что наставник-галл держал его сзади.

— Видишь, я же тебе обещал, что он дождется, — подмигнул наставник Гайе, побледневшей почти так же, как и Марс.

Ренита, разъяренная до крайности, зашипела на галла, промывая лицо Вариния тут же под водоразборником:

— Дожидаться можно было бы и лежа! Да что за день сегодня! Учти, если он отправится к Харону, ты будешь отвечать! Он вскочил на ноги только потому, что ты его держишь!

— Ой, — булькнул красными пузырями в ее руку Вариний, которого она прижала слишком сильно.

— Что ой? Не щекотно. Сейчас разберусь, сломан у тебя нос или нет, поставлю его на место и пойдешь сопеть дальше. А, нет, точнее, ляжешь. Тоже ляжешь. Все лягут. И ты, — она подняла глаза на Марса. — Ты тоже немедленно в сполиарий.

— Марс, пойдем, я сама тебя уложу, раз уж я здесь, — примирительно сказала ему Гайя, подумав, что неплохо бы и обмыться наскоро от пота и брызг чужой крови.

— Я помогу, — напомнил галл, придерживая все больше наваливающегося на него Марса.

Они дотащили его до сполиария и снова уложили на лавку, застеленную простыней, а на соседнюю Ренита сгрузила слабо сопротивляющегося Вариния, уверяющего, что прекрасно себя чувствует.

— Не спорь… Не ложись, присядь, голову чуть окинь, — она положила на переносицу парню кусок все той же тряпки, напитанной холодной водопроводной водой.

Разобравшись с мальчишкой, Ренита подбежала к Марсу, которого Гайя удерживала на лавке, не давая встать.

— Гайя, ты не ранена? Кровь на тебе…

— Чужая, — отмахнулась она. — Ренита, что с ним? Он будет жить? Смотри, он снова без сознания. Но он такой сильный, он только один раз был без памяти, но тогда его прострелили насквозь!

— Не оплакивай его раньше времени, — буркнула врач, приоткрывая веко Марса. — Ничего страшного, жив.

Гайя чувствовала, что слезы снова накатывают на глаза и скатываются вниз, прямо на плечи и подбородок Марса. Она машинально провела рукой, стирая капли с его лица, почувствовала под рукой едва колючую щетину.

— Гайя, любимая…

— Я здесь, — склонилась она к Марсу, сначала удивившись такому обращению, но поняла, что он и правда в глубоком забытьи.

— Пока он не очнется, я не смогу влить ему лекарство, захлебнется, — Ренита держала его руку и считала пульс. — А тебя он звал в бреду, пока ты была на арене. А как очнулся, то сразу спросил: «Где Гайя?». Лучше б я его в сознание не приводила. Сполз, пока я к другим отошла, и поплелся к воротам… Ну а дальше ты сама видела… Надо же, как вам с ним повезло, такая любовь…

— Любовь? — удивилась сначала Гайя, но тут же сообразила, что именно таких слухов хотел Марс, и улыбнулась смущенно. — Да…

— Гайя, моя Гайя… — метался Марс.

— Ох, — вздохнула Ренита, разрываясь между тремя стонущими мужчинами. — Скорей бы все это закончилось, и вернуться в лудус.

Приволокли еще одного — молодого велита с рассеченным плечом.

Ренита бессильно уронила руки, но тут же бросилась к нему, усадила, стала поить и бинтовать.

— Твой поединок крайний?

Тот кивнул.


Марсу было холодно, озноб просто колотил.

— Гайя, да что ж тут за холод такой? Как в склепе.

— Вообще-то, здесь тепло, — она встревожено склонилась к нему, проверив его лоб ладонью. — Мне даже жарко, я уже два раза бегала умываться.

Она присела на край его топчана, пощупала рукой солому, уложенную плотным слоем под холстиной простыни:

— Ложе каменное. Тут сколько соломы не положи.

— Гайя, любимая моя, — он схватил ее ладонь раскаленными сухими пальцами.

— Лежи, лежи, — она погладила его по голове, снова ощутив сжигающий мужчину изнутри горячечный жар. — Пить хочешь?

— Из твоих губ, любимая. Я хочу пить мед твоих губ. И… И еще кое-что… Твою росу…

— Какая ерунда, — пробормотала Гайя, смачивая водой его растрескавшиеся и пересохшие губы. — Сейчас я оботру тебя, и полегчает. Потерпи…

Она подумала, что надо бы позвать Рениту — но врач и так оставила ей несколько чашек с лекарственными отварами и рассказала, что делать, если горячка начнет трепать Марса еще хуже. Сама врач валилась с ног, и недавно заснула возле рабочего стола, положив голову на руки, готовая вскочить по их первому стону.

Марс продолжал метаться и бредить, порывался шарить беспокойными горячими руками по ее телу, гладить грудь, целовал руки:

— Гайя, я люблю тебя… Никогда, слышишь, никогда тебя не отпущу… Будь со мной, пожалуйста, будь. Люблю…

Она наклонилась и поцеловала его пылающий влажный лоб:

— Успокойся, все позади… Не мечись так, ты разбередишь швы, — она уговаривала его, как маленького ребенка.

Он ненадолго пришел в себя под ее руками, проводящими влажной и прохладной тканью по плечам, рукам, верхней части груди — словом, там, где его тело не было спрятано в постоянно пропитывающиеся кровью повязки, закрывающие страшную рубленую рану на его ребрах, оставленную лишь чудом на проломившего это естественную броню германским топором.

— Холодно, Гайя… Опять зима в этих краях… как они живут тут, по полгода в снегу? Мне холодно, согрей меня, любимая моя Гайя….

Она укрыла Марса своим плащом поверх одеяла, но после посмотрела на его побледневшие закушенные губы и шепнула:

— Помнишь, как тогда, зимой?

Он прикрыл глаза в знак согласия — говорить сил уже не было.

Гайя осторожно легла на край топчана и прижала его к себе, обняв рукой:

— Грейся. Моего тепла на троих хватит.

Марс благодарно вздохнул — возле нее и правда было тепло не только снаружи, но и изнутри. Он вздохнул еще раз, нашел губами ее губы — и заснул крепким, спокойным сном, уткнувшись лбом в ее грудь.

А Гайя лежала, боясь пошевелиться и потревожить его, время от времени касаясь губами его постепенно перестающего пылать горячечным жаром лба, слушала выравнивающееся дыхание.


Гайя не отходила от Марса ни на шаг — разве что помылась все же, как только вернулись в лудус. Она боялась, что в горячечном бреду Марс невольно выдаст ее — если начнет припоминать их совместные сражения, обратится по званию, или, что еще хуже, заговорит об их нынешнем задании.

Но Марс, к ее великому облегчению, в бреду повторял только, как любит ее и мечтает быть рядом, целовать и обнимать. Он и правда все время старался обнять девушку, а когда, не открывая отяжелевших век, но все же каким-то шестым чувством ощущал, что она совсем близко склонилась к нему, проверяя губами жар — то пытался ее целовать.

В этом кошмаре прошла ночь, а утро принесло мало облегчений — разве что он ненадолго заснул, успокоившись в ее руках. Меняя промокшую повязку, Ренита не таила гнева:

— Топором этим что, падаль разделывали, что ли? Сроду так раны не воспалялись! — увидев недоуменный взгляд Гайи, пояснила. — На арене что хорошо, так то, что оружие чистое. Его как оружейник поточил, так и отвезли туда. Выдали перед выходом и все.

Перед глазами Гайи пронеслось все то, что она видела на войне — и разрубленные вместе с костями конечности, и гноящиеся неделями, несмотря на усилия врачей, раны. Вместе с германскими топорами и копьями туда попадали и куски доспехов, и укрывавших легионеров от непогоды шкур, и вся та грязь, которой они были покрыты после многодневных безостановочных переходов.

— Но ты же знаешь, что делать? — осторожно поинтересовалась она у Рениты. — Ты же сама видела у меня шрам на бедре. Там прижигали раскаленным железом, потому что тоже начиналось воспаление. Может, и здесь надо?

— Нет. Может, там, где ты была, это и было единственным разумным выходом, но мы попробуем не причинять ему дополнительных страданий. Как ты вообще это выдержала? Многие от такой боли сходят с ума, за это в Риме в свое время прогнали врача Архагата, лечившего прижиганиями даже мигрень.

Гайя пожала плечами:

— Не рехнулась же. Выдержать можно все, было б для чего. Но Марс меня тогда подержал все же…

Расширенные от ужаса глаза Рениты в другой раз развеселили бы ее — но не сейчас, когда жизнь Марса висела на волоске.


Днем прибыл гонец — с подарками для «прекрасной Невесты смерти», как пафосно была поименована Гайя в приложенном письме на тонкой навощенной табличке. Она узнала эту греческую скоропись между строками чеканных латинских букв, которыми были написаны поздравления и дифирамбы в ее адрес… В корзинке она нашла то, что ждала больше всего — единственное личное оружие, которым она могла бы пользоваться здесь беспрепятственно. Гладиаторам не полагалось даже ножа — еду давали такую, что для ее поедания не всегда и ложка требовалась. Впрочем, некоторые бойцы, лишь недавно оказавшиеся в плену и попавшие с сердце цивилизации, и ложку тоже не особо уверенно брали в руки, обходясь руками.

Гайя провела гребенкой по волосам, скрутила густые локоны в тугой жгут на макушке и сколола его длинной, похожей на веретено с изящным закрученным навершием, шпилькой. Вторую она бережно завернула снова в кусок чистой шерстяной ткани и положила на полку в стене камеры, где они теперь обитали вместе с Марсом — если прятать, то как раз и вызовешь подозрения.

Оглядев еще раз камеру и цепко запоминая, как именно лежат пучки соломы на полу, какими складками обвис плащ на вбитом в стену гвозде, девушка снова вернулась в валентрудий. Наставник ее не торопил на тренировки — сам предложил отдохнуть пару дней:

— Ты и так многого достигла. Отдохни. Два дня отдыха сил и мастерства тебе не убавят, — и добавил. — Тем более ты же и не будешь отдыхать… Небось, побежишь у его постели сидеть?

Гайя кивнула. Другого варианта она и не представляла себе. Без Марса она все равно одна не сможет выполнить задание — даже заручившись поддержкой новых друзей, к которым она причислила и Рениту.


Рените действительно работы досталось в этот раз — бои были жестокими и кровавыми. Помимо Марса, на ее попечении оказалось еще трое с серьезными ранами — и это не считая юного Вариния, гордо носившего по лудусу припухший нос и Рагнара, рана которого была получена три дня назад.

Врач не спала и не ела двое суток — металась между двумя израненными андабатами, не забывая подходить время от времени и к Марсу, возле которого сидела Гайя.

— Жар спал, — Ренита не могла скрыть радости, заглядывая в измученные глаза Гайи. — Теперь, когда выспится, его надо начинать кормить понемногу и поить. Я распорядилась, для наших пациентов сварили бульон.

— Это особая милость?

— Почему? — обиделась врач. — Я сторонник учения Гиппократа. А он говорил, что лекарство должно быть едой, а еда лекарством. И правильно подобранной едой тоже можно поставить на ноги.

— Согласна. И готова кормить Марса с ложки.

— Боюсь, так и придется. Первые дни он будет слаб, как котенок.

— Знакомо, — усмехнулась Гайя. — И сам не будет в это верить.

— Да. Будет порываться сам встать, сам пойти. Не давай, — врач просительно посмотрела Гайю, казавшуюся по сравнению с ней высокой и широкоплечей. — Ты мне поможешь? Хотя бы с ним.

Гайя кивнула — это входило в ее планы, чтобы не оставлять беззащитного Марса одного. А тренировки — так ей никто не мешает напрягать и разминать мышцы, выйти на крылечко поотжиматься, подтянуться на дверной притолоке. Она так и сделала — и чуть не сбила ногами входившего Тараниса. Тот увернулся от летящих ему в грудь ее выброшенных вперед ног:

— Как он?

Гайя спрыгнула вниз:

— Плохо. Приходит в себя ненадолго. И не помнит ничего, что говорил в бреду.

— А должен? — искренне удивился Таранис.

Гайя сокрушенно пожала плечами — она же не могла объяснить вслух, что Марс, выходя из забытья, снова обращается к ней легко и по-дружески, совершенно забывая, что час назад клялся в любви и умолял разрешить поцеловать ее груди. А только что, перед тем, как вновь утонуть в волнах жара и бреда, он пробормотал с вполне осознанными глазами:

— Гайя. Ну откуда мне кажется, что я знаю вкус твоих поцелуев и нежность кожи?

Она не успела ничего ему ответить — мужчина снова обвис у нее на руке, даже не успев допить тут же поднесенное Ренитой лекарство, не говоря уж о бульоне.

Таранис между тем подошел к Рените:

— Ты ела?

— С каких пор это контролируют гладиаторы? Следить за здоровьем в этих стенах положено мне.

— Не сердись, — он мягко поправил ее растрепавшиеся слегка волосы, без платка оказавшиеся темно-каштановыми и слегка волнистыми. — Если ты упадешь от голода, то и за здоровьем остальных будет следить некому.

— Извини. Я очень устала, вот и ответила срыву.

— Я не сержусь, сам все понимаю. Может, что помочь надо? Кого перенести?

— Нет, для этого я могу и надсмотрщиков позвать. Ты-то как?

— Отлично. Я же не участвовал в этих боях.

— Когда тебе?

— Завтра. Говорят, сюда везут какого-то страшного германского вождя. Как бы с ним и не пришлось бы схлестнуться.

— Береги себя, — у Рениты неволно навернулись слезы на глазах. — Я не хочу, чтобы тебя тоже сюда принесли… таким…

— Ну что ты, — он обнял Рениту, целуя ее пахнущие медом волосы. — Мне это в радость. С некоторыми племенами германцев у нашего народа свои счеты.


Марс пришел в себя только вечером второго дня — и удивился, увидев спящую рядом с собой Гайю. Голова девушки лежала странно — так странно, что он испугался, в первое мгновение ему показалось, что она отрублена. Мужчина в ужасе, не понимая, явь это или продолжение кошмарного видения, резко приподнялся на локте и не смог удержать стона — каждое его движение, даже дыхание, жгучей болью отзывались в боку.

Девушка встрепенулась и подняла голову, и он с облегчением увидел, что Гайя сидела на полу, положив голову на его подушку.

— Лежи, — она вскочила и склонилась над ним с ласковой, немного усталой улыбкой. — Сейчас дам попить.

И она захлопотала над ним, что было необыкновенно приятно для Марса. Он лежал, борясь с болью и одновременно наслаждаясь ее руками и голосом.

Но все хорошее заканчивается быстро, заглянул в дверь наставник:

— Гайя, пойдем, немного пофехтуем, а то размяться тебе надо, раз тут опасность миновала. Выплеснешь накопившееся.

И Гайя в очередной раз подивилась житейской мудрости этого честного и бесхитростного воина.


Марс тоскливо разглядывал потолок, как дверной проем распахнутой настежь в прогретый солнцем двор двери валентрудия потемнел, а затем помещение заполонила фигура Рагнара, смущенно придерживающего все еще болтающуюся на перевязи у груди руку:

— Ренита здесь?

— Она только прилегла, — нехотя ответил он ставшему неприятным другу. — Ночь не спала.

— Да, досталось вам, ребята, — Рагнар опустился на край его жесткого ложа. — Мне даже стыдно приходить на перевязки с такой царапиной. Но слушать, как она ворчит, если сама идет разыскивать, поверь, еще хуже…

— Сдается мне, ты не особо на нее и рассчитывал, — Марс попытался присесть, но быстро отказался от этой затеи, хотя и держать голову ниже головы Рагнара ему было не по себе.

Рагнар удивленно обдал его зеленым взором:

— Друг, у тебя точно жар. Зачем мне тогда сюда тащиться?

— А сам не знаешь? Ты же к Гайе шел. Знал, что она здесь.

— Да нет. Ее, конечно, видеть приятно, и спарринг с топорами я ей обещал, но она не согласилась из-за этого, — он кивнул на руку. — Даже не стала слушать, что мне правая рука не особо важно, мне левой-то сподручнее.

Марс пытался вникнуть в слова Рагнара и понять, что за ними кроется — неужели Гайю и северянина связывает только страсть к топорам, а не друг к другу?

— Да? Топоры, говоришь? — усмехнулся Марс. — Только учти, что Гайя тоже одинаково хорошо обеими руками владеет. И с двумя топорами как-то пробовала тренироваться на досуге.

— Ух ты! — с искренним восторгом выдохнул Рагнар. — Ну точно Гудрун!

Вот тут Марс вскочил, не обращая внимания на трепавшую его боль:

— Какая такая Гудрун? Ты что, их как брошки собираешь? Где? На кухне?

Глаза Рагнара по размерам стали больше дубовых листьев:

— Кого я собираю? Ляг! Тоже мне, горячая голова, — он уложил Марса на место и провел по его лбу своей большой ладонью. — И точно, горячая. Пойду-ка Рениту найду. Пусть тебе дряни какой даст. И привяжет, чтоб на людей не кидался. А то Гайя придет над тобой поплакать, а тут ее еще и укусишь. Меня вот чуть не тяпнул.

— Что ты несешь? Гайя и поплакать? И я еще не умер, чтоб надо мной плакать. Не дождешься. И Гайю не получишь. Иди к своей Гудрун.

Велит, мирно дремавший в углу с перевязанным плечом, приподнялся на здоровой руке, разбуженный их криком.

— Врезал бы тебе. В лоб промеж ушей. Да жаль тебя. И так еле жив. С Гайей сам разберешься, плакать ей над тобой или нет. Пожалуй, и зря она у Ворот жизни тебя чуть в слезах не искупала, когда ты раненый приполз и у ее ног свалился. Я не знал, кого из вас хватать! — Рагнар не кричал, но в его голосе чувствовалась та сила, с которой он мог перекричать бурю в своем северном море, командуя своим драккаром.

Он перевел дыхание и уже гораздо тише добавил:

— А вот память моей сестры Гудрун не трогай. Она погибла в бою и теперь служит валькирией у Одина. А ее земным воплощением стала Гайя. И я поклялся ее защищать, как не смог защитить свою сестру.

— Прости, — простонал Марс уже не от физической боли, а от боли в душе. Все его страхи и подозрения осыпались песочным домиком. — Прости, друг. Я не то совсем думал…

— Локи тебя попутал. Бывает. Ну что, мир? — Рагнар протянул ему руку и Марс с трудом приподнял свою, так мгновенно лишившуюся все силы и вложил в надежную ладонь друга.

* * *

Марс грелся на солнышке. Лудус наполовину опустел и тревожно притих — очередные бои собрали многотысячную толпу римлян в одном из городских амфитеатров. Его, вставшего сегодня утром первый раз, естественно, никуда не взяли.

Он переживал за Гайю — ее выводили на арену при каждом удобном случае, и ее сокрушительная победа над ретиарием и мирмиллоном одновременно потрясла не только горожан, но и самих обитателей лудуса. О ее бое говорили на тренировках даже бывалые гладиаторы, обсуждали наставники — отголоски разговоров все эти два дня доносились и в валентрудий. Забегали Рагнар и Таранис — они тоже не скупились на слова похвалы в адрес девушки, но Марс после того разговора с Рагнаром уже успокоился и с удовольствием присоединялся к друзьям, соглашаясь, что, да, Гайя великолепный боец.

Но в душе ему все же было страшно — он уже понял, что противников подбирает ланиста, и руководствуется при этом только эффектностью внешней стороны боя, призванного потрясти пресыщенную публику. Утешало одно — так страшивший всех загадочный германец-гладиатор, уже успевший прославиться как жестокий, неуправляемый боец и непобедимый, и успевший быть перепроданным несколькими ланистами друг другу, еще не прибыл. Ждал его только Таранис, утверждавший, что с этим племенем у его селения были свои счеты. Но, поскольку германеца привезти не успели, то Марс очень боялся, что ланиста поставит Тараниса против Гайи, как двух сильных и эффектных воинов. И тут уже оставалось уповать на ловкость их обоих и способность понять друг друга с полуслова так, что бы показать красивый бой и по возможности не ранить друг друга.

Вдруг он услышал разговор, возникший за углом строения, там, где к валентрудию примыкали хозяйственные строения и оружейные склады, образовывавшие сой, отдельный дворик. Он прислушался, удивляясь: ведь ланисте полагалось быть в амфитеатре еще с раннего утра. Но, видимо, что-то произошло, что заставило его или задержаться в лудусе, или вернуться.

— Я заплатил полновесной монетой, — кипятился ланиста. — И вправе рассчитывать, что заказанный мной товар прибудет вовремя.

— У нас возникли обстоятельства, — отвечал ему другой голос, тихий и вкрадчивый, принадлежащий, судя по всему, мужчине средних лет.

— Учитесь их решать.

— Это ты собираешься нас учить делать дела? А с чьей помощью ты свои поправил? — в голосе собеседника ланисты прозвучал такой сарказм, что даже Марс содрогнулся, как от зубной боли.

— Поправил же, — буркнул ланиста на полтона ниже. — И теперь снова могу диктовать условия.

— Уверен, почтеннейший?! И даже не хочешь вспоминать, чем именно подторговывал?

— Это было один раз. А так все знают, что у меня честный бизнес. Он может не нравиться белоручкам, но гладиаторские бои бегают смотреть даже непорочные и милосердные весталки.

— Не думай, — голос незнакомого мужчины прозвучал очень весомо и жестко. — Что в таком деле можно остановиться. Ты один раз нам не отказал. И не посмеешь сделать это впредь. Если, конечно, сам не хочешь выйти на арену.

— Что? — ланиста запыхтел, не в силах подобрать слова.

А мужчина добил его:

— Так что если ты вдруг полюбил горячо и искренне императора Октавиана, то вот тебе и решение проблемы. Бери оружие и выходи на арену сам, вместо обещанного германца. Хоть подохнешь быстро.

И мужчина ушел, быстрыми шагами печатая следы деревянных сандалий на каменных плитах дорожки. Его шаги простучали в сторону хозяйственных построек и исчезли — очевидно, гость воспользовался не парадным въездом в лудус, а тем, через который завозили продукты на кухню и вывозили отбросы.

Марс сделал вид, что спит глубоким и спокойным сном, развалившись на лавке и, не дрогнув ресницами, выдержал долгий тяжелый взгляд ланисты, прожигавший насквозь.

«Что делать? Вот она, ниточка. Теперь уже понятно, что оружейник исполнил лишь оплаченную услугу, попытавшись помочь сенатору избавиться от Вариния как свидетеля его мелких грешков. Это объяснимо, и, хоть и мерзко, погано, но понятно. И империи угрожает лишь с точки зрения падения нравов. А вот что за дела обделывал ланиста? И почему гость с такой язвительностью рассуждал о необходимости полюбить империю и императора?» — размышлял Марс, для которого любить родину было как дышать. Да, император мог смениться, и они с Гайей в начале своей службы присягали еще Юлию Цезарю. А уж префект и вовсе чуть ли не Марку Крассу, если не Сулле. Но все они любили свою страну, свой город, и делали все для его безопасности и укрепления римского владычества во всей Ойкумене.

Сейчас Марс не мог никуда бежать, чтобы поделиться свежими сведениями — и вовсе не потому, что болела рана. Он бы стиснул зубы и отправился бы куда угодно — просто перепрыгнув забор. Но его такая активность вызвала бы подозрения мгновенно — он сам о себе заявлял как о человеке, полностью потерявшем родных и друзей за годы боевых походов, человеке, которого жизнь Рима ничем не держит.

Гайя и ее встречи с префектом — это бы идеальный, продуманный канал связи. Подумаешь, немолодой, но еще крепкий человек, достигнув всего — денег, почета, покоя, но не семьи — старается заполнить пустоту в душе, обнимая красивую игрушку?

«Вернулась бы живой и здоровой», — снова мучительно сжалось в груди у Марса.

Из раскрытой двери валентрудия выглянула мулатка, оставленная Ренитой ухаживать за четверыми ранеными, попавшими сюда три дня назад:

— Эй, красавчик, спишь? Просыпайся, давай, надо снадобье выпить.

Он приоткрыл глаза, скользнув взглядом по смуглым точеным ножкам девушки, заканчивавшимся слегка пухловатыми бедрами, не особо прячущимися коротким подолом разрезной туники. Безропотно взял протянутую грубую глиняную чашку, принюхался:

— Что за гадость?

— Снотворное, что б ты поспал.

Марс чуть не запустил чашей вместе с густым пахучим отваром в девчонку:

— Но я же и так спал! Спал на этой лавке, пока ты меня не разбудила!

Мулатка смотрела на него своим волооким взором, выражающим лишь обиду:

— Чего ты орешь? Я ж не сама придумала. Мне врач оставила. Велела, чтоб сразу после обеда тебе дала снотворное.

— Так я же не обедал? Какой обед?

— Так время обеда. Я тебе не предлагала, потому что ты спал!

Марс захохотал так, что схватился рукой за повязку там, где бок был стянут швами. Такой удивительной тупости он еще не встречал за свои двадцать пять с небольшим лет.

А девочка даже не обиделась, восприняв его смех как приглашение к дальнейшему:

— Красавчик, а хочешь, я могу быть с тобой вместо снотворного? Если уж ты не хочешь пить эту дрянь?

Марс поперхнулся:

— Вот что. Иди, делай свои дела. И ко мне не приближайся. Вот только я тоже пойду, пожалуй, на место. Прослежу, что б ты там ребят не угробила до возвращения Рениты.

Он, тяжело опираясь на край лавки, заставил себя встать и более-менее ровным, хотя и неспешным шагом зайти в дверь и сделать несколько шагов до постели. По глазам велита он понял, что медицинские усилия мулатки уже и тут произвели впечатление даже на таких нетребовательных и терпеливых пациентов, как гладиаторы.


Марс уже начинал нервничать — время тянулось ужасающе долго. Само собой, ждать всегда сложнее, чем действовать самому. Но что-то и остальные гладиаторы, дольше пробывшие в лудусе, тоже удивлялись — бои затянулись.

Заглянул Рагнар — нет ли каких известий, а то, может, Ренита кого прислала мулатку предупредить, чтоб готовилась к наплыву пациентов? Но мулатка сидела тихо на крылечке, расчесывала свои кудрявые и блестящие на солнце черные волосы, кокетливо поглядывая на парней, которым было уже интересно наблюдать за ней — верный признак наступающего выздоровления. Не был очарован кошачьими играми на теплой ступеньке только Марс. Даже Рагнар, проходя мимо девицы, не удержался и погладил гладкое коричневое плечико, за что удостоился многообещающего взгляда через выгнутую узкую спинку.

— Что там? — Марс несказанно обрадовался другу, так как пообщаться с остальными ребятами выходило плохо, она были из Северной Галлии, и не особо стремились выучить латынь, даже разговорную, уличную, намного отличающуюся от той, на которой произносились речи в Сенате и на Форуме.

— Тишина, — в голосе Рагнара ясно слышалась тревога.

— Тебя не взяли? Ты ж в тот раз умудрился туда попасть, — поинтересовался Марс.

— И в этот пытался, тем более что уже и не так оно заметно, — и правда, повязка на руке северянина за эти дни значительно уменьшилась, и только несколько тонких витков прикрывали заживающий шрам. — Ренита вчера вечером швы сняла, сказала, что сегодня может и некогда будет.

— Да я не про арену. Ты ж в тот раз не выступал, но пролез.

— Наставник понял, что я опять в общий строй затесался, и выгнал. Надсмотрщика приставил. А в карцер снова мне, сам понимаешь…

— Понимаю.

— Как там, интересно, Таранис? Его же с каким-то гадом звероподобным собирались поставить, но что-то там не сложилось.

— А Гайя?

— Не знаю, — честно признался Рагнар. — Потому и за нее, ты уж прости, волнуюсь. Она мне и правда как сестренка младшая. Только Гудрун Один слишком юной забрал, она и расцвести не успела. А Гайя твоя красавица роскошная, не удивительно, что пол-лудуса сразу вторым мечом обзаводится, когда она мимо проходит.

— Моя?

— А чья? Шила в мешке не утаить. Удивительно, как этот живоглот согласился тебя с ней поселить? Она еще не понесла?

— Куда понесла? — Марс чувствовал, что теряет нить разговора, взволновавшего его до глубины.

Рагнар расхохотался:

— Чему тебя в легионе учили? Только мечом махать? Оно и видно! А вообще, — он помрачнел. — Лучше уж ты сам ее обрюхать, чем тебя какая жирная сволочь опередит из тех, кому ее ночи продавать будут. Со стариком этим вроде все обошлось, не тронул ее вроде. Ему больше для престижа надо, вот мол, я какой удалой дед. А там дальше кто его знает…

Мужчины замолчали, обдумывая судьбу одинаково дорогой им девушки. Она любили ее по-разному, но одинаково сильно и искренне. И оба были готовы отдать за нее жизнь.

Марс первым стряхнул оцепенение:

— Отсюда можно сбежать?

— Из лудуса? — изумился Рагнар. — Был бы способ, я б тут не сидел. До первого патруля урбанариев. А месяца два как об этом и думать стало опасно. Говорят, император ввел в город какую-то жуткую спецкогорту, где такие звери служат, что следы по-волчьи чуют даже в воздухе и выследить могут кого угодно.

Марс усмехнулся, порадовавшись тому, какие слухи распространились в Риме об их подразделении.

— Не из лудуса, а из этого тоскливого места. Сил нет, уже бока болят от валяния и ослабел до ужаса.

— Тебе же не в первый раз досталось? — утвердительно поинтересовался Рагнар. — Ну и о чем ты? Всему свое время. Я вот вчера уже тренироваться начал понемногу, мне ж левой все равно сподручнее. А ты пока еще немного обожди, не все сразу.

— Да мне бы Гайю увидеть, как только они вернутся. Выйти б посмотреть.

— Да что ты распереживался? Если все плохо, так ее сюда и принесут. А если хорошо, она сама забежит. А вообще, конечно, я встречу, если не возражаешь.

Марс даже застонал от мысли, что Гайю тоже могут принести израненной и без памяти. Рагнар не стал ничего больше говорить — крепко пожал ему плечо на прощание и ушел.


Загрохотали колеса по плитам дорожки, ведущей к валентрудию, и Марс встрепенулся, боясь даже пошевелиться и во все глаза глядя на дверной проем, куда надсмотрщики ввели и внесли несколько человек. Золотые локоны не мелькнули перед его глазами. Зато он заметил синюю татуировку на белой до голубизны щеке и слипшийся в мокрый жгут хвост черных волос.

— Таранис?

— Не трогай его, — тихо и жестко оборвала его Ренита, влетевшая следом, но не замеченная им сразу за крупными телами надсмотрщиков и раненых гладиаторов.

— Что с ним? Гайя как?

— Невредима твоя Гайя, — отозвался со стола гладиатор, бедро которого было затянуто тонким ремнем и пухло замотано пропитанными кровью тряпками. — Оглушило ее немного, но встала сама.

Марс вскочил так резко, что повалился назад, еле сдержав стон.

— Ляг! — рявкнула Ренита, отводя прядь со лба локтем окровавленной руки. — Еще тобой сейчас заниматься!

Ее серый мятый хитон был покрыт бурыми пятнами совсем свежей и уже засохшей крови — видимо, бои были нешуточными.

— Да что там произошло? — допытывался уже не только Марс, но и гладиаторы-галлы, лежавшие с ним рядом.

Светловолосый парень, сидящий на лавке с запрокинутой головой и с трудом сдерживающий стоны, ненадолго перестал сжимать двумя руками повязку на боку:

— Вульфрик.

— Что? — не понял Марс.

Ему пояснили несколько голосов сразу:

— Тот боец, которого ждали, прибыл сразу в амфитеатр. Оказалось, он успел на днях в Капуе получить свободу на арене, но выступать все же остался. Пока все это решали, вот время и потерял его ланиста. Но уговорил. Он теперь за свою долю денег выступает.

— А зачем?! — недоуменно отозвался велит, который очень переживал, что рука не восстановится до прежнего уровня, и он легко погибнет в следующем бою. — Зачем играть с судьбой? Получил рудис и беги подальше!

— Он живет боем, — ответил ему раненый в бедро. — Он сражается не потому, что нет иного выхода. А наслаждается убийством.

Марс содрогнулся — ведь это рассуждали взрослые люди, тренированные воины, попавшие в плен в бою и брошенные сражаться дальше — уже не защищая свои дома, а развлекая публику. И было что-то в этом таинственном Вульфрике такое, что даже у них вызвало отвращение. Он вполне представлял, о чем они так неуклюже подбирая слова латыни, пытались ему сказать — он встречался с такими людьми. Они любили бой не так, как он сам и большинство окружающих его воинов, способных наслаждаться скоростью, риском, техникой приемов, сильным противником — а необходимость убить диктовала война. Удовольствие можно было получить и от дружеского спарринга. А смерть противника — это просто война, тяжелая и грязная мужская работа.

— Ренита, тебе надо помочь? — в валентрудий вбежала Гайя, с мокрыми после мыться волосами, рассыпавшимися по чистой тунике, успевшей на спине стать влажной от ее мокрой косы. Марс хорошо знал, что волосы Гайи, были такими густыми, а каждый волосок таким тонким, что вся эта масса сохла необыкновенно долго. В походах это досаждало девушке необыкновенно — приходилось терять время, просушивая их у костра. Она несколько раз порывалась их отрезать снова — носила же в первый год обычную мужскую военную стрижку. Но каждый раз ее товарищи вставали дружными рядами против: «Гайя, мы лучше подменим тебя на лишний час в карауле, чем ты лишишь нас возможности полюбоваться на такую красоту».

Врач с благодарностью оглянулась на вошедшую, потому что перед этим довольно резко прикрикнула на мулатку, даже оттолкнув ее локтем, когда та, усиленно отворачиваясь, двумя пальчиками развязывала пропитанный мочой сублигакулюм на лежащем в глубоком забытьи раненом.

— Как ты? Голова болит? — на всякий случай уточнила Ренита у Гайи.

— Да она у меня так часто болит, что и не стоит об этом, — откликнулась Гайя, бестрепетно раздев парня догола и обмыв его запачканные бедра чистой водой. — И у него будет, к сожалению.

— Не знаю, — Ренита осматривала длинную, достигающую кости рану надо лбом у гладиатора, так и не пришедшего в сознание даже во время мытья относительно прохладной водой. — Думаю, что ему лучше было бы облегчить путь к Харону.

— Он не выживет?

— Выживет, — Ренита разбирала пропитанные кровью волосы парня. — И даже дураком не останется, мозг не задет, даже кость не прорублена. Но у него еще перебита нога, ты же заметила, когда обмывала?

Гайя кивнула, помогая ей обтереть лицо молодого гладиатора, привлекательное даже в таком состоянии — высокие скулы, широкие разлетающиеся светло-коричневые брови, прямой нос с трепетными ноздрями, четко очерченные губы.

— Но это же все легко лечится! Пару месяцев в лубках. У нас даже домой не отправляли, особенно если стояли в форте, — она прикусила язык, испугавшись, что сказала лишнее, особенно при незнакомом парне, но он был действительно без сознания от боли.

— Пару месяцев? Согласна, если правильно вправить, то и хромать не будет. А через сколько он вернется к тренировкам? И начнет приносить доход? Ланиста не разрешит возиться так долго…

— А ты ему всегда честно сообщаешь свои опасения?

— Да, а как же? Я не умею колдовать. И лечу так, как учил Гиппократ, как учит восходящая звезда медицины Цельс. Я хожу, кстати, на его лекции в рощу храма Эскулапа.

— И в роще на лекциях тебя учат добивать, чтобы не возиться?! — Гайя задохнулась от возмущения. — Я понимаю тогда, когда действительно раны не совместимы с жизнью, и солдат все равно умрет, только в мучениях. Или пропадет вся группа, вытаскивая безнадежно раненного, рискуя, что он еще и в плен попадет. И все равно погибнет, но в еще больших мучениях.

Она почти кричала, только очень тихо, так, чтобы ее слышала застывшая с тряпкой в руке врач. Наконец, Ренита совладала с собой:

— Вообще, в лечении многое зависит и от поведения самого больного. Насколько он хочет излечиться. Вот твой Марс, например, — она вновь вернулась к своей работе и склонилась к раненому. — Сегодня я разрешила ему уже встать ненадолго. Вот только еще не выяснила, смог ли.

— Уверена, что смог, — Гайя тряхнула косой, забрасывая ее за спину.

Ренита что-то сделал с ногой лежащего на столе парня, он выгнулся дугой и открыл глаза:

— Где он?!

— Тут его нет, — поспешила успокоить Гайя. — Это Ренита вправила твой перелом. Теперь дело за тобой. Будешь ее во всем слушаться, и снова будешь нормально ходить.

— Моя голова, — простонал он, пытаясь вырвать руки из ее захвата, чтобы ощупать голову.

Но Гайя держала его крепко — рана еще не обработана как следует, и лазить туда руками не надо.

— А что твоя голова? Были бы мозги, вытекли бы, а так просто больно, — пошутила она, и глаза, оказавшиеся большими, серыми и окруженными длинными пушистыми ресницами, дрогнули в улыбке.

— Гайя, — обратилась к ней Ренита. — Мне так неудобно, что я снова нагружаю тебя работой.

— Ничего страшного. Они же не виноваты, что все так обернулось, — девушка невольно поежилась, вспоминая события недавних часов.


…Ей повезло, что сегодня наставник выдал ей шлем, какие не использовались в войсках, но часто применялись гладиаторами — с закрытой дырчатым забралом нижней частью лица. Публика видела только глаза воина, и в этом была определенная интрига — женщины ставили приличные деньги, стараясь угадать, насколько красив гладиатор. Увидеть, угадали или нет, можно было только после боя — победитель сдергивал шлем с убитого, разрезая ремни под подбородком, а затем снимал свой. Ну, или наоборот, уж как сложится — важно, что в финале боя.

Ей, как и опасался Марс, пришлось выйти сначала с паре с Таранисом. Они оба были готовы к такому повороту событий и договорились заранее — показать красивый бой и закончить ничьей.

— Хочешь, я тебе легко подставлюсь? — предложил кельт. — Ты удар контролируешь хорошо, подранишь после всех наших танцев, и никто не придерется.

— Нет, — категорически отказалась она. — А если эти идиоты потребуют добить? Да и женский организм выносливее. Давай уж ты меня, раз это так необходимо.

Он поморщился при одной мысли, что его меч изуродует это прекрасное полуобнаженное тело:

— Тебя не смогу. Кому угодно перерезать горло, но вот даже слегка задеть тебя… Давай красивую ничью.

Она согласно кивнула, опуская шлем на лицо и вдохнула поглубже — им предстоял долгий и сложный бой.


Уловка Гайи и Тараниса сработала: публика хлопала и топала от восторга, а они вытворяли на арене невероятные прыжки и повороты, подкатывались друг под друга, отбивали удары из-за спины — и при этом не нанесли друг другу ни одной царапины. Весь амфитеатр с удивлением наблюдал мелькание черной туники Тараниса и голубой гайиной, каскады ударов их четырех на двоих мечей — и звук букцин, призывающих к всеобщему вниманию, прозвучал совсем неуместно.

Она остановили бой и разошлись по разные стороны арены, повинуясь указаниям эдитора, спешно вышедшего в центр песчаного круга. Гайя, переводя дыхание, проклинала шлем, под которым было невозможно стереть стекающий на глаза пот. Но вот она проморгалась и замерла — на арену под пышную речь эдитора вышел размашистым, уверенным шагом гладиатор, показавшийся ей чем-то знакомым. Его безупречную внешность, присущую племенам центральной Германии, слегка портили только оттопыренные уши, зато пронзительно-синие, ледяные, в отличие он мягких сапфиров Терамиса, смотрели даже не жестко, а злобно. Это темная ярость словно затопила арену.

— И свободный ныне великий и бесстрашный Вульфрик Безжалостный готов порадовать почтеннейшую публику жителей Великого Рима своим выступлением. И он сразится в бою со столькими гладиаторами Лудус Магнус, со сколькими захочет, — вещал эдитор.

Он обратился к Вульфрику, разминавшемуся на глазах публики, чтобы показать игру своих мускулов:

— Выбирай, бесстрашный и удачливый Вульфрик, с кем из этих лучших бойцов лучшей гладиаторской школы нашего города ты хочешь сразиться?

Вульфрик на правах свободного бойца переводил взгляд с Гайи на Тараниса:

— Это что, девка? Баба? — в его голосе звучало глубокое презрение. — Да как она вообще посмела предлагать себя не в постели голой, а в качестве бойца?

Каждое его слово, каждая интонация разносились далеко, достигая самых верхних стоячих мест. Амфитеатры так и строили, чтобы акустика позволяла публике ловить каждый вздох и предсмертный стон гладиаторов. Потому и запрещалось аренным бойцам под страхом смерти произносить что-либо на арене. Зато Вульфрик, будучи свободным наемным гладиатором, высказываться мог.

Эдитор попытался исправить положение:

— Наш новый, но уже прославленный боец, Невеста смерти!

— Вон! — прорычал германец, говоривший по-латыни, но с заметным лающим акцентом. — Пошла вон, шлюха! Тобой я позабавлюсь в постели. И посмотрю, как ты воешь в руках настоящего мужчины, раз весь ваш лудус не смог насадить ее на вертел так, чтобы она забыла путь на арену и стала рожать детей без остановки.

Распалившись и явно работая на публику, Вульфрик, использующий преимущества свободного и высокооплачиваемого гладиатора, подскочил и внезапно ударил Гайю рукояткой меча по шлему, а она не смогла ему ответить, потому что лорарии уже успели забрать у нее меч. Девушка пошатнулась, но устояла на ногах.

Эдитор, не желая дальнейшего скандала, вывел Гайю с арены и передал в руки наставника:

— Держи ее. И смотри, чтоб ничего не сотворила.


Гайя подняла на наставника расширенные от гнева, потемневшие глаза:

— Как же так? Меня унизили на глазах всего города!

— И что? Ты жива и цела. А выходку этого зарвавшегося германца забудут к следующим боям.

— Не верю. Он столько наговорил мерзости. И я-то никогда не забуду.

— Марс твой не слышал, вот и радуйся, — наставник провел заскорузлой рукой по ее щеке. — Ну-ка, пойдем лучше посмотрим, как Таранис его зад надерет.

Но воинская удача в этот день была не на стороне Тараниса. У него по настоянию Вульфрика отобрали второй меч и сняли шлем, и мужчины сражались только мечами, держа их двумя руками. Они были примерно одинаковы по росту и силе, но Таранис уже порядком устал, вырисовывая сложный рисунок боя с Гайей, а Вульфрик явился на арену свежим и бодрым.

Таранис не успел отразить удар, и меч Вульфрика скользнул по его груди, прочерчивая ее наискось от плеча до соска. Кельт с трудом удержал меч, и попытался достать Вульфрика. Ему удалось нанести легкий порез чуть выше локтя, но это никак не отразилось на боеспособности германца.

— Замените, — повелительно махнул он мечом, показывая на Тараниса, стоящего ровно и прямо, несмотря на стекающую по груди и животу кровь.

Кельта вывели, выпустив на смену ему другого гладиатора. Не успел Таранис оказаться в руках Рениты, кинувшейся к нему со слезами на глазах и потребовавшей у надсмотрщика отнести его на руках на перевязку, как в сполиарий занесли еще одного — с рассеченным бедром.

Ренита металась от одного к другому, борясь с собой. Рана в бедро была тяжелее, но отойти от любимого было выше ее сил.

Мужчины оба лежали молча, сдерживая стоны, и по очереди пили такую желанную сейчас воду из ее рук, чувствовали на себе ее аккуратные невесомые прикосновения.

— Все хорошо, — она провела только что вымытой от их крови рукой по его длинным волосам, успевшим пропитаться на концах кровью с груди и испуганно отдернула руку. — Голова цела?

— Да, не волнуйся так, любимая, — он поймал и поцеловал ее ладонь, снова запачканную его же кровью. — Я полежу, отдохну, а ты помоги ему.

Но едва она успела закончить перевязывать бедро терпеливо дождавшегося свой очереди мужчины, как два лорария внесли и положили третьего гладиатора, голова которого была сплошь залита кровью, а нога безвольно болталась, несмотря на понож. Парень был без сознания, поэтому врач поинтересовалась не у него, а у лорария:

— Это что, все этот рудиарий? И никто его не усмирил?

Лорарий с удивлением покрутил головой:

— Заговоренный и неутомимый. Троих уложил, а достать его и то слегка только этот, с разрисованной щекой, сумел. Сейчас жди, придет.

Ренита ахнула.

Вульфрик зашел в сполиарий, окинув ледяным презрением всех, кто там находился:

— И где?

— Что именно? — осторожно поинтересовалась Ренита.

— Врач, кто еще? Мне надо эту царапину замотать, — он опустился на лавку с видом человека, не привыкшего просить.

— Врач здесь я. Сейчас я закончу с тяжелораненым, и займусь тобой, — она увидела его возмущенный взгляд, но не изменила тон. — Сам говоришь, царапина. Вот и подождешь. Там на столе чаша с водой, попей.

Вульфрик грохнул кулаком по столу:

— Ты еще мне приказывать будешь?

— Да. В сполиарии приказываю я. Это обитель врача.

Он встал и подошел к ней, пытаясь удержать за руку, но был остановлен Таранисом, в одном прыжке слетевшем со стола и преградившем путь зарвавшемуся рудиарию.

— Не смей!

— Это почему?

— Будь остальные в сознании, они бы сейчас тоже встали бы рядом со мной.

— Она баба. И должна выполнять желания мужчин.

— Она лекарь, — в голосе Тараниса перекатывались камни, а скулы побелели.

— Надсмотрщик! Охрана! Кто-нибудь! — метнулась в дверь Ренита. — Помогите!

Полдекурии урбанариев мерным шагом, грохая доспехами, пронеслись по коридору и ворвались в сполиарий, рассредоточившись по сторонам.

— Что случилось, почтеннейшая? — поинтересовался их командир, немолодой усатый легионер.

— Выведите этого! — Ренита показала на Вульфрика, яростно сжимающего кулаки. — Он кинулся на моих пациентов.

— Кого именно? — уточнил легионер городской стражи.

Ренита замешкалась — Таранис стоял, тоже сжимая кулаки, совершенно обнаженный и прикрытый только повязкой через грудь.

— Так кого обидел этот гладиатор? — повторил вопрос урбанарий. — Кажется, он тоже ранен. Мы не можем увести его в таком состоянии.

— Он скандалил. Хорошо, я сейчас его перевяжу. Он не из нашего лудуса, так что отведите его туда, куда положено.

— А вот и не угадала, — высокомерно хохотнул Вульфрик. — Я заключил контракт на месяц с вашим лысым ланистой. Так что, девка, могла бы и без этих споров и представлений сделать то, что я тебе велел. Не заставляя своих бывших любовничков за тебя вступаться.

— Это почему бывших? — ошеломленно и невольно произнес Таранис.

— Потому что она мне понравилась! — безаппеляционно изрек германец, подставляя руку под иглу Рениты.

— Да у вас тут Вельзевул ногу сломит. Разбирайтесь сами со своим начальством, хозяевами, — махнул рукой урбанарий и увел свой отряд.

На счастье Рениты, в сполиарий вбежал наставник Гайи, бородатый галл:

— Что тут случилось? Почему охрану вызывали?

Но Ренита, поймав злобный взгляд Вульфрика, предпочла смолчать, испугавшись, что он отыграется на Таранисе. И она сделала то, что делать ей не следовало — потому что знала уже, какие слова ей придется услышать от гордого кельта, когда он очнется. Ренита влила в чашу лошадиную дозу оглушающего отвара, так, чтобы без особого вреда для себя и окружающих кельт заснул бы на несколько часов глубоким и беспробудным сном. И добавила туда другой отвар, сильно пахнущий лесными травами и чесноком, способный заглушись запах любого зелья.

Таранис уже пил этот жгучий настой, спасающий от воспаления и горячки, и его ничто не насторожило, тем более, что мысли мужчины были заняты совсем другим. Он безропотно принял чашу из рук Рениты и сам осушил ее до дна. И почувствовал, как все вокруг закрутилось в хороводе, потемнело — и исчезло.

Глава 3

— Гайя, иди-ка сюда! — повелительно окликнул ее помощник ланисты, осанистый и солидный седеющий человек, мало имеющий отношения к гладиаторам и их кровавому ремеслу, но сведущий в денежных делах. — Иди помойся как следует, прихорошись там… Сегодня твою ночь на правах свободного человека и победителя нынешних игр купил Вульфрик Безжалостный.

Рагнар, стоявший рядом с ней и показывавший левой рукой, как можно рубить топором почти без разворота, используя только его естественную тяжесть и силу кисти, так и замер с топором наперевес. Мужчина побледнел так, что это стало заметно даже со светлой кожей северянина. Он решительно шагнул вперед:

— Можно мне срочно увидеть почтеннейшего ланисту?

Помощиник смерил его взглядом:

— Ты сам хочешь переспать с Вульфриком?

Рагнар, которому кровь и бросилась в щеки и уши, удержал себя в руках:

— Хочу сделать ему более выгодное предложение.

Гайя переводила взгляд с помощника ланисты на Рагнара, не понимая еще, что затеял друг. Откуда-то сбоку вывернулась мулатка и прошептала ей голосом, полным ядовитой зависти:

— Вот так всегда. Как выгодный клиент, так мимо меня. Что они в тебе, такой огромной, нашли?

Гайя в недоумении уставилась на мулатку — не ожидала такой злобности в этом милом и легком внешне существе.

Помощник ланисты увел Рагнара с собой, и на учебной арене все вернулись к своим занятиям.

Гайя подумала, что надо бы снова забежать к Рените — может, к ночи ближе ей понадобится какая помощь. И точно — врач, успевшая переодеться, но донельзя уже замученная, тщетно пыталась доискаться свою помощницу.

— Гайя, я хочу тут разгрузить немного. Марса и того велита уже можно отправить по камерам. Марса только с учетом тебя. Ты же сумеешь за ним присмотреть и привести ко мне, если что? Или позовешь.

— Я же днем на тренировках.

— Днем я и сама зайду. Да и ночью. Мне вообще не спится, — Ренита пригляделась к девушке повнимательнее. — Что с тобой? Тебя не обрадовала моя мысль? Но если тебе тяжело будет приглядывать за Марсом, давай тут оставлю. Просто ему спать надо, а ребята стонать будут всю ночь.

— Нет, что ты! — встрепенулась Гайя. — Мне только в радость быть с ним рядом. Тут другое…

Она вкратце пересказала то, что случилось только что на учебной арене.

— И ты понимаешь, что это означает? — поинтересовалась она у Рениты, не решаясь поделиться своими впечатлениями от этих странных боев. — Он же, как я поняла, и в карцер в тот раз попал именно за отказ в этом участвовать.

— Знаешь, думаю, он прав. Ему там ничего не грозит. Раненая гордость не гноится. А вот то, что я увидела про этого Вульфрика…

Ренита, округляя глаза, поведала Гайе случившееся в сполиарии:

— Я первый раз за несколько лет охрану вызывала. И теперь он тут, ему отвели комнату в гостевых покоях. И я должна еще ходить ему перевязки делать. Вот уж удружил Таранис, — она совершенно сокрушенно бросила руки вниз.

— Надсмотрщика бери с собой.

— Придется, — вздохнула Ренита. — Ну что, я Марса соберу?

— Он-то согласен? Может, ему тут лучше?

— Зато мне хуже. Они тут слоями уже лежат.


Марс обрадовался новостям несказанно:

— Надо же, не иначе, как птичка какая на Олимп мои мольбы донесла. Есть новости. Их надо передать.

— Что делать будем?

— Может, доверимся этой врачихе? Ты сама говоришь, что она неплохая.

— Неплохая врач и неплохая, как выяснилось, подруга. А отправить ее к командиру?!

— Она же в город ходит.

— А сможет ли сейчас? У нее же там работы по горло.

— Вот под предлогом покупки редкого снадобья и отпроситься, — у Марса всегда все было просто.

— Давай ты мне сейчас по дороге, пока я тебя веду, все и изложи. А ты не торопись, давай, ковыляй как следует. Можешь на мне повиснуть.

Это Марса устроило абсолютно, и он обнял Гайю целиком, делая вид, что ему идти невероятно трудно и он нуждается в опоре.


…Гайя увидела, как уводили Рагнара — и едва узнала его. Его мышцы, натертые ароматным маслом, блестели в свете факела, а зеленые глаза казались огромными из-за нанесенных вокруг них черной краски. Свежий шрам на правой руке был скрыт высоким серебряным наручем, частично закрывшим и татуировку, сделав ее еще загадочнее — она начиналась на кончиках пальцев, пряталась в футляре наруча и возле локтя вырывалась оттуда совсем густым и причудливым узором, постепенно растворявшимся на плече. Густые прямые волосы северянина были подвиты в легкие локоны и присыпаны блестящей пудрой по последней римской моде.

А вот его глаза потрясли ее до глубины души — он увидел ее и на мгновение они стали прежними, обдали ее теплом майской листвы. Но, едва она успела ему улыбнуться благодарной и виноватой улыбкой, как глаза его потухли, отвлекшись на окрик ланисты.

Она остановилась — раньше за нее таким образом никто не вступался. Да, конечно, где-то промелькивало у ребят желание помочь, чуть облегчить тяжелую солдатскую участь — но особо и не в чем было. Она же не могла отдать тому же Марсу свой щит или положенную ей поклажу — а вдруг им с ходу в бой, и у него, уставшего за двоих, не хватит сил? То же самое и с разъездами, нарядами, караулами и прочими прелестями службы. Здесь в тренировках тоже поблажек не было.


…Гайя вспомнила, как трудно вживалась в новое подразделение, оказавшись в преторианской гвардии. Отобранные сквозь мелкое сито, соответствующие высоким требованиям личной гвардии императора не только по происхождению, но и по внешним данным — они не сразу смогли привыкнуть к мысли, что одним из них окажется женщина. Воины прекрасно понимали, что боевые заслуги Гайи вполне соответствуют истине — она же не одна перешла сюда, и префект, которого знали и уважали далеко за пределами его легиона, был тому порукой. Но подчиниться центуриону-женщине даже на плацу для многих стало невыполнимой задачей.

Все встало на свои места только тогда, когда окончательно сформировалась когорта спекулаторум — выполнявшая любые задания по личному распоряжению императора и все то, что находил нужным ее префект для благополучия Римской империи.

Их когорта была намного меньше, чем основная и, наверное, ее следовало бы назвать манипулом, если не полуманипулом — их было чуть больше двухсот, но зато все не ниже декуриона, а центурионов было столько, что если бы каждому набрали бы по центурии, получился бы легион. Идея принадлежала еще Марку Антонию, но у него когорта спекулаторум занималась обычной разведкой, могла и разведку боем провести. А Октавиан задумал такое подразделение, которое могло бы взять под свое крыло все то, с чем не справятся не только вигилы и урбанарии, но и преторианцы, больше готовые разгонять бесконечные бунты, которые жители города и всей остальной Империи были готовы поднимать по любому поводу. Выборы местных эдилов, падение уровня воды в водопроводе и задержка с раздачей бесплатного хлеба — все мгновенно приводило к опрокидыванию повозок и лавок из ближайших термополий, в ход шли факелы…

Урбанарии и преторианцы ценой своих разбитых голов, забрасываемые камнями и гнилой дрянью, водворяли зыбкий порядок; вигилы, тоже под градом камней и брани, тушили возникшие пожары, а власти устраивали очередные гладиаторские игры — там народ мог выплеснуть свою клокочущую ярость, вызванную не столько тяжелой жизнью, сколько беспробудной душевной ленью.

— Но ведь кто-то бросает первое слово? — вопрошал сам себя и своих подчиненных риторическим вопросом префект когорты спекулаторум. — И мы не должны допустить, чтобы это слово прозвучало, чтобы оно упало в предназначенные уши.


И вот тут Гайя оказалась на своем месте. С ней рядом был Марс, и они радостно принялись передавать новым товарищам все то, что прочувствовали на своей шкуре за годы войны, которая шла не только и не столько на полях сражений, но и во время сложных переговоров, и на каждой болотной тропинке.

Дни проходили в бесконечных тренировках, где и Гайе с Марсом пришлось многому научиться — одно дело леса и болота, а другое дело виллы патрициев и подземная канализация Рима. Заодно она сумела показать всей когорте, что знает и умеет не меньше их, и что не придется в схватке с поганцами думать, как ее уберечь и спасти.

И вот все, так хорошо начавшись, оборвалось этим безумным заданием. Девушка вздохнула с болью — она понимала, какого ужаса избежала сегодня. К гибели или ранам она была готова. Но оказаться в лапах этого чудом вырвавшегося на поверхность варвара, в душе так и оставшегося варваром… И все же ей смутно казалось, что где-то она его видела… Он германец, значит, там и видела. Но вот где? Все эти германские вожди были до глаз заросшими бородой и завернуты в шкуры — где уж там разглядеть. И глаза у них похожи друг на друга — голубой лед и черная ярость.


Голова раскалывалась, и чем ближе к ночи, тем сильнее. Она и так мучилась головной болью, когда над Римом начинали заходить с Тибра и со стороны Остии влажные низкие тучи — после того случая на тропе, когда она попала в засаду. А ту еще и Вульфрик постарался. Гайя проклинала Вульфрика, так засевшего ей в мозг.

Добравшись до камеры, она уже по привычке поверила лоб Марса — мужчина спокойно спал. Зато не спалось ей — волосы как будто тянули назад, усиливая головную боль. Она расплела косу, расчесалась, попробовала лечь с распущенными волосами, но ей казалось, что они лезут в рот Марсу, норовят запутаться за его шею, она откинула снова спутавшуюся гриву назад. Встала осторожно, чтобы не потревожить спящего Марса и снова расчесалась, заколов волосы своими любимыми шпильками, переданными командиром. Теплые деревянные палочки успокоили еще и своей надежностью — при желании они без особых усилий превращались в грозное оружие, потому что их веретенообразные окончания были заточены острее меча.

Она легла на живот, чтобы не упираться затылком в твердые шпильки, и снова попыталась заснуть. Сон получался спутанным и рваным. Проснувшись в очередной раз, она увидела полубрезжущий в окошко под потолком рассвет.

Гайя тихонько сдвинула с груди руку так и не проснувшегося Марса и выскользнула из-под плаща, которым они оба были укрыты.

Она миновала, стараясь никого не потревожить шагами и ступая абсолютно беззвучно, длинный коридор, куда выходили лишенные дверей проемы камер других гладиаторов, и вышла во двор, освещенный только тускло светившимся над Тибром небом. Девушка не успела вдохнуть полной грудью прохладный ночной воздух, как услышала какую-то возню в соседнем дворике, куда выходили валентрудий и другие службы и через который тоже можно было по длинному портику пройти к главному зданию, где располагался ланиста.

Ей послышался женский вскрик, и она сорвалась с места, по-прежнему стараясь не шуметь.

Когда Гайя выбежала на небольшое пространство, окруженное со всех сторон стенами зданий, ее взору предстала дикая картина. Четверо вооруженных мужчин, зажав рот отчаянно сопротивляющейся женщины, разорвали на ней одежду и опрокинули на плиты двора.

— Хоть ты нам скрасишь бессмысленную вылазку. Раз уж твоего хозяина не оказалось. Заплатишь за него, — хохотнул зло и весело один из мужчин, приподнимая панцирь и развязывая сублигакулюм.

Женщина забилась в руках остальных — совершенно безнадежно. Это Гайя определила мгновенно — незнакомцы были весьма неплохого сложения и солидно вооружены. Звать охрану было тоже бессмысленно — за это время мужчины запросто бы закололи мечами бы женщину. Гайя не могла рассмотреть, кого именно схватили непрошенные гости, которые, судя по их словам, шли убивать ланисту, и это вполне логично соответствовало тому, что рассказал ей Марс. Ланиста совершил что-то такое, за что теперь должен расплачиваться. И эта суета вокруг Вульфрика и его внезапное появление в Лудус магнус — тоже настораживали.

— Эй! — окликнула мужчин Гайя, выхватывая обеими руками шпильки из волос.

Те обернулись — и той доли мгновения, которую они приходили в себя, встретив в ночном лудусе полуобнаженную, в одном коротком хитоне, с распущенными по плечам светлыми волосами девушку, Гайе хватило, чтобы выбить ногой меч у одного, оставившего женщину в руках своих товарищей, и бросившегося ей наперерез. Но до этого она извернулась и вбила шпильку вертикально за ключицу тому, который трясущимися от предвкушения удовольствия руками распутывал сублигакулюм. Он так и рухнул на землю с обнаженными гениталиями, мгновенно сникшими до состояния жалкой тряпки.

Второй, лишившись меча, попытался отразить ее занесенную для удара левую руку, сжимающую двузубую шпильку, но она правой ударила его по горлу. Мужчина захрипел и рухнул на колени, наваливаясь всем весом на заточенные острия, уходящие все глубже в его сонную артерию. Меч не успел звякнуть по камням, как оказался в ее освободившихся руках. Выхватывать у второго трупа из ножен было некогда, и она ринулась в атаку на двоих, тоже успевших обнажить мечи. На ее счастье, у мужчин не оказалось щитов — очевидно, проникать на огороженную и охраняемую территорию лудуса с полным комплектом вооружения было сложно.

Врубаясь в их слаженную защиту, она успела заметить, что истерзанную и полураздетую женщину насильники отшвырнули как тряпичную куклу, и у той достало сил откатиться, отползти за водоразборный колодец, выступающий из стены.

Одной проблемой у Гайи оказалось меньше — раз жива, то после разобраться можно будет, да и Ренита поможет. Сейчас было важно остановить этих двоих, а заодно понять, как они оказались здесь, если даже Марс не нашел разумного пути незаметно попасть в город и обратно, а Терамису пришлось просить наставника купить в городе тот бутон, который после долго стоял на рабочем столе Рениты среди свитков египетских и греческих пергаментов, которые она регулярно брала в Палатинской библиотеке.

Она, отбросив все красивые приемы, которые с радостью демонстрировала на арене, билась так, как в настоящем бою, когда где-нибудь на лесной тропе разведдозор сталкивался с местными разбойниками — выжить, уничтожив как можно больше поганцев, мешающих водворению простого и понятного римского порядка на их диких территориях. Два удара — и ее меч провалился в живот одного из мужчин, найдя лазейку внизу, под раскрывающимися полосами панциря. Удар был смертелен, и она это знала. А вот одного решила все же оставить — и, подхватив второй меч, крест-накрест ударила под колени, дошвырнув покачнувшегося воина жестким ударом по уже подрубленным ногам. Резко перевернула упавшее тело спиной вверх, сжав ему мышцу на спине у плеча так, что взрослый крепкий мужчина едва не начал грызть камень.

— Кто? — она навалилась сверху, заламывая ему руку назад и не обращая внимания, что его кровь, расплывающаяся по покрытым пылью плитам, пропитывает ее хитон и пачкает обнаженные ноги.

Мужчина молчал, несмотря на приставленный к горлу меч.

Она уточнила вопрос:

— Кто послал?

Молчание и хриплый стон.

— Кто впустил? — она перевела меч с горла на гениталии, чуть отстранив свое бедро в сторону.

— Вульфрик.

— Уже лучше. Так кто послал?

Пленник молчал, и когда она поднажала мечом, чуствуя, как поддается кожа, он прошипел:

— Меня убьют, если скажу. Замучают и убьют.

— Я тоже убью.

— Ты мучить не будешь.

Она с коротким смешком перевернула его на спину, посмотрела в глаза и улыбнулась:

— А ты уверен в этом?!

Мужчина заколебался, глядя в ее безжалостные и уверенные глаза. Она опустила мет и уколола острием чуть снизу. И он заговорил. Назвал имя посредника, того, кто с ланистой встречался, и сказал, где их наняли и где можно будет его найти.

Этого было достаточно, и она, удостоверившись, что большего и сам наемник не знает, хладнокровно перерезала ему глотку.


Ренита медленно приходила в себя. Холод камня и близкое журчание воды отрезвило ее голову и заставило приподняться. Она с трудом прочувствовала свое тело и поняла, что кроме нескольких синяков, ничего и не повреждено. Даже между ног все было сухо, что успокоило ее окончательно, потому что прежде чем потерять сознание от страха и боли, она ощутила грубые руки, врезающиеся в ее болезненно реагирующу плоть, никогда не встречавшую подобного.

Она приподнялась на локте, еще крепче прижимаясь спиной к стене и пытаясь понять происходящее. Все случилось так внезапно… Она вышла из валентрудия, удостоверившись, что все раненые, включая Тараниса, спят. Перед уходом она еще постояла над постелью кельта, полюбовалась его резкими и мужественными чертами лица, которые не портила даже странная вязь синего узора. Поправила пряди разметавшихся черных волос, которые она сама осторожно промыла теплой водой в тазу, чтобы не беспокоить его перемещениями — ей было важно, чтобы он спал, пока действует крепкое снотворное.

Подхватив корзинку с необходимым, Ренита отправилась проведать велита, которого тоже отправила в камеру, а затем, скрепя сердце, решила заглянуть к Вульфрику. Идти туда одной не хотелось, и она по совету Гайи решила зайти в караульное помещение, позвать с собой дежурного надсмотрщика. А по дороге столкнулась с четырьмя мужчинами, пробирающимися через двор.

Сначала она, погруженная в свои мысли, приняла их за охранников, стоящих на внешних воротах лудуса — ее ввели в заблуждение силуэты в обычных армейских панцирях и с короткими мечами в руках. И сообразила, что охране незачем бродить именно так по ночному лудусу, она слишком поздно, когда уже пошла к ним навстречу:

— Доблестные воины, могу попросить вас об одолжении… — она осеклась, увидев незнакомые лица и отсутствие каких-либо обозначений на грудной части доспехов. Это совсем сбило ее с толку, так как на воротах стояли обычно наряды урбанариев. Поэтому лиц она могла и не запомнить — мало ли кого распишут в наряд на охрану лудуса, но уж эмблемы снять никто с них не мог.

А дальше произошло жуткое — ее схватили за волосы, сорвав покрывало, закрыли рот, чтобы она не могла кричать. Мужчины пытались выяснить, где ланиста, спрашивали что-то еще — но она была так напугана, что вообще потеряла здравый смысл и способность говорить, только билась в их руках с одной мыслью. Ей было безумно страшно, что вот сейчас, на этих пыльных и холодных камнях и произойдет все то, о чем она предупреждала Гайю и чего боялась всю жизнь. И мать пугала ее стыдом и болью того, что лишь избранным посылает Афродита в качестве подарка, и как врач, она знала, что произойдет с ее телом, как огромный чужеродный орган будет разрывать ее плоть, врезаясь в глубину ее естества, заставляя через десять лунных месяцев снова испытать еще более мучительную боль — в родах…


Ренита лежала на камнях, отползая к стене все дальше, хотя и некуда было — она уже вжалась в камень. И думала о том, чтобы Гайя, которую она узнала, уцелела бы в этой схватке. Она понимала, что кричать сейчас — только отвлечь свою защитницу. Если охрана и надсмотрщик не среагировали за все те мгновения, которые длилась ее возня с насильниками и схватка с ними Гайи — значит, они или мертвы, или пьяны, потому что празднуют благополучное и выгодное завершение сегодняшних игр.

Она удивилась циничности промелькнувшей мысли — если Гайю тяжело ранят, она просто не сможет сама дотащить ее до валентрудия…

Но вот Гайя, о чем-то пошептавшись с последним оставшимся в живых мучжиной, скрученным ею так, что он не мог пошевелиться, резко и коротко резанула его по горлу, приподнявшись над ним на коленях и приподняв его за волосы.

Покончив с непрошенными гостями и выдернув из трупов свои шпильки, Гайя подскочила к ней, принимая по-прежнему съежившуюся и дрожащую, забившуюся в темный угол за водоразборник:

— Ты кто еще тут?

А в ответ раздалось уже привычное:

— Ты не ранена?

— Ренита?! Как ты вообще тут оказалась?

— На обход пошла…

— Вставай!

— Не могу…

— Что с тобой? Ты-то сама цела? — Гайя наспех ощупала руки и ноги не переставшей трястись Рениты. — Вроде цела.

Та кивнула:

— Но не могу… Сил нет…

— Эх, — сокрушенно вздохнула Гайя, подхватывая ее на руки.

Разорванные вконец тряпки соскользнули, и на руках у Гайи оказалось совершенно голое, худое и легкое женское тело, жалкое в своей безвольности. Она прикинула, куда же ее нести — даже в валентрудии придется пронести ее, голую, мимо мужчин, которые наверняка проснутся от звука открываемой двери.

Она прикинула, надо ли закричать и вызвать охрану — все произошедшее скрыть было бы невозможно. Окровавленные шпильки она так и держала с ладони — их бы ополоснуть в водоразборнике, пока кровь не вьелась в плотную древесину, но руки были заняты Ренитой.

И вдруг еще одни быстрые шаги — блеснуло в поднимающихся проблесках рассвета, наступающего неумолимо с каждым мгновением, еще одно обнаженное тело, пересеченное у плеч белыми полосами.

— Таранис? — окликнула она кельта, узнав сразу по развевающимся длинным черным волосам.

Он подскочил к ней, внимательно глядя на ее окровавленный хитон и заляпанные кровью ноги до бедер:

— Цела? Обе целы? Ренита, милая! Как ты?

Он подхватил женщину из рук Гайи и прижал к себе. И вот тут загрохотали кальцеи охраны…

Выметнувшиеся из-за угла охранники и надсмотрщик остановились как вкопанные — и было от чего. Четыре трупа, окровавленная рыжая гладиаторша и две голые фигуры, достойные статуи на фронтоне храма Афродиты…


Разбирательства длились долго — потому что охрана действительно прозевала все на свете, обрадовавшись отсутсвию ланисты. И все создавшиеся проблемы свалились на плечи поднятого из кровати помощника — он явился босой и всклокоченный, долго ругался с надсмотрщиком и принюхивался к нему.

Наконец, распорядился трупы сложить в кучу на рогожу у стены и накрыть рогожей, а двор вокруг вымыть, чтобы не осталось никаких следов.

— Наверное, надо вызвать урбанариев, — робко предложил надсмотрщик.

— Да? А это кто?! — гневно указал на перепуганных и смущенных охранников помощник ланисты. — Фавны?!

— Ну, тогда преторианцев.

Гайя подумала, что это самая здравая идея во всей истории и понадеялась, что так и будет, а там уж сообразят прислать ее ребят. И когда будут снимать показания, она сумеет заодно и передать ценные сведения, которы наваливались, как клубок пыли на сонный кусок упавшего фрукта.

Но помощник ланисты, вопреки всякому здравому смыслу, начал вкрадчиво выговаривать охране:

— Конечно. Спекулаториев. Вот они и обрадуются тому, что вы тут напились на смене. Так что давайте, ребята, разбираться сами. Отвезем в Эсквилинские ямы.

— А патруль? — уныло протянул надсмотрщик, которому и предстояло сопровождать скорбный груз.

— А что патруль? Так и скажем, что наши после боев померли. А эта голозадая, — он кивнул в ту сторону, куда Таранис унес Рениту. — Эта нам и подпишет все документы.

— А если не подпишет? — опять тянул свое надсмотрщик. — Ты ж ее знаешь, ей как вожжа под хвост попадет.

— Тогда весь лудус будет знать, что она тут голышом бегала. Тряпки-то ее вот, валяются. Вывесим на кухне. Или вообще на чучело тренировочное наденем.

— А рыжая?! — спохватился надсмотрщик, оглядываясь на Гайю, стоящую со скрещенными на груди руками, прислонясь к стене у водоразборника, которым уже воспользовалась сполна, не обращая внимания на мужчин.

— Эй, рыжая, — окликнул девушку помощник ланисты. — Что-нибудь тебе говорил хоть один из этих, пока ты их убивала?

— Вот и ответ, — улыбнулась Гайя своей обезоруживающей улыбкой, предназначенной для таких случаев. — Я их убивала, а не вела философские диспуты.

— А эта мышь чесночная?

— Мышь тряслась и рыдала, — бестрепетно сказала правду Гайя. — Она сама себя не слышала от страха. Думаю, она и не вспомнит ничего утром, кроме кромешного ужаса.

— Хорошо, — протянул помощник ланисты. — Тогда ты на место, в камеру, и попробуй не встать на подъеме. И язык свой прикуси, а то лишишься. Для фехтования он не нужен. А вы живо вывозите трупаки.


Гайя успела пробраться к Рените только после утренней тренировки, как была, даже не тратя время на умывание, кое-как стряхнув песок, налипший на потное напряженное тело. Врач, бледная, с ввалившимися красными глазами, сосредоточенно растирала что-то в небольшой мраморной ступке.

— Как ты? — тихонько спросила Гайя.

— Все хорошо, — бесцветным голосом ответила Ренита.

— Таранис как?

— Сорвал. Все швы до единого.

— Что можно сделать?

— Ничего. Заживет, но дольше и хуже. Кстати, твои же слова. Помнишь?

Гайя кивнула — с этих слов и началось их знакомство, непонятно как переросшее в дружбу.

— Как он все же услышал?

— Не знаю. Не говорит.

— А ты спрашивала?

— Да. Он понял, что я дала ему оглушающий отвар. И обиделся. По его мнению, мужчина должен встречать боль с открытыми глазами.

— Он прав. Я бы тоже обиделась. Это тебе так, на будущее.

— Знаешь, давай до такого будущего не доводить. Будь осторожнее.

— Хорошо. Но зачем ты это сделала? Он так плох был?

— Нет. Он сцепился с этим Вульфриком, — и тут Ренита расплакалась, прижавшись к груди Гайи, не обращая внимание, что ее туника пропитана потом до последней ниточки. — Понимаешь, я жизнь прожила, все двадцать семь лет, ни один мужчина на меня не глянул. А тут днем Вульфрик, ночью эти. И Таранис…

— Ну а Таранис-то чем не угодил? Вот он как тебя любит!

— И видел меня в таком виде…

— Он был не в лучшем.

— Он мужчина.

— А ты красивая женщина. И уверяю, надсмотрщик и помощник ланисты будут молчать. Иначе им придется и о своих решениях этой ночи отчитаться. Знаешь, как говорят: «Сказал А, скажи и Б».

— Правда?

— Правда. А вот у меня к тебе будет огромная просьба. Ты не обязана. Но от этого зависит жизнь не только ланисты, но, боюсь, и моя. И что хуже.

— И что я могу? — отшатнулась от нее в испуге Ренита, количество событий в жизни которой явно превысило ее возможности понимания.

— Ты же префекта когорты спекулаторум себе представляешь?

— Тот стареющий ветеран, который купил твою ночь, а затем прислал подарки?

— Да. Сможешь его найти?

— Пойти туда? Да куда мне? Я не пройду через охрану преторианского лагеря. Кто я, жалкая рабыня-врач. Таких полно, правда, греки в основном, врачующие большие семейства патрициев.

— Тебе не надо туда идти. Ты же по городу в остальные места ходишь?

— В Субуру, в лавки со снадобьями и полотном. И в библиотеку. Ну и в храм Эскулапа. Но это же все знают. И это понятно все. Я туда годами хожу.

— Вот. А район у Дубовых ворот ты себе представляешь? За Большой Пыльной дорогой?

— Да.

— Сможешь оказаться там до часа первого факела?

— Поздновато…

— Хорошо. Завтра утром на хораприме?

— Это ж встать до рассвета! Я и так полусплю сейчас. И охрана страшно удивится.

— А когда ты обычно ходишь в город?

— В обед. Обычно это тихий момент, пока тренировок нет и никому нос не разнесут.

— Хорошо. Давай попробуем. Будь там в полдень. Он иногда приезжает домой обедать, если нет особых дел.

— А если не приедет?

— Тогда повторим.

— Гайя, ну во что ты меня втягиваешь, — простонала Ренита, стряхивая с пестика зелено-бурую массу размятой травы на кусок полотна.

— Ни во что. Уж префект наш тебя точно не обидит.

— Наш??! — отступила еще на шаг Ренита.

Гайя удержала ее за запястье и прикрыла глаза в знак согласия.

— Ты… Ты?! — не нашла слов Ренита, и в ее глазах страх заменялся восхищением. — А ты меня драться научишь?

— Конечно. Давно пора. И Таранис не откажется.

— Я его стесняюсь. Боюсь быть неуклюжей и смешной. С тобой проще. Но ты же не захочешь со мной путаться… Тебе некогда…

— Брось. Я сама решаю, что мне надо и что интересно. Ну, конечно, помимо службы.

— Так что я должна сделать?

— Подойдешь к нему. Охрану его не бойся, парни нормальные, зря не бросятся. Ты ж без оружия?

— Естественно.

— Вот. Подойдешь и скажешь, ну или крикнешь: «Хельхейма».

— Это что? — подозрительно уточнила Ренита.

— Мое прозвище на войне. Варвары обозвали. На их языке это означает «повелительница мира мертвых». Сокращенно Хель.

— Интересно. Тебя и на арене прозвали «Невеста смерти».

— Везет мне… А дальше расскажешь вот что, — и Гайя в максимально простых фразах пересказала врачу то, что обязательно должно попасть в уши префекта. — Повтори?

Ренита повторила без запинки:

— Я же запоминаю рецепты…

— Умница. Я на тебя надеюсь.

— Сейчас, закончу с перевязками, и пойду.

— Кстати, Рагнар не возвращался? В смысле через валентрудий?

— Нет, — покачала головой Ренита, и на ее лицо снова набежала тень.

Гайе пора было возвращаться на тренировку, и они расстались.


Рените было безумно страшно. Город не пугал — пугали обстоятельства. Ей казалось, что все, начиная от вопящего ослика и до вопящей тем же тембром торговки в термополии на углу Длинной улицы, смотрят на нее. Она еще плотнее завернулась в свое грубое одеяние, которому даже название придумать было бы сложно — это даже столой и паллием назвать нельзя. Причем одно из ее платьев оказалось разорвано в ночной потасовке и выброшено наводившими порядок во внутреннем дворике рабами под предводительством дежурного надсмотрщика.

«Странно, мне даже не дали взглянуть на трупы. Их же положено проверять каленым железом…»- подумала Ренита и успокоилась, потому что шипение и вонь горелой плоти ей так и не стали привычны, к тому же, чтоб накалить железный прут, надо было ждать прихода на работу кузнеца, который был вольноотпущенником и жил в инсуле за Бычьим рынком. Очевидно, помощник ланисты счел это утомительным. Как бы то ни было, Требоний заглянул к ней в валентрудий, когда она уже успела смыть со своего тела чужие прикосновения, завернуться в чистый хитон и заново обрабатывала грудь Тараниса:

— Подпиши.

Она мельком скользнула по списку из четырех ни о чем ей не говорящих имен и поставила свою подпись, скребнув остро отточенным стилом по буковому основанию кодикиллуса.

— Что это? — спросил Таранис, когда помощник ланисты вышел спешным шагом.

— Засвидетельствовала смерть. Гладиаторов, умерших от ран после боев.

— Разве кто-то умер? — он обвел взглядом спящих собратьев по несчастью.

— Это те, кого убила Гайя, — и она вкратце пересказала Терамису то, что произошло этой ночью до того момента, как он выскочил голый во двор и увидел ее на руках у Гайи.

— Гайя, конечно, воин великолепный, — кельт еле заметно сморщил нос от боли, воспользовавшись тем, что Ренита в этот момент смотрела не на него, а в плошку с растертой травой. — Но вот тебе не следовало одной ходить по ночам.

— Да? — устало переспросила Ренита. — Я живу в этом лудусе и даже не стала особо протестовать против некоторых изменений в своем статусе, именно потому, что здесь мне спокойно. И находясь среди мужчин, я для них не видима.

— А для меня? — он осторожно прикоснулся пальцами к ее подбородку, поднимая ее лицо с своему.

Она отстранилась, пожав плечами и нарочито нахмурившись:

— Подожди, не отвлекай. Тут и так… Вот зачем ты меня на руках таскал? Заново зашивать… и не понятно, за что цепляться иглой.

— Не шей. Или нет, цепляйся, как ты выражаешься, лишь бы чувствовать твои руки на груди.

Она посмотрела на него изумленно:

— Вообще-то я не ласкаю…

— Тебе так кажется. И не зачем было одурманивать меня там, в амфитеатре, — постепенно в его голосе послышались жесткие нотки.

— Для твоего же блага, — она напряглась, и он почувствовал это.

— Какого?! Заставила меня ощутить себя мешком с отрубями?! Ты понимаешь, что мне больно не сейчас, даже если бы ты начала через эту дырку ребра вынимать по одному! Мне больно, что я не смог тебя защитить! Гайе честь и хвала, но она там оказалась случайно!

— Ты бы тоже не пошел бы со мной на обход. Просто потому, что тебе там нечего делать. Я не таскаю за собой пациентов, тем более по ночам, — Ренита понимала, что опять начала грубить Таранису, как привыкла годами делать это с каждым, кто пытался хоть как-то проникнуть к ее внутреннему миру.

Он сделал вид, что не заметил ее резкости — понимал, что пришлось пережить женщине меньше часа назад.

— Я услышал бы. И услышал бы раньше, чем сквозь твой дурман. И все могло бы сложиться по-другому. Тебя бы не тронули бы.

— Да? У Гайи оказалось с собой какое-то оружие. Не понимаю, что, но какие-то то ли заколки, то ли веретена… Я видела, как она их вытаскивала после боя у трупов из шей, — одними губами, чтоб не выдать подругу, сказала она кельту, наклонившись к самому его уху, затягивая бинт на его груди, и прибавила громче и снова со сварливыми интонациями. — А ты с чем? И в таком состоянии? Слег бы там раньше меня.

Он вздрогнул от возникшей перед глазами картины издевательств наемников над Ренитой, которые могли бы происходить перед его угасающим взором, и он бы корчился бы на этих же камнях, не в силах ей помочь. «Да, Гайя, ты оказалась там вовремя, и я твой должник», — подумал мужчина, а вслух лишь произнес:

— Милая моя, ты не представляешь, как ты мне дорога… Ты это единственное, что у меня есть в этом мире. Моя родина растоптана Римом, моя честь военного вождя тоже, раз уж я попал в плен. А ты… Ты вернула смысл жизни.

— Да? — похоже, у Рениты закончились слова, но тон стал теплее.

— Да. Я ведь не собирался возвращаться назад с той свадьбы. И нарочно поддался Марсу, решив, что он легко убьет меня. Хотя бы потому, что не знает.

Вот тут остолбенела Ренита… И не нашлась, что сказать, лишь мягко уложила его на постель:

— Спи. Я не буду больше давать тебе снотворное, спи сам. Если не сможешь, то скажи. Тогда дам.

Он поймал ее руку и поцеловал:

— Не волнуйся. Засну. Ты бы поспала.

— У меня много работы…

…Она задумалась, снова повторяя его слова про себя, а руки растирали в ступке новую порцию лекарства — скоро должны были проснуться остальные. А после забежала Гайя и тоже озадачила.


И вот Ренита у ворот жилого дома в сравнительно новом квартале, начавшем застраиваться только при Октавиане — еще при Цезаре здесь были только каменоломни с розовой пуццоланой, что и дало название Пыльной улице: по ней возили на стройки повозки с этим ценным сырьем.

Сейчас каменоломни были практически выработаны и дали пристанище одной из городских тюрем — в помощь Маммертинской, не справлявшейся с тем урожаем, который ежедневно и еженощно пожинали урбанарии и вигилы. Префект вигилов отличался особенной принципиальностью, и отправлял в кандалы не только тех, кто стал причиной крупного пожара, но и тех, кто сделал все для того, чтобы пожар произошел, и только вмешательство патруля вигилов сумело предотвратить жуткое событие, когда рушатся в огненную гору семь этажей инсулы, погребая под смесью досок и штукатурки спящих жителей. Не дремали и урбанарии, вылавливая из перепутанных арочных ходов подземной канализации сомнительных личностей, сбивающихся в стаи, делающие небезопасным передвижение по ночному городу.

Район, который облюбовали аристократы, возвысившиеся при Октавиане, в том числе и те, кто не имел родовой недвижимости в городе, охранялся, как заметила Ренита, весьма неплохо. Она встретила патруль вигилов, шагавший с неизменными кожаными ведрами и топориками, посматривая по сторонам, особенно туда, откуда тянулся запах пригоревшего жира из окон домов, мелких забегаловок и открытых прилавков термополий. Попались ей и урбанарии, с непроницанемыми лицами стоявшие на перекрестке, останавливая повозки торговцев, пытающиеся проехать, не взирая на запрет, до заката.

Немолодой легионер, судя по всему, переведенный в когорту урбанариев из маршевого легиона из уважения к сединам и заслугам, устало втолковывал горячащемуся сирийцу:

— Понимаю, что фрукты на солнце поплывут. Но где-то они же были? Ты ж в ворота не сейчас прошел? Нет. Значит, было время подумать, где прохлаждать товар. А у меня предписание. Нет, не пропущу…

Ренита, высматривая нужный ей дом и пытаясь сориентироваться — не пропустила ли она префекта спекулаториев — невольно слушала этот разговор и думала, на чьей же она стороне?

Сириец, мелкий по сравнению с плечистым ветераном и еще более крепким его молодым помощником, размахивал руками, заискивающе заглядывал в лица легионеров и, наконец, попытался предложить им деньги. И тут Ренита поняла, что не она одна наблюдает за сценой на перекрестке — от стены здания совершенно незаметно отделились двое в простых туниках, ловко облегающих сильные тренированные тела. Их короткие стрижки выдавали в них военных, хотя ни доспехов, ни оружия, кроме обычных коротких мечей на простых кожаных перевязях, у мужчин не было.

Они спокойно и зашли с двух сторон и выразительно посмотрели на старшего урбанария и на сирийца. Ветеран, не дрогнув, встретил взгляд, а сириец закрутился так, как будто хотел уползти в решетку канализации, выходившую в боковую сторону.

Один из спекулаториев — а Ренита инстинктивно почувствовала, что это были они — быстро и цепко схватил сирийца так, что прохожие и не увидели ничего, кроме беседы нескольких мужчин с патрулем урбанариев, и лишь Ренита, как врач, поняла, что сириец сейчас если закричит от безумной боли в запястье, то уж точно не двинется с места даже ухо почесать.

«И вот что, мне сейчас подойти к ним и поинтересоваться, где их префект?» — подумала она с невольной усмешкой.

На ее счастье, вся эта компания, кроме ослика с тележкой, оставшихся под охраной младшего из урбанариев, удалилась, не производя лишнего шума. Причем спекулатории успели несколькими отточенными движениями проверить тележку с фруктами, безошибочно выудив из-под груды румяных мелких яблок небольшой кувшинчик, закрытый воском.

Ренита уже собралась было уходить — не стоять же ей полдня вот так у лавки с благовониями, где она даже купила после некоторого размышления можжевеловые ягоды, которые клала в одну из своих настоек. Ворота раскрылись, и на улицу выехала небольшая кавалькада из трех всадников на крупных белых конях. Префекта она узнала безошибочно — и Гайя рассказала подробно, и возраст не оставлял сомнений, достаточно было сравнить встадинка по середине и его спутников, неуловимо похожих на мужчин, только что задержавших сирийского торговца, не понятно чем собиравшегося торговать — яблоками или содержимым таинственного кувшинчика.

Она решительно шагнула вперед, уворачиваясь от широкой груди переднего коня:

— Хельхейма! Меня послала Хельхейма!

Префект услышал и дал знак охране остановиться и приотстать — а они уже едва не оттеснили женщину к краю тротуара, она успела ощутить спиной шершавый и горячий камень здания лавки и заметить, как испуганно спрятался в дверях торговец, только что так внимательно и заботливо выбиравший вместе с ней сорта сушеных ягод.

— Ты из лудуса? — он наклонился к ней совсем близко, и она невольно удивилась гибкости его немолодого тела.

Женщина кивнула, и префект прищурился:

— Что она велела передать?

Ренита подробно изложила то, что попросила запомнить Гайя, а от себя прибавила еще неизвестно зачем про свои ночные приключения и роль Гайи в них.

— Хм, — префект выпрямился в седле. — Даже не удивлен. Удивляет больше, как она решилась тебе рассказать практически все? Вы так дружны?

— Я римлянка, — и Ренита выпрямила спину впервые за несколько лет, пошедших с тех пор, как однажды утром невесть откуда взявшийся новый владелец лудуса зачитал ей документ, в котором она, происходящая из старой всаднической семьи, числилась его говорящей собственностью. И она, снова повинуясь порыву, назвала свой номен, глядя в эти уверенные и вселяющие надежду умные глаза.

Префект уважительно присвистнул и назвал несколько ее дальних родственников, успевших покрыть себя славой во славу Рима еще при Гае Марии. Она кивнула.

— Спасибо, — он сдержанно поблагодарил ее. — Передай Хель, чтобы прислала следующие сведения через два дня, надеюсь, мы сможем ее чем-то порадовать. Жду тебя. И еще… Передай ей, чтоб береглась там.

— Передам. И постараюсь помочь, если что…

— Надеюсь. — он тронул коленями коня, и приученное животное начало мерное движение.


Через два дня Ренита снова оказалась на перекрестке. Зашла в лавку благовоний, мило улыбнулась хозяину:

— Купила третьего дня у тебя можжевеловые ягоды и не разочаровалась. А пчелиная перга есть?

Торговец обрадовался, взвешивая на небольших весах дорогой товар:

— Вот ты женщина с понятием. Я же вижу, как выбираешь товар. Врач?

— Угадал, — она весело согласилась, потому что это было самое естественно оправдание частых посещений этой лавки. — А у тебя в лавке настолько качественный товар, что мне не лень зайти сюда, чем рисковать в Субуре наткнуться на пакость с подмешанным мелом.

— Это точно, — удовлетворенно заметил торговец, упаковывая покупку в керамический горшочек. От взгляда Рениты не укрылось, что заливка горлышка оказалась запечатана похоже на то, как у виденного ею сирийского кувшинчика.

Она тряхнула головой, отгоняя лишние мысли: «Я уже дошла. Стоило завести близкое знакомство со спекулаторями, как начали мерещиться враги Империи в каждом аптекаре и фуллоне. Бред».

Ренита глянула в открытое окно лавки — не показался ли префект, которого сегодня она рассчитывала встретить возвращающимся домой на обед, а не из дома. Она специально вышла чуть раньше и не стала заходить в другие лавки — товар в этой и правда был неплох.

Ее пациенты уже не внушали опасений, как в первые дни, да и скрыться от назойливых глаз Вульфрика хотелось очень. Почему-то германец-рудиарий решил обратить свое внимание именно на невзрачную целительницу, а не ее бойкую помощницу, которая приложила все усилия, чтобы оказаться в постели Вульфрика.

Так что Ренита не особо торопилась в лудус и спокойно ждала префекта, боясь лишь того, что превратности службы оставят его сегодня без обеда, и она зря потеряет время. Но вот белые кони показались в верхней части проулка, и она поспешила распрощаться с торговцем.

Префект уже сам остановился возле нее:

— Ты покупаешь лекарства в этой лавке?

— Да. А она чем-то не хороша? Скажи, не буду. Я же людей лечу.

Префект пожал плечами:

— Я же не аптекарь. И сам в аптеки не обращаюсь, да и к врачам в лучшем случае притаскивают. Не самому же туда бегать.

Ренита улыбнулась: похожую присказку она слышала и в лудусе, причем совсем недавно — от Гайи о Марсе. Догадка ошеломила ее: «Что, и Марс?! И вовсе не разочаровавшийся в жизни он легионер, едва не запивший горькую, оказавшись не у дел? А вообще, с чего бы такой молодой и здоровый воин был бы уволен со службы? Был бы в чем виноват, вряд ли бы так уж отпустили бы пить и гулять… Конечно, его и Гайю засунули в этот лудус, сыграв на жадности ланисты!»

Она не успела додумать эту мысль, вслушиваясь в тихие слова префекта:

— Передай Хель, что мне ее порадовать нечем. Поганца не смогли задержать… Так что пусть будет готова к неожиданностям, — он задумался, понимая, что в двух словах не рассказать постороннему человеку, как предатель, которого выдал Гайе наемник, сумел сбежать от спекулаториев благодаря безумному стечению обстоятельств.


…Группа его воинов зашла в съемную комнату утром, тщательно выждав, чтобы все соседи поганца ушли по своим делам и в первую очередь — отвели детишек в грамматическую школу своего квартала. Префект не хотел рисковать невинными жизнями, понимая, что поганец добром не сдастся. Он со своими ребятами, проклиная отсутствие Гайи, легко справлявшейся с задачками такого рода, тщательно продумал, кто и как зайдет по наружной лестнице на третий этаж, кто спустится по веревке с крыши шестиэтажной инсулы. Они не учли одного — положенные в таких случая для охраны подступов к зданию урбанарии были вызваны срочно, потому что делиться с ними планами заранее префект поостерегся, и прибежали по тревоге те, кто был свободен от патрулирования. Они выслушали свою задачу, толково кивнули и отправились на свои места.

И вот тут все пошло не по плану — поганец оказался настолько отчаявшимся и отчаянным, что не кинулся с оружием на спекулаториев, к чему те были готовы полностью, а молча бросился в окно, по-летнему свободное от тяжелых дощатых ставень. Падение на римскую булыжную мостовую с такой высоты должно было закончиться как минимум вывихнутой ногой — ну разве что кроме все той же Гайи, обладавшей способностью приземляться по-кошачьи, мягко и безопасно, прыгая даже с большей высоты — с большей она разве что раскатывалась, гася инерцию, и легко вскакивала после кувырка на ноги.

То ли настолько напуганный предстоящим допросом, то ли наглотавшийся каких-то хитроумный снадобий, придающих ненадолго человеку звериную силу и полное отсутствие страха, отнимая постепенно волю и разум, не испугался предстоящей встречи с мостовой и ожидающими внизу урбанариями. И все было бы хорошо — урбанариев было достаточно, но, возбужденные промелькнувшим телом и запахами прогретых в доспехах мужских тел, проходившие мимо на прогулку молосские доги, сопровождаемые неопытным рабом, лишь недавно приставленным к этим крупным и опасным животным, бросились в гущу событий. И почему-то в качестве объектов своего внимания избрали солдат, а не ускользающего из их рук поганца. Мгновенного замешательства хватило, чтобы ситуация вышла из-под контроля. А вот дальше и вовсе начались чудеса — луки наряда урбанариев оказались без запаса стрел. Вообще. На разъяренный вопрос старшего группы спекулаториев, успевших по лестницам слететь вниз, преодолевая в два прыжка пролет, урбанарии оправдывались:

— Так мы никогда в город днем стрелы не берем! Тут же людей как скумбрий в бочке! А если в кого попадешь?!

— А какого фавна вам тогда луки? По спине злодеев бить?

— Луки? Так положено же!

Осталось только плюнуть и пуститься всеми свободными силами своей когорты на поиски человека, о котором знали имя и адрес, а вовсе не описание внешности… Задача, непосильная даже для спекулаториев.

…Конечно, Рените префект ничего подобного не сказал… Но и того, что вкратце она узнала и пересказала Гайе, вызвало у девушки искреннее негодование:

— Красавцы урбанарии! Другие бы на пса посмотрели бы так, что это у него было бы замешательство на пару мгновений!

Ренита в этот момент делала Гайе массаж — это был для них тоже самый разумный способ спокойно пообщаться, особенно после того, как Марс покинул валентрудий.

— Скажи, — наклонилась Ренита к уху Гайи, удобно устроившись на ее длинных и сильных бедрах. — А Марс твой… Он тоже?

— Это имеет значение? — Гайя ловко провернулась прямо под ней, оказавшись лицом к лицу и вглядываясь в глаза Рениты, в которых плескались не только привычные страх и любопытство, но и некое подобие решимости.

— Имеет, — утвердительно кивнула врач, и даже прикрыла глаза в знак согласия.

Гайя обратила внимание, что на сей раз ее волосы были не скручены на затылке, а тем же тугим жгутом, перевитым холщовой лентой, спускались на плечо. И хитон был хоть и неяркий, но не такой застиранно-побуревший от въевшихся пятен травяного сока и чужой крови.

— А сама как думаешь?

— Думаю, да, — и Ренита поделилась теми соображенями, которые ей пришли в голову во время полуденного ожидания на Пыльной улице.

— Логично, — согласилась Гайя, думая о том, как же не заметил такую уловку ланиста, или же он и правда видит только возможность получить деньги. Не случайно же на пороге лудуса была выложена смальтой обычная для всех торговцев надпись: «Привет тебе, прибыль!».

— И еще он слишком рьяно вернулся к тренировкам. Прошло всего ничего, и рана у него должна еще побаливать.

— А Таранис? Уж он не римлянин. Ему-то с чего? Но он ведь тоже на учебной арене, — прищурилась Гайя.

— Таранис, — вздохнула Ренита, разминая бицепсы подруги. — Он особенный…

— Наверное, и Марс такой. Они просто нормальные мужчины. И себя не потеряли даже здесь.

— Ты тоже себя не потеряла. Эх, а я вот…

— А что ты? Ты молодец. И кстати, ты же собиралась вместе со мной тренироваться? Я уже и с наставником договорилась. Объяснила, что ты стесняешься сама попросить, но хочешь лучше знать, как наносят раны, чтобы лучше их лечить.

— Вот это да, — восхитилась Ренита. — Я б не додумалась до такого простого и понятного объяснения! Вот что значит…

Гайя прикрыла ей рот ладонью:

— Мы друг друга поняли… И давай, сейчас и собирайся.

— Правда?! Подожди, я массаж все же тебе закончу.

— Спасибо. Это ты замечательно делаешь…


На учебной арене, едва Гайя успела поставить Рениту в позицию, на них обратил внимание Вульфрик, причем его слова были адресованы именно Рените:

— Наша недотрога решила показать себя? И наконец-то избавилась от хламиды?

И правда, Гайе пришлось первым делом уговорить краснеющую и упирающуюся Рениту отказаться от закрывающего ее до пят одеяния:

— Пойми, это я могу сражаться в чем угодно, даже в медвежьей шкуре. И твои хвосты под ногами не особо помешали бы, но все равно заставили бы быть осторожнее. А тебе и вовсе не должно мешать сейчас ничего. Тебе сначала надо научиться просто почувствовать свое тело.

— Не могу. Мои ноги…

— Что ноги? Сколько их у тебя?

— Две!

— Как и у всех. Что еще вызывает сомнение?

— Все…

— Но желание защитить себя, если не окажется рядом Тараниса или меня на худой конец, есть?

— Да.

— Тогда убираем тряпки. Должен же быть у тебя хитон какой покороче? Я же тоже не заголяюсь до бесстыдства. Это и не нужно.

Наконец, после того, как Гайя едва не потеряла терпение оттого, что безвозвратно терялось время, нужный хитон был найден среди довольно скудных пожитков врача.

И вот теперь все старания Гайи едва не свел на нет этот Вульфрик:

— Может, ты бы хотела, чтоб тебя учил настоящий воин? И лучше я бы показал тебе другой меч? Уверяю, он тебе доставит больше удовольствия.

Ренита уткнулась лицом в плечо Гайи, чтобы скрыть полыхающие щеки, и это не укрылось от наставника-галла. Он вытянул из стойки меч:

— А настоящим воинам разве доставляет удовольствие пререкаться с женщинами? Чем бы они ни занимались?

Вульфрик побледнел от злости — еще никто здесь не решался сделать ему замечание или сказать слово поперек. Но галл предпочел сделать вид, что ничего особенного не происходит:

— Что тебя смутило? Я такой же, как и ты, рудиарий. Мы на равных по положению. Давай посмотрим, насколько мы равны в мастерстве. А то я уже давно не скрещивал меч с таким воином, как ты. Все больше новичков учу…

Вульфрик рыкнул что-то на своем языке и без предупреждения обрушил сразу несколько ударов на наставника, но тот успел их отразить еще более головоломными выпадами. Гайя придержала Рениту за плечи и шепнула ей быстро:

— Смотри и запоминай.


Она и сама ловила каждое движение Вульфрика, а в голове все больше прояснялась картина — осенний вечер, перебравший римского вина германский вождь, летящий от ее пинка в лужу… Она чуть не хлопнула себя по лбу: вот где она видела этого гада! Это же он стал почти на полгода ее непримиримым врагом! И именно ее отряд сумел выследить и разгромить в лесу его шайку, а самого Вульфрика взять в плен. Она тогда даже не задумалась, что же будет с ним дальше — их работа была сделана, и ценные пленники под надежным конвоем отправлены в Рим.

И вот теперь, если Вульфрик ее узнает, то он станет опасен не только для ланисты, пригревшего змею на груди, но и для нее самой. Она и так рисковала очень серьезно, открывшись Рените и наставнику, и германец не входил в ее планы совершенно. К тому же для Гайи было не понятно до конца, кто же активный заговорщик — ланиста или его помощник? У девушки снова зверски заныла голова — создавалось такое впечатление, что в этом проклятом всеми богами лудусе сплелся целый клубок заговоров. Она ломала голову — связаны ли между собой истории с жирным сенатором, порывавшимся достать мальчишку Вариния даже здесь, с наемниками, шедшими убивать ланисту, и с заговором против Октавиана. Казалось бы, решают люди свои мелкие проблемы с позором и деньгами…

Но что-то заставляло ее задуматься — а не связано ли все это вместе с тем, что Октавиан старался всеми силами навести порядок в городе, порядком встрепанном гражданской войной, пусть короткой, но запутанной и жестокой. Цезаря любили. Октавиана начали любить еще при знаменитом дяде, но затем последовал кошмар попыток Марка Антония взять власть под свой контроль. И все эти игры и празднества хоть как-то должны были отвлечь умы и простонародья, и аристократии от уже привычного недовольства — она не осуждала молодого императора даже за безумные разгульные вечеринки.

Но вот все то, что размножилось в городе бесконтрольно — стало предметом забот их когорты. И в первую очередь — дурманящие снадобья, просачивающиеся из сирийских и абиссинских провинций Империи. «Куда там Рените с ее отварами по гиппократовым папирусам», — подумала она, сдержав вздох. Ей уже довелось видеть молодых патрициев, чьи отцы покрыли себя славой в легионах Цезаря, сколотив своим отпрыскам приличное состояние и возможность следовать учению Цицерона, понятому ими слишком буквально: «Ничего не делать приятно». Не зная, чем еще занять себя, «золотая молодежь» Рима устраивала вечеринки еще более шумные, чем у Октавиана, проводила ритуалы, введенные в моду Клеопатрой за время ее пребывания в Вечном городе. А неизбежным атрибутом этих мрачных и мистических действ были как раз те самые полублаговония, полу-отрава.

Торговля этими смертоносными снадобьями обогащала несусветно — но, в отличие от торговли вином, была запрещена римским законом. Соблазн мгновенного обогащения манил. А появление в городе когорты спекулаториев кого пугала, а кому и добавляло огня в кровь — сознание опасности заставляло быть ловчее. А бесстрашия как раз отрава и добавляла. Получался замкнутый круг — и разорвать его можно было двумя способами: либо силами спекулаториев, либо убийством Октавиана и возведением на Палатинский холм более лояльного к новым веяниям человека.


Наставник не пожалел, что бросил вызов заносчивому рудиарию — техника боя у него была интересной. И галл откровенно наслаждался, как во время тренировок с Гайей. По силе оба мужчины оказались равны, и бой длился достаточно долго. Наконец, они оба выдохлись и сошлись на ничьей. Утирая пот, наставник негромко спросил у Гайи:

— Все увидела?

Она кивнула — они уже понимали друг друга с полуслова.


Рагнар задумчиво посмотрел вслед удалившемуся к водоразборнику германцу:

— Силен. И это ты с ним на мечах. Мне б на топорах с ним сойтись. Надо пользоваться моментом.

Гайя переглянулась с Марсом — наконец-то в глазах их друга мелькнул живой огонек, первый с тех пор, как его увели в ночь, блестящего от масла и золотистой пудры. Вернули его тогда почти к обеду — с полустертой краской у глаз, не скрывшей залегшей тени от усталости и озлобленности. На все веселые подначки товарищей он только глянул так, что никому и смеяться не захотелось дальше. А Таранису наедине сказал:

— Противно… Мерзость… Прошу, давай сделай вид, что не было ничего.

— И даже не хочешь сказать, сколько?

— Ну пять. И что? — он почти рычал, и Таранис предпочел и правда отстать.

И вот сегодня утром снова подошел к нему помощник ланисты с затаенной ухмылкой:

— Готов? А то тут мне уже присылали даже от некой почтенной матроны весточку, чтоб именно тебя. Уж больно ты приметный со своей расписной рукой. Да видать еще и умелый, и руками, и…

Зеленые глаза подернулись черной дымкой, и Требоний невольно отступил на шаг:

— Учти, это я тебе навстречу иду. Знаю, что тебе тоже рыжая по нраву. Но она многим в городе по вкусу пришлась. И сразиться с ней на арене иного свойства есть охотники со звонкой монетой. Но, как ни странно, ты дороже ценишься. Хотя, впрочем, — Требоний сделал вид, что призадумался. — Можно ведь и за обоих взять деньги. Что мне мешает?

— Жажда жизни, — невзначай заметил, как бы себе под нос, проходивший мимо наставник. — Спать спокойно хочешь?

Требоний побледнел — оказаться жертвой взбунтовавшихся гладиаторов ему не хотелось. Со времен восстания Спартака прошло меньше сорока лет, и память о нем была жива — и как способны убивать мужчины, которым терять нечего, кроме своей уже заранее проигранной жизни, помнили во всей Империи.

Рагнар шагнул к нему:

— Согласен.

— Ну, вот и молодец. Опять же, и сам порадуешься жизни, — хихикнул Требоний, сопроводив слова отвратительным жестом.


Марс чувствовал, что все же перестарался, убедив наставника, что уже готов к тренировкам — готов он не был. Силы воли ему было не занимать, да и ощущения тянущей боли в едва затянувшейся ране были все же знакомые. Но жара делала свое дело, и он понял, что все в глазах плывет. Свалиться сейчас на песок, на глазах у всего лудуса — этого он позволить себе не мог.

— Гайя? — окликнул он нарочито громко и развязно девушку, сосредоточенно отрабатывающую удары на деревянном чучеле с крутящимися «руками».

Она отпрыгнула, отбив напоследок удар чучела, и ответила в тон ему:

— И что ты мне скажешь, красавчик?

На них обернулись, и в первую очередь проходивший мимо ланиста, который лишь сегодня утром едко невзначай заметил Марсу:

— Что, треплешь рыжую по ночам так, что днем на нее и смотреть перестал?

Марс сделал усилие и постарался улыбнуться ей так, чтоб улыбка не оказалась слишком кривой — боль в боку пульсировала все больше, а в голове стучали молотки в такт доносившимся из кузницы лудуса. Гайя уловила его взгляд и, уже не раздумывая, пошла навстречу, покачивая бедрами — несколько сирийцев-эсседариев замерли, боясь даже дышать, чтоб между вдохами не пропустить ни одного ее движения.

Марс воткнул меч в песок и обнял ее обеими руками, перебирая пальцами по напряженной спине девушки, зарываясь в ее волосы на затылке, ниже туго скрученной косы, струящейся вдоль позвоночника.

Гайя почувствовала, как он не столько ласкает, сколько держится за нее:

— Совсем плохо? — она постралась спросить как можно тише.

Он услышал, прикрыл глаза в знак согласия. И так же тихо ответил ей:

— Давай, попробуй отвести меня в камеру…

— Эээ, — протянула она, поняв, что Марс, выносливость которого она хорошо знала, сейчас на грани потери сознания. И обернулась к наставнику, переслав ему молящий взгляд.

Марс снова включился в игру, обращаясь к галлу, едва не подавившемуся бородой от изумления:

— Пойми, как мужчина мужчину…

— Ночи вам мало?! — буркнул второй наставник, глыбоподобный негр.

— Они на арене отработают свой пыл, — весело заметил галл, подзывая надсмотрщика. — Загони этих голубков в камеру. А то они тут всех возбудят, парни начнут песок причиндалами вспахивать.

Наставник ухмыльнулся:

— Да уж, я б и сам от такой красотки б не отказался. Понимаю, почему этот парень так рано из валентрудия вырвался. Что там на мышь эту смотреть, когда можно и Невесту смерти пощупать, — он обернулся к Марсу, жарко обнимающему на ходу Гайю, целуя ее слегка солоноватую шею. — Она и там рыжая?

Марс едва сдержался, понимая, что сорвись он, и могут вместо передышки с Гайей еще и плетки отвесить.


Оставшись наедине, Гайя подхватила его под спину:

— Ложись. Можешь уже руки отпустить, я держу.

— Не хочу, — он посмотрел в ее глаза своими, наполненными уже не столько болью, сколько нежностью.

— Не поняла?

— Обними меня еще разок.

— Так тебе не плохо? Дай-ка гляну шов, — она провела рукой по его боку, внимательно разглядывая красный еще, только очистившийся от корок рубец. — Вроде все цело, не разошлось. Может, за Ренитой сбегать?

— Не надо. Побудь со мной сама. Тут прохладно, мне уже получше. Сам и не понял, что случилось.

— Что случилось? — она переспросила с легким сарказмом. — Я напомню. Кто-то убедил всех наставников, что готов ко всем боям.

— Не один тя акой.

— И приятель твой, Таранис. Видела. Думаете, герои оба?

— Не могу оставить тебя без защиты.

— Ты сейчас очень мощная и крепкая защита, — она поправила растрепанные им волосы.

Он не дал ей договорить и притянул сидящую на соломе девушку, опрокидывая на себя.

— Что ты делаешь? У тебя же все болит! — она попыталась осторожно отстраниться, но его хватка была железной.

— Милая моя Гайя, дай мне хоть поцеловать тебя, пока мы в этом безумном месте. Ну не в строю же мне тебя обнимать под звон фалер?

— И не перед штурмом целоваться, — ответила она ему в тон, но Марс истолковал ее слова по-своему, еще крепче прижимаясь к ее губам, заставляя девушку ощутить всю его небрежную щетину. Она невольно заскользила пальцами по его бицепсам, заставив мужчину издать тихий рык.

— Что? Больно? Марс, ну что ты делаешь? И со мной что ты делаешь? — она простонала, чувствуя, что тоже теряет рассудок от его прикосновений и поцелуев.

— Что я делаю, Гайя? — он тихо засмеялся. — Нам мало осталось жить. Нас почти раскрыли. Кто знает, как мы будем умирать? Может, это все, что нам осталось…

Она вздохнула:

— Ты тоже узнал Вульфрика.

— Да. И хорошо осознал то, что принесла от командира Ренита. Если поганец сбежал, то на нас уже объявлена охота.

— Мы же не прятались? Что охотиться? Мы тут как сыр в корзинке.

— Возможно, не уверены. Или растягивают удовольствие, — мужчина прижал ее к своей груди, не ощущая боли в старых и в совсем свежем шрамах.

У Гайи мутился рассудок — она не понимала, играет ее товарищ или правда потерял здравый смысл перед лицом смертельной опасности. А то, что они погибнут в ближайшее время, она и не сомневалась. Но и не боялась, как и Марс — они давно знали, что их жизнь принадлежит Римской Империи, а их честь — только им самим. И она сдалась, обняла Марса:

— Что ж. Мы им такой радости не предоставим. Будем бороться до последнего. А вот тебя, если уж просишь, я поцелую. Не возражаешь? Сам напросился. Раз уж тебе и вспомнить нечего…

Вместо ответа Марс распростерся на соломе, отдаваясь во власть ее губ.

То ли он и правда нуждался в короткой передышке, то ли поцелуи Гайи имели для него целительную силу — но Марс встал на ноги так, как будто спал полдня, а не полежал рядом с любимой меньше получаса:

— Ну что? Покажем им, что не зря нас отпустили?

Она задорно кивнула, и вскоре их клинки звенели вместе с их счастливым смехом.

* * *

— Нет, — потряс головой Рагнар, снова и снова выливая на себя ушат горячей воды. — И это просвещенный народ?

Он с отвращением пересказал друзьям повадки женщин на вечеринке, про то, как они набрасывались на почти обнаженных мужчин, не стесняясь сделать это вдвоем.

— И они упрекают наших женщин в том, что они способны встать рядом с мужчинами с оружием в руках! Так честный бой еще никого хуже не делал! А что касается чистоты душевной, то после такого праздничка отмыться хочется больше, чем после схватки в самом гнилом торфянике.

И он снова прошелся по груди и бокам настоем мыльного корня с накрошенной мельчайшей пемзой:

— Гайя, будь другом, натри мне спину. Марса не прошу, он до ребер дотрет.

— Я тоже могу, — она зачерпнула обеими пригоршнями пряно пахнущую лесной зеленью смесь и стала растирать по могучей спине Рагнара, удивляясь тому, что, как она не пыталась себя переубедить, но прикасаться к Марсу было гораздо приятнее, как-то будоражащее. А Рагнар? Он тоже мог бы помочь ей помыть спину, и от его прикосновений не побежали бы такие странные мурашки, как от недавних поцелуев Марса.

— А Таранис где? — поинтересовался Марс, подходя к ним и на ходу развязывая сублигакулюм, совершенно не стесняясь Гайи, которая все же единственная оставалась в набедреннике даже в бане, хотя и приходилось его отворачивать в укромном уголке, спрятавшись за широкие плечи Марса. Его вот стесняться ей тоже не приходило в голову. Зато Марс чувствовал каждый раз все сильнее и сильнее, что теряет рассудок от каждого ее жеста, от каждого взгляда.

— К Рените пошел, — отозвалась Гайя. — Тоже упрямый. Он-то зачем выполз на тренировки? Рана еще сочится…


Рагнар вполуха слушал друзей, но мысли его были заняты совсем другим. В эту ночь на вечеринке он заметил девушку, которая явно была там впервые и совсем растерялась. Тоненькая, гибкая, с большими темно-серыми глазами, она показалась ему испуганной молодой оленихой, случайно отбившейся от стада. Девушка беспомощно оглядывалась на своих подруг, которые тщетно пытались вовлечь ее в общее веселье. Она лишь все туже завертывалась в голубое покрывало из тончайшей шерсти, не замечая, что оно все рельефнее обрисовавет ее изящную, но сформировавшуюся вполне фигурку. Рагнара насторожило, чтот она смотрела на него, почти не отрываясь — не отводила взгляда от рисунка на его руке, и он постарался развернуть своего «противника» к ней так, чтобы она видела другую руку, лишенную рисунка, зато ведущую в бою.

И вот сейчас, наслаждаясь горячей водой после не менее горячих поцелуев молодых римлянок, доставивших ему меньше радости, чем мыльнянка с пемзой и крепкие дружеские руки Гайи, он пытался совместить в своей голове все то, что он видел. И что слышал. О чем хотел сказать управителю той виллы один из таких же раскрашенных и завитых бойцов, шепнув: «Все готово, как и было запланировано»? И что добавляли в вино девушки, что не пьянели, а становились похожими на одержимых темной силой — с расширенными до черноты зрачками и нервно трепещущими ноздрями, готовые раз за разом принимать в себя и доводить до полного изнеможения крепких здоровых мужчин? Эти накрашенные, подобно блудницам, гладиаторы, может, и не были отменными бойцами, но гимнастами и танцовщиками были точно, и сил на это надо тоже не мало.


— А где Вариний? Этот поросенок уже помылся? Одно ухо вымыл, как всегда? — обернулась Гайя в происках их самого молодого товарища.

— А он дошел вообще до бани? — усмехнулся Марс, уже столкнувшийся со странным нежеланием юноши обнажаться в присутствии других. Он пытался втолковать парню, что ничего другого, чем у остальных, у него нет, но Вариний был непреклонен и старался мыться ледяной водой водоразборника, когда никто не видит, а если не удавалось, то так и ходил чумазым и пропотевшим насквозь.

— Оставь его, — как-то сказала Марсу Гайя в тот момент, когда он силком загонял взмыленного и вывалянного в песке по самую макушку Вариния в баню. — Ты же не представляешь, что с ним пытался сделать этот гад.

— Ты, можно подумать, представляешь, — изумился Марс, выпуская от неожиданности скользкую от пота шею мальчишки из руки.

— Представляю. Отчетливо. Но тебе не скажу. Просто прими к сведению.

— Он что, сам тебе рассказал? — недоверчиво прищурился Марс.

— Сам. Я умею спрашивать.

— Знаю, — ответил он уже совершенно серьезно, потому что и правда знал, что Гайя, если захочет, у кого угодно выспросит что угодно.


Они вышли из бани втроем и столкнулись с еще несколькими припоздавшими гладиаторами, которых задержал на тренировке их наставник. Мужчины что-то возмущенно обсуждали. До друзей донеслись обрывки разоговра:

— И правильно. Соплив еще огрызаться.

— Тогда и для наказания такого соплив. Не каждый мужчина выдержит.

— Ты ж выдержал?

— Сравнил…

Гайя насторожилась — сопливым назвать могли только одного человека во всем лудусе…

— Вариний! — она окликнула парня, едва выскочив во двор, но арена для тренировок была пуста.

— Да не сбежал он, не боись. Тоже мне, мамка нашлась, — дежурный надсмотрщик щелкнул бичом в воздухе, взбив над дорожкой фонтанчик пыли. — Наваялют за длинный язык и отпустят. Кому он нужен?

— Как это «наваляют»? — переспросила Гайя с расстановкой. — За что?

— Известно за что. За дерзость. Нам тут такого не надо.

— Где он?

— Где положено.

— В карцере?!

— Вот еще, — фыркнул, удаляясь, надсмотрщик. — Почтеннейший Требоний даст пару зуботычин, и все.


Гайя остановилась:

— Ребята, вы идите, а я подожду мальчишку. Помочь мы бы ему все равно бы не сумели, у надсмотрщиков отбивать бесполезно. И не думаю, чтобы тут калечили, смысла им нет портить его красоту. Но все же любые зуботычины, как этот козел выразился, не приятны. Да и плетка.

Марс согласно кивнул:

— Хорошо. Если все тут втроем будем выгуливаться перед отбоем, то лишние подозрения вызовем.

Надсмотрщик возник как из-под земли:

— Рагнар! Из бани? Вот и замечательно! Иди в гостевые покои.

— Что?! Опять?

— А что, у тебя хозяйство с оливки величиной? Полдня передохнул, мало разве? Да и телка там всего одна, — заговорщицки подмигнул наставник. — Да такая, что я б и сам ей вставил бы. Вот только требует тебя, да еще и платит сразу. Требоний ее уже улещивает там в атриуме, как самую почеиную гостью. И чего страется? Фитюлька какая-то, разве что при папашкиных деньгах.

— Все сказал? — Рагнар обдал надсмотрщика таким взглядом изумрудных глаз, что тому зелень показалась едкой и ядовитой слизью какого-то болотного животного.

Надсмотрик подавился следующей фразой и дальше сопровождал его в абсолютном молчании.


В гостевых покоях, к полной своей неожиданности, Рагнар увидел ту девушку, которую заметил ночью на вилле. Такая же большеглазая, с ломкой еще пластикой худенького тела, она сделала ему навстечу несколько шагов и замерла, смущенно поправляя венок из троянды и лавра — знак того, что она пришла на праздник и настроена веселиться.

Понимая, что от него требуется, и за какие услуги заплатила девушка, воин обнял ее за талию:

— Приветствую тебя, прекраснейшая из прекраснейших дочерей Рима, — и приник губами к ее нежно-розовому, лишь слегка подкрашенному рту. И тут же отшатнулся.

По движениям ее губ, по тому, как замерла она испуганной птичкой в его руках, Рагнар понял, что целуется девушка впервые.

— И зачем же ты купила ночь с гладиатором, — он совсем осторожно провел кончиками пальцев по ее плечам и завиткам легких волос, спускающихся на спину водопадом, переплетаясь со свисающими побегами лавра. — Если не была с мужчиной?

Девушка вспыхнула и ничего не ответила, только глаза ее стали еще больше.

— Что же ты молчишь? — Рагнар пытался приласкать ее, с отчаянием понимая, что ни одно его движение не находит отклика в ее перепуганном и вздрагивающем теле. — Твой отец знает, что ты здесь?

— У меня нет отца, — прошелестел ее тихий, но мелодичный и нежный голосок.

— Кто же дал тебе денег? Прости, это не мое дело, и я выполню любое твое желание, но стоит ли? Может, ты проспорила подружкам?

— О чем ты? — она в недоумении уставилась на него, так и не решившись поднять руки, чтобы прикоснуться к полуобнаженному телу гладиатора.

— Ты сама решила придти сюда? Или тебя принудили твои подружки? — он повторил вопрос, все меньше и меньше понимая происходящее.

Мысли в голове крутились с бешеной скоростью — его ночь купила явно девственница, да еще и из богатой семьи. Нет ли здесь подвоха? Не ворвутся ли сейчас все рабы и клиенты ее отца, да еще в сопровождении преторианцев? И к чему? Он вроде ничем себя в глазах ланисты не запятнал, и даже уступил с этими танцевальными боями — уступил ради спасения Гайи, но ведь пошел. «Кто и в какие игры тут играет?» — прощупывал все возможные нити событий Рагнар, привыкший быть осмотрительным и осторожным еще с тех пор, когда командовал храброй дружиной на огромном боевом драккаре с вырезанной головой диковинного зверя впереди.

— Да, — снова прошелестела девушка, уже чуть более решительно. — Я увидела тебя вчера…

— И? — он постарался как можно теплее посмотреть на нее и подбодрить взглядом.

— И поняла, — выпалила на одном дыхании девушка. — Что это именно ты мне снился с детства.

— Вот как? И как же это?

— Твоя рука! — она порывисто схватила его за покрытую сплошной вязью татуировки правую ладонь. Я узнала тебя по этим узорам. И глаза!

— Дела, — протянул Рагнар, мягко усаживая ее на кушетку с изогнутым изголовьем. — И вот так узнала? По снам?

— А что тут такого? У меня хорошая память на лица.

— Да что ты? — он был раз хоть как-то завязать беседу, чтобы протянуть время, за которое можно принять решение, что же делать с девушкой дальше.

Его самомого влекло к ней неудержимо — нежная нетронутая красота манила, тихий голос завораживал, а прикосновение тончайших полупрозрачных пальчиков к его руке бросило Рагнара в жар и холод одновременно. Но она казалась ему бабочкой-поденкой с полупрозрачными крылишками, до которых так легок дотронуться — и только пыльца останется ненадолго на пальцах, асами изломанные крылышки упадут на землю.

— Правда, — совсем по-детски протянула девушка. — Меня, кстати, Юлия зовут.

— Чудесное имя. Но на привычные моему уху все равно не похоже.

— А какие привычны тебе?

— Мою мать звали Сванхвит.

— Это как?

— Белая, как лебедь. Лебяжьебелая. У нее были почти белые косы до колен. Толщиной каждая в твою руку у плеча.

— Ух ты! — в глазах девушки зажегся искренний восторг. И тут же погас. — А я вот свою маму не помню.

— Почему? — Рагнар приобнял ее за плечи, не зная, пытаться ли прилечь вместе с ней и пока просто посидеть так, ведь в конце концов, она заплатила и она хозяйка положения.

— Умерла. Давно, я уже и не помню ее. Маленькая была совсем. А после и отец.

— Болел?

— Погиб. Где-то в Сирии. Урну с его прахом только через полгода привезли. Его друг возвращался в домой, в Капую, после тяжелого ранения, завез.

— Так с кем же ты живешь?

— У дяди. Его сюда перевели недавно, несколько месяцев назад. Он где-то на севере воевал. А сейчас на хорошей должности. Своих детей боги ему не послали, жена у него добрая, хорошая, я с ней и жила все эти годы.

— Добрая и хорошая?! И отпустила?

Юлия потупилась:

— Не отпускала, скажем так. Я не спрашивала.

— И тебя теперь ищет по всему городу и окрестным болотам вся городская стража?!

Девушка мотнула головой и сняла венок, небрежно бросив его на низкий столик, уставленный вазами со всевозможными фруктами и небольшими кратерами с изысканными винами:

— Ой, может, ты поесть хочешь? — она так искренне восхитилась, только сейчас заметив приготовленное для них угощение, но не сама принялась лакомиться, а стала пытаться накормить его.

Рагнар как можно деликатнее убрал ее ладошку с засахаренными орешками от своего рта:

— Погоди, не пытайся склеить мне зубы этой детской забавой. Ну что ты в самом деле? Неужели ты думаешь, что я павлин, чтобы склевавать сладкие ягоды и орехи? Ты не ответила на вопрос, а мне моя жизнь все же дорога, — он немного лукавил, но как еще было добиться правды от этой странной особы. — Как скоро мне ждать плетку от твоих дядюшки и тетушки?

— Может, вина?

— Очередная сладкая липучка, — он опустил на стол ее руку с чашей розового густого вина. — И тебе не советую.

— А что советуешь? — она лукаво прищурилась.

— Молоко козье, — брякнул совершенно искренне Рагнар, не желая обидеть Юлию.

Она надула губки:

— Считаешь меня маленькой?

Он встал во весь свой рост:

— А то!

Юлия рассмеялась, глядя с кушетки на него, задрав голову вверх:

— Верю! Точно! Да, именно ты!

— Что? — уточнил он.

— Во сне! Я же говорила, у меня память как репейник! Я никогда не ошибаюсь на лица. Не веришь? Проверь! Я тут еще кое-кого встретила. Уж чсто она тут делает, не знаю.

— Кто это «она»?

— Офицер из дядиного отряда.

— Так, — присел снова рядом с Юлией ошеломленный догадкой Рагнар. — Как это офицер римской армии может быть «она»? Это только женщины моего народа способны взять в руки оружие и со своими мужчинами в одном строю защищать родное селение.

— Не знаю, — смутилась Юлия. — Я не спрашивала. Но дядя, когда с должности легата его перевели сюда, префектом какой-то очень страшной и важной когорты преторианцев, привез с собой несколько своих офицеров. И в том числе женщину-центуриона. Она к нам и домой приходила в гости часто, обедать. Ее тетя Гортензия хорошо принимала. Она такая веселая и красивая, и во всем понимает. И даже готовить умеет.

— Лепешки на лопате? Над костром? — хохотнул Рагнар.

— Почему? Какие лопаты у нас в триклинии? — снова надулась Юлия. — У нас вообще-то приличный дом. Мясо она готовила. С овощами. И травами. И пирожки с медом.

— Ну, хорошо. А почему ты решила, что она центурион-то? По пирожкам? Она их в форме щитов лепила?

— Как же я могла ошибиться? У меня вся родня офицеры. А она всегда в форме приходила. Я ее никогда в платье и не видела. И волосы всегда были туго заплетены в косу такую, как к голове приросшую с затылка вниз. Она обещала мне показать, как самой заплести. Но не успела, исчезла куда-то.

— Из триклиния прямо? Как дым?

— Нет, просто перестала приходить в гости. Я у дяди спросила, он сказал, что дел у них увсех по горло. Он и сам домой не всегда пообедать заезжает, тетя обижается. И ночами иногда пропадает на службе. Вернется, как по канализации лазил, грязный, усталый, в ванну и спать. А ночью опять как гонец прискачет, он доспехи с закрытыми глазами наденет, на коня и снова…

— Да, — покачал головой Рагнар, смутно догадываясь, кто же дядя у этой красавицы. — И вот пока твой дядя так рьяно защищает ваш же город, ты на его деньги ходишь по сомнительным вечеринкам да еще и ночь с гладиатором решила себе позволить?

— Ты меня решил воспитывать? Тоже мне, учителишка! — взъярилась Юлия, покраснев так, что едва не соперничала с крпныйми светло-алиыми вищнями на серебряном подносе. — Ты, наверное, и не воин вовсе! Точно, проворовавшийся грамматик!

— Кто?

— Учителишка из грамматической школы. Ходила я в такую. Отец считал, что вредно для истинной римлянки получать образование только из рук рабов-греков. Сказал, что надо быть ближе к народу, и отвел меня в семь лет в грамматическую школу нашего квартала. Мы тогда на Виминале жили. В школу с кособокими скамейками и вечно пьяным хромым отставным декурионом, который еще и ферулой по рукам бил мальчишек, когда они проказничали! Вот и представь, я сидела с грифельной доской и печеньем-буковками среди дочек фуллонов, пекарей и кровельщиков!

— Это так плохо?

— Они пахли чесноком!

— А я? Ты разве не чувствуешь? Мы же его и едим горстями, и даже в масло, которым растираемся, сок чеснока добавлен.

Она принюхалась:

— И правда… А зачем чесноком растираться? Мне вот лавандовое масло нравится. А та центурион любила лотосовое.

— Лотосовое… — мужчина задумался и уже не сомневался больше. — А чесноком? Чтобы кожа была красивая и здоровая. Римлянам на радость полюбоваться на арену. Все для вас, почтенные квириты.

Она уловила сарказм в его голосе и примирительно провела по узору своими пальчиками с длинными светло-розовыми ноготками:

— Не обижайся. Я и правда, не знаю, что несу…

— Волнуешься? — он едва не рассмеялся, но уже по-доброму.

— Ага, — она наклонила голову и стала сплетать волосы в свободную косу.

— Так все же? Что бы ты хотела сейчас? Приказывай.

Она смутилась:

— Прости. Правда, глупо вышло. Но я как увидела тебя там, так словно голову потеряла. Я ж и идти на ту вечеринку не хотела, подружки уговорили. Меня же тетя Гортензия никогда никуда не пускала. А дядя разрешил, сказал, что я должна в своем круге вращаться.

— Ты и закрутилась. В этом своем круге.

Юлия сокрушенно вздохнула.

— Понимаешь, я же не знала. Девочки сказали, там ничего такого, фрукты, легкое разбавленное вино, красивая вилла на берегу Тибра, настоящие гладиаторские бои прямо вблизи. Вот в цирк мне дядя совсем не разрешил. А так хотелось на гладиаторов посмотреть!

— Почему? Я б понял, если бы на рыбок золотых.

— Как почему? А где я еще настоящий бой увижу? С детства слышу про сражения, про войну. Шрамы у отца и у дяди видела. Даже эта центурион как-то повернулась так, что у нее туника форменная бедро совсем приоткрыла, так там такой шрам, что я даже испугалась. Спросила у нее, было ли больно, а она только засмеялась и сказала, что не только забыла уже, но и даже тогда толком не заметила такую ерунду.

«Гайя?! Шрам этот на бедре, лотос… Да и ее манера сражаться мечом, ее выносливость, ее умение одним движением руки свалить на землю обидчика… Да она и не похожа на избалованную и взбунтовавшуюся племянницу ихнего императора…» — в голове Рагнара все части мозаики сложились воедино.

А Юлия продолжала:

— Вот я и решила посмотреть на мужчин с мечами вблизи.

— И как, посмотрела?! — он не сдержал смеха, вспомниив эти потешные бои с тупым оружием.

— Что-то мне показалось, что там все не так… И зачем мужчине глаза красить? Вот ты сейчас намного красивее, чем там.

— Спасибо, — уже в голос хохотал Рагнар. — Да, птица… И что с тобой делать? Прикажешь принести мне меч?

Она опустила глаза:

— Вообще-то, я б хотела посмотреть… Но это же совсем будет странно… Похоже, не надо мне было приходить сюда.

— Похоже. Но я все равно рад знакомству. Давай-ка выпутываться, пока не поздно. Ты же не пешком пришла?

— Рабы с лектикой ждут.

— И хорошо. Они смогут доставить тебя в безопасности? А то уже стемнело. Дядя небось с факелом бегает. И тетя с пестиком от маслобойки.

Девушка рассмеялась мелодичным искренним смехом:

— Не… Я же сказала, что снова с подружками развлекаюсь. А рабы… да, защитят. Они для того и есть у дяди. Кстати, а хочешь, я его попрошу, и он тебя купит мне в телохранители?

— Нет.

— Не хочешь меня охранять? Или боишься?

— Не хочу получать милости от такой маленькой птички. Не обижайся. Я мужчина, и привык сам выбираться из всех ям, которые мне Норны приготовили. В плен сам попал, сам и завоюю свободу.

— На арене? — она посмотрела на него с восхищением и дотронулась до свежего рубца на руке, пересекающего черно-чешуйчатые узоры на его руке. — А если погибнешь?

— Так тому и быть. Мужчина и должен погибать в бою.

— И отец мой так говорил.

— Вот видишь. Будь достойна его памяти. Ну, иди же, — он не удержался и поцеловал ее на прощание, чувствуя, как сердце пропускает удары.

Девушка прижалась к нему, вздрогнув всем телом:

— Прощай. И береги себя.

— Может, и увидимся.

Она открыла дверь из покоев, и тут же к ней подлетел сам Требоний:

— Ты довольна, прекрасная домина?

— Очень, — она церемонно склонила голову.

— Двери нашего лудуса всегда открыты для тебя, — подобострастно произнес помощник ланисты.

Мужчина глянул на Рагнара:

— Сам дойдешь до камеры? Нет рук свободных тебя конвоировать. Да и вряд ли ты сейчас решишь в бега податься. Тебе б только заснуть, небось? — последнюю фразу он произнес совсем тихо, за спиной у Юлии и подмигнул Рагнару.

Рагнар счел за благо подмигнуть в ответ и отправился вдоль деревянного портика, пристроенного к глухой стене здания, в другой двор, куда выходили двери его казармы.

За колонной он заметил рыжие локоны Гайи, поблескивающие в свете факела, воткнутого в держатель на стене.

— Что, все еще не выпустили? — он встревожился не на шутку, потому что сам знал на своей шкуре, на что способны надсмотрщики. — «Нет рук свободных тебя конвоировать»…

— Ты о чем? — так же тревожно переспросила Гайя, скулы которой побледнели от напряжения, а глаза сузились так, что лучики складок пробежали к вискам.

— Это слова гада Требония. Неужели все надсмотрщики заняты этим малышом?

— Не такой уж он малыш. Многие римские знатные семейства в этом возрасте, ну, может, на год постарше, в армию сыновей отдают. И ничего.

— Я не о его способности сражаться. Видел его на тренировках постоянно. У него хорошая хватка, а мастерства набирается день ото дня. Как и Ренита эта, кстати. Вот уж от нее не ожидал. Но Вариний совершенно безобидный! За что его так долго поучать?

— Вот и я думаю…

Словно в ответ на ее слова, дальняя дверь приоткрылась, выпустив на дощатый пол портика сноп света, и два надсмотрщика проволокли мимо них за руки безвольно волочащееся тело. Оно казалось в свете факела покрытым блестящей красной краской — настолько было залито кровью.

— Ох, — выдохнула Гайя, но Рагнар жестко перехватил ее движение еще тогда, когда дверь только приоткрылась. Он прижался к ее губам, прижал ее к стене так, что она не могла даже пошевелиться, делая вид, что жадно целует и обнимает. Его руки бродили по ее телу, причиняя боль, неприятен был жесткий поцелуй — он вообще не думал о поцелуе, цепко смотря вокруг обоими глазами.

Гайя поняла его уловку и тоже сделала вид, что обнимает мужчину. Тело с влажным шлепком опустилось на плиты дорожки в конце портика, а возвращавшиеся мимо них надсмотрщики хохотнули:

— Во в рыжей сил! Двоих таких здоровенных по очереди ублажает!

— Ну, займи к ней очередь, — ответил ему другой.

— Зубы дороги, — в том ему ответил первый. — Она ж как дикая кошка, не всякого подпустит.

И за ними закрылась дверь караульного помещения.

Гайя и Рагнар, не сговариваясь, опрометью, но без лишнего шума, бросились через портик.

Мальчишка пошевелился, слабо застонал, и Рагнар подхватил его руки, вглядываясь в заплывшее, окровавленное лицо:

— Что же они с тобой сделали?

Вариний застонал еще раз и открыл глаза, отыскал взглядом склонившуюся к нему на ходу Гайю:

— Тебя… — он сжал ее руку своей правой рукой, и она убедилась по его хватке, что пальцы целы, но на всякий случай пробежалась по ним аккуратно своими. — Они о тебе спрашивали…

— Тише, тебе же говорить больно, — она видела, что его губы рассечены в нескольких местах, но зубы на месте, и это тоже успокаивало.

— Ничего, — прошептал Вариний. — Будь осторожна. Они тебя в чем-то подозревают. Расспрашивали. О чем ты говоришь, что рассказываешь.

— И ты? — спросил Рагнар, разворачиваясь боком, чтобв не ударить его ногами о дверной косяк валентрудия.

— Сказал, мыться заставляешь. С мылом.

— Их это устроило? — вымученно улыбнулась мальчику Гайя.

— Видно, не совсем… — и вдруг неожиданно спросил у нее так, чтобы не слышал Рагнар. — Я не жилец?

— С ума не сходи. С чего тут умирать?! — изумилась Гайя. — Больно, неприятно. Но не смертельно. Да на тренировках по рукопашному бою хуже молодым солдатам достается!

Она, конечно, несколько преувеличила, но не погрешила совсем против истины. Даже ей самой несколько раз разбивали на тренировках нос и рассекали то бровь, то скулу. Но легионеры в первую очередь учились себя контролировать и уж не ставили целью забить товарища до полусмерти.

— Да где эту Рениту опять носит? — уже приготовился рыкнуть погромче Рагнар, как врач выскользнула из своей комнаты.

— Что случилось? — она встревоженно глянула на окровавленное тело на руках у мужчины, перевела взгляд на Гайю. — Это Вариний? Бедный мальчик… Кладите его сюда.

Он внимания Гайи не ускользнуло, что врач явно не приготовлениями лекарств сейчас занималась. Ее волосы, всегда так гладко зачесанные, сейчас в беспорядке разметались по плечам, да и плечи были полуобнажены, выглядывая из-под складок скрепленной чеканными небольшими фибулами темно-синей ткани. Губы женщины слегка припухли и алели так, как будто она только что самозабвенно целовалась.

И сейчас Ренита, придерживая бедром широкую чашу, в которую набирала воду, руками пыталась собрать волосы назад. Гайя прыжком оказалась сзади женщины и одним движением завязала в простой узел ее волосы, оказавшиеся мягкими и шелковистыми, хотя и далеко не такими густыми, как у нее самой.

— Спасибо, — и Ренита привычными движениями стала обмывать тело слегка постанывающего юноши, что-то тихонько ему приговаривая.

Она подняла голову на Рагнара:

— Идите уже. Принесли, молодцы. Даже не спрашиваю, чья работа. И так понятно. Уверяю, Требоний хозяйское добро не портит безнадежно. Но чуть подштопать его придется.

— Тебе помочь? — на всякий случай спросила Гайя.

— Да. Тараниса уведите отсюда. Мне сейчас не до него.

— Я и сам уйду, если сочту нужным, — они не заметили, как кельт появился откуда-то за их спинами. — Но, может, тебе и правда помочь с ним? Хоть переложу со стола.

— Хорошо, — согласилась она. — Вы, ребята, идите, а ты давай, приподними его, чтоб я его всего хорошо промыла.

Таранис легко подхватил юношу так, чтобы не причинять боль его рассеченной плеткой спине, а Ренита продолжала обмывать его чистой водой, в которую добавила какие-то снадобья сразу из нескольких амфор:

— Все, мой хороший, сейчас все будет хорошо, поспишь в чистой постели вдоволь… Держись, малыш…


Едва Рагнар и Гайя оказались во дворе, он решился у нее поинтересоваться:

— И о каких же тренировках по рукопашному бою ты говорила? В легионе? — он насладился взглядом ее больших, меняющих цвет в зависимости от освещения и настроения глаз.

— Ты о чем?

— Гайя, я тебе друг. Не бойся. Друг в любом случае. Ты слишком похожа на Гудрун. И ты отличный воин, каким Гудрун не успела стать, слишком рано ушла в Вальхаллу. Но ты же римский воин?

— Как ты догадался? — она спросила помертвевшими губами.

— Все вместе, — и он рассказал ей и о встрече с Юлией, и о своих догадках.

— Вот паршивка! — только и воскликнула Гайя, узнав о приключениях племянницы своего командира. — Ее так долго держали в узде, что она вырвалась на свободу, как норовистая лошадка на лугу. Пороть некому.

— То есть ты ее знаешь?

— А есть теперь смысл скрывать?

— Нет. Никакого. Поверь, я же не на дереве родился. Да, я проиграл. Одну битву в своей жизни. И это стоило мне позора до конца дней. Но до этого я и людей, и сражения посмотрел. И кто ты, догадаться до конца не хватало нескольких зацепок, и то только потому, что я не слишком силен в вашей римской жизни.

— И что теперь? — в ее голосе была такая усталось, что он удивился.

— А теперь слушай внимательно. На вчерашнем праздничке мне бросились в глаза странные вещи. Как бы не по твоей части все это было… — он поделился своими странными наблюдениями и про переданные слова, и про странные добавки к вину.

Гайя внимательно выслушала. Все это были звенья одной цепи, распутать которую она и должна была. А вместо этого почти провалила задание — стать хорошим гладиатором еще не означало вывернуть наизнанку все тайны лудуса.

— Спасибо. Правда, спасибо. И я тебе верю. А сейчас давай-ка по своим углам, чтобы не плодить слухи…

— Гайя, — он придержал ее за руку. — Этот Марс… Он же к тебе пристал, как репей к овечьей шерсти…

— Милое сравнение…

— Как умею. Но если он тебя достает, то перебирайся ко мне в камеру. Клянусь, что не трону. И сумею защитить. И от него, и от остальных.

— Рагнар… — она боролась с собой. — Пойми, Марс мне не враг. И тебе же он друг? Как ты можешь не верить другу?

— Другу верю. Но ты все же девушка, и с тобой он ведет себя не так, как со мной или Таранисом. Как он тебя на песке еще не покрыл… Смотреть тошно. У нас, сынов Одина, не принято так напоказ выставлять отношения.

— Это игра, не более того… Марс мой надежный старый друг.

— Вот как? Впрочем, раз вы оба солдаты и оба появились в лудусе почти одновременно… Но вот насчет игры… Ты, честное слово, в тупик меня поставила. Он же любит тебя. Скажи, потому и пошел с тобой сюда?

— Любит? Всеблагие боги, да о чем ты? Мы оба любим нашу отчизну. И защищаем ее. Даже если надо пройти через такое для блага общего дела.

— Не знаю про вашу с ним отчизну, мне ее не любить никогда. Но вот на тебя он смотрит. Не как на орла вашего легиона. И я это вижу. И все это видят.

Она искренне удивилась:

— Ты ошибаешься.

По ее тону он понял, что для девушки этот факт настолько очевиден, что и спорить бессмысленно. Он только улыбнулся в ответ и не стал ее убеждать.


Гайя, дойдя до своей камеры, осторожно растолкала спящего Марса:

— Знаешь, что ты проспал?

Марс, по мере того, как она выкладывала тихо и быстро ему все новости, приподнимался все выше и выше над соломой, на которой лежал. В коридоре послышались шаги дежурного надсмотрщика, и он тут же обхватил Гайю обеими руками, опрокидывая на солому и накрывая собой. Его мерные движения, скользящая по ее телу железная грудь, легкий запах тут же покрывшего его всего пота кружили ей голову, сбивая с мысли. Шаги фыркнувшего при виде них охранника стихли в дальнем конце коридора, и девушка спихнула с себя Марса:

— Ты меня услышал? Все запомнил?

— Конечно, — пробурчал он, пряча в соломе живот и бедра, не в силах совладать со своим естеством.

— Надо опять Рениту отправлять в город.

— Она рискует. И если ее схватят, она расскажет все. Не со зла. Но может. Мальчишка не выдал, потому что не знал, — заметил Марс.

— Не скажи. За Рениту не поручусь в такой ситуации. А вот Вариний молодец. Он вырастет хорошим воином.

— Выберемся, заберем. Если выберемся…

— Марс, откуда такие мысли? Про если. Конечно, выберемся, причем с победой. Мы не имеем права по-другому.

— Согласен. Так что давай спать, нам еще силы понадобятся.

* * *

— Ты, ты, ты, — рукоятка хляста помощника ланисты ткнулась поочередно в обнаженную грудь Марса, Тараниса и Рагнара. — А сопляк где?

— Ты будто не знаешь, — отозвался наставник. — Сбил мне все тренировки с ним. Пока что парень пластом лежит. Да и этих двоих куда тащишь? Что, лудус опустел?

— А что? — ухмыльнулся Требоний, поигрывая плеткой. — Как тренироваться да баб драть по углам, они здоровые. А на арену, так не вылечились?

Он подошел к Таранису и поднял его и без того гордо и прямо сидящую голову рукояткой хлыста вверх:

— Скажи, тебя Ренита лечит? Или наоборот, рану растравляет, чтобы подольше возле себя подержать? Сам признаешься, или ее позвать? Пару ударов плетки, и она все нам тут выложит.

— Не надо ее звать. Я же и не отказывался идти в бой. И на тренировки сам вышел.

— Смотри у меня, — качнул головой Требоний. — Что-то вы все стали тут друг за друга заступаться. А моду этот паршивец недобитый принес.

Требоний переключил свое внимание на Марса и ударил его довольно ощутимо кулаком в живот, и, не дождавшись выпученных глаз и согнувшегося торса, с еще большей злобой продолжил:

— Сладко спать с рыжей шалавой? Да, вот она, кстати, и заменит сопляка сегодня на арене!

Рагнар вздохнул, собирая все силы: мужчина понимал, что из их четверки здоровы только он и Гайя, к тому у него и повреждена была не ведущая рука. А вот ребятам, у которых еще не до конца окрепли рассеченные мыщцы на груди и ребрах, придется туго. Это он хорошо понимал. Понимали и Марс с Таранисом, и Гайя.

Она тоже вздохнула и приготовилась умереть достойно, понимая, что сражаться придется не только за себя, но и Марса, который только этой ночью скрежетал зубами во сне, просто неловко повернувшись. А противник им предстоял явно не шуточный, если выводить на арену собирались сразу всех четверых в одном бою.


— Как он? — Гайе все же удалось забежать навестить Вариния, и она присела на край его постели, пока Ренита занималась последними приготовлениями, чтобы сопровождать их в цирк.

— Вот у него и спроси, — буркнула Ренита, уталкивая в корзину тугие скатки бинтов.

— Его синюю, но довольную физиономию я прекрасно вижу, — весело ответила Гайя. — Похоже, малому тут очень понравилось.

— Нет! — запротестовал Вариний, осторожно шевеля едва затянувшимися губами. — Я уже на тренировку хочу!

— Прыткий, — потрепала его и без того взъерошенные от лежания волосы Гайя. — И это хорошо. Пока набирайся сил, вечером забегу.

— Ты там все же того… Поосторожнее…

— Естетственно! — она натянула ему простыню до самого подбородка. — Ты меня еще учить будешь!

Вариний улыбнулся ей — больше глазами, чем губами, хотя и глаза его еще не вполне были видны из-под синяков.

— Ренита, так все же? — она спросила врача еще раз, но уже так, чтобы мальчишка не слышал.

— А что именно тебя волнует? Все кости целы. Мозги на месте. Глаза тоже. И даже зубы. А все эти ссадины и рассечения… Ну, зашила кое-где. Так, ерунда. Другое дело, что и его пришлось по живому…

— Что так? С Тараниса и остальных пример взял? Отказался?

— Хуже. Сама не дала. Я привыкла ко взрослым мужчинам. А тут, сколько бы храбрости в нем не было, а тело-то еще не до конца выросло. Побоялась рассчитать дозу отвара… Кто его знает, что с детской головой станет? Вдруг вовсе не проснется? Или дурачком останется? Не знаешь разве, как в простонародье маковые головки в козьем молоке вываривают, и этим молоком детей поят, чтоб не мешались?

— Нет, — честно ответила Гайя.

— Вот знай. Они и вырастают такими же тупыми, как их горе-мамаши. И еще тупее. И это наш Город!

— Ренита, и я о том же! И мак это еще не самый страшный дурман. И даже аконит твой.

— Слышала, — сокрушенно произнесла врач, беря наконец-то упакованную корзину со стола. — Я же на встречи с другими врачами хожу в храм Эскулапа. Там, кстати, никого не смущает ничей статус. Врач он врач и есть, свободный ли, раб ли…

— Меня тоже не смущает, — Гайя взяла у нее из руки тяжелую корзину, наполненную полотном и небольшими сосудами со снадобьями. — Давай провожу до повозки.

— Спасибо, а то мне еще вот эту тоже нести, взяла сегодня побольше, там такое побоище намечается, ланиста сам предупредил, чтоб его Прозерпина укусила ночью. Ты хоть мне работы не доставь. Я тебе лучше и так массаж сделаю.

— Договорились. Но ловлю на слове.

* * *

Они вчетвером стояли перед выходом на арену с мечами и щитами, несмотря на то, что изначально Тараниса с Марсом готовили как ретиариев, а Рагнар сражался обычно с топором.

— Конники?! — удивился Марс, когда на арену выехали несколько всадников на полудиких сирийских лошадях.

— Да что такого? — пожал плечами Рагнар, поудобнее перехватывая меч. — Хотя в прошлый раз у меня был топор…

— Мне хватило и меча со щитом, — отозвался Таранис. — Хорошо хоть, щит мне мой сегодня дали, а не римский недомерочный.

Гайя лишь улыбнулась, прилаживая в левой руке обычный армейский щит, доставшийся ей, невзирая на ее возражения и просьбы дать второй меч:

— Велено так, чтоб одинаково, — осадил ее оружейник, распределявший оружие и добавил. — Надо, сама отнимешь на арене что захочешь. Хоть меч второй, хоть щит. Голову вот только бы не отняли у тебя…

«Нет худа без добра», — подумала она о Варинии. — «Конечно, жалко парня, но все его ссадины ерунда, а вот тут ему бы точно досталось как следует. Нам бы живыми выбраться…»

Наконец, с легким скрипом поднялась перед ними решетка, преграждавшая выход на арену, и они выбежали навствечу всадникам, уже вдоволь показавшим публике свое искусство.

Пять всадников выстроились единым строем, держа длинные мечи наизготовку, прислонив обнаженным лезвием к плечу. Таранис прищурился и присвистнул. Тут же ближайший к нему конь взвился на дыбы, сбрасывая всадника под ноги остальным животным, испуганно прянувшим от своего хрипящего и разбрасывающего с удилов пену собрата.

Четыре оставшихся сирийца успели сориентироваться и удержать своих скакунов, и начали окружать четверых стоящих на песке воинов, закрывшихся щитами.

Первым врубился в схватку Марс, противник которого оказался проворнее других и направил лошадь прямо на него. Марс отразил щитом один удар, а следующим постарался перерубить натянутую донельзя уздечку. От неожиданности сириец откачнулся назад и уронил меч, тут же оказавшийся в руках у Гайи, которая предпочла ради второго меча отбросить щит. Но привычному к верховой езде сирийцу удалость удержаться на коне, хотя и воевать было нечем — и он предпочел коленями, вцепившись в гриву, заставить коня ударить копытами своего обидчика. Марс под копыта едва не попал, но успел подставить щит, который его сберег, но разлетелся на несколько кусков.

— Хватай мой! — крикнула ему Гайя, но он уже и сам отпрыгнул в сторону, подхватывая отброшенный ею щит.

Гайя сражалась со своим противником, не давая ему даже приблизиться к себе — мелькание мечей в ее руках пугало коня, а ее способность легко и гибко уходить почти к самому песку не давало возможности всаднику достать ее мечом. Наконец, ей удалось полоснуть всадника по бедру и голени согнутой на крупе ноги, пустив широкую струю крови, сразу запятнавшую белый песок и ее светлозеленую тунику. Она брезгливо поморщилась и снова атаковала прижавшегося к шее лошади, но еще пытающегося размахивать мечом всадника. На этот раз она рассекла ему руку у запястья, едва не пропустив прямой удар в грудь — ее спасла лишь женская гибкость и все же миниаюрное по сравнению с остальными сражающимися сейчас на арене мужчинами телосложение.

Глядя вслед уносящему израненного всадника коню, она перевела дыхание и оглянулась на товарищей. Рагнар и Таранис звенели мечами со своими противниками, причем Таранис уже находился позади своего на крупе его коня. Марс разделался со своим упорным врагом, достав его плашмя по спине так, что тот упал все же с коня, пытаясь удержаться за гриву, но Марс таким же ударом подогнал и животное, оно от боли и неожиданности встряхнулось и всадник полетел под копыта, а конь унесся, подхлеснутый еще и тиим свистом Тараниса.

Таранис сбил «лишних» с облюбованного коня, и они только приготовились с Рагнаром вдвоем добить самомого юркого и упорного сирийца, демонстрировавшего мастерство слияния с животным: всадник рубил, конь брыкался. И на уловки кельта этот конь не реагировал — или был глух, или приучен.

И в этот момент ворота открылись снова — и на арену вылетела тяжелая боевая колесница с четверкой крупных коней. Помимо возницы, на ней было два эсседария с луками и дротиками.

Не успел Рагнар отбить очередную атаку всадника, отмахивающегося каким-то чудом и от пешего северянина, и от конного, прикрытого щитом кельта, как коротко рявкнул, скосив глаз на торчащий в боку дротик.

Он отступил, прикрываясь своим щитом, обломил тонкое древко возле самой раны, чтоб не мешало сражаться дальше, и ринулся наперерез колеснице, надеясь, как ни жаль ему было, убить одного или двух коней, чтобы снизить скорость и маневренность колесницы.


Марс и Таранис одновременно оглянулись на Гайю — без щита она станет легкой добычей свистящих стрел. Таранис направил своего коня к Гайе, надеясь подхватить ее к себе и закрыть щитом, но внезапно такое послушное ему животное захрапело, дернулось и упало на колени, а затем завалилось на бок так быстро, что Таранис едва успел перекинуть ногу — иначе она бы оказалась сломана.

Он перекувырнулся и встал на ноги, снова ища глазами Гайю, которая с двумя мечами бесстрашно отбивалась от того всадника, которого так и не успел добить Рагнар. Рядом с ее левым плечом просвистела стрела, следующая срезала справа локон собранных на макушке волос, и она не смогла вывернуть меч из ловкого сирийского финта — оружие из ее правой руки, блеснув, далеко отлетело и упало на песок там, где подобрать его не мог никто из них.

Таранис видел, что и Марс не теряет времени, не успев все же закрыть Гайю своим щитом, но бросившись вместе с Рагнаром на колесницу — легионер прекрасно знал, как бороться с такой напастью, и решил мечом достать безоружного и беззащитного возницу. Но для этого надо было подобраться к нему практически спереди, зайдя между лучниками, которые не станут стрелять в сторону своего же возницы и коней, и, конечно же, конями, опять же опасными для пешего.

Кельт бросился к девушке, стремясь закрыть ее щитом, но она в этот момент свободной от меча рукой ухватилась за уздечку — то ли хотела сбросить всадника, то ли взлететь, как и он, позади него, а затем уже спихнуть на песок. Но всадник издал гортанный крик, конь резко рванул в сторону, и Гайя потеряла равновесие, буквально повиснув на уздечке, но не выпустила меч из левой. Конь сделал еще один рывок, и трибуны замерли, потому что девушка не смогла сдержать короткий вскрик и выпустила уздечку, успев отбить удар меча, летевшего ей в шею.


Она прокатилась несколько оборотов, вытянувшись в струнку, по песку, едва сдерживая слезы от бешеной боли в правом плече. Попыталась вскочить на ноги как можно быстрее, но правая рука повисла бесполезной плетью.

Сквозь плотно сжатые зубы девушки вырвалось совершенно непотребное армейское ругательство, и она, приподнявшись на коленях, собрала пальцы в кулак, бросила резко вниз, напрягла мышцы так, что их силу заметили даже зрители, неотрывно следящие за ее действиями. Щелчок, и вот белая как смерть девушка делает круговое движение расслабленной рукой и улыбается сквозь слезы: плечо встало на место. И сквозь пьянящую боль она поняла, что рука слушается…

Гайя вскочила на ноги, прямо навстречу Таранису.

На них неслась колесница, раскидав Рагнара и Марса. Мужчины были живы, и Марс еще не получил новых ран, но и старая давала о себе знать, и чем дальше, тем больше. Залитый от пояса до пят кровью Рагнар опустился на одно колено, переводя дыхание — удар второго дротика он принял на щит, но сила удара была такова, что отозвалась в свежей ране, заткнутой наконечником другого дротика. Он удара его развернуло, и наконечник выскочил сам — боли стало меньше, но крови больше.

— На щит! — прохрипел Таранис Гайе, боясь только одного, что не хватит сил в полузажившей груди бросить девушку со щита на колесницу.

Гайя мгновенно поняла, что он задумал — и, хотя так ее не учили делать, но сложного ничего в идее кельта не было. Она взлетела на подставленный большой щит, спружинив ноги, уловила движение вверх и продолжила его — и вот она уже сзади возницы. Удар ноги одному стрелку в живот, взмах меча по горлу второго — она сцепилась с отчаянно брыкающимся возницей, крепко держащимся за пропущенные между пальцами поводья.

От этого колесницу начало мотать по всей арене, но Марсу удалось обрубить постромки одной лошади, а Рагнару — с другой.

Мужчины бросились к упавшим лучникам, сумевшим собраться с силами и изготовившимся стрелять по девушке на колеснице и по ним, и сцепились с ними в некоем подобии рукопашной схватки — потому что у лучников оказались короткие кривые ножи. Марс, Рагнар и Таранис думали только о том, чтобы не дать лучникам выпустить ни одной стрелы в Гайю, им это удавалось — все же численный перевес и мечи.

Справилась с возницей Гайя, торопливо оттолкнула назад труп с вывалившимися перламутровыми кишками из распоротого живота, и вздохнула с облегчением — поводья легко и привычно легли между пальцев, две оставшиеся лошади почувствовали сильную и умелую руку и пошли спокойным шагом.


Она подъехала к друзьям, легко вскочившим в колесницу на ходу, обезоружив и оглушив лучников. Колесница под хохот, топот, приветственные крики и аплодисменты сделала круг почета и въехала в Ворота жизни. Там уже ее подхватили под уздцы два солдата, а Ренита кинулась к Рагнару, одновременно командуя стоящему тут же надсмотрщику:

— Что ты смотришь, помоги ему вылезти, свалится же, поднимать тяжелее.

Гайя, еще охваченная боевым задором, перескочила через бысокий окованный борт колесницы, призванный защищать находящихся на ней от стрел и мечей — потому так долго и не могли вывести из строя ни лучников, н возницу мужчины, находясь намного ниже, на песке арены.

И тут она поняла, что двинуться с места не может — плечо горело огнем, и она даже скосила глаз — нет ли крови. Крови не было, но плечо заметно припухло, и под кожей разливалась неприятная синева. Она ругнулась еще раз, очень тихо, так, что ее услышал только наставник, как всегда оказавшийся рядом вовремя.

— Ты умница, девочка моя. Если бы ты знала, как мне тяжело смотреть на тебя и не иметь возможности помочь. Но ты справилась.

— И ребята молодцы, — ответила она, борясь с заволакивающей глаза темнотой.

— Пойдем, отведу к Рените, — он придержал ее со здоровой стороны.

— Не надо, — отстранилась Гайя. — Просто к холодной воде…

— Подвязать бы руку…

— Не хочу сейчас ничего. Да и Рагнару досталось. Пусть его лечит. И Марс с Таранисом еле живы.

— Зря ты так.

— Мне так проще, — устало вздохнула Гайя, приникая к струе чистой воды Аппиева водопровода, журчащей в широком водоразборнике.

— Что, намываешься? — раздался голос Требония. — Правильно. Готовься. Твою ночь купили. И даже не ночь, а сразу после окончания боев потребовали тебя подать.

— Кто? — она побоялась показать голосом надежду увидеть командира.

— Молодой какой-то… Тебе-то что? Ноги раздвинь и радуйся.

Она со стоном опустилась на ограждение чаши водозаборного фонтана, оглядываясь в поисках друзей, но их уже увели сдавать оружие. Сцепив зубы, она медленно выдохнула и гордо вздернула подбородок под полным сочувствия взглядом наставника.


— Сюда нельзя посторонним, — услышала, сидя на фонтане, опустив ладонь в воду в надежде хоть чуть унять боль, Гайя невозмутимый голос урбанария из числа дежурящих по охране внутренних помещений.

— Но мне очень надо! — молил нежный и смущенный девичий голосок.

— Не положено.

— Пожалуйста… Ну что я такого плохого сделаю тут? Видите, у меня руки пустые…

— Вижу. И досматривать тебя, благородная домина, не собираюсь. Потому что не положено тебе сюда проходить.

— Хорошо, а если б у меня руки не пустые были? — голос девушки стал тише и вкрадчивее. — А с сестрецием?

— Не положено.

— А два?

— Не положено.

— А что можно сделать, чтобы было положено? — в голосе девушки, судя по всему, совсем молоденькой, Гайе отчетливо послышались слезы.

— Все вопросы к старшему.

— Где он?

— На той стороне, — неопределенно махнул рукой урбанарий.

Наставник увел Гайю, надеясь если не уговорить упрямицу принять услуги врача, то хотя бы согласиться на его помощь.

И, уходя вместе с наставником, Гайя еще какое-то время слышала это бесконечную перебранку, удивляясь тому, как девочка не понимает главного — так паникуя, она никогда никого не сможет убедить в своей правоте.


Юлия, а это она, назойливо молила урбанария пропустить ее во внутренние помещения под ареной, расплакалась от отчаяния. Она сбежала от тетки, отпросившись якобы по нужде. И теперь ее трясло от страха, что время невозвратно потеряно, и она не увидела Рагнара, и задержалась вернуться. И теперь попадет от Гортензии, причем совершенно справедиво попадет — девушка искренне любила тетку и огорчать ее не хотела. Но вот загадочная встреча лишила ее разума и покоя — она не могла понять, каким образом человек из ее снов смог воплотиться так, до мельчайшего завитка на расписанной черными узорами руке, до удивительного цвета волос, в которых как будто перемешалась солома пшеницы, ячменя и овса.

И вот сегодня она, пользуясь бесконечной добротой родственников, для которых она была единственным близким человеком, упросила сводить ее на градиаторские бои — зная, что Рагнар будет там. Об этом она услышала вчера от своей так называемой подруги Друзиллы, ровестницы Юлии, но удивительно осведомленной обо всем, происходящем в Городе.

— Юлия, ты не представляешь, какой это восторг! — закатывала подведенные синей краской глаза Друзилла. — Про этого воина с черной рукой написано на всех альбумах!

— Друзилла, а ты откуда знаешь? Ты проверяла стены во всем городе? — попыталась поиронизировать Юлия.

— Зачем? И так все говорят. Он красавчик и сражается красиво. Двумя руками. А представляешь, — Друзилла отправила в рот сразу несколько виноградин. — Представляешь, как он обнимает?

Юлия почувствовала, как заливается густой краской — она и правда знала, как обнимает Рагнар. Но ничего подружке не сказала, сделав вид, что покраснела от того, что ужаснулась таким словам.

— Друзилла, но ты же не замужем! И даже не помолвлена еще! Это же неприлично даже обсуждать!

— Милая наивная Юлия! Обсуждать, может, и неприлично, но вот я просто купила его ночь.

— И как?

— Сегодня. После боев.

Юлия сглотнула вмиг загустевшую во рту слюну — представила Друзиллу в объятиях Рагнара. Решение созрело мгновенно, а дядя дал деньги, даже не уточняя, зачем его любимой племяннице за декаду второй раз такая солидная сумма. Юлия остро испытала искреннее угрызение совести — дядя и так был замучен, почти не ночевал дома, и Гортензия рассказывала ей, что ночами он мучается от разболевшихся старых ран, полученных в боевых походах. Но желание проникнуть в тайну своих снов перевесло чашу весов ее совести.


Но как бы то ни было — она еще полчаса назад была как никогда близка к своей цели. Сидя на соломенной подушечке рядом с теткой, юлия жадно смотрела на арену. Ей было интересно все, и даже первые, так называемые утренние бои, которые показывали еще совсем необученные гладиаторы, скражающиеся деревянным учебным оружием, почти не причиняя вреда дург другу, если не считать ушибов и ссадин. А вот выступления бестиариев показались ей слишком жестокими. Схватка вооруженного человека и беззащитного перед ним на огражденной со всех сторон арене тигра, с точки зрения Юлии, была нечестной — животное не могло убежать и вынуждено было отчаянно защищаться. Нельзя сказать, что девушке не было жаль и молодого темнокожего гладиатора, которого уволокли с арены с распоротой когтями спиной, но все же у него изначально шансов было больше — хотя бы на одно копье.

Юлия впервые оказалась в такой толпе, и была захвачена общим настроением — ей тоже хотелось вскакивать, кричать, размахивать руками и успевать при этом грызть соленые бобы, которые продавали снующие между зрительскими скамьями мальчишки-разносчики. Но у ее тети было другое мнение:

— Деточка моя, сиди спокойно. Девушке не пристало так прыгать. Вспотеешь, растреплешь волосы. Ни к чему.

Юлия попыталась послушаться тетку, но хватило ее ненадолго, и Гортензия махнула рукой, предпочтя просто зорко наблюдать за разгулявшейся в общем азарте племянницей. Гортензия большую часть жизни прожила одна в пустом и гулком доме, ожидая если не мужа из похода, то хотя бы виатора с коротким письмом, в котором он из самых разных мест Ойкументы больше двадцать лет заверял ее, что любит, помнит и обязательно вернется с победой.

Справедливости ради надо заметить, что ее почтеннейший и доблестный супруг, в день свадьбы блиставший только что полученными фалерами центуриона, все же несколько раз возвращался домой — с новыми фалерами и наградами, которых Гортензия и не замечала, потому что к ним прилагались и новые раны, о некоторых их которых она узнавала по уже зажившим шрамам, а некоторые приходилось помогать ему залечивать. И все это только ради того, чтобы, едва окрепнув и смыв в римских банях свой коричневый полевой загар, ее муж снова затягивал на широкой груди доспехи, расправлял конский хвост на шлеме и возвращался в легион. А ей оставлись ближайшие годы с бессонными ночами, молитвами перед Ларами и Пенатами и горькими слезами о том, что боги снова не сделали ее счастливой — не вселили в ее постепенно стреющее тело новую жизнь.

Единственной для нее радостью стала племянница. Наверное, это было первое ее самостоятельное решение… Больше десяти лет назад, когда ее супруг доблестно сражался где-то в Галлии, в их дом неожиданно приехал его брат, тоже офицер Римской Армии, которого она мельком видела пару раз в жизни — на своей свадьбе и на похоронах их отца. Он был расстроен и встревожен, на лице проступила двухдневная щетина, а под глазами залегли темные тени:

— Вчера Ливия отправилась в хароновой лодке…

— Сочувствую, — Гортензии было искренне жаль невестку, но она сама ее никогда не видела, довольствуясь тем, что знала о об этой семье как о хорошей и благополучной. В отличие от нее самой, у Ливии был ребенок, хоть и девочка, но все же лучше, чем ничего.

— Меня отпустили из легиона ненадолго, когда пришло известие о ее тяжелой болезни. Еще хвала богам, что недалеко было добираться, с Сицилии. Туда я б и Юлию взял бы с собой. Но пока пробыл декаду в Риме, получил назначение в Сирию. А туда с ребенком… Сама понимаешь…

Гортензия решительно выпрямилась:

— Где девочка сейчас?

— Рассматривает золотых рыбок в твоем бассейне.

— Ты согласишься оставить ее мне?

— Думаю, брат не станет возражать. Потому и пришел просить тебя об этом, но не решился навязываться.

— О чем ты? Мужу я напишу сегодня же. Но через сколько дойдет письмо? Наверное, только в следующем месяце. Это между городами виаторы летят как в крылатых сандалиях Гермеса, а искать легион в чистом поле…

Мужчина простился с невесткой и дочерью и ускакал в ночь. Больше они его не видели — только пара писем за долгие годы, одно из которых затерялось в пути и пришло позже, чем привезли урну с его прахом. Четырнадцатилетняя Юлия тогда даже не смогла сразу заплакать — никак не могла связать этот бронзовый сосуд с вычеканенными на нем сценами сражения, в котором геройски погиб ее отец, в его смутным образом в памяти. Осознание пришло к ней позже.

Они с Гортензией за десять лет привыкли быть вдовоем, привыкли делиться своими переживаниями. У Юлии долго не было подруг — ей хватало общения с теткой, тихих домаших занятий рукоделием и чтения. Она читала запоем и все подряд — тетка не возражала, но и не пыталась регулировать этот процесс, только умоляла:

— Юлия, не сожги глаза! А то начнешь щуриться, будут морщины возле глаз, замуж не возьмут!

Юлия только посмеивалась — замуж она и не собиралась. Прожить жизнь так, как ее тетка? Вроде все есть, а нет ничего. В книгах она читала про приключения отважного Одиссея, вернувшегося к своей жене через долгие годы странствий — эта история казалась ей созвучной тому, что происходило у нее на глазах в семье дяди.

А Гортензия, радуясь все хорошеющей племяннице, часто задумывалась — а правда ли все то, что спешно и сбивчиво поведал ей тогда ноябрьским вечером деверь? Может, он был пьян после похорон или ненадолго тронулся рассудком от горя? Ей показалась совсем неправдоподобной история про встреченных им в бою с сицилийскими пиратами воинов дальних северных стран, про их вождя, спасшего жизнь командира римского отряда, назначенного охранять ценный груз на триремах. И уж вся эта история с помолвкой только что-то рожденной Юлии с мальчишкой, сыном северного конунга — это история, по мнению Гортензии, не годилась даже в греческие поэмы, которыми зачитывалась Юлия.

И она давно выкинула все это из головы, но вот девочка стала с затаенной улыбкой рассказывать ей свои чудесные сны, в которых фигурировал огромный светловолосый воин, почему-то с черной от рисунков рукой. И Гортензия задумалась. Она потому и согласилась даже пойти с ней на эти дурацкие гладиаторские бои — лишь бы отвлечь Юлию от ненужных мечтаний. Потому и согласилась с мужем, распорядившимся, чтобы Юлия дружила со своими ровестницами из тех семей, что были им ровней. «Мы не весталку растим. Не этого хотел мой брат. Хотел бы, сам бы отвез в храм Весты, а не тебе», — веско и беаппеляционно заявил префект за ужином, так, как будто не каплуна ел в кругу семьи, а отдавал боевой приказ о наступлении.

Гортензия задумчиво смотрела на арену, хотя больше всего ей хотелось закрыть глаза и уши. Она в своей жизни видела только обратную сторону сражений — и деньги, доставляемые ей все эти годы резулярно из казны, сначала жалование ее мужа, а затем и полагающуюся Юлии пенсию за погибшего отца, она воспринимала осторожно. Ей казалось, что эти сестерции, такие серебристо-блестящие в кожаном мешочке, на самом деле покрыты липкой, густой кровью — за которую их и платили мужчинам ее семьи. Она сразу вспоминала, как все короткие возвращения ее супруга и были связаны с его тяжелыми ранами, долечивать которые его и отправляли легионные врачи к своим столичным коллегам.


Гортензии было восемнадцать, и с их свадьбы прошло три года, когда она увидела своего мужа второй раз в жизни — и с копошащимися в глубокой ране на ноге белыми толстыми червями, выползающими даже из-под пропитанной темной зловонной жижей повязки.

Придя в себя на полу в атриуме под охания и причитания немногочисленных домашних рабов и своей личной рабыни, ставшей ей почти второй матерью, первое, что она увидела — это полные любви, заботы и сочувствия к ней глаза мужа, вскочившего с носилок, на которых его доставили в дом, чтобы подхватить ее и не дать расшибиться о мраморный бортик бассейна. Она посмотрела в эти глаза, потряслась его мужеству — и влюбилась навсегда.

Теперь, казалось бы, можно было и вздохнуть спокойно — ей тридцать семь, умирать от болезней она вовсе не собирается, муж наконец-то в Риме, на хорошей должности, и у них теперь новый просторный дом, красавица и умница племянница на выдании. Но вот пока что покоя и полного счастья не получалось — вся та малозаметная война, что шла в Городе, не останавливаясь, но и не трогая саму Гортензию, ее размеренный уклад жизни, разве что в сплетнях и слухах соседок, с возвращением мужа и его назначением на малопонятную ей должность — ворвалась в дом. Бесконечные ночные гонцы, вырывающие ее мужа то из ванны, то из постели. Его возвращения домой намного позднее часа первого факела…

Он спохватилась, что задумалась и перестала следить за происходящим на арене.

— Тетя, можно мне…, - Юлия подергала ее за край столы, выводя из задумчивого оцепенения.

— Ты не потеряешься? Сходить с тобой?

— Тетя Гортензия, — с улыбкой протянула племянница. — Неужели я в уборной не справлюсь? Не провалюсь же я туда, и не унесет меня водой в Тибр.

— Сорока ты балаболка, — проворчала Гортензия. — Иди, и я смотрю за тобой отсюда.

Юлия проскользнула туда, где в проходах между трибунами были небольшие просторные коридоры, ведущие к водоразборным фонтанчикам и отхожим местам. Римляне проводили в цирках и амфитеатрах почти по целому дню, когда шли представления, активно ели принесенную с собой и купленную тут же на лотках и у разносчиков снедь — конечно, им требовалось и нужду справить.

Она оглянулась на трибуны, нашла глазами теткин зонтик, которым она закрылась от солнца, не надеясь на веларий, который все еще не раскрыли над головами зрителей моряки императорского флота, специально прикомандированные управляться со сложной системой канатов и суконных полотнищ.

И проскользнула в сторону малоприметного служебного входа. Что ее вело, что придавало решимости, Юлия и сказать бы сейчас не могла. Как она могла сама организвать себе покупку времени с Рагнаром, ошеломившим ее своим видом на вечеринке друзиллиных родителей — Юлия и сама удивлялась. Все вышло так, как будто на флейте играла — ноту за нотой. Все согласились, все поддались на ее улыбки, и никому правды она не сказала…

Девочка содрогнулась, физически почувствовав ту паутину лжи, которая опутывала ее все больше и больше. Может, стоило рассказать все тетке как есть? Что она увидела наяву мужчину из своих снов? Но тогда придется рассказать, что на вечеринке у Друзилл они вовсе не играли в шарады и не смотрели новые сорта масличной троянды в саду…

Она подхватила полы длинного паллия и побежала по пустому коридору — не хотела терять ни мгновения. Юлия видела, как в бок Рагнара вонзился дротик, как мужчина продолжал сражаться, лишь обломив древко, и как переводил дыхание, опустившись на одно колено, пятная песок своей кровью и даже не пытаясь зажать рану. Девочка умом понимала, что гладиаторов пользуют врачи, причем неплохие, а она и не смогла бы ему ничем помочь — но все равно хотела вблизи удостовериться, что с ним все в порядке и он не умер за Воротами жизни от потери крови.


Неподкупный и невразумляемый урбанарий сбил все ее планы. Заплаканная и взъерошенная от быстрого шага она вернулась под крыло уже порядком взволнованной тетки.

— Где ты пропадала? Там что, отдельное зрелище показывали? Хлеб в уборной раздавали?

— Народу много было, — солгала Юлия. — И все неповоротливые такие матроны, они пока рыбыне зонтик отдадут и паллий, пока столу поднимут, пока сядут…

— Ой, избавь меня от подробностей, — остановила ее Гортензия. — Если устала, можем пойти домой.

— Пожалуй, я согласна, — даже обрадовалась Юлия, удивляясь тому, как все вновь складывается в ее пользу.

Ей было важно опередить Друзиллу, которая важно сидела в кругу многочисленной родни на другой трибуне и пока не собиралась уходить. И суметь уговорить ланисту перепродать ночь Рагнара. Юлия призадумалась.

Она умудрилась столкнуться с ланистой в коридоре под ареной, когда пробиралась назад. Но он был занят своими мыслями, и разговор не получился, хотя ланиста и узнал ее, оклабившись в подобострастной улыбке:

— Ждем-ждем, прекрасная госпожа. И можешь ни о чем не беспокоиться. Все будет шито-крыто, в моем лудусе умеют держать язык за зубами.


Ренита возилась со сквозной раной на боку у Рагнара, развлекавшего ее какими-то забавными, но мало понятными ей байками про морских чудовищ и дальние острова, покрытые снегом, как те вершины гор, с которых текла водопроводная вода в Рим.

— Тебе повезло, — она бросила в ведро с соленой водой очередной кусок полотна, которым промывала его рану. — Мышцы почти не задеты, только кожу пропороло. Заживет быстро. И крови много вытекло, так что всю грязь вымыло оттуда. И ты молодец, терпеливый, дал мне все очистить и зашить как следует.

— А надо было покапризничать? — мужчина буквально опалил ее темным огнем своих изумрудно-зеленых глаз.

Она удивленно взглянула на него — такого тона с нотками лукавства не ожидала от сурового северного воина.

— Разве тут кто капризничает? — вздохнула она, затягивая широкий бинт на его торсе чуть выше пояса. — А вот добить просят иногда…

За ним зашел надсмотрщик:

— Все? Вставай, тебе еще предстоит приятное свидание с юной красоткой.

— Какой красоткой?! — возмутилась Ренита. — Хотите, что б он на ней умер?

— От такой царапины? Кого ты пытаешься и в чем убедить? — рыкнул на нее заглянувший в дверь следом ланиста. — Мое дело делать на них деньги. А твое, помочь мне в этом. Ясно?

Он проходил по коридору и услышал сварливый голос Рениты, снова спорящей с его людьми. Ланиста давно бы выгнал бы или перепродал противную во всех отношениях, включая убогую внешность, врачиху, если бы не ее мастерство. Та скорость, с которой она ставила в строй его бойцов, удерживала ланисту от крутых мер в отношении нее и даже провоцировала его на новые поблажки — отпустить в город за снадобьями, отпустить в храм Эскулапа на лекцию.

Рагнар, уходя, подмигнул ей, оставив женщину в полном недоумении.


Северянин видел, в какое замешательство привел врача. На самом деле, он сделал это совершенно сознательно — хотел отвлечь ее от мрачных мыслей о возлюбленном. Он прекрасно знал, а, принеся Вариния в валентрудий в неурочный час, лишний раз убедился, что его друг сумел найти какие-то ключики к ее спящему естеству.

На арене Рагнар, несмотря на то, что и самому досталось, по привычке командира, видел и всех своих товарищей, и догадывался, как тяжело пришлось Таранису. Какой бы легкой Гайя не была, все же бросить ее на щите одному потребовало усилий, и, выскакивая из колесницы уже за Воротами жизни, Таранис закусил губы, опершись рукой на высокий борт. Тем не менее, к Рените его не отвели — может, не заметили ничего опасного, потому что грудь мужчины как раз с поврежденной стороны была скрыта маникой.

Услышав про юную гостью, Рагнар мысленно воззвал к Фрейе, чтобы это снова оказалась та девочка, хотя его рассудок молил о другом — чтобы Юлия и думать забыла о гладиаторах и сомнительных приключениях. Попадись она Вульфрику или многим другим из Лудус Магнус — не ушла бы целой.


Ренита, вытерев начисто стол после Рагнара и вымыв в очередной раз руки, выбежала из валентрудия — судя по гулу толпы, заканчивался следующий бой. К тому же ей не удалось повидать Тараниса — видела только, что крови на нем не было — а та, которой он был забрызган, не оставляла сомнений в ее происхождении. И тут же, нос к носу, столкнулась в Вульфриком. Конечно, не носом — ее нос разве что уперся бы в его волосатую грудь, котрую германец, вопреки римским правилам приличия, не потрудился избавить от растительности, в отличие от остальных гладиаторов.

— А, мышь! Не пустили тебя еще на арену? Жаль, а то мне просто таки не с кем сразиться тут! Слабаки сплошные. На тебя, мышь, одна надежда, — он откровенно издевался над ней. — Не хочешь заранее попробовать мой бархатный меч? Чтобы было что вспомнить, принимая в свой живот стальной?

Ренита заметалась глазами по мужчинам, стоящим неподалеку, но все они — и наставники, и надсмотрщики, и урбанарии, и даже Требоний — все они или правда были увлечены происходящим на арене, или сделали вид, что не слышат и не видят того, что их не касается. Она не нашлась, что возразить, лишь из служебного долга окинула быстрым оценивающим взглядом сплошь забрызганного кровью германца:

— Не ранен? Тогда не мешай, дай пройти.

— Куда собралась, мышь-трупоедка? Нет там для тебя ничего. У меня живыми не уходят.

— Так уж и не уходят, — выпалила со зла Ренита и крепко пожалела, но было поздно.

Вульфрик Безжалостный упер руки в бока и захохотал:

— Ты про любовничка своего и рыжую сучку? Так им просто повезло! В следующем бою я не просто прирежу твоего кельта, я еще ему и причиндалы отрежу. Тебе на память. Высушишь и будешь любоваться, когда я не буду спать с тобой. Потому что чаще буду спать с рыжей сукой. В ней есть огонь, о который я хочу погреться.

— Ты не посмеешь, — прошептала Ренита, вжимаясь в стену.

Он склонился над ней, обдав жарким запахом резкого, звериного пота:

— А кто мне запретит? Ты, мышь? С каким оружием? Ночной вазой? Да до этой рыжей я доберусь уже сегодня ночь, раз не удалось в прошлый раз. А после упокою твоего ненаглядного галла и покажу тебе, что такое настоящий мужчина.

Ренита оползла по стене под ноги Требонию.

— Это еще что за представление? — рявкнул помощник ланисты. — Вставай! Или, хочешь, пока валяйся тут. Все равно этот Вульфрик вырезал всех, а следующий бой только начался.

Он переступил ноги полулежащей женщины и удалился.

Она пришла в себя от нескольких ощутимых оплеух. Возле нее на колене стоял немолодой урбанарий:

— Ты чего? Беременная?

— Неееет, — протянула она. — Просто жарко.

— Ну-ну, — усмехнулся солдат. — Воды тебе принести? Или проводить до фонтанчика?

— Я сама. Врач, исцелись сам. Спасибо, — она неловко поднялась на ноги, боясь следующего приступа слабости, но голова полностью прояснилась, и она ушла к себе, так и не найдя Тараниса.

* * *

— Нет, ну ты подумай! — Марс со всей силы и злости ударил кулаком по известняковой стене коридора казармы, оставляя кровавый след от сорванной кожи. — Молодой! Гаденыш! Подкараулить его…

— И что? — пытался успокоить друга рассудительный Таранис. — Прирежешь патриция? И куда дальше?

— А дальше арены все равно не пошлют!

— Ошибаешься. Так ты выходишь с оружием против оружия, а бросят голым к тиграм, запоешь по-другому.

— Да за Гайю…

— Понятно, что за Гайю ты согласишься, чтоб тебя запинал и заклевал африканский воробей. Но ты сам на него сейчас похож, голову в песок прячешь.

— Я? Ты считаешь меня трусом? — Марс даже остановился, а надсмотрщик, сопровождавший их, отвлекся от своих мыслей и посмотрел укоризненно.

— Тише, — хлопнул его по спине кельт. — Ты не трус, просто не видишь очевидного выхода.

— Какого? Разнести этот балаган до основания? Унести ее отсюда на руках куда глаза глядят? — он взмахнул рукой и сморщился от боли, все же растревоженная едва зажившая рана на ребрах давала о себе знать.

— Да, далеко донесешь ее, — усмехнулся Таранис, тоже растирая ладонью ноющую грудь.

Мужчины понимающе преглянулись и криво улыбнулись друг другу.

Они дошли до камеры Марса, и Таранис попросил надсмотрщика:

— Дружище, я точно не сбегу никуда. Слишком мне хреново. Позволь с товарищем немного поболтать.

Надсмотрщик кивнул, погрозил им обоим кулаком на всякий случай и удалился.

Марс мерял шагами камеру.

— Хватит уже мельтешить! Сядь. А то у меня самого голова кругом пойдет. Уймись. Ну, выскочишь ты сейчас. Добежишь до гостевых покоев. Там охраны полно. Схватят, в карцер, к столбу, плетка.

— Мне не страшно.

— А о Гайе ты подумал, дурья башка?! Ее принесут истерзанную, а тут еще и ты после сорока плеток? И что ей делать?

— Как… истерзанную…, - у Марса подкосились колени и он буквально упал на солому. — Это мне больно думать, что она в чьих-то руках. Но женщины, которые были в моих руках, всегда благодарили. И просили еще… У меня и девственницы были.

— В твоих, — заметил кельт. — И в моих. Рагнар наш вон на пирушке этой на днях, говорит, пятерых ублажил. А попадись она такому гаду, как Вульфрик?

Марс сжал голову руками и застонал в голос:

— Нет. Не могу. Тогда ее точно надо спасать!

— Думать раньше надо было. И не только головой, но и даже головкой. Если бы сам ее взял, а не только целовался бы по углам, ей бы не так больно было бы принять другого мужчину.

— Прекрати! — Марс вцепился в плечи друга всеми пальцами, позабыв, что у того болит рана.

Таранис зашипел от боли, и это отрезвило Марса.

— Прости.

— Забыли. Успокоился?

— Да.

— Сиди и жди ее спокойно. Ей твое утешение понадобится, а не сцены ревности. Хочешь поревновать, так ревнуй меня к Луцилле, она ж не тебя в конце концов выбрала для постоянных встреч.

Марс расширенными глазами посмотрел на друга:

— А врач?

— Вот тебе и ответ. Рениту я люблю, как ты свою Гайю. А Луцилла? Все мы тут что-то делаем не по своей воле. Думать-то о хорошем даже в этот момент никто не запрещал.

И он побрел в валентрудий, чувствуя, что поднять рук почти не может.


Рениту он застал заплаканной и усталой, снова в серой хламиде и с убранными под туго завязанное покрывало волосами.

— Любимая, что случилось? — он хотел ее обнять, но с трудом сомкнул руки на ее талии.

— Ты как? — она бросилась его осматривать и ощупывать. — Болит?

Он прикрыл ресницы, не в силах лгать, но и не желая ей жаловаться.

— Ложись, — она показала ему на стол. — Ты же мылся уже?

Он кивнул и легко запрыгнул на прохладный мрамор.

— Что ты собралась делать? Ран же нет. Я старался поберечься, чтобы не нагружать тебя работой.

Она вздохнула:

— Вульфрик тоже старался. Не нагружать меня работой. Он опять троих убил. Насмерть.

— Что поделать. Это арена. Мы все убиваем друг друга там.

— Он наслаждается, — прошептала со слезами в голосе Ренита, поливая его теплым маслом, от которого тут же поплыл запах укропа и чеснока.

Таранис закрыл глаза и впитывал каждой клеточкой тела прикосновения ее рук, бережно растирающих его саднящую грудь, уносящих боль и усталость. Он чувствовал, как руки скользят все увереннее, спускаются все ниже, и провалился в глубокий и спокойный сон — ему снились дубовые рощи его родины.

* * *

Рагнар, стараясь держаться ровно, несмотря на стянувшие кожу крепкие нитки, вошел в одни из гостевых покоев. Сердце его глухо колотилось в груди от волнения — он сам не определился, хочет ли увидеть сейчас Юлию.

— Ты жив? — девочка бросилась к нему с широко распахнутыми глазами.

— Как видишь, — усмехнулся он. — А вот ты опять зачем здесь?!

— Увидела, как тебя ранили. И не могла успокоиться. Хотела увидеть тебя.

— Спасибо. И чем займемся? — он не решался присесть при ней, чтобы не выдать себя неловким движением или вырвавшимся стоном.

Но девочка, которая и так видела все с трибун, была обеспокоена не на шутку, и это его удивляло — даже его мать так не беспокоилась и о его более серьезных ранах. Как-то не было принято у его народа, чтобы мужчина оказывался слабым. То, что он здесь вынужден был безропотно принимать помощь Рениты, сначала выбивало его из колеи, постепенно принял это как еще одну неприятную неизбежность лудуса. Гайя — это было совсем другое: в походах его воины его дружины не полагались на целителей, а умели и помогали друг другу сами.


И вот теперь он был в очередной раз озадачен этой девочкой — что она добивается?

— Тебе очень больно? — она легко коснулась пальчиками его туго забинтованного торса.

— Нет. С чего ты взяла, что вообще может быть больно?

Она призадумалась и посмотрела на него совершенно детским наивным взглядом:

— Знаешь, а мне больно даже палец иголкой уколоть. Или когда плетешь венок из троянды…

Он взял ее пальчики своими руками и удивился тому, какими тонкими и прозрачными они показались на его широких, иссеченных шрамами и покрытых мозолями ладонях.

— Разве такие ручки можно колоть хоть иголками, хоть шипами? — и он коснулся губами кончиков ее пальцев.

Юлия перевела дыхание — она и сама не заметила, как перестала дышать, едва он коснулся ее рук своими, такими жесткими на ощупь и такими нежными.

— Мне все же не спокойно на душе, — она оставила его вопрос без ответа, напряженно взглядываясь в его лицо своими широко распахнутыми глазами. — Тебе не тяжело стоять? Может, ты присядешь? Или ты хочешь лечь?

Он качнул головой, отбрасывая за плечи свои длинные светлые волосы, и все же решился ее обнять:

— Для чего ты сегодня пришла снова? Ну что я буду с тобой делать?

— Ничего, — прошептала она еле слышно. — Наверное, я пойду.

И вдруг спохватилась:

— А тебе не попадет, что я так быстро уйду? Вдруг они решат, что ты мне не угодил? Побьют?

Он пожал плечами — обсуждать с Юлией такие вещи соврешенно не хотелось, да и будут ли наказывать, Рагнар и правда не знал. На самом деле ему хотелось после тяжелого боя и какой-никакой кровопотери завалиться хоть на кучу соломы в камере, хоть на эту пышную постель с кучей подушек, и просто выспаться.

Но девочка уже опередила его мысли:

— Я придумала. Моя тетя всегда говорит дяде Секстусу, чтобы он наконец выспался как следует, и тогда все пройдет. Может, ты хочешь поспать? А я просто посижу рядом. Можно?

Он кивнул:

— Можно. А тебе не будет скучно?

— Нет. Я буду смотреть на тебя. Ложись, — и она потянула его к резной кровати, сделанной в нарочито-греческом стиле.

Он подчинился, не в силах спорить с ней. Юлия неожиданно взобралась к нему и легла поверх одеяла, не забыв тщательно укутать его:

— Спи.

Она принялась осторожно перебирать его волосы, распущенные и едва просохшие после мытья.

— А тебе удобно с такими длинными? В Риме принято, что настоящий мужчина носит короткую стрижку. Он воин. А отращивают кудри всякие музыканты и вообще порочные люди.

Он уже засыпал, но постарался ответить на ее вопрос:

— Удобно. Они же не мешают быть мужчиной и воином, не на ладонях же растут. А вообще-то я их заплетаю перед боем. А если некогда, то связываю на затылке шнурком.

Последнее, что он почувствовал — это попытки Юлии тихонько заплести ему косу…


…Расставаясь, он совершенно искренне, но очень целомудренно поцеловал девочку в висок:

— Спасибо тебе. Это правда необычно, что кто-то обо мне позаботился.

— Можно, я приду еще.

— Нет. Ты же тратишь деньги, взятые у дяди и тети?

— Это мои деньги, мне государство платит пенсию за отца, да и его жалование все копилось, тетя очень экономно вела дом, мы и рабов почти не держали. Много ли нам с ней надо было?

— Тем более. Не глумись над памятью отца, он воевал не за то, чтобы ты бегала по лудусам.

Юлия выдернула руки из его рук и разрыдалась. Рагнар понял, что перегнул палку и прижал ее к своей груди, не замечая, что снова бередит только едва успокоившуюся после сна в удобной постели рану:

— Прости. Прости меня. Я не умею разговаривать с девушками. Ты славная. Добрая, милая. И у тебя замечательные родные. Вот и держись за них. Ты не представляешь, что значит остаться одному и в чужом краю.

Она затихла в его руках и уже спокойным голосом, подняв снова на него покрасневшие от слез глаза, сказала очень тихо:

— Представляю. Я благодарна своему дяде Секстусу Фонтею, но моего отца, Квинта Фонтея, никогда не сможет заменить.

— Зато ты можешь заменить им дочь. Сама же говорила, у них кроме тебя, никого нет.

Она кивнула, закусив нижнюю губу. И вдруг спросила:

— А мы увидимся еще?

— Не знаю. Обещаю, что если завоюю на арене свободу, то сам тебя обязательно найду. Договорились?

— Я буду ждать.

Она оглянулась на подошедшего ланисту — он намеревался проводить лично выгодную посетительницу, и дотронулась до витого кожаного шнурка с небольшими серебряными уголками на концах, который вплела в косу Рагнару, пока он спал:

— А это тебе от меня на память.

— Спасибо, — и он очень осторожно, нежно поцеловал ее еще раз, понимая, что никогда больше не сможет ощутить ее тонкий запах, шелковистую кожу и нежный голосок, каждый звук которого заставляет переворачиваться в груди его сердце, и без того лежащее там не как у всех.

* * *

Гайя шла по портику, моля всех богов, чтобы он стал бесконечным, и по странным законам пространства протянулся бы до Британии или Африки, до берегов Стикса — но не в гостевые покои лудуса. Умом она понимала, что случилось неизбежное. Но на всякий случай, когда ей велили «прихорошиться», как выражался Требоний, она закрутила влажные еще после мытья волосы, заколов своей любимой шпилькой. Такие меры дались ей непросто — правая рука отказывалась повиноваться, но она снова стиснула зубы и довела начатое до конца.

«Что же делать? Что? Моя жизнь принадлежит родине. Но честь я не отдам никому… Вот только какой ценой? Убивать посетителя смысла нет. Замучают в карцере, бросят тиграм — оно не страшно само по себе. Но задание будет провалено. Убить себя? Я смогу вогнать эту шпильку себе же в яремную вену. Но вот задание от этого тоже не выполнится… И родине моя жизнь тогда тоже не послужит. Так где истина?» — она мучительно, до разламывающей головной боли, пыталась сложить мозаику. И решила, что все, что произойдет сейчас, ее не убьет — не убили же стрелы, мечи и копья за восемь с лишним лет службы, а то, что произойдет — через это проходит каждая женщина, и некоторые вполне счастливы. «Вот только боевой раной это не сочтешь, как ни пытайся», — зло усмехнулась Гайя, пересекая порог гостевых покоев.

И — как подарок богов, как ответ на все ее мольбы — знакомые серые глаза ее же декуриона.

Он шагнул ей навстречу, почти неузнаваемый без формы, с лавровым веночком на темноволосой голове, в скрывающей накачанный торс тоге — и от этого одновременно смешной и такой родной в этих безумных стенах.

— Дарий, — и она упала ему на руки.

Декурион, не ожидавший такого поворота событий, на мгновение забыл свою роль беспечного повесы, молодого партиция. Патрицием он был, а вот повесой — ну никак, и с трудом освоил эту роль только по приказу префекта. И вот, увидев своего командира в нелепой простыне на голое тело, смертельно бледную до такой степени, что простыня казалась желтоватой на фоне прозрачно-голубоватой кожи на ее скулах, Дарий уже не на шутку испугался. А когда она, увидев его и вздохнув с невероятным облегчением, рухнула как подкошенная — он подхватил ее на руки:

— Командир! — и сорвал ко всем церберам простыню, пытаясь увидеть раны на ее теле.

Метнулся с невесомой и неподвижной обнаженной девушкой на руках к кровати, положил ее:

— Что они с тобой сделали? Эй! Ты меня слышишь?

И услышал в ответ тихое, но твердое:

— Отставить панику.

— Жива! — он выдохнул с таким же облегчением, как только что она при виде него.

— Жива. Работа же еще не закончена. Давай, рассказывай.

— Здесь не подглядывают? Не подслушивают?

— И подглядывают, и подслушивают. Поэтому тише.

— Может, мне лечь рядом и обнять тебя? Префект дал мне на этот случай четкие указания, сказал, что ты поймешь и бить не станешь.

Она неволько усмехнулась и покачала головой:

— Давай, ложись. Можешь и обнять. Только слева, ладно?

От взгляда молодого, но уже довольно опытного воина не укрылось, что она сберегает руку:

— Плечо? Сломала? Оно и припухло как… Что, здесь и врачей нет?

— Есть. Просто не хочу с ерундовым вывихом поднимать шум. Нет смысла друзей пугать, а врагов радовать. Перетерплю, а там попустит…

Парень, не скрывая восхищения, посмотрел на нее:

— Эх, мне б так.

— Все впереди, декурион Дарий, — она подмигнула ему, заметив взгляд его выразительных серых глаз. — А теперь слушай, что надо передать в когорту.

И она тихо, делая вид, что обнимает его, рассказала все, что успели разузнать они с Марсом.

— Передай командиру, что Марса придется отсюда выпихивать. Я найду способ. Если все, что ты мне сказал, подтверждённые факты, то мы и правда разворошили змеиное гнездо, и он должен быть снаружи, чтобы передушить гадов, которые скоро поползут спасать свои шкуры.

— Почему не тебя? Слушай, — он приподнялся на локте, и еще мальчишеское лицо двадцатитрехлетнего декуриона выдало все его планы на три шага вперед. — Давай я тебя сейчас прямо как бы выкуплю? И заберу сразу с собой?

— Не сходи с ума. Что в тебе сейчас говорит? — ее негромкий голос обрушился на него ледяным водопадом, но он не был бы спекулаторием, если б не умел мгновенно собраться с мыслями.

— Ты ранена. И как гладиатор уже не годна. И можешь погибнуть.

— Марс вот был действительно ранен. И серьезно. Но он же не покинул боевой пост. А на что ты хочешь толкнуть меня? Подумал? Центурион спецкогорты бежит при первом же синяке прятаться и отлеживаться?!

— Все. Молчу. Осознал, — Дарий примирительно провел рукой по ее спине, пользуясь возможностью беспрепятственно прикоснуться к потрясающе гладкой и нежной, несмотря на все, коже своего непосредственного начальника, скользнул губами по плечу, не в силах устоять, прижался поцелуем к шее…

Она тихо рыкнула, но усмехнулась прыти молодого офицера:

— Далеко пойдешь. Если стрелой не остановят. Итак, ты все запомнил, что надо передать?

— Да, — и он вкратце повторил то, за чем его, собственно и прислали. — И еще я понял… Прости, командир… но я только сейчас окончательно осознал, что ты девушка.

— Это в каком смысле? — прищурилась Гайя.

— В обычном. Ты такая красивая, такая нежная… И я никому не скажу, что ты упала без сознания. И не бой тому виной, не сумасшедшее напряжение, а… — он сглотнул и его серые глаза потемнели. — Я понял, что для тебя может значить вот такая купленная ночь, — хрипло закончил он.

Она прикрыла глаза в знак согласия и благодарности.

— Мне пора, — еще раз окинул ее взглядом Дарий, и во взгляде уже не было любопытства или промелькнувшей разок тени вожделения, это был просто взгляд воина, боевого товарища. — Может, все же перевяжу тебе плечо? Не так больно будет.

— Не надо.

— И все же, как мужчина и офицер, я предпочел бы забрать тебя отсюда прямо сейчас. Ты рискуешь намного больше любого из нас…

— Нет, — ответила она твердо, и он поразился стальной решимости ее потемневших от боли и напряжения глаз. — Расследование еще не окончено.

— Я приду через три дня снова, а пока сделаю так, что ланиста не продаст тебя никому.

Она снова усмехнулась:

— Спасибо. Вот только пристало ли тратить казенные деньги на такую ерунду?

Он чуть улыбнулся ей в ответ:

— Мне пора.

Уходя, Дарий действительно достаточно щедро распорядился выданными ему для этих целей деньгами, справделиво сочтя, что обеспечивает таким образом личную безопасность своего командира — попросту дал солидную взятку ланисте, чтобы он никому, кроме его, ее ночи не продавал.


Засыпая на ходу, она еле добралась в сопровождении надсмотрщика до камеры — и удивилась тому, что Марс, такой замученный и даже осунувшийся, не спит.

— Ты почему не отдыхаешь? А силы где возьмешь? Ты их с запасом в вещмешке носишь?

— Гайя, — он осторожно дотронулся до ее виска, убрал непослушный локон с ее виска. — Как ты?

На его лице отразилась такая мука, что она сама встревожилась:

— Да что с тобой такое? Тебе вот от Дария привет! И от ребят.

Он шумно выдохнул и провел двумя руками по лицу, как будто стирал липкую осенную паутину:

— Дарий… Так это он был? А я чуть тут не рехнулся…

— Знаешь, я тоже. Пока его не увидела. Но мне-то было, чего терять…, - она устало опустилась на солому, невольно придержав руку.

— А мне? Разве мне нечего было терять?! — он опустился рядом, осторожно покрывая поцелуями ее лицо. — Гайя… Это так мучительно, знать, что ничем нельзя помочь тебе. Это страшнее, чем видеть твой бой на арене сквозь решетку.

— Почему же? — она в ответ тоже провела здоровой рукой по его спутанным волосам, слегка отросшим за время пребывания в лудусе, где не требовали короткой стрижки, как в армии.

— Да потому что я люблю тебя! — он разве что не вынул сердце из своей груди и не протянул ей на ладонях.

— Марс, — у девушки перехватило дыхание от его откровенности. — Марс… То есть ты не играл?

— Никогда. Или, точнее, только раз. Когда на кухне назвал рыжей…

Она тихо рассмеялась:

— Да? А я уже и забыла…

Марс обнял ее и прижал к груди, но тут же снова встрепенулся, услышав ее еле приметный стон:

— Милая…

Быстро разобравшись, что с ней произошло и не переставая целовать ее лицо, волосы, шею, он сноровисто сложил большим треугольником свою тунику и подвязал ей плечо, несмотря на слабые протесты Гайи:

— Я вправила сама вывих, так что ничего страшного.

— Не спорь. Так и тебе полегче будет, когда плечо зафиксировано, и заживет быстрее.

Она успокоилась и полностью отдалась во власть товарища — слишком устала, слишком напряженный был день, да еще и два такие ошеломляющих признания подряд. Гайя никогда не задумывалась, как воспринимают ее подчиненые, девушкой или парнем, ей было важнее, что они ценят и уважают ее как боевого офицера, признают ее опыт и умения. А, оказывается, отважный и честный Дарий, которого не случайно, не сговариваясь, стали выделять из общей массы только спекулариев только формирующейся когоры и она, и сам префект — он вдруг увидел ее с совсем неожиданной стороны.

Она кляла себя за проявленную слабость: «Да было бы из-за чего падать!». До этого она вот так потеряла сознание на руках ребят только после того, как шла горными тропами с пробитым боком после схватки с вражеской засадой. Тогда хоть не стыдно было — ей пришлось одолеть двоих взрослых мужчин. И особенно ее угнетало, что Дарий был слишком молод, чтобы видеть ее беспомощной — тот же Марс и ребята из ее разведывательной центурии в легионе знали ей цену. И знали, что она могла по нескольку часов рубиться в пешем строю против орды варваров. А Дарий? Он в основном видел ее на тренировках да на парадных построениях, которыми грешила преторианская гвардия. Им не довелось еще толком поучастововать вместе ни в одном реальном деле — так только, парочку поганцев задержали, когда они пытались уйти от урбанариев, ограбив храм.

Вспомнив про тот случай, когда неудача постигла городскую стражу только из-за того, что ее солдаты недостаточно были слажены между собой, не понимали с полуслова задумки товарища, хотя каждый сам по себе был прекрасно подготовлен и вооружен — она прикинула, на что надо будет еще больше обратить внимание при подготовке их когорты к крупной операции по отлову поганцев во всем городе сразу и его окрестностях.

Ее мысли прервал Марс своими поцелуями:

— Вот так, милая, я все. Тебе легче?

Она кивнула, а он поочередно поцеловал ее глаза и проложил невесомую дорожку поцелуев через висок к груди и дальше вниз, к животу. Гайя чувствовала, как тает в волнах его ласки, и не протестовала. Краем сознания она понимала, что не возражает против такой нежности не только и не столько потому, что смертельно устала и наконец-то почти справилась с нестерпимой болью в плече, но и потому, что ей нравились поцелуи Марса. И его признание в любви, хоть и совершенно неожиданное, но тоже было ей приятно — вместе с его заботой и осторожными движениями, которыми он перевязывал ей руку.

Марс уложил ее рядом с собой так, чтобы девушке было удобнее, и подсунул под ее голову свою руку, второй приобняв ее тонкую талисю:

— Спи, моя милая. Отдыхай.

И он целовал и целовал ее щеку, челку, ключицу — осторожно и нежно, боясь хоть чем-то ее потревожить, но и не в силах остановиться.


Марс открыл глаза, когда завыла утренняя букцина, но не стал сразу вскакивать — успел за миг до того, как тренированное тело привычно среагирует на наступление нового дня в лудусе и взлетит на пробежку, почувствовать, что на его плече лежит голова Гайи. Она тоже распахнула глаза с первыми звуками, но он придержал любимую:

— Не нам. Требоний вчера распорядился, чтобы всех, кто вчера выжил на боях, сегодня не трогали. Дал полдня отоспаться.

— Щедро, — усмехнулась спросоня Гайя, прислушиваясь к своему телу.

Плечо действительно болело значительно меньше, но она не хотела бы сейчас выйти на арену. Но и согласиться с Дарием, что она уже не годиться для боя, тоже не была готова — девушка почти одинаково легко владела обеими руками, так же, как и Рагнар. Именно поэтому ей и хотелось все же добраться до спарринга с ним — и попробовать сражаться двумя топорами каждый. Но, как видно, пока что ни ей, ни Рагнару не до топоров, по крайней мере сегодня, и эта мысль заставила ее поморщиться.

Марс тут же обхватил ее и стал между поцелуями выпытывать:

— Что ты, милая моя? Сильно болит? Хочешь, я отнесу тебя к Рените? Хочешь, я ее сюда приведу?

— Маааарс, — протянула девушка, успокаивая его. — Ты сам на себя не похож! Что ты так суетишься? И Дарий вчера чуть меня на себе отсюда не уволок. Вы что это оба? И вообще, ты лучше скажи, сам-то как? А то вчера не дал мне даже ни спросить, ни посмотреть.

И она решительным движением повернула его так, чтобы свет падал на его поврежденные в прошлый раз ребра. Присмотревшись, она вздохнула с облегчением и тоже, повинуясь заданному им тону, поцеловала его — куда достала, потому что они оба еще полулежали на пушистой соломе, прикрытой сбившимся плащом. Ее губы коснулись его груди, слегка солоноватой после беспокойного сна, и он вздрогнул всем телом:

— Гайя… Как я ждал этого момента… О Юпитер, я готов все отдать за возможность быть с тобой каждое мгновение, каждую ночь и каждый день, и до конца дней.

Она засмеялась и приподнялась на здоровом локте:

— Вот интересно! И что все ты готов отдать? И кому?! Обнадеживает, что бессмысленно расставаться с жизнью ты не намереваешься. Раз хочешь до конца дней провести ее со мной, а уж я-то собираюсь жить долго! И во славу нашей родины. А что у нас с тобой еще есть? Родина, жизнь и честь. Так что, Марс, соберись. Жизнь — родине, честь — никому! И в ближайшие дни нам понадобится много сил. Готов нормально слушать?

Он кивнул и уселся напротив нее, но все же не выпустил ее ладони из своих рук. Гайя лаконично и тихоизложила ему все то, что обсудила вчера с Дарием.

— Так что, — заключила она. — Рассиживаться нам некогда. Надо закончить расследование здесь, и подумать, как наиболее удобно и безопасно переправить тебя на место. Ты нужен в городе.

— Гайя, — он тяжело вздохнул. — Давай подумаем вместе. Ты там справишься гораздо лучше. Тебе верят ребята, ты умеешь четко объяснить, что именно надо делать и как. Без тебя им придется туго. Могут быть потери с нашей стороны.

— Уверен, что не справишься? — она испытующе взглянула на товарища, в котором ни разу не могла бы усомниться ни как в человеке, ни как в воине. — На тебя не похоже.

Он потупился:

— Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.

Она рассмеялась:

— Марс, похоже, что тебя вчера по голове задели. Сам подумай, какая безопасность? Где? Что здесь, что там. Но вот здесь разобраться мне все же легче. И давай признаем это.

— Хорошо, — смирился он, но решение, как и Дарию, далось мужчине нелегко.

— Так, — послышался негромкий, чуть скрипучий голос Рениты. — Это с каких пор я должна сама пациентов разыскивать? Гайя? Это как понимать? Почему я о тебе только от наставника узнала? Сколько времени упущено! Странно, мне даже Таранис ничего не сказал, что ты плечо вывихнула!

— Он и не знал. Я никому не сказала, так что на него и остальных ребят совершеннл не надо ворчать, — твердо и весело ответила подруге девушка, поднимаясь навстречу. — И далось вам всем мое плечо. Марс прекрасно все сделал, и сейчас я если в чем и нуждаюсь, то в хорошем завтраке. Нет, правда, я жутко голодная.

И она улыбнулась Рените и Марсу совершенно обезоруживающей и открытой улыбкой.

Марс выскользнул в дверь:

— Я принесу.

Она не успела его остановить, и осталась наедине с Ренитой:

— Как Рагнар?

— Хорошо, — уверенно ответила Ренита. — И Таранис в порядке. Ты вот только…

И она решительно развязала наложенную Марсом повязку, не поскупясь на похвалу:

— Тут опытная рука чувствуется…

— Марс. В разведцентурии это умел каждый. Да и в нашей когорте тем более. Не всегда врач может оказаться не то что рядом, а даже близко на насколько суток. Так что приходится полагаться на себя. Это же не сражение в поле, когда полевой госпиталь стоит в ближайшем тылу.

Ренита не нашлась что ответить, и продолжила о своем:

— Ложись, я принесла мазь, и сначала разотру ею тебе плечо. Не бойся, я осторожно. Ах, да, извини, ты же таких вещей не боишься.

— Это не то, чего следует бояться.

— Наверное. Но вот я боли боюсь. И поняла это на тренировках, у меня, наверное, потому и получается, что боюсь пропустить удар. А вообще я тут подумала…, - она задумалась, втирая приятно пахнущую чуть зеленоватую мазь в плечо девушки. — Вот я согласилась передавать сведения твоему командиру, и горжусь этим. А если вдруг меня схватят ваши враги?

— Наши враги, — поправила ее Гайя. — Наши и нашей родины.

— Да не важно. Я о другом. Я же не выдержу пыток!

— Вариний же выдержал. А он еще мальчишка по сравнению с тобой.

— Он мужчина, причем, невзирая на возраст. Знаешь, он ни разу не застонал на перевязках и ни разу мне не пожаловался ни на что. И тебя он не выдал. Хотя Требоний не постеснялся придти в валентрудий и послушать, что он будет бормотать во сне.

— И что?

— Ничего. Я сумела незаметно разбудить мальчика. А наяву он ему ничего не сказал. Вообще-то и во сне ничего такого не говорил, разве что тебя звал.

— Как он сейчас?

— Хорошо. Да не беспокойся ты о ребятах своих, выздоравливают они все. Сильные, здоровые.

— Я тоже сильная и здоровая.

— А я о чем? И ты выздоровеешь быстро. Сейчас я тебя разотру с головы до ног, ты поешь то, что Марс принесет, и будешь спать. А там посмотрим.

— Ренита, милая, — она взмолилась, услышав о таких перспективах. — А побыстрее?

— Куда уж быстрее? — искренне изумилась врач. — Да что вы все… И Рагнар от меня тут чудес требовал. С его-то сквозной раной.

— Ты же сама сказала, что с ним все хорошо!

— Конечно, хорошо! Просто вы все не понимаете, что человеческому телу на все нужно время. Беременность длится десять лунных месяцев, и даже если переспать сразу с тремя мужчинами, ребенок не родится через три месяца!

Гайя расхохоталась, а Ренита продолжила совершенно серьезно:

— Как у тебя прошло вчера свидание? Не надругался над тобой посетитель? Я издали его вдела, вроде симпатичный такой.

— Он и есть симпатичный, — улыбнулась Гайя, вспомнив испуганные от неожиданности серые, в светлых пушистых ресницах, глаза Дария. — Честно?

— Да, — кивнула Ренита.

— Он тоже наш, так что можешь не волноваться, если он придет ко мне еще раз. Кстати, это пока что избавит тебя от риска ходить в город связной.

Ренита кивнула и хотела сказать еще что-то, но тут вернулся Марс с мисками:

— Я там поел, а тебе надсмотрщик разрешил принести сюда. Поешь? Каша, правда, очень горячая.

— Я еще не закончила массаж, — остановила его Ренита.

В коридоре возникла какая-то шумиха, простучали деревянные подошвы сандалий надсмотрщика:

— Ренита! Ренита!!! Да где тебя химера катает?!

Врач вскочила на ноги:

— Я здесь! — и она вылетела в коридор, сунув Марсу в руки широкогорлый сосуд с мазью. — Разотри ее дальше, только не рьяно, а осторожно, чтобы именно растереть, впитать снадобье в тело, а не растормошить.

— Хорошо, — не скрывая радости, схватил посудину Марс и принялся обеими руками беспрепятственно ласкать все ее сильное и ладно скроенное тело, не пропуская ни единого уголка. И ему очень нравилось, что Гайя нисколько не возражает и лежит в его руках такая маленькая, нежная и расслабленная.

Гайя чувствовала, что руки Марса становятся все более настойчивыми и властными, а его дыхание сбивается, но под его руками было так расслабляющее-приятно, да и запах мази дурманил, унося боль окончательно, и она задремала.

Марс, приняв это за согласие, начал покрывать поцелуями ее спину, медленно опускаясь вниз, лаская руками и губами, опаляя дыханием от затылка до талии и ниже.

Она встрепенулась, судоржно глотая воздух, когда его руки скользнули на ее бедра и прошлись по их внутренней стороне легкими движениями.

— Остановись, Марс…, - она едва сумела удержать голос ровным.

— Тебе не нравится? — прошептал он, тоже едва дыша.

— Нравится… — ответила она, как будто удивившись сама своим словам.

— Тогда что же? Сейчас никого тут нет. Любимая…

— Нет, Марс, — она поняла, на что он уже готов, и решила остановить друга, пока они вместе, повинуясь внезапному порыву, не соврешили то, о чем бкдет неловко вспоминать. — Я не готова идти до конца.

— Мне достаточно и права целовать тебя, — накрыл он рот девушки своими горячими и жадными губами, лишая ее сопротивления. И она расслабилась, позволяя ему себя целовать и доверяя ему бесконечно.

Глава 4

— Это тебе, — протянул Рените Таранис душистый цветок, похожий на тот, что дарил в прошлый раз, но другого цвета, более яркий.

— И что мне с ним делать? Он не того сорта.

Кельт озадаченно взглянул на нее:

— Тебе не нравится? Но у нее такой нежный цвет! Совсем, как у тебя…

Она посмотрела на него из-под свисающего на лоб покрывала:

— При чем тут я? Просто отвар лепестков белой троянды считается неплохим слабительным, а красной закрепляет желудок. А масличные сорта бывают только светло-розовыми, но не все розовые цветки годятся на то, чтобы из них отжать масло, да и много их надо, несколько корзин.

— Тебе принести три корзины этих цветков? Пять? — он совершенно не шутил.

— Не надо. Это масло проще купить готовым, его сложно получить, это же не оливки.

— А просто так тебе цветы не нравятся? — Таранис осторожно приблизился к ней, поднеся душистую и прохладную шапочку цветка к ее груди. — Она правда на тебя похож. Сверху прикрывается шипами и зубчатыми листьями, а на самом деле нежная и красивая.

— Она и правда красивая. И пахнет хорошо, — она послушно вдохнула аромат цветка, ткнувшись кончиком носа во влажные и густо переплетенные лепестки.

— Как и ты, — он обнял ее и, не почувствовав сопротивления и осмелев, провел лепестками по ее груди, шее, пощекотал ухо.

Она засмеялась очень тихо, но искренне и доверчиво прижалась к его обнаженной груди.

— Знаешь, меня так еще никогда не благодарили за лечение.

— Ты неподражаема, — рассмеялся он, продолжая целовать женщину и как бы невзначай распутывая ее покрывало. — Что же ты снова так укуталась?

— Прохладно…

— Да? Тогда я согрею тебя. Своей любовью.

— Не надо, — вдруг, как вспомнив что-то, вздрогнула она крупной дрожью.

Он остановился:

— Хорошо. Если тебе все это неприятно, я не буду тебе мешать. И на боях буду еще осторожнее, чтобы не досаждать своим присутсвием.

— Мне кажется, что беречь себя тебе надо в любом случае. Неужели ты не понимаешь, как это тяжело, видеть ваши страдания, боль, кровь? Я же не мраморная! Я же всю эту боль чувствую как свою, — она в сердцах бросила на стол пестик, он покатился к краю, но Таранис успел подхватить медную вещицу и не дал ей загреметь на весь валентрудий.

— Знаю, любимая. Не думай, что если я по римскому мнению, дикарь, то я дикарь на самом деле. У себя на родине я был командиром отряда, защищавшего нашу священную дубовую рощу.

— И как роща? — вздохнула она, не подумав, и тут же осеклась. — Прости. Прости, пожалуйста.

Она спрятала лицо на его груди, прижимаясь к его прохладной после умывания ледяной водопроводной водой коже, неровной от старых и новых шрамов, пересекающих друг друга.

— Прости. Раз ты здесь, то… — и она неожиданно для себя стала целовать эту грудь, такую широкую и такую надежную, чувствуется, как он тоже согревается под ее губами и как его руки снова смыкаются на ее спине.

— Нет. Это не одно и тоже…


Таранис обнимал любимую, но в его памяти одна за другой всплывали картины, которые он старался забыть эти годы.

Безумная, продымленная, в сполохах пламени душная летняя ночь. Подступающий к священной роще огонь, летящий по сухой траве выжженного солнем луга. Хлопанье крыльев и испуганное ухание обитающих в дуплах сов, не желающих покинуть своих совят, еще не вставших на крыло. Суровая решимость старцев-жрецов, намеренных сгреть вместе со своим святилищем, но не оставить свои знания чужеземцам в блестящих шлемах и кроваво-красных плащах.

Он тогда с отчанием смотрел, как один за другим падают на сухую, вдыбленную ногами подстилку из ломких дубовых листьев и желудей его воины, пытаясь обломить древки римских дротиков. Те, кто еще оставался на ногах, в основном были ранены, и не по разу, как и он сам. Они на ходу перевязывали наскоро друг друга и продолжали отстреливаться. Таранис понимал, что запаса стрел им хватит — было бы, кому стрелять. Но, к сожалению, римлянам удалось пробить стену из толстых бревен, которой было прикрыто святилище, и теперь его защитники были просто как на ладони, в отличие от успевших окопаться римлян. Поэтому стрелы кельтов не всегда достигали цели — несмотря на то, что его воины могли поразить в глаз ястреба-стревятника, собирающегося покуситься на совенка-подлетка.

Он раздраженно обломил очередную стрелу, зубами выдернул из предплечья наконечник и ругнулся — теперь будет чуть сложнее удерживать тяжелый тисовый лук. Окинул взглядом своих ребят — как же мало их осталось. Но роща еще стояла и огонь к ней пе подобрался, потому что часть его воинов сбивала пламя с травы пучками веток этих же дубов — святотатство, но шанс сохранить всю рощу.

Они и правда ее отстояли — как, он бы и сам не смог рассказать: шатаясь от дыма и усталости, они встали плечом к плечу на черной, кое-где дымящейся луговине, сами такие же черные от дыма и крови. И слаженыыми залпами своих луков заставили римлян отступить, согласиться на переговоры.

Предутренний туман, подаривший ему желанную прохладу. Осознание того, что надо пройти еще несколько шагов, и впереди криница, полная свежей воды, родная хижина, где ждет его мать, которая обмоет и перевяжет раны — чтобы завтра он снова заступил на охрану рощи, откуда его только что сменил товарищ, подоспевший со свежими силами. Таранис передал ему пост только после того, как удостоверился, что уцелевшие воины его отряда в надежных руках двух немолодых, но еще крепких и рассудительных женщин, специально пришешедших сюда с новым отрядом, чтобы помочь раненым.

Стрела пропела так тихо, что он даже не понял, что вдруг ткнулось в его грудь, только увидел совсем близко-близко колпачок от прошлогоднего желудя и успел подивиться, какой он ребристый и шишковатый… А очнулся уже в клетке, которую сопровождали римские солдаты.


Рените он всего этого не сказал. Только обнял покрепче и прошептал:

— Роща и сейчас стоит. Наши жрецы пообещали слишком страшные проклятия тем, кто ее тронет.

* * *

Гайя с наставником, чтобы не терять драгоценное время тренировок, решили использовать хотя бы те возможности, которые у нее есть сейчас, и отправились метать ножи. Присоединился к ним и Рагнар, который тоже снова не мог участвовать в тренировках полноценно.

Марс время от времени бросал на них через весь двор ревнивый взгляд — как бы ни заверял его друг, но Марс все равно был уверен, что потрясающе зеленые глаза северянина, его разрисованное тело и длинные светло-пестрые волосы могут свести с ума любую девушку.

Гайя раз за разом посылала ножи точно в цель, обогнав даже наставника, хотя она бросала левой рукой и не могла даже как следует развернуть корпус.

— Как ты умудряешься точно направить нож, бросая снизу и даже не напрягая руку выше локтя? — удивился Рагнар.

— Могу показать.

Они наслаждались каждой возможностью поделиться друг с другом своими знаниями — потому что понимали, что другого шанса может и не быть. Гайя так увлеклась, что забыла о вывихнутом плече, но попытка бросить нож в кувырке отозвалась нещадной вспышкой боли, несмотря на очень прочную повязку, сделанную Ренитой перед тренировкой.

Рагнар заметил, как дернулась девушка, хотя она не издала ни одного звука.

— Все же больно?

Она промолчала, отрицательно мотнув головой, заставляя рыжие кудри, собранные на макушке, окружить ненадолго ее голову целым солнечным диском. Рагнар наклонился к ней с высоты своего роста:

— Ты такая гордая, что не можешь признаться даже мне. И напрасно. Я и сам не люблю звать на помощь, но это не значит, что сам ничего не чувствую. Давай слегка разомну плечо.

Она согласилась и присела по его настоянию на выступ стены. Он оглянулся по сторонам и как бы невзначай проговорил так, чтобы слышали его только Гайя и наставник:

— Когда шел сюда, случайно слышал разговор оружейника с кем-то. Голос не узнал. Но вот сам разговор…

— А оружейника ты хорошо узнал? Уверен? — переспросила Гайя.

— Не удивлен, — хмыкнул галл.

— Или я что-то не понимаю, может, это просто нехватка знаний латыни. Но мне показалось, что гость говорил оружейнику, чтобы тот передал ланисте, что тот, — он осекся, натолкнувшись на внимательный и ставший непривычно жестким взгляд Гайи.

— Продолжай, — кивнула она, не отстраняясь от его рук, и замечая, какие бешеные взгляды метает Марс в их сторону через весь тренировочный дворик.

— Понимаешь, — тщательно подбирал слова Рагнар. — Если я правильно понял, то ланиста должен позаботиться о том, чтобы подготовить гладиатора, способного устранить цезаря.

— Как? Где гладиаторы, где цезарь? — скептически заметил наставник. — На арене метать хоть копье, хоть те же ножи в ложу цезаря бессмысленно. Там же преторианцы стоят выученные, они собой прикроют. А солдаты охраны расстреляют из луков. Это же не первый раз, насколько я знаю, идея возникает.

— Нет, — покачал головой северянин, и серебряные подвески на кожаном шнурке, стягивающем его волосы в косу, скользнули на грудь и сверкнули в лучах солнца. — Там что-то другое имелось ввиду, я не расслышал дальше. Они вроде собирались бунт поднять и под шумок проникнуть в его покои и убить. Или отравить?

— Проникнуть в покои императора? — тут уже стало весело даже Гайе, представившей одинокую фигуру даже такого могучего воина, как сам Рагнар, пытающуюся пройти через несколько контуров безопасности, обеспечиваемых ее же ребятами.

— Но разговор был вполне серьезным, — заметил Рагнар в ответ на ее сомнения.

— Не сомневаюсь, что ты все правильно услышал, — поспешила она его успокоить. — Но вот теперь надо разобраться, что к чему. А ты случайно не видел, как выглядел человек?

Рагнар сокрушенно покачал головой:

— Судя по голосу этого человека, если б я попался ему на пути подслушивающим, то вряд ли бы стоял тут перед тобой.

— Дела, — протянул наставник, тоже присевший рядом с Гайей, исподволь наблюдая за выражением глаз Марса, продолжавшего сражаться в учебном поединке с только что вышедшим на занятия мальчишкой, с лица и тела которого еще не сошли следы жутких побоев и плетки. — Да, кстати! Я же, когда шел сюда, видел уходящего человека. И еще удивился. Почему так неплохо одетый человек уходит через заднюю калитку, ту, через которую фуллон забирает свои чаши из отхожих мест.

— Неплохо одетый, это как? — уточнила Гайя.

— Не, я не так выразился. Одежду он как раз натянул хуже, чем Ренита. А вот меч у него из-под рваного и замурзанного плаща высовывался не какой-нибудь меч. Да я и потому не особо забеспокоился, как раз увидев меч.

— Интересный ход мыслей. На человека, испугавшегося меча, ты никогда не сможешь быть похож, — усмехнулась Гайя, ловя взгляд галла, но он смотрел куда-то вдаль.

— Испугался? При чем тут? К нашему оружейнику ходят и частные клиенты. Ланиста вроде как в курсе, но делает вид, что не замечает.

— И не запрещает?

— Оружейник больно хорош. А лишить его приработка, это значит, лишиться и его самого. Хотя он тоже гусь тот еще. Он же не платит ланисте за аренду мастерской, инструмента. Пойди разберись, где он делал свое налево, а где для лудуса.

— Странно, — пожала плечами Гайя и невольно поморщилась о боли.

— Гайя, — укоризненно протянул Рагнар, снова принимаясь растирать ей плечо. — Ну что тебе не сидится спокойно!

Она презрительно фыркнула:

— Да прекратите все из меня делать калеку! Еще одно слово, я сниму эту удавку. Хватит!

— Да делай, что хочешь, — наставник невозмутимо затянул ремешок сандалия. — Откажет рука на арене, и мне придется напиться…

— А когда на арену снова? — искренне обрадовалась Гайя и заинтересованно повернулась к наставнику.

— Через четыре дня. А разве не знала?

— Ой. А у меня к тебе просьба.

— Опять новая идея? Три меча вынесешь, один в зубах? Стрелами плеваться затеешь? Ты можешь…

— Нет. Смотри. Я же с мечами. Значит, моим противником может быть и ретиарий.

— Да.

— А Марс как раз ретиарий.

— И что? Тут таких ретиариев, хоть их же сетью собирай. Выбирай любого.

— А мне с Марсом хочется.

— Ну, давай сейчас на тренировочный поставлю, — и он осекся, глядя на ее повязку.

Но она уже зубами дернула крепкий ренитин узел.


Марс, фехтуя с Варинием только на мышечной памяти, мыслями был от своего партнера — он пытался понять, о чем Гайя так вдумчиво и долго беседует с Рагнаром, почему она так оживилась.

Ему уже сообщили — с ухмылочками и прищуриванием наглых глаз — что Гайя целовалась с Рагнаром поздним вечером в портике. Он даже не винил уже друга и не пытался с ним объясниться и уж тем более, поколотить, как едва не сорвался вначале. Но вот Гайя… Может, она потому и не согласилась отдаться ему, что в душе успела полюбить Рагнара? Он все же красив. И если в него влюбляются молоденькие патрицианочки, то что говорить о Гайе.

Он вспомнил, что она ему торопливо рассказала про племянницу командира — и он еще подивился, как же повезло Юлии, что она не нарвалась на обычного обитателя лудуса, который был бы раз бездумно отработать деньги, полученные ланистой, а себе оставить невинное удовольствие забавы с девственницей.

Он содрогнулся — Гайя была девственна, и сомнений у него в том не было. Если только…

В ушах зазвенел голос Тараниса: «Если бы сам ее взял, а не только целовался бы по углам». Мужчина не заметил, как меч выпал из его руки и воткнулся в песок.

— Я тебя победил! — радостно вскрикнул Вариний.

А Марс посмотрел на него невидящим взором, словно не понимая, кто это вообще рядом с ним и чем они заняты.

— Гайя, да погоди ты, — Рагнар своими ладонями накрыл ее руку, терзающую туго затянутый вокруг торса и через плечо широкий бинт, прижимающий другую, поврежденную, плотно к телу. Со стороны показалось, что он обнимает ее.

— И я не договорил, — так, как будто ничего не произошло, продолжил наставник. — Этот человек, тот, который с хорошим мечом, он вовсе не старый, а спину держит как-то странно, то ли горбится, то ли болит она у него. А если болит, то зачем ему такой меч, он же с ним не совладает.

Гайя затихла, впитывая каждое слово наставника. Образ рождался в ее голове, всплывал в памяти — и она невольно взрогнула.

— Погоди, а волосы? Какого цвета, не заметил?

— У него плащ был наброшен на голову, и капюшон закрывал пол-лица.

— А походка?

— Торопливая, даже суетливая, — наставник прищурился. — У нас про таких говорили, что как будто кур воровал.

Рагнар подавил короткий смешок.

— Знаешь, а было кое-что. Он капюшон-то свой поправил, а на руке, на левой… Или на правой? Нет, на левой. Точно, на левой руке нет двух пальцев в середине.

Гайя втянула воздух через плотно сжатые зубы — она вспомнила того, кто подходил под это описание.

* * *

…Мерзавец Публий пришел в их когорту уже в Риме, причем не успев отслужить в маршевом легионе. Его отец, даже не патриций по присхождению, а самый обычный ростовщик, сделавший свое богатство на умелой торговле рабами, а после переключившийся на «более чистое» дело, сумел каким-то образом обеспечить своему сыну не только спокойную службу в столице, но и подсуетился пристроить в новое подразделение.

— У нас тут масса новых возможностей! — разглагольстовал среди новых товарищей Публий, являя собой настоящий образец молодого офицера римской армии.

Красивый, ухоженный, подтянутый и всегда улыбающийся, он выгодно отличался на парадных построениях от большинства воинов только сформированной когорты спекулаториев — еще не отмывшихся от въевшегося годами полевого загар, не привыкших к тому, что есть под боком водопровод и горячая ванна, не умеющих спать двумя глазами и видеть сладкие сны. Их глаза смотрели настроженно, с привычным прищуром — не показались ли вражьи всадники там, на краю пустини или горного перевала, не крадется ли враг лесной тропой? А Публий смотрел на мир, впитывая все новые впечатления и умело отыскивая самое теплое и удобное место под солнцем. Он щеголял отличной строевой выправкой — но, стоило Гайе отвести свою центурию на несколько миль от города к Помптинским болотам, и нарядный красавчик Публий, не стесняясь, стал проклинать черную липкую грязь, комаров, отсутствие дороги и обеда.

Гайя тогда впервые столкнулась с подобным явлением, и не знала, как себя вести. В недоумении поглядывали на своего товарища и остальные воины — все уже закаленные боями мужчины, в своих прежних подразделениях в остновном занимавшиеся разведкой и участвовавшие в сложных боевых операциях. Для них такой выход за пределы городских стен, подальше от душного императорского дворца, был настоящей радостью, а заодно и возможностью ощутить всю полноту жизни своими натренированными телами, пробежать по бездорожью, развернуться цепью в мелколесье — словом, вновь окунуться в привычные дела.

И такое повторилось несколько раз: великолепно выглядящий на посту в импрераторском дворце или в других местах, где появлялся цезарь — в Сенате, на Форуме, в Большом Цирке — Публий терялся там, где надо было приложить физические усилия, проявить инициативу или просто измазаться. Ему не нравилось проверять вместе с урбанариями чердаки и подвалы, спускаться в подземные коммуникации — зато он с удовольствием отправлялся наводить порядок на какой-нибудь храмовой церемонии, которых в Риме проводилось бессчетное множество. И никогда не отказывался от угощения, которое после окончания праздников от щедорот и из элементарного чувства благодарности за тихо и спокойно прошедший день предлагали жрецы тем, кто обеспечивал их безопасность — нарядам урбанариев и преторианцев.

Многие ребята, да и Гайя с Марсом в том числе, избегали таких, пусть и кратковременных, посиделок с посторонними людьми, придерживаясь убеждения, что спекулаториям совершенно ни к чему позволять себе вольности на глазах у гражданского населения — причем не только пить, что даже и не подразумевалось, но и просто сидеть за одним столом, если только это не продиктовано серьезными соображениями.

Сама Гайя, конечно, могла бы использовать такой момент для сбора важной информации о том, чем и как живет жреческая коллегия, но присутствие Публия было при этом совершенно ни к чему. Всегда напыщенный, произносящий к месту и ни к месту заученные слова о судьбах великой империи, он безумно раздражал Гайю, первой по долгу службы столкнувшейся с ним, а затем и всех ребят ее центурии тем, что сам не желал лишний раз шевельнуть пальцем для этой самой империи, когда приходилось делать что-то, не входящее в заранее оговоренные обязанности их подразделения.

Когда до нее стали доноситься слухи о том, что Публий во время поголовной проверки всех лавок и лавчонок Субуры, когда каждому из них, чтобы обеспечить одновременность и скорость, пришлось действовать по одному или по двое, согласился взять небольшое подношение от лавочника, чтобы не перерывать ему все дальние полки и складские помещения, обрекая на долгую и утомительную уборку после ухода солат, а посмотреть быстро и аккуратно — Гайя не поверила. В голове такое не укладывалось — это же их город, они его защищают, и если сами же пропустят гнездо поганцев с припрятанными запасами дури, то себе же обеспечат еще более тяжелую и опасную работу.

Но такие сигналы пришли к ней и второй, и третий раз, причем слишком часто и из разных источников, чтобы оставить место для сомнений. И она вызвала парня для беседы в свою палатку в постоянном лагере Преторианской гвардии — собственно, лагерем это называлось уже чисто формально, стояли они там прочно и уходить не собирались, а палатки были укреплены деревянными настилами, между ними проложена хорошая дорога, позволяющая колесницам с огромной скоростью сорваться с места и оказаться в любой точке города даже быстрее, чем это умели делать вигилы.

Спать на земле, завернувшись в плащ, как привыкли они в большинстве своем, уже не было необходимости. В палатке центуриона была не только складная узкая кровать, но и даже вполне основательный письменный стол, на котором в идеальном порядке были разложены чистые и исписанные кодикиллусы и пергаменты, стояли принадлежности для письма, чернильница, коробочка с песком и все прочие атрибуты штабной жизни. Смотреть в эту сторону Гайя терпеть не могла. Она с удовольствием бы сгрузила бы все на полагающегося ей скрибу, но вот только не все документы разрешалось ему доверять. Девушке легче было пробежаться с дежурным отрядом до города и обратно хоть пешком, хоть верхом, спрыгнуть с крыши по веревке куда-нибудь в окно четветртого этажа, где засели тщательно выслеженными ими поганцы с очередной порцией дури или готовыми идеями по уничтожению режима Октавиана, чем обо всем об этом подробно написать тому же Октавиану после победно завершившейся операции.

— Ты догадываешься, почему я тебя сюда пригласила? — спросила она, откинувшись на стуле, которым ее заботливо обеспечил скриба.


Она безумно устала в том день, потому что тренировка внезапно перетекла в боевой выезд, и они, не успев даже переодеться, так и рванули в город — в старых, посеревших от неотстирывающейся грязи, разъеденных потом туниках, да еще и с лицами, закрытыми от пыли и дыма, которые застилали в том день их тренировочную площадку в преторианском лагере. Этим приемом поделились с остальными те свежеиспеченные спекулатории, которых перевели служить из легионов, воюющих в Сирии и Иудее, с тамошней сплошной пылью и песчаными бурями. Гайе идея понравилась сразу — ни к чему лишний раз показывать себя населению Вечного Города. Да, пусть знают и боятся когорту в целом, но не надо, чтобы узнавали в лицо каждого из них, особенно, после того, как на счету когорты, и особенно ее центурии, которой поручались самые жесткие и опасные операции, оказалось несколько разгромленных поганских логовищ, а за их головы были объявлены награды в преступном мире не только самого Рима, но и Империи — так как интересы были затронуты весьма глубокие. К тому же римский армейский шлем, прекрасно защищавший в открытом бою, со всеми своими чеканными нащечниками и налобниками, металлическим гребнем, ощетинившийся конским волосом, гасившими удары мечей и стрел, оказались малопригодны в тесноте лавчонок и темных подвалах. Так что в ход пошли полотнища хлопковой, окрашенной в черный цвет ткани, которой они закутывали голову так, что оставалась лишь узкая полоска глаз.

Зато граждане Рима реагировали на закрытые до глаз лица спекулаториев с самыми смешанными чувствами — от животного ужаса до насмешки, которую, впрочем, не решались высказать вслух. Лишь однажды у Гайи, так и не осознав, что перед ней такая же женщина, поинтересовалась сердобольная жительница инсулы, стоящая в толпе зевак, сдерживаемой выстроившимися плотной цепью урбанариями — чтобы никто из мирных сограждан не пострадал, пока внутри здания несколько обезумевших от страха, накачанных дурью по самые уши злочинников удерживали в заложниках совершенно случайно оказавшуюся под рукой мать с двумя детьми.

Гайя тогда была злая до глубин души тем, что по ее недосмотру ребята промедлил таки, не успели упредить негодяев и взять их до того, как они, подстегивемые погоней, ворвутся в незапертую дверь одной из нескольких съемных комнат, расположенных на том же этаже, что и лавка частного юриста, за умеренную плату составлявшего любые заявления в суд для тех, кто не был сведущ в законах. Но, видать, помимо такой неплохой в целом деятельности, кому-то еще, кроме оспаривающих скудное наследство вдов или закрепляющих свои права вольноотпущенников, помогал этот ученый муж — как-то же оказались у него, как после выяснилось, не только сами злодеи, которые могли и правда зайти к любому юристу, прочитав его объявления на альбуме возле Бычьего рынка. У горе-юриста нашли и поддельные пергаменты о предоставлении свободы хорошо зарекомендовавшим якобы себе прилежной многолетней работой рабам разного пола и происхождения. Впрочем, происхождение в основном было из южных провинций, и префект тогда все качал головой: «Ну надо же, откуда, оказывается, самых трудолюбивых рабов в Рим везут! А я и не знал!».

Центурион стояла и ломала голову, как лучше им попасть в ту злосчастную комнату на высоком втором этаже инсулы, с третьего этажа которой начинались сплошные ветхие латанные и по несколько раз оштукатуренные плетеные стены, а два нижних были добротными, каменными, построенными из хорошего кирпича на розовой пуццолане. Она боялась, что пусти она ребят с крыши — и стена может просто рухнуть под их сильными, активно двигающимися телами, погубив штурмующих и дав поганцам шанс обраться безнаказанно в той завесе известковой пыли и шума валящихся деревяшек пополам с ломтями штукатурки. А заходить снизу — это фактически отдать себя на расстрел — потому что гады были вооружены небольшими луками, которые использовали сирийские кавалеристы, и прикрывались толстыми оконными проемами с деревянными ставнями.

И вот в тот самый момент, когда она в уме решала сложную задачу, ценой ошибки в которой могли быть жизни ее ребят — полнеющая женщина, уже заскучавшая от того, что вроде напряжение есть, а ничего не происходит, в кокетливо накинутом на голову пестром покрывале, обмахивающаяся двумя руками от жары, вдруг решила поинтересоваться у Гайи:

— Как же жарко! И как же ты дышишь, солдатик, если все лицо черной тряпкой закрыто?

— Как все. Вдох, выдох, — спокойно проговорила Гайя и ошарашила встречным вопросом собеседницу, только начавшую осознавать, что голос-то у «солдатика» странный. — А ты?

Женщина забыла думать о тембре голоса этого необычно хрупкого и тонкого в талии молодого офицера с большими серо-коричневыми глазами в прорези черной ткани — задумалась о том, как дышит и замолчала.

К слову сказать, поганцев они тогда все же взяли. Да, один из ребят, помоложе и погорячее, все же подставился под шальную стрелу в узком коридоре инсулы, но не остановился, не дрогнул и ворвался в дверь, валя своим тело в отчаянном прыжке обоих гадов на пол, в то время как его товарищи, воспользовавшись позаимствованной у вигилов узкой легкой приставной лестницей, взлетели один за другим с окно вертикально по стене. И надо ли говорить, что Гайя перемахнула подоконник первой, успев выбить ногой из руки злочинника лук с уже натянутой тетивой.


И вот теперь она сидела, вытянув гудящие от усталости ноги в обычных форменных кальцеях, едва успев умыться и расчесать свалявшиеся после целого дня под черной повязкой волосы.

— Так ты догадываешься, почему я тебя сюда пригласила? — повторила она свой вопрос Публию, стоящему перед ней свежим и нарядным.

В отличие от штурмовой группы, успевшей набегаться до ломоты в костях, та группа, в которую она включила Публия, занималась бесконечными рутинными проверками меняльных лавок и частных писцов. Конечно, назвать эту задачу спокойной и безопасной Гайя бы не решилась — и только что удачно завершившаяся операция по поимке сбившегося с пути знатока рисского права тому подтверждение. Но, похоже, у Публия были и свои соображения по этому поводу.

— Молчишь? — взглянула на него прищуренными глазами Гайя. — Хорошо, тогда я поговорю. Ты использовал оперативную информацию для шантажа?

— Прости, командир, но я не понимаю, о чем речь, — постарался сохранить невозмутимость Публий, но его темные блестящие, слегка выпуклые глаза беспокойно забегали.

— Да? — почти рассеянно осведомилась Гайя, давая ему мгновение, чтобы перевести дух.

И тут же пружинисто, но очень плавно вскочила на ноги:

— Я хочу понять, это было случайной ошибкой по недомыслию, жаждой быстрого приработка или это твои взгляды? Скажи, на что ты тратишь свое жалование?

Мужчина замялся, а она подошла к нему вплотную и заглянула в глаза:

— Лично мне, как и многим другим нашим ребятам, вообще некогда это жалование не то что тратить, получить его! Где уж там думать о том, чтобы приторговывать сведениями, добытыми нашими же товарищами. И зачастую заплатившими за них кровью.

Публий приподнял красивую, темную и шелковистую бровь — и она невольно позавидовала ему, внезапно мысленно сравнив свои, рассеченные за годы тренировок по рукопашному бою и реальных рукопашных схваток в нескольких местах, да еще и припаленные с утра на тренировке, когда они учились проходить сквозь дым и пламя, не снижая темпа и не теряя друг друга в едких клубах горящего влажного можжевельника, щедро набросанного приглашенным для такого занятия вигилом.


Вигил, вольноотпущенник-балканец, успевший дослужиться до командира декурии фалькариев, то есть тех, кто первыми идут в огонь с топорами наперевес, находя и обрушивая очаг пожара в горящем здании, откровенно удивился решительности и отваге спекулаториев:

— Ребята, а оно вам надо? Давайте каждый свое делать. Будет гореть, мы же быстро прибываем. Затушим, а там уж и вы пойдете.

— Не совсем так. У вас только ваши топоры, багры, ведра. Вы безупречно готовы к борьбе с вышедшей из-под контроля стихией и готовы спасать попавших в огненную ловушку людей. Но вы же не готовы к тому, что эти люди вместо криков «Спасите, помогите!» начнут в вас стрелять или метать ножи, — доказывала ему Гайя. — Так что мы должны быть готовы действовать сами в любой обстановке.

— Как хотите, — пожал плечами вигил. — Нам не жалко, покажу все как есть. Хотите, и вовсе к нам приходите на тренировки в вигилию, мы же постоянно бегаем. У нас и дом выстроен специально, чтобы на нем учиться по лесницам вверх, по веревкам вниз, да еще и с детьми и старухами на руках.

— Спасибо, — поблагодарила его Гайя. — Это тоже для нас интересно, не можем же мы просто так вот на улице где-нибудь в Целии подойти к дому и сказть: «Вы тут, жители, не волнуйтесь, сохраняйте спокойствие, а мы немножно попрыгаем с вашей крыши».

Вигил хохотнул:

— Ну, мы так иногда и правда делаем. Еще и жителям показываем, куда хоть бежать, если пожар случился ночью.

— Помогает?

— Нет, — честно признался ладно сложенный, но не особенно высокий вигил, на обнаженном плече которого Гайя заметила неровный и уродующий бархатистую смуглую кожу желто-красный след от зажившего ожога, начинавшийся у коротко остриженного затылка и сбегавший под наискось закрывавшую спину тунику.

Вигил перехватил ее взгляд:

— Страшно?

— Нет. Смотреть не страшно. Но вот, наверное, получить такое…

— А в тот момент не думаешь о страхе и боль не чувствуешь. Это балка горящая прошлась.

— Что не увернулся?

Он посмотрел на нее с некоторым удивлением:

— Думаешь, я неповоротливый? Да нет, просто далеко не все могут на пожаре крутиться так, как мы. Дети, например. Пацаненок не мог бежать быстрей меня, пришлось накрыть, — он сказал это так спокойно и естественно, что Гайя невольно прониклась к нему уважением.

Ей самой довелось испытать на своей коже прикосновение раскаленного железа, когда прижигали сильно загрязненную, с неровными краями рану от копья у нее на бедре. Вспоминать о той дикой боли она не хотела — и осекала, когда кто-то из товарищей пытался ей напомнить, как она возле госпитальной палатки во время прижигания раны пальцами левой руки переломила как щепку древко другого копья, которое почему-то оказалось под рукой, оставшееся лежать после перевязки кого-то из солдат, доставленных сюда вместе с оружием. Оружие, видимо, осталось без хозяина, иначе бы не лежало просто так — владевший им легионер или был в глубоком забытьи среди других раненых, не вмещавшихся в палатки и лежавших рядами прямо на расстеленных по вытоптанной после сражения твердой и сухой земле плащах, или умер от ран.


Все это пронеслось в ее голове за мгновения, как тугой комок пергамента с секретным донесением, летящий в огонь после прочтения. Утренняя тренировка с вигилом, операция по задержанию горе-юриста, нелепые вопросы жителей, воспоминания о своих ранениях, и тут же о тех потерях, которые можно избежать и в боях, и в пожарах, если действовать сообща и слаженно — все это захлестнуло ее волной досады на этого лощеного молодого мужчину, которого, как она подозревала, и на службу-то привело только желание красиво выглядеть в форме преторианской гвардии и приятно ласкающее самолюбие осознание своей причастности к великому делу.

— Публий, не надо сейчас выкручиваться. Хочешь факты? Пожалуйста, — и она назвала ему несколько событий, произошедших в крайние дни. — Все это не могло случиться само собой. Мы трижды подбирались к тем адресам, о которых долго и тщательно собирали сведения. Но каждый раз поганцев или не оказывалось на месте, или они, как сегодня, оказывались вооружены до зубов. Я проверила все записи, восстановила в памяти все инструктажи и допросы. Ты был так или иначе в курсе предстоящих операций. Знал ровно то, что положено, потому неудачи и не стали полностью провальными. Но ведь скажи, успевал же кому-то что-то передать?

— Да о чем ты? — Публий отступил на шаг, и она видела, как по его рукам и скулам пробежали судороги, а в голосе появились визгливые нотки. — Ничего подобного!

Она выглянула из палатки и скомандовала стоящим на некотором расстоянии от входа охраняющим ее молодым солдатам:

— Взять его.

Публий закричал и начал уворачиваться, но она быстро успокоила его ударом кулака в челюсть:

— Все, ребята, вам осталось только его отправить для дальнейших разбирательств к префекту. Я сейчас приведу себя в порядок и тоже туда поеду. А вы давайте его берите, поднимайте, вас сейчас сменят на посту и езжайте. Не обижайтесь, я вам еще декуриона Дария в помощь приставлю, втроем вам не так противно будет этого слизняка конвоировать.


Почему сейчас, во дворе лудуса, услышав о незнакомце без двух пальцев на левой руке и присогнутой спиной, любителе хорошего оружия, она вспоминла о Публии?

Потому что, доставленный к префекту и полностью изобличенный, проклинающий всех и вся Публий был приговорен к сорока ударам плетки при полном построении всей Переторианской гвардии, лишен всех знаков отличия и права когда-либо поступать на службу не то что в гвардию, но и даже во вспомогательные когорты, где служили вольноотпущенники и перебравшиеся в Рим иностранцы. Ему, так гордившемусяя своей внешностью, теперь было никому не показать спины, навсегда исполосованной шрамами глубоко вошедших в кожу фасций, вымоченных ликторами в соленой воде. К тому же, молодые солдаты, задерживая его, с размаху прижали к деревянному настилу палатки тяжелыми подкованными кальцеями пальцы мужчины, пытавшегося схватить нож со стола Гайи и ударить их, полностью превратив в кровавые лоскуты средний и безымянный.

Несчастья изгнанного пару месяцев назад Публия на этом не закончились — как услышал кто-то из ребят от своих знакомых и передал остальным, отец Публия, вложивший все свои силы и, собственно, всю свою жизнь в зарабатывание денег ради того, что бы его сын уже не ловил презрительные взгляды в спину с шепотком «живоглот, мешок денежный», а стал уважаемым и заслуженным человеком — резко и явственно ощутив крах всех своих стремлений и конец надеждам на счастливую и уважаемую старость, в отчаянии спустил великовозрастного отпрыска с лестницы своей виллы. И попросил впредь не вспоминать номен и прономен отца — он не делал иметь ничего общего с предателем, и империи, и его собственной мечты.

И еще как-то донесся слух — что Публий отлежался, но, так и не распрямившись после отцовского запоздалого воспитания, денек на всех углах попроклинал и Рим, и почтеннейших квиритов, и преторианскую гвардию, а там и исчез. Они все сочли, что сделали свое дело урбанарии, и успокоились.

* * *

Гайя решительно смотала повязку с плеча — некогда было беречь себя, ей надо было успеть подготовить Марса к поединку. Да еще и сделать так, чтобы «желание» наставника поставить их друг против друга выглядело совершенно естественным и обещало бы красивое зрелище.

Наставник и Рагнар не стали ее удерживать — они все поняли, а наставник тут же погрузился в раздумья, как и что ему следует сказать Требонию.

— Марс! — она стояла напротив него с мечами в обеих руках. — Спарринг? Но только ты с трезубцем и сетью.

— Не сходи с ума! — остановил ее Марс, уже успевший перевести дыхание после тренировки с Варинием. — Что ж вы сегодня все слабосильные на мою голову? Как из рук Рениты вырываетесь, так на меня.

Он попытался свести все к шутке, хотя и видел прекрасно, что глаза Гайи потемнели, как всегда в тех случаях, когда она задумывалась о чем-то очень серьезном и страшном.

— Марс, давай. У нас мало времени, — она показала кончиком меча на лежащую на песке сеть.

— Милая, не горячись. Ты не готова. И вообще, у тебя же там Рагнар под боком, вот с ним бы и рубилась. Вас обоих сейчас на пару выпадов и хватит.

— Да пойми же ты! — она крутанула меч в левой руке, а в правой не рискнула, сберегая плечо.

— Не надо. Давай хотя бы до завтра, — он злился на нее все больше и больше и с трудом себя сдерживал, чтобы не наорать на упрямую подругу.

— Нам надо сейчас, — ее уже тоже начало раздражать необъяснимое упрямство Марса, на сообразительность которого она надеялась.

Ей надо было срочно разложить с ним поединок до мельчайших подробностей, чтобы не импровизировать, как с Таранисом, а он почему-то медлил, спорил, и все это на глазах у остальных гладиаторов и под внимательным взором надсмотрщиков и еще пяти наставников, работавших со своими учениками, но замечаших по привычке все, что происходит на тренировочной площадке.

Марса надо было срочно вытаскивать наружу — и гораздо раньше, чем оговаривала она тогда на свидании с Дарием. Если тут замешан этот неизвестно откуда всплывший или выползший Порций — то только Марс сможет его остановить. Предатель слишком близко может подобраться даже не к Октавиану — в этом отношении она была спокойна, ребята все же не дремлют. Под угрозой, возможно, жизнь префекта — и тогда уже основные нити расследования оборвутся, и вот это приведет заговорщиков к практически беззащитному цезарю.

Беззащитному, конечно, с точки зрения упреждения удара — то, что ее ребята лягут костьми и будут защищать и дворец, и подступы к нему, и самого императора до крайнего вздоха, она совершенно не сомневалась. Но хотелось избежать и этого, а сделать все тихо и красиво, так, чтобы, как обычно, любопытные римляне опять лениво подумали, увидев несущихся по переулку или по крыше спекулаториев: «Вот делать им нечего, все у них учения, все развлекаются, да и смотреть не на что, гладиаторские бои хоть с кровью и красивым вооружением, а эти в черные тряпки завернулись и бегут».


— Марс, — угрожающе прошипела она, теряя терпение и ощущая, как отзывается правое плечо даже на просто удерживаемый в руках меч. — В позицию.

И она напала на него, сначала нарочно медленно, давая ему возможность отступить на два шага и подхватить с песка сеть и трезубец. Но он не стал этого делать, а наоборот, отбил ногой меч, который у нее был в левой руке и схватил ее за правое плечо, чтобы остановить второй удар. Но сразу же пожалел об этом — девушка резко побледнела и покачнулась. Он подхватил ее на руки, с усилием вытряхивая мечи из ее ладоней. Даже потеряв сознание, она не могла расстаться с оружием, и эту особенность Гайи Марс знал хорошо. И даже обрадовался — значит, она все же жива и сознание не покинуло ее полностью.

Он поймал неодобрительный взгляд Рагнара, который посмотрел на Марса осуждающе — и мужчина не мог понять, что именно не так он сделал, по мнению своего друга. Не надо было отказывать и без того еле на ногах держащейся, заметно побледневшей с того момента, как она приступила к тренировке с ножами, Гайе? Или он все же слишком жестко ее остановил? Он и сам себя проклинал — но его тело сработало раньше, чем голова.

Марс отнес Гайю не в валентрудий, как велел дежурный надсмотрщик, а к себе в камеру. Опустил невесомую бездвижную ношу на солому, предварительно взбив ее одной рукой, для чего пришлось опуститься на одно колено, не выпуская доверчиво прильнувшую к нему девушку.

— Спасибо, Марс… Ты настоящий друг, — прошептала она тихо и весело.

— Ты очнулась?!

— Давно. Как только ты отобрал у меня мечи.

— Ах, да… А я, дурак, купился. Но ты же была такая белая, как колонна Сената.

— Подумаешь. Зато хоть теперь я могу тебе сказать то, что хотела. Хотя лучше, если бы ты выслушал меня сразу. Многое могли бы сделать уже.

— Что именно? — он присел у противоположной стороны, не делая, вопреки ее ожиданиям, попыток обнять или поцеловать.

Она пересказала ему разговор с Рагнаром и наставником, и он в сердцах ударил кулаком по стене:

— Гад. Гад гадейший! А я дурак… Прости, я сделал тебе больно.

— Пфф, — по обыкновению отмахнулась она.

Они подробно обговорили ее идею — как сделать так, чтобы после их парного боя Марса можно было бы вывести из игры и предоставить ему возможность делать то, что от него, собственно, и требовалось — возглавить группу по поимке уже известных участников заговора.

— Хорошо бы кого-то приставить следить за Требонием, — напомнил Марс.

— Вариний, — призадумавший, вымолвила Гайя с трудом, потому что ей страшно, до боли внутри, не хотелось втягивать еще и юношу, мало ей было угрызений совести за Рениту.

— Он подойдет. Толковый парень, я сегодня еще раз убедился, весь день почти с ним провел рядом, — спокойно согласился Марс и не удержался, добавил едко. — Не мешал тебе с Рагнаром общаться.

— Не начинай, — отмахнулась Гайя. — Ну что ты в самом деле? С головой не дружишь? Неужели ревность? А в легионе шесть тысяч человек было и коней раза в два больше с учетом обоза. Что не ревновал?

Она засмеялась, закинув по привычке голову и тут же схватилась за плечо.

— Вот видишь, — укоризненно, но все также отстраненно-спокойно заметил Марс. — Не готова ты еще браться за меч.

— Придется все равно. Надеюсь, за трое суток что-то исправится. Не первый раз я это плечо выбиваю, не первый ставлю сама. И вариантов нет.

Он тяжело вздохнул, соглашаясь:

— Ну, давай сначала схему оговорим…


У них оставалось не больше пары тренировочных дней, да еще и с учетом больного плеча Гайи.

* * *

— Береги себя, — коротко и невесело кивнул на прощание Дарий. — Вот то, что ты просила.

Декурион извлек из складок плаща небольшой узкий и длинный кожаный мешочек, даже на взгляд достаточно тяжелый.

Гайя подбросила его на руке и встряхнула волосами:

— Хорошо, что я снова заколола волосы этой шпилькой.

И на глазах изумленного Дария она с мгновение ока закрутила мешочек с монетами в свои густые пушистые волосы и снова сколола их длинной резной деревянной шпилькой. Он, не скрывая восхищения, залюбовался получившейся прической:

— Матроны на приемах у императора ходят с такими прическами. А что же они туда подкладывают?!

— Тебе рассказать? — посмотрела она на него с лукавой улыбкой.

— Нет, — он смущенно тряхнул головой. — Просто тебе так очень красиво.

— Не видно ничего лишнего? — она повернулась к нему спиной, продолжая сидеть с поджатыми ногами на широкой кровати гостевых покоев.

— Нет, — Дарий, понимая, насколько серьезен ее вопрос, внимательно осмотрел высокий пучок, окруженный локонами.

Она поднялась на ноги — но не так, как он привык видеть на службе, когда она взлетала по тревоге, не взирая на то, спала ли, завернувшись в плащ, в караульном помещении или сидела у костра. А тут она медленно, в едином движении спустила показавшиеся ему бесконечно длинными ноги и по-кошачьи потянулась.

— Так что встречайте послезавтра Марса. Надеюсь, у нас все получится.

— Гайя, ты с огнем играешь! Даже за эти три дня изменилось многое! Не оставайся!

— Поздно что-либо менять. И не слишком ли ты раскомандовался? Вот погоди, все это закончится, я тебя на тренировках так загоняю!

— Знаешь, я рад этому буду. Потому что, во-первых, ты отличный командир, а во-вторых, чтоб загонять меня, тебе надо уцелеть самой.


Темноволосый, с почти черными, как и длинные густые ресницы, окружающие неожиданно прозрачно-серые выразительные глаза, коротко, как положено, остриженными волосами, слегка смугловатый, Дарий действительно был красив сложившейся красотой молодого мужчины, недавно вышедшего из юношеского возраста. Повзрослеть ему пришлось рано — легион, куда его направили служить, воевал в Иудее, и Дарию пришлось привыкать к бесконечному песку, отсутсвию воды и даже к тому, что море здесь настолько соленое, что желанной чистоты и прохлады не приносило. Зато, получив свою первую рану, он убедился в целительной силе этого странного моря, в котором невозможно было бы утопиться, даже если захотеть — вода сама держала тело. А отвратительная с виду черная грязь странным образом помогла быстро заживить надломленную кость в левом предплечье — несмотря на то, что попервоначалу Дарий, как и многие его товарищи по несчастью, счел такой рецепт результатом группового солнечного удара у легионных врачей.

Там, в Иудее, Дарий и научился быть подозрительным, ожидая выстрела из-за высоких глинобытных стен или будучи готовым к внезапному появлению вооруженных кочевников со стороны пустыни, где, казалось бы, не может обитать никто живой, кроме ушастых ежей и разнообразных ящериц. Там же он научился и искусству любви — в постели с хорошенькими иудейками, которые сами вешались на шею красавцам римским солдатам, так разительно отличавшимся от их носатых и унылых мужчин, обремененных массой запретов. Хотя, как понял Дарий за четыре с лишним года службы, видимо, запреты не распространялись на то, чтоб не лгать в глаза с застенчивой улыбкой и не пытаться сделать деньги даже из воздуха — очевидно, это в понимании местных жителей было не так страшно, как в субботу зачерпнуть воды из колодца для попросившего попить римского разъезда, возвращающегося после патрулирования в пустыне.

И вот сейчас он был не на шутку взволнован решением своего командира. Оспаривать его он не мог, хотя и попытался чисто по-человечески в прошлый раз ее остановить, особенно после того, как Гайя оказалась у него на руках без сознания от боли. Тогда, впервые осознав в душе, что его несгибаемый центурион, умеющий проявить ставящую в тупик и более старших по возрасту солдат выносливость во время учений, а во время боевых операций — вполне оправданную жесткость, граничащую с жестокостью, на самом деле еще и красивая, хрупкая девушка, он был просто потрясен своей слепотой. На учениях и тренировках, стараясь не отстать от нее, не проявить слабость и не заслужить презрительного: «Мальчишка!» от тех, кто был равен ей по силе и выучке, он думал о том, как бы самому не сплоховать, а не о том, трудно ли в этот момент командиру. И, сохраняя в душе влюбленность в красавицу-центуриона, он ни одним взглядом не решался это показать до последних событий.

* * *

— Рагнар… — Марс готовился к непростому разговору. — Могу тебя попросить?

— Да, конечно.

— Присмотри за Гайей.

— А сам что? И вообще, что ты ее так отгоняешь от себя в эти дни? Что вы не поделили?

— Это уже не важно. Важно, что мы завтра утром сойдемся на арене.

— Неужели нельзя было что-то сделать? И вообще, как ты смог узнать заранее? Это что-то новенькое.

— Повезло.

— Наставник?

— Какая разница?

— Никакой. Но я слышал краем уха, как она просила его об этом. За что она так злится на тебя? Это же ее просьба была. И как-то она резко встрепенулась.

— Забери ее к себе в камеру. Прямо сегодня. И не спрашивай. Ни ее, ни меня. Просто защити.

— Марс, бой на арене, это всего лишь бой. Дрался же ты с Таранисом. И что? И Гайя с Таранисом дралась. Вернешься завтра вечером, помиришься. Цвет ей подари. Таранис вот врачихе же дарил троянду.

— И что? — бездумно переспросил Марс, не понимая, при чем тут какие-то дурацкие цветы, когда он может завтра ранить по случайности единственного близкого ему и любимого человека, а жизнь без Гайи он вообще себе не представлял.

— Ну, помириться с ней. Она же такая нежная.

— Вот! А я на нее с трезубцем!

— И что? — искренне удивился Рагнар. — Сведете к ничьей. Мне ли тебя учить? Хочешь, пойдем, покажу как.

— Так ты выполнишь мою просьбу? И не пытай меня сейчас, и так нелегко. — Понимаю. Ты ее любишь? Или разлюбил, и она потому и злится?

— Да прошу тебя! Не трогай! Просто пообщай, что будешь ее беречь! — Марс снова саданул кулаком по стене, и с досадой увидел на беленой поверхности красно-бурый мазок.

— Ну вот, еще и стены гадить?! — откуда ни возьмись, налетел надсмотрщик Тит. — Да ты обнаглел, похоже.

И он прошелся по спине мужчины плетью — так, слегка, для острастки, и лишь слегка надсек кожу. Марс даже не почувствовал попозшую струйку крови, едва повернув голову в сторону обидчика:

— Да что стены, мне в душу нагадили…

— Вот как? — хмыкнул Тит. — Да уж весь лудус знает. То ты с Рыжей миловался по всем углам, а тут два дня только с ней и дерешься. А вообще-то, поверь моему опыту, тебе с ней не сладить. Она слишком опасна.

Марс готов был врезать промеж глаз всем, кого встретит на пути. И не мог представить, что завтра будет стоять с Гайей глаза в глаза на арене на глазах у всего города — а уж что там будет весь город, мало кто сомневался. Посмотреть, как они с Гайей будут убивать друг друга, захотели даже ланиста с его помощником.

Марс не боялся за себя. Он знал, что если все удастся так, как они задумали, то он останется жив — Гайя умела контролировать свой удар. Другое дело, если что-то после пойдет не так — пришлют проверить смерть не Рениту, а кого-то из лорариев. Или публика потребует добить на всякий случай еще и мечом. Что ж, смерти он тоже не боялся — просто тогда терялся смысл всего этого спектакля, и задерживать Публия придется кому-то другому, не столь знакомому с его повадкой. И гораздо больше его страшила возможность задеть Гайю трезубцем. Ее плечо поджило благодаря усердию Рениты, и уже не болело так зверски, но все же могло дать о себе знать.

— Ты еще ухмыляться? — Тит ударил его снова, на этот раз по плечу, и снова брызнула кровь.

Он замахнулся и в третий раз, но Рагнар и Марс одновременно попытались перехватить плеть, и от этого только стукнулись кулаками, что развеселило Тита так, что несколько охладило служебный пыл. Надсмотрщик хохотнул:

— Ладно, закрась стену. И вот еще и дорожку замой. И вали в баню, готовиться к завтрашнему.

Марс и Рагнар переглянулись злыми глазами. Они оба поняли без слов мысли друг друга — оба не дали сдачи Титу, что бы не подставить Гайю. Марс прекрасно понимал, что если сорвется поединок с ним, то не избежать ей встречи с Вульфриком Безжалостным на арене.

Он видел, как сражался Вульфрик в тренировочных поединках — его и правда безжалостную манеру. Все же гладиаторские бои отличались от настоящей битвы, и мало кто из гладиаторов стремился причинить лишние мучения товарищу по несчастью. Убивать — да, убивали, и избежать этого было трудно. Но старались сделать это как можно быстрее и безболезненнее, все же все они были достаточно опытными воинами. А если ранить, то так, чтобы не оставить калекой, в основном старались нанести касательные порезы — крови много на радость зрителям, а лечения максимум на декаду. А нарочно рассечь лицо, отсечь ухо, перерезать сухожилия — это было нормой только для Вульфрика.

— Давайте я стену закрашу, — появился откуда-то из-за угла Вариний. — Марс, можно с тобой переговорить, пока будем тут вместе с побелкой возиться?

— Да что это тебя так потянуло красить? — удивился Рагнар. — И со мной ты поговорить не хочешь?

Юноша смутился, потому что Рагнара очень уважал, а уж после того случая, когда северянин на руках принес его, избитого и еле сдерживающего стоны, к врачу, испытывал чувство благодарности и не знал, как отблагодарить, да и случай не представлся. А тут выпала возможность помочь хотя бы Марсу.

— А ты разве не собирался ему помочь? — юноша смело скрестил взгляд своих больших глаз с изумрудами Рагнара.

— Собирался, — усмехнулся Рагнар, придирчиво рассматривая рассеченные полосы на спине и плече друга. — Тут не только стену, тут и его самого надо ремонтировать.

— А к Рените? — выпалил Вариний, словно взрослые воины могли и не догадаться.

— Да, собственно. Парень прав, — подвел итог Рагнар. — Тебе, Марс, еще на арену. А мы с нашим юным приятелем берем на себя дорожку и стену.

— Может, Гайе сказать? — предложил Вариний.

— Она что, стену белить будет? — сквозь зубы отозвался молчавший все это время Марс.

— Нет, что ты! — даже испугался мальчишка. — Она же тебя любит. И я видел, как она Рените помогала. Может, она сама тебя перевязать захочет.

— Не захочет, — отрезал Марс. — А к врачу, пожалуй, придется заглянуть, а то ведь не выпустят завтра, если воспалится тут все. Не буду услаждать глаз собой. Тьфу.

Он не скрывал раздражения, и злость помогала не чувствовать саднящую боль в порезах.


— Марс? — удивилась Ренита. — Опять? Да что ж ты не можешь хоть накануне боев поберечься?

— Тебе не до меня? Так и скажи.

— Что ты кидаешься? Слова еще не сказала поперек, — Ренита поправила свое туго затянутое вокруг головы и шеи покрывало, и Марс заметил, что оно надвинуто еще ниже, чем обычно. Да и глаза у врача были снова грустными и отрешенными. — Таранис не здесь поблизости, кстати?

Она взрогнула как от удара:

— Зачем он здесь?

Марс пожал плечами — неужели и между ними кошка пробежала? Ну они хоть с Гайей отчасти помирились, и в большей степени играли на публику в размолвку, чем злились друг на друга, хотя и это было. Она не могла ему простить ревность, а он ей — упрямство, с которым она рвалась в бой, не долечившись как следует.

Ренита промыла его раны, смазала какой-то резко пахнущей и жутко жгучей жидкостью:

— Дыши. Жжет ужасно, даже по здоровым пальцам когда попадает с губки. Но зато завтра останутся тонкие сухие коричневые полоски.

— Спасибо. Хотя не так уж и больно.

— Вот как? — она наклонилась к нему совсем близко. — Завтра придется терпеть в разы страшнее. Каленое железо.

Он кивнул:

— Знакомо. Вытерплю.

Ренита вздохнула с каким-то надрывом:

— Да хранят вас обоих все боги Рима…

— Спасибо еще раз, — он сжал ее руку. — И помирись с Таранисом… Не лишай его надежды.

Ее глаза блеснули близкой влагой, но она сглотнула и кивнула, прошелестев еле слышно:

— Видно будет. Иди. Мне еще на завтра собираться.


За Марсом закрылась дверь, а Ренита со всхлипом опустилась на лавку, сжав голову руками. Она была готова выть в голос — оказывается, даже со стороны видно, что она с Таранисом в ссоре. И, как ни больно это было признавать, причина размолвки была в ней самой — она оградилась от мужчины стеной холода, боясь привлекать к нему и их отношениям внимание Вульфрика.

Ренита инстинктивно чувствовала опасность, исходящую от этого рудиария, и его безграничную, темную злобу. Она боялась, что его угрозы в адрес Тараниса — не пустой треп перевозбужденного мужчины, к чему она привыкла, а самый настоящий план действий.

— Ренита, ну чем же я тебя обидел? — недоумевал Таранис, пытавшийся зайти к ней поболтать, но жестко изгнанный с порога валентрудия под предлогом того, что здесь место телько тем, кто нуждается в помощи врача. — Хорошо, если ты хочешь видеть здесь только больных, так и скажи. Быстренько проломлю себе голову и приползу.

— Прекрати! — она попыталась с силой захлопнуть дверь изнутри, но сломить его сопротивление ей оказалось не по зубам. — Чего ты добиваешься?

— Да вы обе сговорились, что ли? — недоуменно пробормотал Таранис, только что на тренировке наблюдавший, как Гайя гоняла Марса по всей учебной арене, раз за разом сбивая с ног.

— О чем? — Ренита ослабила хватку, с которой держалась за дверное кольцо, и он тут же ворвался в валентрудий и закрыл ногой за собой дверь.

— Ренита, милая, в какую игру ты играешь? — он обнял ее за плечи и попытался поцеловать, но губы женщины оставались сомкнутыми и холодными. — Я тебе неприятен? Насколько? Скажи мне. Одно твое желание, и я завтра просто не буду особенно сопротивляться в бою. Так, для самоуважения помашу мечом…

— И?

— И дам себя зарезать. Это не так больно, чем видеть отвращение и холод в твоих глазах.

— Ты с ума сошел! Нет!! — она обхватила его двумя руками и прижалась с такой силой, как будто хотела врасти своей грудью в его. — Ты же обещал беречься!

— Разве что ради тебя. Если ты этого хочешь…

— Конечно, хочу! Ты мне очень нужен. И что я буду делать, если ты погибнешь? Или если мне придется своими руками тебя д