Неизвестный Нестор Махно (fb2)

- Неизвестный Нестор Махно 14.54 Мб, 113с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Владимир Шак

Настройки текста:









Владимир Шак


Неизвестный Нестор Махно




Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»




© Владимир Шак, 2019


Малоизвестные факты, связанные с личностью лихого атамана, вождя крестьянской революции из Гуляйполя батьки Махно, которого батькой стали называть в 30 лет.


12+


Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero





Оглавление

От автора

Махно и махновщина: начало, 1917-й год

Там, где по берегу Гайчур-реки гуляет… поле

Неизвестный Нестор Махно

Мятежный Нестор вернулся домой

На станцию Гайчур — за кладом батьки Махно

Тайна Потайнянской балки

Лес батьки Махно

Кого Владимир Высоцкий искал в Гуляйполе?

Нестор и Галина вместе навсегда

Как батьку Махно за взятие Мариуполя орденом награждали

Вольдемар Антони: учитель батьки Махно

Махновская коммуна в степной Украине

Где искать сокровища батьки Махно?

Как батька Махно батьке Яворницкому охранную грамоту выдал

Старое пальто матушки Галины — жены батьки Махно

Бюст батьки Махно вырезали из дерева по… 3D технологии

Как батька Махно оказался среди смеющихся цветов с большими носами

День рождения батьки Махно

«Был со мной заодно пулемет»

Дополнение 1-е. Стихи Нестора Махно

Дополнение 2-Е. Феодосий Щусь (фото)

Дополнение 3-е. Батька Махно на балконе и... в тюремной камере


От автора

О батьке Махно, которого батькой стали называть в тридцать лет, я писал неоднократно — очень уж привлекает меня этот человек и великий патриот, который искренне хотел изменить мир к лучшему. И, в отличие от многих, пытался его менять. И мир — в лице власти, восстал против него. Потому что батька Махно нес угрозу этой власти. Вообще любой власти.

Феномен мятежного Нестора из мятежного Гуляйполя еще далеко не изучен. Этой подборкой собственных материалов я хочу внести свой скромный вклад в Махноведение.

Моим  друзьям махновцам с удовольствием посвящаю эту книгу.

Запорожье, 30 октября 2017 года

[с добавлениями, сделанными в ноябре 2018 года и в ноябре 2019-го]

*

Фото на обложке — выжженный на дереве портрет Нестора Махно работы гуляйпольского художника Григория Тищенко


На фестивале «День Независимости с Нестором Махно». Гуляйполе, 2009 год [фото Сергея Томко] 


Махно и махновщина: начало, 1917-й год

В 1921 году, когда стало понятно, что крестьянской республики с центром в Гуляйполе создать не удастся — большевики не дадут, Нестор Махно, который и был инициатором появления на просторах Таврии этой республики, написал такие стихи:

Проклинайте меня, проклинайте,

Если я вам хоть слово солгал,

Вспоминайте меня, вспоминайте,

Я за правду, за вас воевал.

За тебя, угнетенное братство,

За обманутый властью народ.

Ненавидел я чванство и барство,

Был со мной заодно пулемет.

В этих стихах — вся жизнь Нестора Ивановича. Недолгая, но яркая жизнь борца, познавшего все — от признания до изгнания.

Накануне 130-й годовщины со дня рождения легендарного батьки, истинного, в отличие от многих нынешних, украинского патриота, я решил в очередной раз перечитать его мемуары и рассказать… нет, не о боевых подвигах мятежного атамана из Гуляйполя, которых, как известно, было много. Меня в этот раз заинтересовал самый ранний — после возвращение из московской тюрьмы, период его жизни: с весны до осени 1917 года, когда с ним еще не был «заодно пулемет».

Я попытался выяснить, что делал будущий батька в Гуляйполе, чем увлек земляков, поверивших ему и назвавших, в конце концов, его батькой. И прошедших вместе с ним, как говорят в таких случаях, через огонь и воду.

Через огонь — в прямом смысле слова.


Думать — не о поддержке партий

Вот первая запись в его мемуарах:

«Восемь лет и восемь месяцев моего сидения в тюрьме, когда я был закован (как бессрочник) по рукам и ногам, сидения, сопровождавшегося временами тяжелой болезнью, ни на йоту не пошатнуло меня в вере в правоту анархизма, борющегося против государства как формы организации общественности и как формы власти над этой общественностью. С убеждением, что свобода, вольный труд, равенство и солидарность восторжествуют над рабством под игом государства и капитала, я вышел 2 марта 1917 года из ворот Бутырской тюрьмы».

Тот, кто пропустил главную, заявленную здесь батькой мысль, ничего о нем не понял и ничего о нем не знает. А мысль сводится вот к чему:

государство должно быть разрушено. Оно — враг.

И бывший политзаключенный, как мы сегодня сказали бы о Несторе Ивановиче, начал целенаправленно воплощать в жизнь задуманное — разрушать, то есть, государство.

А что Учредительное собрание, на которое многие тогда — после революционного февраля и отречения царя от престола, возлагали надежду?

Глупости! «Учредительное собрание, — рассуждал будущий атаман, — это картежная игра политических партий. А спросите кого-либо из посещающих игорные притоны, выходил ли кто из них оттуда необманутым? Никто!»

Коротко и понятно.

«Не об Учредительном собрании и не о поддержке политических партий трудовое крестьянство должно сейчас думать», — продолжает Нестор. «Перед крестьянством, как и перед рабочими, стоят вопросы посерьезнее. Они должны готовиться к переходу всех земель, фабрик и заводов в общественное достояние — как основы, на началах которой трудящиеся должны строить новую жизнь».

И Нестора земляки поддержали: 28 марта 1917 года он получает первую, можно сказать, официальную должность: народ избирает его председателем Гуляйпольского Крестьянского союза. После чего — течение четырех-пяти дней, в союз записались «поголовно все крестьяне» Гуляйпольского района.

В Гуляйполе, таким образом, появилась сила, которая могла противостоять… государству, конечно же. И это подтвердила первомайская демонстрация в городе:

«После того, когда демонстранты вынесли резолюцию „Долой правительство и все партии“ и двинулись по улицам с песней марша анархистов, они проходили несколько часов беспрерывными рядами в 5—8 человек».

В коммунистические времена кто-нибудь видел такие демонстрации? Лично я — нет.

«Проходили несколько часов» — это не просто сила, это лавина, готовая снести все и всех на своем пути.

«Настроение было настолько приподнято и направлено против правительства и его агентов, — отмечает далее Нестор Иванович, — что политиканы из Общественного комитета, офицеры из пулеметной команды, за исключением двух любимцев солдатской массы — анархиствующего Шевченка и артиста Богдановича, все попрятались в штабе сербского полка, а милиция, которая за все время своего существования никого еще не арестовывала, разбежалась из Гуляйполя».

К началу лета руководимый Нестором Крестьянский союз принимает постановление:

«Трудовое крестьянство Гуляйпольского района считает своим неотъемлемым правом провозгласить помещичьи, монастырские и государственные земли общественным достоянием».

И голос гуляйпольских крестьян, отметит в мемуарах батька, был услышан далеко за пределами Екатеринославской губернии: «Начали стекаться в Гуляйполе делегации от крестьянских деревень, не принадлежавших Екатеринославской губернии, на совещание».

А далее события развиваются с невероятной — я бы сказал, революционной, быстротой.


Фабрики — рабочим, земля — крестьянам

«В первых числах июня, — сообщает Нестор Иванович, — анархисты из города Александровска пригласили меня на конференцию по объединению всех александровских анархистов в федерацию. Когда же я возвратился из Александровска, рабочие Гуляйпольского союза металлистов и деревообделочников пригласили меня помочь им поставить союз на ноги и записаться самому в него. А когда я сделал это, они попросили меня руководить предстоящей забастовкой».

И далее:

«Мне пришлось созывать хозяев всех предприятий и предъявлять им требования рабочих в двух пунктах: набавить плату в 80 и 100 процентов».

Получается, уже через несколько месяцев после освобождения из тюрьмы Нестор Иванович становится весьма авторитетным человеком в Гуляйполе. Человеком, к мнению которого прислушивались.

Причем все.

И вот, как действовал Махно:

«Требование рабочих вызвало целую бурю среди хозяев и категорический отказ набавлять плату в таких процентах. Мы им дали один день на размышление. В это время рабочие продолжали свою работу у станков. Через день хозяева пришли к нам в совет профсоюза со своими контрпредложениями в 35—40 процентов. Мы, уполномоченные рабочих, приняли это за наглое оскорбление и предложили им подумать еще один день. Хозяева и некоторые из их уполномоченных, знавшие статуты профсоюзов назубок, да к тому же, социалисты по убеждениям, имевшие за спинами власть из центра, разошлись, уверив нас в том, что с большими, чем намеченные ими проценты, они и завтра не придут к нам. Мы вызвали членов заводских комитетов и представителей от рабочих кустарных мастерских и обсуждали вопрос о подготовке рабочих к одновременному прекращению работы как раз в тот час, когда хозяева завтра придут к нам в совет профсоюза и, не принеся новых предложений, уйдут от нас. Совет профсоюза должен был посадить своего человека на телефонную станцию для немедленной внеочередной связи всех телефонов предприятий с моим телефоном для предупреждения рабочих, чтобы хозяева, не подписав нашего требования, возвратясь из совета профсоюза, были встречены демонстрациями прекративших работу рабочих».

Однако до забастовки дело не дошло: требования гуляпольских рабочих были удовлетворены… полностью.

Правда, перед этим — на встрече с собственниками, Нестор заявил им: «Совет профессионального союза уполномочил меня взять под свое руководство все управляемые вами, граждане, но по праву не принадлежащие вам общественные предприятия».

Понятно, что это был ультиматум.

Но, попробуй, не выполни его. Народ, демонстрируя свою силу, сразу же выйдет на улицу. И как на той первомайской демонстрации будет идти «несколько часов беспрерывными рядами».

В августе гуляйпольский Крестьянский союз реорганизовывается в совет, а затем, когда генерал Корнилов снял с фронта верные ему войска и двинул их на Петербург, в Гуляйполе создается комитет защиты революции, руководить которым поручено Нестору Махно.

И он тут же принимает решение: «Взяться за разоружение всей буржуазии в районе и ликвидацию ее прав на богатства народа — на землю, фабрики, заводы, типографии, помещения театров, колизеев, кинематографов и других видов общественных предприятий. Мы считали, что это единственный и верный путь и для ликвидации движения генерала Корнилова, и для ликвидации прав буржуазии на господство и привилегии над трудовыми массами».

И буквально на следующий день

«рано утром я шел по Соборной площади Гуляйполя. Группы рабочих из заводов и крестьян из сотен под черными и красными знаменами с песнями подходили к улице, ведущей к зданию Совета крестьянских и рабочих депутатов, в котором поместился Комитет защиты революции. Я перебежал через двор училища и еще другой двор и вбежал во двор Совета, чтобы встретить манифестантов. Когда я показался перед манифестантами, раздался громовой крик: «Да здравствует революция! Да здравствует неизменный ее сын, а наш друг товарищ Махно!»

Наконец я упросил манифестантов выслушать меня, и когда воцарилась тишина, я спросил их, в честь чего они бросили работу и пришли к Комитету защиты революции?

— Мы пришли в распоряжение комитета, — последовал ответ, — и мы не последние.

Первыми моими словами к манифестантам были: «Так слушайте же, товарищи; если вы пришли в распоряжение Комитета защиты революции, то предлагаю вам разбиться на группы в десять-пятнадцать человек, с расчетом по пять человек на подводу, и не медлить ни одного часа — облететь весь Гуляйпольский район помещичьих имений, кулацких хуторов и немецких богатых колоний и отобрать у этой буржуазии все огнестрельное оружие, как то: винтовки, централки, дробовые простые ружья, да из холодного — шашки. Ни пальцем, ни словом не оскорблять самой буржуазии»

Итак, оружие у буржуазии отобрано и роздано по рукам революционных крестьян. Отобрание произведено спокойно, без жертв».

Потрясающе!

Это, напомню, был август 1917 года. До так называемой великой октябрьской социалистической революции оставалось два месяца. А в Гуляйполе уже были решены ее главные вопросы — вопросы собственности: рабочие получили фабрики, крестьяне — землю.

Вот как в Гуляйполе менялись земельные отношения:

«За аренду помещикам крестьяне не платили денег, взяли землю в ведение земельных комитетов, а над живым и мертвым инвентарем до весны поставили своих сторожей в лице заведующих, чтобы помещики не распродали его. Да удержали за собой контроль над производством. Районный съезд земельных комитетов выделил ряд помещичьих имений для организации в них из добровольцев сельскохозяйственных коммун.

Трудовое крестьянство и рабочие, кто индивидуально — своей семьей, или сообща с соседями, по характеру подходящими, организовавшись в небольшие — в 50—200 человек, свободные сельскохозяйственные коммуны, с радостью на лицах свободно обсуждают между собой, как они ожидают весны, чего и поскольку будут засевать из весенних яровых хлебов, какие из них дадут надлежащий урожай и, следовательно, помощь революции, если погода будет хорошая, не сухая, а с дождями, которые нашему чернозему нужны в определенное время весны и первого и второго месяца лета.

Только полный засев земли хорошим зерном яровых хлебов и хороший их урожай помогут нам оправиться от военной разрухи и поддержат силы революции в ее лучших для нас, тружеников, делах, говорили в это время крестьяне».

Какая этим людям, которые уже были способны защитить себя с оружием в руках [и когда придет время — защитят], нужна была еще революция?

Никакая.

К слову, в Гуляйполе очень четко понимали, что произошло в октябре 1917-го в Питере. Читаю вслух батьку Махно:

«То обстоятельство, что революционный переворот привел к власти партию большевиков, не обольщало украинских революционных тружеников. Сознательные крестьяне и рабочие видели в этом новый этап вмешательства власти в революционное творчество тружеников на местах и, следовательно, новую войну власти с народом».

А вот мысли Махно о Ленине:

«Мудрый Ленин, — иронизировал Нестор, — под флагом диктатуры пролетариата поставил группу лиц, способных на что хотите, лишь бы быть на посту властелина и навязывать свою подчас дурную волю другому человеку и целому роду человеческому».

И в итоге, как подчеркнул Нестор Иванович, «крестьяне по селам снова взялись обучать друг друга, как нужно держать в руках винтовку и стрелять из нее».

Как раз с этого момента начался новый период в жизни великого героя из Гуляйполя, точно охарактеризованный им в стихах:

«Был со мной заодно пулемет».

***

Но пока до пулемета дело не дошло, Гуляйполе действовало:

«Все время революции кредитный банк в Гуляйполе спекулировал и мародерствовал за счет труда. По праву он должен бы быть давно экспроприирован и передан в общий фонд труда. Ни коалиционное правительство Керенского, ни большевистско-эсеровское правительство этого сами до сих пор не сделали и мешают сделать это самому революционному народу. Поэтому я предлагаю, чтобы Гуляйпольский районный революционный комитет постановил не считаться с правительством большевиков и левых эсеров и потребовать от правления банка внести в революционный комитет на революционные цели в 24 часа двести пятьдесят тысяч рублей. Эта резолюция была принята без прений, единогласно.

На другой день я зашел в банк и объяснился по этому постановлению с директорами.

В течение четырех дней чеки были собраны, а на пятый — член комитета с уполномоченным от банка поехал в Александровск и получил указанную сумму денег.

Так на первые шаги революционного дела, дела, открывающего путь борьбы за расширение, углубление и творческое развитие великой русской революции, которая находилась все время под гнетом власти, даже революционной, какой в это время была власть большевистско-левоэсеровского блока, революционный Гуляйпольский район трудящихся добыл себе денежные средства, нужные на литературу и разъезды пропагандистов и организаторов труда против капитала и власти».

Или вот:

«В доверии друг к другу естественно рождался энтузиазм, в котором выявлялись воля и инициатива каждого члена группы. Группа направляла их на дело осуществления тех задач, которые она намечала. На этом пути заведующий продовольственной управой проявил максимум инициативы, и группа ее, как могла, использовала. Пользуясь официальными правами продовольственного органа, она решила завязать непосредственно от Гуляйпольского трудового района связи с рабочими мануфактурных фабрик Москвы и других городов и наладить обмен. Рабочие должны доставлять населению Гуляйпольского района нужную мануфактуру в указанном качестве, цветах и количестве, а район будет их снабжать хлебом и, по желанию рабочих, съестными припасами.

Крестьяне помогли продовольственной секции в течение нескольких дней собрать и нагрузить несколько вагонов для спешной отправки ее рабочим мануфактурных фабрик.

Группа анархистов-коммунистов выделила для сопровождения этих вагонов к месту назначения вооруженный отряд во главе с товарищем Скомским. И мука, несмотря ни на какие умышленные задержки ее комендантами по центральным пунктам узловых станций и городов, была доставлена на место назначения.

А через неделю или полторы рабочие московских мануфактурных фабрик препровождали уже вагонами мануфактуру в Гуляйполе. Но по дороге заградительные отряды продовольственных правительственных органов ее задержали и направили в Александровск [теперь это город Запорожье] в продовольственную управу на том основании, что непосредственно, дескать, без разрешения центральной советской власти нельзя делать никаких товарообменов крестьян с рабочими. Для этого существует рабоче-крестьянская, да еще и «Советская» власть, а она таких примеров, чтоб рабочие имели без нее свои непосредственные связи и дела с крестьянами, еще не подавала… И при этом, конечно, неслась всевозможная брань по адресу трудящихся революционного Гуляйпольского района и работавшей в нем анархической группы…

Население требовало немедленного похода на город, чтобы разогнать засевших там ненужных, вредных для дела трудящихся правителей. Требование крестьян не было пустой фразой: трудящиеся в это время имели в своем распоряжении выделенные из своей среды кадры революционной молодежи, вполне достаточные для того, чтобы с боем занять Александровск и разогнать, если не перестрелять совсем, всех правительственных чиновников.

Через сутки Серегин сообщил в революционный комитет, что он получил от посланного им уполномоченного сведения о том, что конфискованная александровскими властями шедшая от рабочих московских мануфактурных фабрик в Гуляйполе мануфактура принята и уже прибыла на Гуляйпольскую станцию».

И в итоге:

«Всеобщее собрание крестьян и рабочих протекало под одним лозунгом, а именно: завязать товарообмен деревни с городом без посредника — политической государственной власти. Пример был налицо, что без посредника деревня лучше узнает город, а последний деревню. Это залог для успешного объединения двух классовых сил труда для единой цели — отнятия от государства всех функций социально-общественного строительства в целях совершенного упразднения государства со всеми его видами и формами власти».

Намерение Махно упразднить государство «со всеми его видами и формами власти», к сожалению, останется не реализованным.

Ноябрь 2018

Нестор Махно, Воспоминания, издание 2017 года


Там, где по берегу Гайчур-реки гуляет… поле

В сентябре 1917 года в южно-украинском селе Гуляйполе началась революция, о которой очень не любят вспоминать представители власти — как прежней, так и нынешней.


Махновцы и махновщина

Лично мне вполне понятно, почему не любят. Не только потому, что возглавил ее вчерашний узник московской Бутырской тюрьмы [и будущий лидер крестьянской вольницы] Нестор Махно.

Революция в Гуляйполе — на основании декрета Нестора Махно от 25 сентября 1917 года, изменила основу государства, сделав собственником земли народ. И передав ему всю власть в государстве. Пусть не во всем, а на отдельной, включающей в себя Гуляйполе и прилегающий к нему регион, территории.

Поэтому именно гуляйпольскую революцию, в отличие от питерского октябрьского большевистского переворота, можно [и нужно] называть Великой Сентябрьской революцией. Причем революцией нашей, украинской.

Большевики же в Питере просто-напросто обманули народ: ничего он не получил после исторического, как еще недавно писали в учебниках истории, залпа «Авроры»: крестьяне остались без земли, рабочие — без фабрик. Ну, а матросы, завершу шуткой логическую цепочку — без пароходов.

Что характерно, власть в Гуляйполе в 1917 году перешла в руки народа абсолютно мирным путем. И он начал строить новую жизнь. Пусть на отдельной территории, но начал! Без вмешательства государства.

Такого нигде в мире не было.

И вольности такой несвободный мир не мог простить Гуляйполю.

И не простил. До сих пор. Поэтому я ничуть не удивился, услышав однажды из уст одного из президентов [!!] Украины: у вас, мол, в уряде махновщина процветает. И чиновница, занимающая достаточно серьезную должность в сфере культуры [!], меня не удивила заявлением о том, что боевики на блокпостах в бандитской дээнэрии, куда чиновнице довелось съездить по семейным надобностям, ей напомнили… махновцев.

Господа, а вы время не попутали?

Вам точно в 21-м веке место? Званием «махновец», в чем я глубоко убежден, гордиться нужно, как им гордились наши предки.

А махновщина — это путь к свободе, а не к хаосу, в котором перманентно пребывает украинский народ благодаря таким правителям, как вы, и таким чиновникам.

Однако прежде, чем мы оценим сделанное Нестором Махно сто лет назад в Гуляйполе, я предлагаю совершить путешествие на берега реки Гайчур, где и находится провинциальный городок с лирическим названием, напоминающим о гуляющем в тех местах просторном поле.

Кстати, в свое время — во второй половине 19-го столетия, всерьез поднимался вопрос о переезде «столицы» Александровского уезда [будущего города Запорожья!] в… Гуляйполе, которое на тот момент имело статус… обычного села.

Кроме шуток. Сей факт, как выражаются бюрократы, имел место быть. И если бы исторические пазлы сложились в пользу Гуляйполя, мы бы сейчас, возможно, были жителями не Запорожской, а Гуляйпольской области.

Впрочем, каждый вольный духом украинец и без этого себя считает чуточку гуляйпольцем: представителем вольной земли.

Я — не исключение.


Немецкие танки снова прорвались к Гуляйполю?

Согласно историческим сведениям, в 1785 году Екатеринославский наместник своим указом обязал Новомосковский суд основать на правом берегу реки Гайчур — при балке Камлычке, государственную военную слободу.

Во исполнение указа суд постановил: «Создать воинскую слободу в балке Камлычка под названным Гуляй-Поле».

Популярная гуляйпольская легенда уверяет, что имя слободе дал чиновник, выбиравший место для поселения. Вышел он, будто бы, рано поутру на курган, возвышавшийся на территории нынешнего центрального парка города, посмотрел вокруг и замер, пораженный: до самого горизонта волнами разбегались буйные травы, в которых после ночных бдений, связанных с вслушиванием в каждый звук, дремало тонкогубое, звонкоголосое эхо.

«Да это ж Гуляй-Поле!» — воскликнул чиновник.

Уже в начале 1786 года на левом берегу Гайчура появилось первое поселение — Проскуры. Разраставшаяся полувоенная слобода делилась не на улице, а на сотни. Сначала появилась Подолянская сотня, за ней — Гурянська, Вербовская, Бочанська, Херсонская, Пещанская, Польская. Сотни постепенно превращались в территориальные административные единицы, общины. Каждая сотня ежегодно на пасхальные праздники выбирала своего атамана.

В 1798 году в Гуляй-Поле [так название писалось до 1938 года] открыли церковь, названную в честь праздника Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня. Через 90 лет в этой церкви — 26 октября 1888 года, будет крещен младенец Нестор — шестой ребенок большой крестьянской семьи Ивана и Евдокии Махно.

В том же 1798 году Гуляй-Поле стало первым волостным центром на территории нынешней Запорожской области. А это означало, что село потеряло военный статус и приобрело гражданский.

В 1886 Гуляй-Поле посетил историк и археолог Дмитрий Яворницкий, оставивший вот такое описание увиденного на берегу Гайчура: «Гуляй-Поле стоит на повышенном песчаном месте, имеет две церкви, еврейскую синагогу, почтовую контору, несколько лавок и подвалов. Словом, это многолюдный, и даже, можно сказать, достаточно культурный городок с преобладающим, однако, еврейским населением. Из всех сооружений заметно в Гуляй-Поле еврейское кладбище, обнесенное прекрасной оградой и наполненное прекрасными памятниками внутри».

Ну, а 6 октября 1941 года на околицу Гуляйполя, где как раз и находится еврейское кладбище, выкатились немецкие танки — с этого дня началась двухлетняя оккупация города гитлеровцами.

По воспоминаниям старожилов, когда кто-то из танкистов разглядел, что на кладбищенских памятниках надписи выполнены еврейским письмом, он, шутки ради, развернул свою машину и прошелся гусеницами по крайним надгробиям.

Фашисты, мерзавцы, дикари.

Кроме немцев, так поступали только коммунисты, тоже, как и фашисты, уничтожавшие память народа. Сегодняшние сторонники так называемого «русского мира» действуют точно так же, кстати: оскверняют памятники украинским героям и памятные знаки, установленные в их честь.

Почему я вспомнил о фашистах из 41-го года? А увиденное на старом гуляйпольском еврейском кладбище навеяло такие мысли.

Меня шокировали валявшиеся на кладбище, частично поврежденные, надгробия — гранитные, мраморные.

Я не мог ни о чем другом подумать в тот момент: только о фашистах вспомнил.

На одном из надгробий легко читалось: «Доктор Яков Борисович Кернер». И год его смерти различался: 1894.


«Ты всюду развеешься песчинкой прибоя»

Вот, что рассказал о семье Кернеров сопровождавший нас гуляйпольский историк и краевед Сергей Звилинский [от него мы, к слову, и узнали много интересного о Гуляйполе и его прежних обитателях].

Первые официальные данные о Кернерах относятся к началу 1860-х годов в связи с их регистрацией купцами 2-й гильдии Александровского уезда Екатеринославской губернии, куда они были причислены из павлоградского [город Павлоград Екатеринославской губернии] купечества 3-й гильдии. Купеческие свидетельства получили две группы семейного древа. К концу 1860-х годов семья окончательно оседает в пределах Александровского уезда Екатеринославской губернии, выбрав место неподалеку от села Гуляй-Поле. Очевидно, купив земельный участок у крупных землевладельцев, Кернеры построили на правом берегу реки Гайчур [на окраине Гуляй-Поля] хутор, получивший название в честь основателя — Борисов.

Согласно межеванию земельных владений при хуторе Борисов 1878 года, владельцу хутора, Александровскому купцу первой гильдии Борису [Берку] Самойловичу Кернеру принадлежало 545 десятин земли [более 550 гектаров], большую часть которой он сдавал в аренду немецким колонистам.

Однако товарное сельхозпроизводство не было основным занятием семьи Кернеров. Известно, что до запуска Кернерами в Гуляйполе завода сельскохозяйственных машин и орудий, при ихнем хуторе, который находился как раз на Мариупольском тракте [остатки его можно отыскать и сегодня], было налажено высокотехнологичное тонкорунное овцеводство: на сельскохозяйственной выставке 1884 года, проходившей в Гуляй-Поле, Борис Кернер был отмечен почетным письмом — как специалист в технологии разведения овец.

Имея склады и ангары для хранения зерновых культур, Кернеры понимали, что скупка и продажа товаров может приносить немалую прибыль. И преуспели в этом.

В 1876 году Борис Кернер был переведен в разряд купца 1-й гильдии Александровского уезда, что позволяло ему расширить рынки сбыта товаров и выйти на торговлю с заграницей. Для этой цели позже был создан торговый дом «Борис Кернер и сыновья».

Очевидно, накопив достаточный капитал, глава семейства — вместе со своим братом Константином и уже взрослыми детьми, учтя тенденции промышленного бума на юге Украины, решил вложить деньги в промышленное производство, в частности, в завод по производству сельскохозяйственных машин и орудий, на которые рос спрос в регионе. И в 1892 году завод торгового дома «Борис Кернер и сыновья» начинает свою работу в Гуляйполе.

Завод специализировался на выпуске сельскохозяйственного инвентаря: традиционных в то время молотилок, букеров, сеялок, жаток, соломорезок и разнообразной сельхозмелочи.

В 1896 году, после двадцатилетнего непрерывного пребывания в разряде 1-й гильдии Александровского уезда, Берко-Борису Кернеру был присвоен статус почетного гражданина.

В 1898 году на его хуторе появляется паровая мельница. А к началу двадцатого века по общему обороту капитала семья Кернеров становится самой богатой и влиятельной в Гуляй-Поле.

Ее члены, кроме завода, владели многочисленными объектами недвижимости: заведением мануфактурной торговли, например, магазином по торговле смешанными товарами, амбаром для хранения зерна, отдельным жилым домом с торговыми лавками и складскими помещениями при нем.

Важным событием для Гуляйпольской волости стало открытие в 1902 году Кернерами отделения банка взаимного кредита, здание для которого было построено в центре села на Соборной улице [сейчас в нем размещается Гуляйпольский районный краеведческий музей]. Председателем правления стал Исай Борисович Кернер.

Были известны Кернеры и своей благотворительностью: частное еврейское училище в Гуляй-Поле открыли по их инициативе и при их материальной поддержке. Основные пожертвования на строительство новой кирпичной синагоги пошли также от Кернеров.

Сыновьями — кроме Исайи, у Бориса Кернера были:

Янкель [Яков] — медик. Учился в Киеве и стажировался в Вене и Берлине. После возвращения в Гуляй-Поле практиковал как частный врач;

Герш [Григорий] — писатель и переводчик. Учился в Мюнхене, известен в украинской литературе под псевдонимом Григорий Кернеренко [«Народ мой, — однажды пророчески воскликнул он в одном из своих стихотворений, — ты всюду развеешься песчинкой прибоя, пылинкой-звездой»].

Надгробие, которое попалось мне на глаза, как раз и было установлено на могиле Якова Кернера.

Теперь оно валялось на земле. То ли немцы-оккупанты его свалили, то ли… кто из нас — безо всякого танка.

Мерзость, дикость. Но!

Не все, слава Бугу, так прискорбно. Как рассказал наш провожатый по городу [и по его истории] Сергей Звилинский, местные активисты уже начали наводить порядок на еврейском кладбище.

Власть их в этом поддерживает.


Болеют теперь… в бывшей синагоге

Что еще, кроме кладбища, от прежних времен в Гуляйполе сохранилось, полюбопытствовал я у нашего спутника. И он охотно ответил, что.

Построенную Кернерами синагогу закрыли в 1935 году. Фасад ее полностью разрушили в результате пристройки к зданию трех этажей, которые образовали… педагогический техникум, одно время носивший имя уроженца соседнего Пологовского района Власа Чубаря [расстрелян в 1939 году; украинским судом в 2014 году признан одним из организаторов Голодомора]. Кирпич на строительство дополнительных этажей использовали от взорванной в 1935 году Свято-Троицкой церкви, возведенной в начале 20-го столетия вместо старой деревянной — той, в которой крестили Нестора Махно. Летом 2017 года на месте, где находилась сиявшая куполами на всю округу Свято-Троицкая церковь, провели раскопки и обнаружили церковный фундамент. Нашли также несколько мелких вещиц — медальон, в частности, и японского производства пулю от карабина.

Ну а в бывшей синагоге, в которой — после пристройки к ней трех этажей, хозяйничали будущие педагоги, сейчас размещается… инфекционное отделение райбольницы.

В нынешнем Гуляйполе издалека видно угрюмое, угловатое здание с выложенными кирпичом на фронтоне словами: «Надежда 1894». Это старая паровая мельница гуляйпольского промышленника из немцев Дмитрия Шредера, которая, кстати, как мельница, работает по сию пору. Кто такая Надежда, выяснить не удалось. С учетом же национального состава промышленников Гуляй-Поля конца 19-го — начала 20-го веков [немцы и евреи], можно предположить, что сия Надежда вообще никакого отношения к Гуляйпольщине не имела. Возможно, Надеждой была, скажем, дочь строителя мельницы, который не имел отношения ни к Гуляй-Полю, ни к Шредеру: ему был заказан объект и он сдал его, как говорится, под ключ.

В 1910 году «Надежда» производила муки на 250 тысяч рублей. Часть ее шла на экспорт.

В 1882 году, на десять лет раньше Кернера, немецкий предприниматель Яков [или, что вероятнее, Якоб] Кригер построил в центре Гуляй-Поля… завод сельскохозяйственных машин, выпускавший, как и завод Кернера, жатки, конные молотилки, соломорезки, букеры, бороны, веялки. Дом, в котором жил промышленник — рядом с заводом, сохранился до наших дней.

В 1915 завод Кригера был переведен в акционерное общество и стал заводом «Богатырь», который в 1928 году превратился в «Красного богатыря», в 1929-м — в «Красный металлист». В 1955 году завод стал «Сельмашем».

В 30-е годы клуб завода «Красный металлист» размещался в одном из старейших кирпичных зданий современного Гуляйполя, которое было возведено в 1879 году семьей местных землевладельцев Янценов. Самым известным из них был Вильгельм Генрихович, гласный Александровской уездной управы. Если не ошибаюсь, именно при нем на заседании управы был поднят вопрос о возможном переезде «столицы» уезда из Александровска в Гуляй-Поле.

После того, как из дома Янценов выехал клуб, туда заселились райком партии и различные админструктуры. Сейчас его занимают детская библиотека и отдел культуры.

Именно на этом заводе начинал свою трудовую и революционную карьеру Нестор Махно и его учитель, чех по национальности Вольдемар Антони. Многие члены гуляйпольского анархического «Союза бедных хлеборобов» — единственной в мире сельской анархической организации, были тоже работниками завода Кригера.

На завод же — после возвращения в Гуляй-Поле из московской Бутырской тюрьмы весной 1917 года, Нестор Махно устроился на работу… маляром.


Махно об украинской душе

Спустя три недели после освобождения из Бутыркти, Нестор уже был в Гуляйполе. Это ведь было, как он особо подчеркивал, «место моего рождения и жительства, где я оставил многих и много дорогого, близкого моему уму и сердцу и где, я чувствовал, смогу сделать кое-что полезное среди крестьян, в семье которых родилась наша группа, которая, несмотря на то, что потеряла две трети своих членов под расстрелами и на эшафотах в далекой холодной Сибири и в скитаниях по заграницам, все же совсем не умерла. Основное ее ядро все или почти все погибло. Но оно глубоко пустило корни своей идеи среди крестьян не только в Гуляйполе, но и за его пределами».

И тут же:

«По приезде в Гуляйполе я в тот же день встретился со своими товарищами по группе».

Нестор спешил. Он как будто бы чувствовал, что ему отпущено не так много времени. А сделать предстояло многое.

Кстати, родительский дом Нестора не сохранился, а вот дом его старшего брата Саввы, в котором одно время размещался штаб Украинской партизанско-повстанческой армии имени Нестора Махно, отыскать можно: возле него памятник Нестору находится — точно такой же, как и в центре Гуляйполя. Правда, возле дома Саввы Махно он появился первее. Мало кто знает, что именно туда в августе 1970 года приезжал из Москвы… Владимир Высоцкий. Тогда возникла идея снять фильм о мятежном атамане, на роль которого претендовал Высоцкий и тот, отправившись на родину батьки, решил ощутить на себе дух свободного Гуляйполя.

Но я отвлекся.

Уже через четыре дня после появления дома, вчерашний узник Бутырки получит свою первую «гражданскую» должность: 29 марта 1917 года его избрали председателем гуляйпольского Крестьянского союза, который в июле был реорганизован в Крестьянский совет.

С 29 августа Нестор руководит также комитетом защиты [!] революции.

«Мы, члены этой наспех сколоченной организации, — отметит в своих воспоминаниях Нестор Иванович, — собрались тут же и постановили взяться за разоружение всей буржуазии в районе и ликвидацию ее прав на богатства народа: на землю, фабрики, заводы, типографии, помещения театров, кинематографов и других видов общественных предприятий. На другой день рано утром я шел по Соборной площади Гуляйполя. Группы рабочих из заводов и крестьян под черными и красными знаменами с песнями подходили к улице, ведущей к зданию Совета крестьянских и рабочих депутатов, в котором поместился Комитет защиты революции. Когда я показался перед манифестантами, раздался громовой крик: «Да здравствует революция!»

И далее:

«Я чуть-чуть было не прослезился от радости за широкий размах украинской рабочей и крестьянской души. Передо мной предстала крестьянская воля к свободе и независимости, которую только ширь и глубина украинской души могут так быстро и сильно выявлять».

25 сентября Нестор Махно подписал декрет о национализации земли и о разделе ее между крестьянами [подобные решения в Екатеринославской губернии приняли, кстати, многие уездные съезды крестьян], после чего крестьяне Гуляй-Поля стали объединяться в коммуны. Добровольно. Придет время, и они свое право на вольную жизнь будут отстаивать с оружием в руках, отбиваясь как от белых, так и от красных.

В одной из таких коммун два дня в неделю работал и сам Нестор Махно. Так на Гуляй-Поле создавалась государство нового типа — крестьянская республика.

Такого нигде в мире не было.

*

В тему

Нестор Махно о себе [«краткие данные о моей жизни до революции 1917-го года»]

Отец мой — бывший крепостной помещика Шабельского, жившего в одном из своих имений, в деревне Шагаровой, что в семи верстах от села Гуляй-Поля, Александровского уезда, Екатеринославской губернии.

Большую часть своей жизни он прослужил у того же помещика, то конюхом, то воловником.

Ко времени моего рождения (27 октября 1888 года), он оставил уже службу у помещика и поступил кучером к гуляй-польскому заводчику, богатому еврею Кернеру.

Отца своего я не помню, так как он умер, когда мне было только одиннадцать месяцев. Пятеро нас, братьев-сирот, мал мала меньше, остались на руках несчастной матери, не имевшей ни кола ни двора.

Смутно припоминаю свое раннее детство, лишенное обычных для ребенка игр и веселья, омраченное сильной нуждой и лишениями, в каких пребывала наша семья, пока не поднялись на ноги мальчуганы и не стали сами на себя зарабатывать.

На восьмом году мать отдала меня во 2-ую гуляй-польскую начальную школу.

Школьные премудрости давались мне легко. Учился я хорошо. Учитель меня хвалил, а мать была довольна моими успехами. Так было в начале учебного года. Когда же настала зима, и река замерзла, я по приглашению своих товарищей стал часто, вместо класса, попадать на реку, — на лед. Катанье на коньках с сотней таких же шалунов, как и я, меня так увлекло, что я по целым неделям не появлялся в школе. Мать была уверена, что я по утрам с книгами отправляюсь в школу и вечером возвращаюсь оттуда же. В действительности же я каждый день уходил только на речку и, набегавшись, накатавшись там вдоволь с товарищами, проголодавшись, — возвращался домой.

Такое прилежное мое речное занятие продолжалось до самой масленицы. А в эту неделю, в один памятный для меня день, бегая по речке с одним из своих друзей, я провалился на льду, весь измок и чуть было не утонул. Помню, когда сбежались люди и вытащили нас обоих, я, боясь идти домой, побежал к своему родному дяде. По дороге я весь обмерз. Это вселило дяде боязнь за мое здоровье, и он сейчас же разыскал и сообщил обо всем случившемся моей матери.

Когда явилась встревоженная мать, я, растертый спиртом, сидел уже на печке.

Узнав, в чем дело, она разложила меня через скамью и стала лечить куском толстой скрученной веревки. Помню, долго после этого я не мог садиться, как следует, на парту, но помню также, что с этих пор я стал прилежным учеником.

Итак, зимою я учился, а летом нанимался к богатым хуторянам пасти овец или телят. Во время молотьбы, гонял у помещиков в арбах волов, получая по 25 коп. в день.

По окончании начальной школы, я то служил у помещиков, то учился и работал в красильной мастерской; и, поднявшись немного и окрепнув, — поступил в гуляй-польский чугунно-литейный завод, в литейный цех.

В 1906 году, когда революция была уже подавлена, я вступил в кружок молодежи украинской группы хлеборобов анархистов-коммунистов.

В конце 1906 года я был заподозрен в убийстве стражников, схвачен и предан военно-полевому суду. Вскоре меня оправдали и освободили. По освобождении я продолжал свою работу в группе, которая то жила открыто, то временами надолго уходила в подполье.

В конце 1907 года я был вторично арестован. Меня обвиняли в целом ряде политических убийств и экспроприации. Однако, следствием это не было доказано и, спустя несколько месяцев, меня под залог имущества одного заводчика выпустили из тюрьмы. В это время группа сильно преследовалась со стороны полиции. Полицейские агенты и стражники так и рыскали по району и выхватывали отдельных товарищей. В августе 1908 г., по показанию члена нашей группы Альтгаузена, оказавшегося, как мы потом узнали, провокатором, я был опять схвачен и посажен в тюрьму.

В марте 1910 года я, во главе шестнадцати обвиняемых, был осужден одесским военно-окружным судом в г. Екатеринославе и приговорен к смертной казни через повешение. 52 дня сидел я под смертным приговором, после чего, благодаря несовершеннолетию в момент преступления, а отчасти благодаря хлопотам матери, смертная казнь была заменена мне бессрочной каторгой.

Каторгу я отбывал в московской центральной тюрьме. Сидя в тюрьме и до суда, и после, и даже в московской каторге я делал попытки к бегству, но все эти попытки оканчивались неудачей.

В течение всех семи лет сиденья в московской тюрьме, я не покидал заниматься самообразованием, пользуясь богатой библиотекой, находившейся при тюрьме, и услугами более образованных товарищей политических — учителей и студентов. С особенным усердием изучал три любимейших отрасли знания — историю, географию и математику.

Наступил 1917 год.

Грянул гром, вспыхнула революция, и тюремные двери раскрылись.

Сентябрь 2017

[Использованы фото с портала «Гуляйпільські старожитності»]

Узники Бутырской тюрьмы после освобождения. Нестор Махно в первом ряду слева

Река Гайчур

На Гуляйполе гуляют маки, июнь 2010 года [фото Сергея Томко]

Гуляйполе: старый Мариупольский тракт

Гуляйполе: мельница «Надежда»

Главное здание Гуляй-Поля: Святотроицкий храм, 1900

Гуляйполе: бывшая синагога

Гуляйполе: бывший банк, теперь — краеведческий музей

Гуляйполе: старое еврейское кладбище


Неизвестный Нестор Махно

Как великий художник из Мелитополя изобразил великого героя из Гуляйполя

Насколько я понимаю, великого героя — Нестора Махно, читателям представлять не нужно: на Запорожье имя батьки, как уважительно называли Нестора Ивановича современники, на слуху.

А великий художник [безо всякого преувеличения] — это уроженец Мелитополя Александр Тышлер, живописец и график, 35 лет проработавший в театре — художником и постановщиком.

Его картины сегодня [мастер умер в 1980 году] хранятся в Третьяковской галерее, Государственном русском музее и Государственном музее театрального и музыкального искусства, а также во многих частных коллекциях. Имеются они и в Мелитополе: в местном городском краеведческом музее сберегается, в частности, 26 работ этого необычного художника, писавшего нередко полуфантастические, напоминающие детские сны, картины.

Одна из сберегающихся в Мелитополе работ Тышлера — «Махно на коне», напрямую связана с темой нашего сегодняшнего разговора.


Бричка батьки Махно

Вот, что вспоминал о себе и о своем детстве сам мастер:

«Я родился в небольшом городке Мелитополе 26 июля 1898 года. Отец мой был столяром. Отец брал заказы на мебель — столы, кушетки, комодики. Заказчиками его были немцы-колонисты и украинцы. Я любил смотреть, как работал отец. Детство мое прошло среди стружек. Мебель отец обычно делал из ольхи. Это очень красивое дерево, после полировки она очень напоминает красное дерево.

Дед мой и прадеды тоже были столярами. Отсюда и наша фамилия. «Тышлер» означает столяр. Моя мать — кавказская еврейка, в девичестве Джин-Джих-Швиль. В семье было восемь душ детей: три дочери и пять сыновей. Два брата стали столярами, два — типографскими наборщиками. Две сестры с большим трудом получили среднее образование. Я вырос в окружении русских, еврейских и украинских ремесленников — дружно живших благородных рабочих людей. А семья была частью мира.

Жизнь моих братьев и сестер была недлинная. Брат Илья — наборщик-большевик, был повешен врангелевским генералом Слащевым в Симферополе. Другой брат был убит махновцами. Третий был расстрелян фашистами в Мариуполе в 1942 году. Сестры тоже не дожили до старости.

У нас в Мелитополе был большой двор. Он был населен ремесленниками — столярами и плотниками, бондарями, кузнецами, жестянщиками. Обитали во дворе и маляры. Они раскрашивали брички, расписывали железные кровати. Уходя в пивную, они доверяли мне свою нелегкую работу, которая для меня была наслаждением. Я расписывал повозки, изображал украинские пейзажи с белыми хатами и луной на черных спинках кроватей. Я вырос в окружении русских, еврейских, украинских, турецких ремесленников — дружно живущих рабочих людей».

В 1912 году старшая сестра Тамара отвезла Александра в Киев, где он успешно сдал экзамены в Художественное училище. «Четырнадцати лет от роду меня оставили одного в большом шумном городе, определив на „полный пансион“ в семью рабочего-слесаря. Жизнь для меня началась трудная, но интересная», — вспоминал он. Окончил училище Тышлер в 1917 году

По легенде, которую в различных вариантах я слышал в Мелитополе, детское увлечение росписью бричек однажды спасло жизнь художнику. Это когда в Мелитополь нагрянули махновцы, которые за какую-то провинность чуть было не расстреляли его. Но вмешался сам батька. Узнав, что перед ним художник, он распорядился: распишешь мне за ночь мою бричку — останешься жить.

Росписью Махно остался очень доволен.

Особенно ему понравилась художественно выполненное, принадлежавшее самому батьке — и поведанное Тышлеру кем-то из махновцев, изречение: «Бей красных, пока не побелеют, бей белых, пока не покраснеют!»

Вроде бы, Нестор Иванович даже распорядился зачислить художника в свой штаб. Однако документальных подтверждений этому не имеется. Как и тому, имела ли место встреча двух земляков — бунтаря и художника.

Зато служба Александра Тышлева у красных — в отряде особого назначения при особом отделе 12-й армии, подтверждена. Воевать ему, правда, не довелось. Ему, как выпускнику Киевского художественного училища доверили иной участок «фронта»: он делал плакаты, оформлял агитпоезда и спектакли.

«Когда закончилась война, — вспоминал далее художник, — я был демобилизован и вернулся в Мелитополь. Там с Максом Поляновским делал Окна РОСТа. Потом я понял, что надо уезжать, и приехал в Москву». В столице писал картины, работал иллюстратором в книжных издательствах, позднее стал рисовать театральные костюмы и декорации.

Больше в Мелитополь он не возвращался.

Ну а, ностальгией по Медовому городу, полузабытым воспоминанием о нем можно считать картину Тышлера «Женщина и аэроплан». На ней изображена девушка с обмотанной красным шарфом шеей, скрещенными на груди руками, которая удивленно смотрит вверх на маленький, напоминающий саранчу в полете, самолетик. Мелитопольский литератор Сергей Авдеенко полагает, что родилась работа под впечатлением полетов одного из первых русских авиаторов Сергея Уточкина, проходивших в Мелитополе в 1912 году. Музейный номер дореволюционной газеты «Мелитопольские ведомости» донес до нас сведения о том, что посмотреть на это чудо собралось на летном поле более 15 тысяч человек — едва ли не все население города. Саша Тышлер тоже там был.

Как известно, в 1930-е годы государство окончательно подавило всякое «инакомыслие» в искусстве. Попал в немилость со своими картинами, похожими на детские сны, и Тышлер. Его больше не приглашали на выставки, а картины приобретали только редкие частные коллекционеры. От голодной смерти, да и от репрессий, его спас… театр. Причем творчество Тышлера привлекло внимание самых известных на ту пору режиссеров — Всеволода Мейерхольда, Алексея Дикого, Александра Таирова, Юрия Завадского. Так театр, подчеркивают исследователи творчества Тышлера, раскрыл еще одну сторону его таланта.


Два мистификатора

Как я уже говорил, в жизни пути-дороги великого художника из Мелитополя и великого героя из Гуляйполя не пересекались. А вот в творчестве Махно постоянно пребывал рядом с Тышлером. По моим оценкам, в течение пятидесяти лет художник периодически возвращался к образу Нестора Ивановича.

Причем в присущей только ему манере.

Сначала, кстати, мне показалось, что Тышлер высмеивает в некоторых своих работах батьку, изображая его… совершенно не таким, каким мы помним мятежного Нестора по сохранившимся портретам. «Вы не учитываете, — направили мои мысли в нужно русло сведущие люди, — что он был театральным художником, мир видел по-своему».

Так ведь и батька, дошло до меня, в юности играл в театральном кружке в Гуляйполе. Как он сам писал, «желал стать артистом и смешить зрителей».

Вот и пересеклись два артиста, два мистификатора. Театр — это ведь всегда мистификация.

Рассказывают, что в Мелитополь в 1918 году отряд батьки Махно въехал под видом… свадебного кортежа. При этом роль невесты исполнял самолично батька.

«Махно в роли невесты», — так называется одна из первых работ Александра Тышлера из его, продолжавшейся полвека, серии «Махновщина».

Картина [написана в 1926 году] очень динамична: конь Махно, которого едва сдерживает махновец, рвется вперед. У «невесты» взметнулась фата. Крепкой, не женской, рукой она тоже пытается сдержать коня. А тот рвется вперед.

Лично я работу эту, выполненную в черно-красно-белых тонах [карандашом и чернилами], вот как объясняю: густую ночную предгрозовую мглу рассеяла вспышка молнии, выхватив из ночи театрально-свадебный кортеж батьки Махно.

Да и не кортеж это вовсе, а сама революция, если хотите.

«Махно перед зеркалом» — еще одна работа Тышлера из серии «Махновщина», относящаяся к 1933 году. Махно тут — снова в образе женщины, вглядывающейся в свое отражение в круглом зеркале, поставленном на тачанку. Из-под светлого платья, которое Махно слегка призадрал, выглядывают мужские сапоги. Да и угловатая фигура выдает в «даме» решительного, отнюдь не романтичного мужчину, которому всячески стараются угодить окружающие. Один из них даже поросенка батьке на обед тащит.

Была также у Тышлера еще работа «Махно в гамаке», а в 1950 году он написал картину «Махно на коне», повторив ее, после доработки, в 1976-м.

Как бы сказали критики, батька в этих работах… героизирован.

А «Махно на коне» 76-го года откровенно женственен. В нем уже не угадываются мужские черты. Только карабин за плечами и сабля на боку свидетельствуют о решительном характере всадника, восседающего на коне, одетом в шляпу.

Не ошибусь, предположив, что этой картиной великий художник передал образ… великого героя-победителя, если хотите.

Или, что точнее, изобразил Победу, передав ее зрителям в образе Махно.

И конь-то на картине как шагает — торжественно, как на параде.

Как на параде победы.

*

В тему

Решением сессии Мелитопольского горсовета №1114/12 от 23 июня 2016 года улицу и переулок Котовского в Мелитополе переименовали в улицу и переулок Александра Тышлера.

Вернулся таки великий художник на родину. Теперь уже навсегда.

[Фото из открытых Интернет-источников]

Александр Тышлер, художник из Мелитополя

Александр Тышлер, «Махно в роли невесты», 1926 [чернила, карандаш]

Александр Тышлер, Махновщина (Гуляй-Поле), 1927

Александр Тышлер, «Махновщина», 1930

Александр Тышлер, «Махно в гамаке», 1932

Александр Тышлер, «Махно перед зеркалом», 1933

Александр Тышлер, «Махно на коне», 1976

Александр Тышлер, «Махно на коне»

Картины Александра Тышлера в Мелитопольском городском краеведческом музее. В центре — «Махно на коне» [фото Сергея Томко]


Мятежный Нестор вернулся домой

В Гуляйполе, на родине батьки Махно, в честь 120-летия со дня его рождения, открыли первый в Украине памятник легендарному атаману

Не совсем домой, правда, возвратился Нестор Иванович [его имя именно так и переводится — «возвратившийся домой»] — во дворе своего старшего брата Карпа присел он на скамейку, укрытую теплым кожухом и, опершись на саблю, задумался. О чем? Мало ли о чем! Может быть, батьке слова песни его молодости на ум пришли. Вот этой:

«Запрягайте, хлопці, коней,

Годі вже вам спочивать,

Та поїдем з Гуляй-Поля

Щастя-волю здобувать!»

И мне в какой-то момент показалось, что, выдохнув всей грудью, батька поднимется со скамейки своей и решительно зашагает прочь. Куда? Да к землякам, собравшимся на центральной площади Гуляйполя отмечать 120-ю годовщину со дня рождения мятежного атамана, мечтавшего создать крестьянскую республику с центром в Гуляйполе.

Увы, батька не встал со скамейки. Только, может быть, маузер поближе придвинул к себе, продолжая немигающим взглядом всматриваться в каждого входящего во двор…

Оказывается, установить памятник на подворье Карпа Махно — в его доме, кстати, одно время даже махновский штаб находился, предложил член «Гуляйпольской громады» Владимир Рябко. Общественность города идею поддержала, властям, вроде бы, она тоже не показалась абсурдной. Но когда дело до сбора средств дошло, громадовцы поняли, что помощи материальной им ни в Гуляйполе, ни в Запорожье не добиться. И стали собирать пожертвования на памятник.

— Кроме памятника, нам нужно было крышу в доме отремонтировать и одну из стен поправить, — объясняет еще один член «Гуляйпольской громады» Сергей Левченко [одно время громада, между прочим, активно воевала с зарегистрировавшимся в Гуляйполе обществом «Магнетит», вознамерившимся на родине батьки Махно построить горно-обогатительный комбинат. Тем самым, посчитали громадовцы, были бы уничтожены плодороднейшие земли, обильно политые кровью бойцов махновской армии]. — Первый взнос на ремонт как раз и сделал Владимир Рябко — это он закупил металл для перекрытия крыши. И скульптора, Владлена Дубинина, автора памятника, несколько раз привозил из Запорожья. Тому нужно было место оценить, «привязать» памятник к дому.

— А власть и вправду ничем вам не помогла?

— Абсолютно! Поэтому первый памятник батьке Махно стал по-настоящему народным.

— Почему так произошло?

— Видимо, теперешняя власть не любит Нестора Ивановича. Точно так же, как и прошлая. Наверное, потому, что его невозможно использовать как ручного кумира. Имя Нестора обжигает чиновникам уста. К слову заметить, недавно Президент Украины на заседании СНБО сделал замечание своим подчиненным: что, мол, там у вас за махновщина процветает? Вот вам и отношение главы государства к народному герою!

Спустя час-другой после нашего разговора Сергей Левченко обнародует свои соображения, которыми он поделился со мной, на митинге по случаю торжественного открытия памятника батьке.

— Современная Украина, — добавит он при этом, — уверенно идет к безвластью. Ее разъедает коррупция, масштабы злоупотреблений чиновников давно вышли за пределы элементарных норм морали.

А после того, как митинг сам собой перерастет в застолье с салом и самогоном, оказавшись рядом с Сергеем Левченко, я услышу предложение громадовцу от высокопоставленного чиновника из облгосадминистрации: «Хоть власть и злочинная, но пошли по рюмке выпьем». Не проронив в ответ ни слова, Сергей Левченко останется на месте — возле батьки.

«Проклинайте меня,

Проклинайте,

Если я вам хоть слово солгал.

Вспоминайте меня

вспоминайте,

Я за правду, за вас воевал».

А как там дальше? И я заглянул в купленную буквально накануне митинга книгу местных авторов Ивана Кушниренко и Владимира Жилинского «Гоп, куме, не журись…». И, отыскав в ней «Песню Нестора Махно», прочитал в полголоса:

«За тебя, угнетенное

братство,

За обманутый властью

народ.

Ненавидел я чванство

и барство,

Был со мной заодно пулемет.

И тачанка, летящая пулей».

— Был у батьки шанс создать свою державу? — поинтересуюсь я в этот же день у директора Гуляйпольского районного краеведческого музея Любови Геньбы.

— В 1918-м, пожалуй, был — когда, после распада УНР [Украинской народной республики], территория Таврии была по сути ничьей. А уже в 1920 году Красная Армия имела десятикратное превосходство над силами махновской армии. Тут ни о какой державе уже не приходилось думать. Но полководческий талант Нестора Ивановича оценили даже в эмиграции: его ведь потом приглашали воевать в Испанию.

2008

Автор памятника батьке Махно скульптор Владлен Дубинин [фото Сергея Томко]

Открытие первого памятника батьке Махно [член «Гуляйпольской громады» Сергей Левченко слева сидит]


На станцию Гайчур — за кладом батьки Махно

Отъехав однажды по редакционным надобностям километров на девяносто от Запорожья и, оказавшись неподалеку от поселка Терноватое Новониколаевского района, я решил выяснить, что связывало — как мне было известно, легендарного гуляйпольского атамана с этим достаточно скромным поселком и расположенной рядом с ним железнодорожной станцией, названной по имени протекающей рядом реки Гайчур.

Между прочим, о пребывании Нестора Ивановича непосредственно в Новониколаевке практически не сохранилось документальных свидетельств. А вот село Гайчур [и одноименная небольшая станция] фигурируют во многих исторических работах по махновскому движению. Вот факты, подтверждающие это.

Во-первых, на станцию Гайчур Нестор Махно приехал весной 1917 года после досрочного — в связи с Февральской революцией, освобождения из Бутырской тюрьмы. И затем пешком добирался до родного Гуляйполя. Во-вторых, со станции Гайчур батька Махно отправил в начале июня 1919 года депешу тогдашним московским вождям [включая Ленина и Троцкого] об оставлении должности комбрига РККА, что фактически означало разрыв с Красной Армией. Это при том, что двумя с небольшим месяцами ранее, совершив рейд на Мариуполь и остановив наступление белых на Москву, комбриг Нестор Махно был награжден орденом Красного Знамени под номером четыре. А, в-третьих, в Гайчуре — буквально в сотне метров от станции, действовал штаб Повстанческой армии батьки Махно [а в соседней Рождественке — махновский ревком].


Робингуды из Гуляйполя

Но и это еще не все! По рассказу поселкового головы Терноватого Александра Бабанина, впервые в Гайчуре, как до 1946 года называлось Терноватое [и примыкающая к нему железнодорожная станция, разумеется, за которой название «Гайчур» сохранилось до сегодняшнего дня], Нестор Махно объявился лет в семнадцать — в 1906 году. В то время будущий батька вошел в состав гуляйпольской боевой группы анархистов, больше известной под названием «Союз бедных хлеборобов» [один из организаторов Союза — Александр Семенюта].

Мне доводилось читать исследования серьезных историков о послереволюционном повстанческом движении на юге Украины [и конкретно на территории Гуляйпольской крестьянской республики]. Деятельность «Союза бедных хлеборобов» они оценивают как удачно закончившийся эксперимент по украинизации анархизма — как результативную попытку перенести анархистское учение на украинскую почву. В рамках деятельности «Союза…», уяснил я для себя из тех же исследований, были впервые апробированы террористические методы борьбы с государственной машиной, эффективность которых вполне удовлетворила гуляйпольских революционеров.

На землях нынешнего Новониколаевского района — в частности, в Гайчуре и по соседству с ним, «бедные хлеборобы» проводили массовые экспроприации. Или эксы, как их чаще называли в народе: отбирали у помещиков имущество, провиант. Часть отобранного использовали для собственных нужд, остальное раздавали беднякам. Объясню, почему гуляйпольские робингуды выбрали для своих эксов Гайчур и его окрестности [до Гуляйполя по прямой оттуда, кстати, около 18-ти километров]. Да здесь же, вдоль реки Гайчур, располагалось множество зажиточных хуторов. А в самом Гайчуре уже в начале двадцатого века действовали производства немца-колониста Генриха Гейна: пивоваренный и кирпичный заводы и паровая мельница [в советские годы в здании бывшей мельницы работала мебельная фабрика]. С пивоваренного завода, к слову заметить, подавалась вода на станцию — для паровозов. А по другому трубопроводу на станцию пиво отправлялось. Так, по крайней мере, легенда гласит.

Самого Генриха Гейна убил в Екатеринославле [нынешнем Днепропетровске] кто-то из местных махновцев: сам потом хвастался этим. А два сына немца гайчурского воевали в гражданскую войну на стороне белых: встречали их однажды в одном из ближайших к Гайчуру сел.


Братцы славно погуляли, пора и хозяина помянуть

Базовой территорией Гайчур оставался и для махновцев-повстанцев — после провозглашения Нестора Ивановича батькой. На своей быстроходной рессорке, как сами махновцы называли тачанку, в окрестностях Гайчура [и в самом селе, естественно] батька

Махно появлялся многожды. Тут он своим казакам свадьбы устраивал, например. И одному из них — в знак уважения, подарил икону и собственную плетку, сберегающуюся в

семье казака по сию пору. Тут же и к своим возлюбленным батька наведывался. Одна из них, проживавшая в селе Самойловка, всякий раз — в любую погоду, стелила на улице для Нестора Ивановича красную дорожку. Тут он и для своего стола копченостями обзаводился: специальный коптильный цех, работавший в Гайчуре [он находился на месте нынешнего поссовета], обеспечивал батьку копчеными деликатесами, включая мясо и рыбу.

И расправы, жестокие и скорые, батька нередко устраивал здесь же. Как припомнил поселковый голова Александр Бабанин, в 90-х годах в селе Придорожном, во время рытья могилы для умершего накануне сельчанина, землекопы наткнулись на давнее массовое погребение. По шинели, которая обнаружилась в нем [шинель сохранилась так, будто только вчера была в землю зарыта], и по изрубленным останкам погребенных присутствовавшие при этом предположили, что найдено захоронение банды, действовавшей в районе села Рождественка под видом отряда махновцев.

Батьке удалось вычислить злодеев, а высланный им в Рождественку отряд захватил их и изрубил шашками по пути к Гайчуру.

Аналогичным образом — беспощадно — батька карал и предателей [о настроении населения Нестору Ивановичу сообщали многочисленные информаторы]. Предупредив такого, вышедшего из доверия человека, о своем визите, батька прикатывал к нему на рессорке. А в ходе застолья, устроенного у хозяина, поднимался в какой-то момент и, обращаясь к своим казакам, спрашивал: «Ну что, братцы, на славу погуляли?» И на полупьяное недружное «Даааа, батька!», предлагал: «А теперь давайте помянем хозяина». И стрелял в него из маузера, с которым никогда не расставался.

Был и такой случай: на одном из хуторов кто-то из махновцев изнасиловал местную девушку. Разбираться в случившемся приехал сам батька. А после того, как обесчещенная девушка указала на казака, надругавшегося над ней, зарубил насильника прямо перед строем. Несмотря на то, что тот на коленях просил пощады, ссылаясь на свои былые заслуги.


Клад махновский на острове спрятан

— А клад махновский, Александр Евгеньевич, — не удержался я с вопросом, — остался у вас где-нибудь? Не может быть, чтобы батька на полюбившейся ему земле не припрятал что-либо из экспроприированного. Он ведь у вас даже на поезда набеги совершал. А в них было, думаю, чем разжиться в то неспокойное время.

— Действительно, — не удивился моему вопросу голова, — поезда махновцы и на станции задерживали, и неподалеку от Гайчура останавливали. В семи километрах от станции подходящий участок есть. Полутоннель там и крутой поворот. С земли можно на крышу вагона запросто перепрыгнуть. Что же касается клада махновского… Много разговоров о нем ходило. Рассказывали старики, к примеру, что за хутором Ворошиловским — это как раз на нем батька насильника принародно зарубил, был пруд. Посредине пруда остров находился. Вот на том острове, под деревом, махновцы будто бы и упрятали один из своих кладов. Найти его пока, правда, никто не смог. Потому что ни хутора того уже нет, ни пруда возле него.

Может быть, подумал я, клад тот заговоренный. И не пришло еще время, чтобы он открылся людям.

2013

[Фото Сергея Томко]

Станция Гайчур

Дорога из Гайчура в Гуляйполе

Поселковый голова Александр Бабанин отыскал остатки брусчатки, по которой когда-то проносилась тачанка батьки Махно

Гайчур: в этом неприметном доме когда-то находился штаб махновцев


Тайна Потайнянской балки

Краевед из Гуляйполя Василий Коростылев обнаружил самое массовое воинское захоронение Запорожской области — несколько братских могил бойцов УПА, выступивших 25 октября 1920 года на защиту столицы махновской вольницы.


Как махновцы в Красной армии воевали

Сразу внесу ясность, о какой УПА идет речь: о 1-й Украинской повстанческой армии имени батьки Махно. Именно так официально именовалась т.н. махновская армия, которая с середины сентября до конца ноября 1920 года пребывала в юридическом союзе с Красной Армией, а 21 октября поступила в непосредственное подчинение командующему Южным фронтом Михаилу Фрунзе.

И тут же последовал приказ командующего: «Не позднее 24 октября Повстанческой армии прорваться в тыл противника, двигаясь в общем направлении на Орехов и далее в тыл мариупольской укрепленной позиции, разоружая и дезорганизуя тылы противника… В момент разгара нашей решающей операции, которая начинается не позднее 30 октября, важно прервать железнодорожное сообщение в районе станции Сальково, поэтому ставлю Повстанческой армии конечную задачу — ко времени решающих боев захватить крымские перешейки и прорваться в Крым».

Трудно понять, какими соображениями руководствовался Фрунзе. Лично у меня сложилось впечатление, что он просто-напросто намеривался — руками, вернее, штыками, белых уничтожить гуляйпольских повстанцев. В бой ведь он их бросал против гвардии белого воинства: Дроздовской, Корниловской и Марковской дивизий и Донского конного корпуса генерала Морозова. Похоже, командующий фронтом, а больше всего — кремлевские главари большевистских комиссаров, опасались, что вслед за первой повстанческой армией в Украине появятся и вторая, и третья подлинно народные армии, ставящие целью своей вооруженной борьбы понятые всем идеи равенства и братства. Не за идеалы мифической мировой революции они будут сражаться, а за торжество справедливости на своей земле.

Выполняя приказ командующего фронтом, на рассвете 22 октября Повстанческая армия имени батьки Махно перешла линию фронта и ринулась в тыл мариупольского укрепрайона. В течение дня армия разгромила три полка дроздовцев, взяв при этом один полк в плен, а второй, накрыв огнем на станции Софиевка, гнала по полям до Днепра. На следующий день повстанцы — при незначительной помощи красных, разбили Марковскую дивизию и ворвались в Александровск [нынешнее Запорожье]. А еще на следующий день, 24 октября, захватили Орехов, изрубив находившийся в нем гарнизон белых, включая комендантскую роту Донского кавалерийского корпуса.

Из Орехова на взятие Токмака уходит особая группа УПА в составе бригады и кавалерийского полка. А далее махновцы допускают стратегическую ошибку: по пути на Гуляйполе они распыляют силы, выделив тысячу штыков на взятие Полог. Эта ошибка станет очевидной уже назавтра: 25 октября к Гуляйполю подошло крупное воинское формирование белых — Донской кавалерийский корпус генерала Морозова. По данным на 18 октября, корпус насчитывал девять тысяч сабель. На земле его поддерживали огнем два танка, а с воздуха прикрывала эскадрилья из восьми аэропланов.


Разгром в Потайнянской балке

На защиту махновской столицы выходят всего два полка УПА: второй пехотный Клерфмана и четвертой пехотный Савонова. Примерно в километре от сегодняшней околицы Гуляйполя — в Потайнянской балке, полки занимают оборону: один разворачивается фронтом на Пологи, другой готовится открыть огонь с фланга.

Бой идет весь день. Согласно воспоминаниям Александра и Виктора Белашей, изложенным в их книге «Дороги Нестора Махно», «с утра до вечера скрещивались шпаги, в результате чего наши были хорошо истрепаны: четвертый пехполк Савонова и второй Клерфмана наголову были разбиты, потеряв до 1000 человек убитыми и 700 пленными, которые также по дороге на Пологи донцами были изрублены. Проиграв атаку, наши отступили восемь верст севернее Гуляйполя».

Бойцы УПА защищали подступы к Гуляйполю до тех пор, пока у них не закончились боеприпасы. Сила была одолена большей силой. Поздно вечером морозовцы вкатились в Гуляйполе. Однако задержались в нем ненадолго: в час ночи город был атакован свежими силами махновцев [штаб батьки находился в этот день в Новониколаевке], которые и выбили из него дончаков.

Почему батька действовал так стремительно и решительно? Ответ на этот вопрос подсказал мне гуляйпольский краевед, учитель Василий Коростылев. Оказывается, по частям белых был объявлен неофициальный приказ: насиловать девушек и женщин после взятия подконтрольных батьке Махно населенных пунктов. Допустить этого повстанцы не могли. И не допустили.


Где находятся братские могилы защитников Гуляйполя?

Как и мой собеседник-краевед, я не раз обращался к книге «Дороги Нестора Махно», но мне не пришло в голову рассказ авторов, скажем так, наложить на местность. А вот Василий Григорьевич это сделал минувшим летом. «Меня тогда, вспоминает он, — как осенило: а что же на месте того давнего боя осталось?» И краевед отправился в Потайнянскую балку, где обнаружил несколько небольших курганов, которые очень напоминали… братские могилы. Находятся курганы в трехстах метрах от трассы Гуляйполе-Пологи, на левом склоне балки. Два кургана примерно одинаковые: длиной до восьми метров, шириной — до шести и высотой в два метра. За неглубоким овражком находится третий курган, самый большой. Длина его — двадцать метров, ширина — десять и высота — четыре.

— Позвонив своему родственнику, — продолжает краевед, — жившему неподалеку от балки, я поинтересовался у него: что тебе известно о тамошних курганах? И услышал такой рассказ. Давно-давно, году примерно в 1967-м, вместе со старым дедом мой родственник, будучи подростком, пас коров в Потайнянской балке. И дед, показав на курганы, сообщил по секрету: тут похоронены люди.

— Вы полагаете, эти люди и есть бойцы 1-й Украинской повстанческой армии?

— Уверен, что это так! Однако, чтобы моя уверенность стала фактом, нужны дополнительные исследовательские работы. Необходимо провести разведку — шурфовку, одного из курганов.

— Кто это сможет сделать?

— Разведку в принципе могли бы произвести члены Запорожской областной ассоциации исследователей воинских захоронений. Когда я рассказал главе ассоциации Владимиру Смердову о своих находках в балке, он был поражен. Заявил, что такого количества похороненных в одном месте воинов — 1700 человек! — в Запорожской области больше нет.

— Фамилии погибших можно установить?

— Очень правильный вопрос! И не сложный. Коль Повстанческая армия батьки Махно осенью 1920 года входила в состав Красной Армии, всю отчетность она представляла точно так же, как и другие красноармейские части. Списки личного состава ее полков, в первую очередь — полков, погибших под Гуляйполем, можно отыскать в Российском государственном военном архиве. А, отыскав их, можно будет и памятный знак установить на месте гибели защитников Гуляйполя.

И раскрыть, подумал я, тайну Потайнянской балки.

2013

Виктор Коростылев показывает, где, вероятнее всего, находятся могилы махновцев [фото из архива краеведа]


Лес батьки Махно

Дибровский лес, который по сию пору называют лесом батьки Махно, находится в сичеславском селе Великомихайловка, что в трех десятках километрах от Гуляйполя. И, оказавшись однажды там, я решил выяснить, помнят ли батьку на его второй родине [так Нестор Иванович сам о Великомихайловке отзывался].

Кстати, батькой впервые Махно назвали именно здесь, в Великомихайловке. Или в Больше-Михайловке, как село значилось на картах начала минувшего века.

По легенде, здесь же, на берегах Волчьей реки, омывающей Больше-Михайловку и Дибровский лес [знаменитый тем, что из него Нестор Иванович и начал свою борьбу с режимом], махновцы впервые применили боевую тачанку — с установленной на ней пулеметом Максим.

Ну а в самом лесу до начала двадцать первого века сохранялся так называемый Дуб смерти: могучее четырехсотлетнее дерево, на котором повстанцы во главе с батькой якобы вешали неугодных. Отчего будто бы дуб и получил такое зловещее название. Вроде бы, и часть золотого запаса Махно надежно припрятал где-то в Дибровском лесу. Никому не ведомо, где конкретно.


Заказник на Волчьей реке

Сегодня Дибровский лес — это государственный заказник площадью 1400 гектаров [пять лет назад ему также переданы 425 гектаров урочища Лысая гора].

Заложен был лес в 1863 году под руководством знаменитого селекционера и естествоиспытателя Виктора фон Граффа с единственной целью — для борьбы с пылевыми бурями. Задачу свою лес на Волчьей реке выполнил, со временем став образцом лесоразведения в степной зоне.

Незримое присутствие батьки Махно в лесу ощущается. Возле сгоревшего Дуба смерти работники Великомихайловского лесничества не так давно, например, установили в его честь гранитную плиту, привезенную казаками аж из Харькова.

Не забыли батьку и в селе. Одну из историй, связанных с его подвигами в окрестностях Больше-Михайловки, рассказал журналистам из Запорожья местный краевед Виктор Диденко [пять прадедов Виктора Дмитриевича воевали у повстанцев. В живых не остался ни один. Род Виктора Диденко пошел от шестого прадеда].

В свободном изложении история эта выглядит так.


Разгром австрийского отряда

Вскоре после Октябрьской революции в Больше-Михайловку, которая в то время являлась волостным центром, вернулся с Балтики Феодосий Щусь. Служил он, к слову, на броненосце «Иоанн Златоуст». На флоте активно занимался спортом, был чемпионом по боксу и французской борьбе, владел приемами джиу-джитсу. По воспоминаниям знавших его, мог запросто одной рукой удавить любого противника.

Что Феодосий прибыл в село с явно не мирными намерениями и что на земле-кормилице он работать не намеревался, говорит следующий факт: с собой моряк с флота привез… чемодан револьверов.

После оккупации Украины австро-германскими войсками вчерашний балтиец возглавил отряд таких же, как и он, отчаянных сельчан, избрав местом своего базирования Дибровский лес…

А затем в одной из губернских газет [и Гуляйполе, и Великомихайловка входили в Александровский уезд Екатеринославской губернии] появляется небольшая заметка: в Больше-Михайловке пойман и ликвидирован бандит Федор Щусь. Газета с заметной попалась на глаза Нестору Махно, и он, снарядив в дорогу две тачанки, отправляется с семью гуляйпольцами в сторону Дибровского леса. И отыскал-таки там Феодосия Щуся. Живого и невредимого.

По случаю встречи хозяева — а их в лесу было три десятка, устроили хмельную пирушку, продолжавшуюся дней несколько. А потом до леса докатилось сообщение из Больше-Михайловки: из Тимировки прибыл австрийский отряд количеством в шестьсот штыков. Как оказалось, австрияков, дабы припугнуть местный народ, вызвал один из уездных чиновников по фамилии Ключников, владевший в Больше-Михайловке крупным магазином.

Оккупационный отряд пригнал в село девятерых тимировцев, которые и были казнены принародно. А еще с австрияками прибыла бричка, загруженная до верха удавками.

Чтобы не допустить в Больше-Михайловке террора, Махно и Щусь принимают решение… атаковать тимировский оккупационный отряд. И повстанцы выходят из леса тремя группами. Одну ведет, поднимая при этом по пути сельчан, Нестор Махно, вторую — полный георгиевский кавалер, прапорщик царской армии Петр Петренко. Третья группа должна была на тачанках, с установленными на них пулеметами, ворваться в село с Феодосием Щусем.

Пулеметный огонь с тачанок и явился сигналом к общей атаке австрийцев, которые в тот момент беззаботно расположились на обед на центральной площади села. Пожалуй, это было первое в наших местах — после отречения царя от престола — организованное выступление против власти вооруженного народа.

Триста австрияков тридцать восемь повстанцев уничтожили сходу. Остальных этапировали на ближайшую железнодорожную станцию Повстяная и, вручив перепуганным пленным по бутылке самогона, загрузив в эшелон, отправили в Австрию: езжайте, мол, там порядки устанавливать.


Стоять за свободу на смерть

Благодарные большемихайловцы, вспомнив давние казацкие традиции, повязали командирам повстанцев пояса, объявив при этом, что теперь каждый из них будет именоваться батькой.

А на завтра из Покровского — нынче это районный центр, в сторону Больше-Михайловки вышел еще более крупный оккупационный отряд, насчитывавший тысячу штыков и несколько орудий.

Не дожидаясь подхода карателей, люди потянулись из села, кто куда. Большей частью — на хутора. Ушел и щусевско-махновский отряд.

Расположились повстанцы на окраине Дибровского леса — возле могучего дуба.

Когда же австрийцы начали обстреливать лес из орудий, стало понятно: нужно уходить отсюда совсем. На время. Чтобы, собрав по хуторам народ, вернуться вновь. С таким предложением и выступил Махно. Несмотря на возражения горячего Щуся, большинство повстанцев поддержали Нестора Ивановича, объявив ему, что отныне он будет для них всех батькой. Одним единственным.

Поклявшись под дубом стоять на смерть за свободу, повстанцы покинули Дибровский лес.

Вот с каким событием народная память связывает название этого дерева.

2015

[Фото из открытых Интернет-источников]

Батька Махно и Феодосий Щусь [в бескозырке]

Дуб смерти когда-то выглядел так

Поляна в Дибровском лесу, где находился Дуб смерти


Кого Владимир Высоцкий искал в Гуляйполе?

Высоцкий в Гуляйполе? — удивится ценящий творчество выдающегося актера и барда читатель и, покопавшись в памяти, припомнит, что Владимир Семенович в Запорожье приезжал лишь однажды, весной 1978 года, когда он дал в городе за днепровскими порогами 14 концертов — с выездом лишь в Мелитополь и Вольнянск.

Был, правда, еще фильм с участием Высоцкого «Единственная», съемки которого проходили в Запорожье, однако, кумир миллионов тогда до Запорожья не добрался: сцены с его участием были сняты исключительно в павильоне.

Тем не менее, в Гуляйполе Высоцкий таки заезжал: в двадцатых числах августа 1970 года он, бросив все свои московские дела, специально отправился на родину батьки Махно, чтобы отыскать кого-нибудь из участников махновского движения, чтобы пропитаться, если хотите, атмосферой махновщины и понять для себя что-то очень важное о батьке Махно.

Для чего это ему понадобилось Высоцкому?

Охотно объясню.


Сценарий о махновской вольнице

Только лет через двадцать после смерти Владимира Семеновича стала известна фамилия одного из его самых близких друзей, которого Марина Влади в своих воспоминаниях о Высоцком называла все эти двадцать лет просто Давидом.

Это переводчик Давид Карапетян, работавший в конце 60-х — начале 70-х на «Мосфильме». В качестве переводчика с итальянского, он, в частности, входил в состав съемочных групп фильмов «Невероятные приключения итальянцев в России» и «Красная палатка».

В начале двухтысячных годов Давид, решив окончательно расшифроваться, опубликовал книгу воспоминаний «Владимир Высоцкий. Между словом и славой». Одиннадцатая глава книги озаглавлена так: «Гуляйполе. К Махно!»

Глава эта пространная, детально пересказывать ее я не буду, ограничусь лишь наиболее интересными эпизодами, напрямую связанными с темой нашего разговора о Махно и Высоцком.

«Весной 1970 года, — охотно объясняет автор, — я много читал о Махно и его эпохе; догадывался, что он был совсем не таким, каким его изображали в книжках и кино, — бесноватым злобным гномом, больше смахивающим на фюрера германской нации, чем на крестьянского предводителя». И чуть ниже добавляет: «Сама махновщина казалась мне… счастливым совпадением бунта личности с разгулом украинской стихии».

В итоге, подводит нас к главной идее главы автор воспоминаний, «я задумал написать сценарий о махновской вольнице и уговорить Тарковского сделать по нему фильм. Мало того, мне страстно хотелось, чтобы Нестора Махно в фильме играл Владимир Высоцкий и чтобы в финальной сцене (после перехода жалких остатков махновской армии через Днестр) Володя спел „Охоту на волков“. Не больше и не меньше. Какой кадр! Румынская погранзастава, Высоцкий-Махно и — „Но остались ни с чем егеря“… Я понимал, что это неосуществимо, но опьяняла сама идея — создать тандем из двух гениев».

И еще одна цитата из книги, которая окончательно расставляет все по своим местам: «До чертиков хотелось уехать куда-нибудь из Москвы — либо в Гуляйполе, либо в Запорожскую Сечь — туда, где когда-то и началось это отчаянное противостояние Государства и Воли, где взаимовыручка ценилась больше самой жизни. Одному, однако, ехать не хотелось, о Высоцком как о возможном спутнике я тогда не думал, но дальше началась цепь странных совпадений, каких было немало в истории нашей дружбы».

Случилось так, что о Махно первым заговорил… сам Высоцкий, который идею фильма о батьке Махно воспринял с энтузиазмом и тоже загорелся идеей уехать в Гуляйполе, где, как точно подметил его друг Давид, «началось отчаянное противостояние Государства и Воли».

Позже, подчеркивает автор воспоминаний, выявилось еще одно совпадение: дядя Андрея Тарковского, оказывается, работал… секретарем у Махно, в связи с чем в семье режиссера хранились ценные материалы об истории махновщины, и он охотно готов был ими поделиться. Ну, а последнее совпадение в цепи странных совпадений проявится после смерти Высоцкого — он уйдет из жизни в один день с батькой Махно, 25 июля.


С утра — в Махновию

Из Москвы друзья выехали 21 августа 1970 года на «Москвиче» Давида, который и управлял им. Переночевав в Харькове, в полдень следующего друзья оказались в Донецке, где Высоцкий, решивший совместить приятное с полезным, планировал — в качестве заработка, записать свои песни на местной студии звукозаписи. Была такая договоренность.

Но заказчика отыскать приезжим не удалось. «Куда он пропал, — сокрушался спустя десятилетия Давид, — никто не знал. Или не говорил. Таким образом, вся затея с заработком рухнула. И вот стоим мы с Володей в центре города, между студией и оперным театром, думаем, что делать дальше. Решили попробовать устроиться в гостинице, а с утра пораньше махнуть в Махновию».

Решено — сделано: «И вот мы на автостраде, ведущей прямиком в Запорожье. За спиной индустриальный пейзаж горняцкой столицы, вокруг — степь, полдень, Украина. И мы, двое „москалей“ в поисках приключений».

Каким маршрутом искатели приключений мчались в Махновию [Высоцкий все время ведь подгонял: «Жми! Обгоняй! Быстрее»], я так и не понял — очень запутанной дорога получилась получился: «Следуя указателям, сворачиваем с центральной трассы на тряский гайдамацкий шлях, мелькают дорожные надписи — названия, от которых веет горькой гарью Гражданской войны: Большой Янисоль, Конские Раздоры, Константиновка, Великая Новоселовка. Мы летим так, словно нас по пятам преследует конница Буденного или Шкуро».

Почему маршрут мне показался запутанным? Да потому, что Большой Янисоль и Великая Новоселовка [правильно, Новоселка] — это один и тот же населенный пункт. Тем не менее, коль путешественникам довелось миновать Конские Раздоры, все, что случилось с ними далее, произошло на территории Запорожской области: Конские Раздоры — это же запорожское село, находящееся в Пологовском районе.

«С форсом обогнав напоследок шарахнувшийся от нас допотопный „Запорожец“, — свидетельствует автор воспоминаний, — вылетаем на шоссе и с разбегу окунаемся в пронзительную просинь окоема, отороченную знойной желтизной подсолнухов. Неудержимо хотелось пропитать Володю этой желто-блакитной свободой перед решающим испытанием Европой — встречей с Мариной Влади».

Какие слова простые и точные: желто-блакитная свобода. Это за нее, за эту, дорогую сердцу каждого украинца свободу в желто-блакитных тонах, наши патриоты жизни свои сегодня отдают, сойдясь в смертельной схватке с возжелавшими приключений москалями [помните Шевченко: «І вражою злою кров’ю Волю окропіте»]. Умышленно — вслед за автором воспоминаний, использую слово «москали», потому что вторгшиеся на украинскую землю оккупанты никакого отношения к русскому народу не имеют.

Но мчим далее вместе с Высоцким. Тем паче, что события сейчас станут разворачиваться, как в кино: «И вот Володя, словно читая мои мысли [о желто-блакитной свободе], просится за руль. Я ликую: конечно же, эта финишная прямая — его! До Гуляйполя было рукой подать, а за горизонтом уже смутно угадывалась Запорожская Сечь — воспетая Гоголем странная республика „вольного неба и вечного пира души“, продолженная во времени новым витком запорожской вольницы — эпопеей махновщины».

Увы, несмотря на «беснующийся спидометр и неотвратимо надвигающееся Гуляйполе», до столицы махновской вольницы в этот день Высоцкий не доехал — устроил на первом же крутом повороте ДТП, как именуются подобные вещи в гаишных сводках. «Я попытался вывернуть руль, — сообщил скупо хозяин машины, — но было поздно: со скрежетом остановившись и чуть поразмыслив, наш „Москвич“ закружился в неуклюжем фуэте, соскользнул на край обочины и, неловко перевернувшись, кубарем покатился вниз. И — самопроизвольно встал на колеса». Можно предположить, что случилось это где-то между Пологами и Гуляйполем.

Ремонтировать поврежденную машину решили в донецкой Макеевке. Опущу подробности, почему выбор пал именно на этот город — они сейчас не важны, отмечу лишь, что, выступив с концертом на тамошней на шахте «Бутовская глубокая», Высоцкий впервые исполнил оду горнякам — песню «Черное золото».


«Опять до Махна?»

С «Черным золотом» Высоцкий и в Донецке выступил — на большом концерте, устроенном специально для шахтеров. При этом одна из сопровождавших друзей активисток так прокомментировала прохладную реакцию зрителей, гулко реагировавших только на песенные слова, вроде «даешь духи на опохмелку»: «У них же все атрофировано, им бы только выпить и поесть; даже с женами своими ничего не могут». Такими, значит, суровыми издавна были шахтеры Дамбаса, которых, как они сами о себе заявляли, «никто на колени не поставит» — сами, то есть, в любую позу станут. Что и сделали пред проклятым «русским миром».

Ну, а что с Гуляйполем? А вот что: «К следующему утру — после концерта в Донецке, машина наша еще не была отремонтирована, и мы отправились в Гуляйполе на служебной черной «Волге», которую нам любезно выделила дирекция шахты. И далее — уже совсем торжественно: «Смотрю во все глаза на махновскую столицу: хаты, повозки, кажется, время остановилось и отбросило нас вспять. Так вот оно, Гуляйполе! Вот откуда вновь «разлились воля и казачество» на всю Россию! Вот это «волчье логово», ставшее сущим кошмаром для окопавшегося в Кремле ЦК растления Родины и революции!»

Конечно же, автор воспоминаний вполне конкретно назвал конечную точку странствия двух «москалей»: «Узнав адрес племянниц Махно (Степная улица, 63), подъехали прямо к их дому».

На стук приехавших «вышла сама Анастасия Савельевна Мищенко — сплошная опаска и настороженность. Какая-то баба с возу, увидев нас, кричит ей: „Ну шо, опять до Махна?!“ Чистая украинка, Анастасия Савельевна плохо говорила по-русски, — но в этом же доме жила ее младшая сестра, прожившая много лет в Сибири и по характеру более открытая. Прекрасно владея русским, она и помогала „переводить“ нам рассказы сестры».

Чтобы расположить к себе хозяйку, гости, задавая вопросы, «намеренно величали дядю только по имени-отчеству: Нестор Иванович. Это сработало, и племянница, постепенно преодолевая подозрительность, стала рассказывать все, что помнила о прославленном родственнике. Я временами задавал вопросы и записывал ее ответы, а Володя сидел рядом и внимательно слушал. Интересная деталь: если, увлекшись рассказом племянницы, я вдруг забывал его конспектировать, Володя с чуть заметным недовольством призывал меня к серьезности: «Ты записывай, записывай».

Обо многом приезжим поведала Анастасия Савельевна [дочь старшего брата батьки Махно Саввы — участника русско-японской войны, расстрелянного большевиками], особо отметив, что он отличался безудержной энергией и целеустремленностью. «Церкви он не трогал, — подчеркнула также она. — Но попов мог расстрелять, если те шпионили». Оживленно обсуждая в машине на обратном пути наш визит, — пометит в своих записях Давид, — Володя выделил этот момент: «Слышал, а церкви-то он не трогал».

Фото батьки тоже нашлось у племянницы:

«Я спросил Анастасию Савельевну, нет ли у неё фотографий дяди. Оказалось, кое-что есть. Она вынесла прекрасное фото Махно с дочкой Леной: прелестная девочка лет восьми-десяти рядом с отцом — симпатичным, интеллигентным, при галстуке и — с шашкой на боку. Я заметил, как удивил Володю этот снимок. Показала также большую настенную, грубо ретушированную фотографию дяди и письмо от Махно — вместе с фотокарточкой оно спокойно пришло из Парижа в начале тридцатых.

Племянница заверила, что кроме этого письма у них от дяди ничего больше не осталось. Меня заинтриговало содержание письма:

— А о чем Нестор Иванович вам пишет?

— Да о своем житье-бытье в Париже.

— А чем он там занимался?

— Журналистом был. Статьи писал всякие.

Мы были поражены: надо же, «отпетый головорез» и — интеллектуальный труд?!»

Думаю, гости-«москали» поразились бы еще больше, если бы узнали, что батька Махно Махно кроме статей [воспоминаний, которых три тома набралось] писал и стихи — весьма добротные.

«Проклинайте меня, проклинайте, Если я вам хоть слово солгал, Вспоминайте меня, вспоминайте, Я за правду, за вас воевал».

Это из того, что сразу на ум пришло.


По маршруту Высоцкого

Давид Карапетян ошибся: по уточнению директора Гуляйпольского краеведческого музея Любовь Геньбы, которой, конечно же, было известно о поездке Высоцкого в Гуляйполе, племянницы батьки Махно жили не на Степной улице, а на Товарищеской — в доме еще одного брата Нестора Ивановича, Карпа. Дом сохранился по сию пору, но прямые родственники батьки Махно давно в нем не обитают — род батьки оборвался [условно, конечно] тринадцать лет назад со смертью внучатого племянника Нестора Ивановича Виктора Яланского. Так что дом Карпа Махно [в нем некогда даже махновский штаб размещался] находится сейчас под присмотром вдовы Виктора Ивановича 75-летней Любови Федоровны, дай, Бог, ей здоровья и благополучия за доброе сердце и за сохранение памяти о легендарном атамане из Гуляйполя [Любовь Федоровна свое жилище превратила в своеобразный музей батьки Махно], которого, увы, так и не сыграл в кино Владимир Высоцкий.

…Выше я уже сравнивал описываемое Давидом Карапетеном с сегодняшним днем. Не могу не удержаться и еще от одной, несколько длинной, но очень важной цитаты из его воспоминаний. Важной для понимания сути происходящего нынче на Востоке Украины:

«Вечером того же дня, уже в городе, Володя рассказывал о нашей поездке, и было заметно, что он уже входит, вживается в роль Махно… Дочка хозяйки дополнила наши впечатления: она пересказала нам воспоминания своей бабушки из Новоселовки о великом исходе 1919 года, когда жители всего повстанческого района под натиском Деникина снялись с насиженных мест и потянулись вслед за отступающей махновской армией на Запад, в сторону Умани. Это и был известный в истории махновщины период «анархической республики на колесах», во время которого дерзким маневром Махно удалось перехитрить и разбить белых, сорвав — на свою беду — их победный марш на Москву. Сбылось предвидение Сталина, что именно Махно «съест» Добровольческую армию.

Благодарность комиссаров не заставила себя ждать. Уже спустя несколько месяцев славный ловчий революции Феликс Дзержинский призвал «истреблять махновцев, как бешеных зверей»… [Советская] власть задолго до Гитлера трактовала пакты, договоры, соглашения как буржуазный предрассудок, как «исторический хлам». Следуя своей извращенной логике, она и не скрывала, что «с теми, кто, подобно Махно, пытается сохранить свое самостоятельное существование рядом с властью Советской Республики, следует расправляться беспощадно, как с деникинскими агентами».

«Подобно Махно» — это и о нас, об украинцах сегодняшнего дня, сказано. Поэтому пора избавиться от иллюзий тем, кто надеется еще, что «братский» русский народ оценит таки вековечное устремление народа украинского к Воле. Наши «братья» за это наше устремление всегда будут пытаться расправиться с нами… «беспощадно, как с деникинскими врагами». Натура потому что у них такая — подлая, мелкая… рабская, наконец. Майдан Воли для них, как и для рабов вообще, равно как и Махно с его идеями, пугающе непостижимы. И поэтому на корню категорически отвергаемы.

*

В тему

В разные годы батьку Махно в кино играли киноактеры:

Борис Чирков, «Александр Пархоменко» (1942)

Алексей Крыченков, «Хождение по мукам» (1974—1977)

Павел Деревянко, «Девять жизней Нестора Махно» (2006)

2016

[Фото из открытых Интернет-источников]

Нестор Махно и Владимир Высоцкий

Карапетян и Высоцкий в Донецке в августе 1970

Дом Карпа Махно в Гуляйполе. В этом доме в августе 1970 года принимали Высоцкого


Нестор и Галина вместе навсегда

Постановлением президиума Украинского фонда культуры Международная премия им. Владимира Винниченко в области украинской литературы и искусства за 2002 год присуждена авторам книги «Нестор и Галина» — киевской журналистке, родом из Гуляйполя, Ларисе Веревке и внучатому племяннику Нестора Махно Виктору Яланскому.

По словам Виктора Яланского [его дед, Карп Иванович Махно, был старшим братом вождя крестьянской революции], идея книги родилась давно. Сюжет произведения он, в частности, обговаривал даже с женой Нестора — Галиной — во время одной из встреч с ней.

В книгу вошли около 120 уникальных фотографий и документы, сберегавшиеся в семье в течение десятилетий. И беречь их было от кого. В 1985 году, например, дом Яланских подвергся трехчасовому обыску.

— Но нашли тогда чекисты, — продолжает Виктор Иванович, — мелочь. Основные документы я закопал в огороде. До них никто не добрался.

А теперь, значит, с ними может познакомиться всякий, кому доведется прочесть отмеченную премией книгу.

«Нестор и Галина» издана в Киеве тиражом в три тысячи экземпляров.

…Несколько лет назад Виктор Иванович, к сожалению, умер. Прямых потомков, следовательно, у батьки Махно больше не осталось.

2002, 2014

[Фото из архива автора]

Виктор Яланский показывает знак лауреата премии им. Винниченко

Нестор и Галина [картина находилась в Гуляйполе — в доме вдовы Виктора Яланского]


Как батьку Махно за взятие Мариуполя орденом награждали

В очередной раз обращаясь к истории махновского движения, в которой остается множество белых пятен, я решил связать в единую цепь все, чтобы было рассказано до меня о важном событии в жизни легендарного атамана из Гуляйполя:

сто лет назад — весной 1919 года, бригада батьки Махно, входившая тогда в состав Красной Армии, освободила от белых Бердянск, Волноваху и Мариуполь, за что Нестор Иванович был представлен к награждению орденом Красного Знамени.

А получил ли батька награду, коль той же весной он разорвал отношения с красными, и если да, то где и при каких обстоятельствах?


«Мариуполь занят»

По воспоминаниям очевидцев, утро 27 марта 1919 года случилось в Мариуполе пасмурным: над городом и морем висели тяжелые грозовые облака. И гроза таки пришла в град святой девы Марии, что и означает — в переводе с греческого, название города на берегу теплого Азовского моря в устье рек Кальмиус и Кальчик.

Только разразилась она не в небесах, а на земле: штурм Мариуполя, который пребывал на тот момент под контролем деникинцев генерала Владимира Май-Маевского, донских казаков Петра Краснова и интервентов в лице французов и греков, начала 3-я бригада 1-й Заднепровской дивизии Красной Армии.

Дивизией командовал бывший моряк-балтиец Павел Дыбенко [весной 1917 года он был председателем знаменитого Цетробалта — центрального комитета Балтийского флота], а дивизионный политотдел возглавляла его супруга — будущий известный советский дипломат Александра Коллонтай, которая, несмотря на то, что была старше супруга на 17 лет, пережила его на 14 лет [бывшего балтийца и начдива расстреляли в 1938 году]. Ну а непосредственно город штурмовали — при поддержке бронепоезда «Спартак», повстанцы батьки Махно.

По поводу появления в Красной Армии этого соединения история сохранила следующий приказ командующего красными войсками Харьковского направления Анатолия Скачко [относится к февралю 1919 года]: «Приказываю из частей, находящихся под командованием тт. Дыбенко, Махно, Григорьева образовать одну стрелковую дивизию, которую впредь именовать Заднепровской украинской советской дивизией. Начальником этой дивизии назначается т. Дыбенко. Из отрядов атамана Григорьева образовать 1-ю бригаду… Из 19-го и 20-го полков образовать 3-ю бригаду под командой т. Махно».

Вот как происходившее описал в 1930 году в очерке «Махновцы» Всеволод Вишневский — не изобретатель ранозаживляющей мази, а писатель и драматург, автор сценария фильма «Мы — из Кронштадта», популярность которого была сопоставима с популярностью картины «Чапаев»:

«- Встать!

— Вста-ать!

И бойцы, повстанцы Украины, встают. Они встают медленно и грузно… В походах прилип чернозем Украины к ногам бойцов. Ноги натружены, огромны и тяжелы. Как ими идти, как ими ступать по степям Таврии?..

— Вста-ать!

Встань и ты, если наш. Встань и слушай повелительный возглас, вскаляющий кровь, — возглас следующий по уставу, блюдимому нами, «Встать!»

А если ты не наш, если ты враг, — присутствуй здесь и гляди на то, что произойдет. Гляди, недострелянный! Гляди пока. Пусть счастье посветит в глазах твоих от того, что ты увидишь в этот день. Улыбайся, когда услышишь крик: «Предательство!» И слушай в спрятанном своем радостном трепете, как заскрипят зубами в этот день… Слушай!

Бойцы, повстанцы Украины, встали. И за возгласом «Встать!» по степи Таврической лег клич:

— Вперед!

— Вперьод!

Вперед, хлопцы! Вперед, товарищи! С нами! Мы идем в атаку! Мы идем брать Мариуполь. Сегодня, 27 марта 1919 года.

Ты был, родной, в атаке? Был? Дай, старый боец, руку на ходу. Шире шаг! Пошли!.. Идем сегодня снова!

А ты, комсомолец? Идем, браток. Ты много увидишь и поймешь сегодня…

* * *

По степи Таврической — тяжелая поступь бойцов. Нет еще встречных пуль, но сердце бьется неровно. Что будет сегодня, что будет сегодня?

Город молчит… Море молчит… Небо молчит… Только степь гудит… Наши глотки гудят… В твою славу, за твою жизнь, Украина, и — пусть! гудят перед нашей смертью!

Город заговорил:

— Дывись, Яким Хруш упал.

— Хто там около ранетых остановывсь? А ну, вперьод!

— Дывись, Трохим Конура упал.

— Вбыт. А ну, ходом!

Дивись, Украина! Дивись! Партизаны идут, не идут — летом рвут. Ах, пули бьют, бьют… По наше мясо плачут, кричат. Чуешь, Украина? Чуешь, мати?!

В цепи и матросы, бригаде в помощь данные, летят. Ходом! Ходом!

Жарко бежать в атаке, тяжело бежать. Двести патронов на теле, и каждый патрон более пяти золотников.

Пули бьют, бьют… Глухим бы сделаться. А ну, не робеть! Швидче! Кто там в землю лезет?..

— Партизани! Товариство! А ну, разом, а ну, возьмем! Вперьод!

И, наискось держа винтовки затворами у глаз — хоть одна бойцу от пули защита! — кидаются партизаны к первым домам. За вильну Украину!

Опалены вражьими выстрелами брови и ресницы, и опять падают повстанцы. Умирающие дышат кислым запахом бездымного пороха.

Залегли все. Сливают кровь раненые, и идет от нее пар.

Примолк город. Белые держатся.

И когда примолк, — еще раз рев по его стенам шарахнул:

— Виддай Мариуполь!

Братки хрипят:

— А ну, дай море!

От бега тяжелых ног задрожал город.

— Отдай!

— Видда-а-ай!..

Третья бригада дивизии Дыбенко вошла в Мариуполь. Белых — в пыль. Штаб бригады быстро и победно дал телеграмму: «Мариуполь занят».

2 апреля 1919 года начдив Дыбенко отстучал в Совнарком УССР телеграмму:

«Взятие Мариуполя велось под моим командованием. В боях отличились 8-й и 9-й полки, артиллерийский дивизион, разбив наголову противника, захватив богатую военную добычу. Стойкость и мужество полков было неописуемое. При наступлении полки обстреливались со стороны противника и французской эскадры из 60 орудий. Несмотря на губительный огонь противника, полки шли без выстрела до соприкосновения с противником, после чего под командованием доблестного командира 8-го полка, неоднократно отличавшегося в боях т. Куриленко, бросились в атаку. Укрепления противника были взяты штурмом. Во время штурма мы потеряли 18 убитых, 172 раненых. Противник опрокинут был в море. Прошу награждения командира 8-го полка т. Куриленко орденом Красного Знамени».

О батьке Махно — ни слова. Как будто бы его и не было в Мариуполе. Кстати, начдив и комбриг были одного возраста — с разницей в год [Нестор был старше], но симпатии друг к другу не испытывали. Их отношения хорошо демонстрирует фото, сделанное в Бердянске [вариант — в Пологах]: возле эшелона стоят маленький Махно в папахе и почти гигант — по сравнению с батькой, Дыбенко в фуражке со звездой.

Они рядом, но… каждый из них как бы сам по себе. Они чужие.

А кто такой т. Куриленко, известно?

Известно. Его фамилия даже в махновской частушке упоминается:

Єх, яблучко, та із листочками,

Їде батька Махно із синочками,

Із Вдовиченком, із Куриленком,

Із найменшим синком, із Чуприненком.

Что характерно, все три «сыночка» — Трофим Вдовиченко, Василий Куриленко и Филипп Чуприна [настоящая фамилия Гончаренко], были уроженцами… бердянского села Новоспасовка [ныне село Осипенко, откуда также была родом знаменитая летчица-рекордсменка Полина Осипенко], где в начале двадцатого века существовала анархистская ячейка, а в годы Гражданской войны находилась база махновцев. Или что-то вроде базы.

Получил ли погибший в бою с красными в июле 1921 года лихой комполка Василий Куриленко орден? Я читал, что получил. И приезжал с ним в родное село, не застав там, к сожалению, мать: она умерла, не дождавшись сына.


Что знал автор книги о Махно

Но идем далее. Нас больше интересует орден батьки Махно. В связи с этим я предлагаю выслушать Василия Голованова, автора книги «Нестор Махно» [вышла в серии «Жизнь замечательных людей»]. На начдива Павла Дыбенко он, кстати, тоже ссылается, цитируя одну из его победных — после взятия Мариуполя, телеграмм:

«На украинских фронтах до середины 1919 года большевики могли рассчитывать только на крестьян-повстанцев. Ставка Антонова-Овсеенко на партизанские отряды в Москве, конечно, казалась сомнительной, но на Украине она приносила зримые плоды. Отбитые Григорьевым крупнейшие черноморские порты и красавица-Одесса говорили сами за себя. Бригада Махно тоже не стояла на месте: 15 марта был взят Бердянск, 17-го — Волноваха, 27-го — Мариуполь. Под ударами махновцев стал рушиться весь левый фланг добровольцев-деникинцев, а главное, было перерезано снабжение Добрармии вооружением. Ситуация на фронте решительным образом обернулась в пользу красных. За взятие Мариуполя комбриг Махно… был награжден орденом Красного Знамени. Это была высшая награда того времени, поскольку в обычных случаях героев-красноармейцев из-за отсутствия официальных революционных медалей и орденов награждали золотыми часами, портсигарами и даже «золотыми перстнями с каменьями и обручальными кольцами, реквизированными у буржуазии». Так что «Красное Знамя» вручалось только знаковым фигурам, «внесшим исключительный вклад в дело борьбы с контрреволюцией и белогвардейцами». Сегодня специалисты по советской наградной символике сходятся во мнении, что Махно достался орден под №4. Правда, по официальным данным, этот орден получил видный большевик Ян Фабрициус. Однако в таком разночтении нет ничего удивительного. Официальный список первых кавалеров ордена Красного Знамени РСФСР с 1918 года неоднократно «корректировался», отдельные имена из него навсегда вымарывались, причем среди «забытых» кавалеров ордена оказался не только анархист Махно, но и маршал В. К. Блюхер, попавший в мясорубку сталинских репрессий, которому принадлежал орден Красного Знамени №1, и расстрелянный в 1921 году командарм Второй конной армии Ф. К. Миронов, кавалер ордена №3, который в «официальном» списке приписан И. В. Сталину за оборону Царицына.

В. А. Антонов-Овсеенко в своих «Записках о гражданской войне» ни слова не пишет о награждении Махно орденом. Но оно и понятно — третий том, посвященный событиям, которые имеют непосредственное отношение к этому делу, вышел в 1933 году, когда всей официальной историей получение «бандитом» Махно ордена категорически отрицалось. Да и мог ли бывший командующий Украинским фронтом, подозреваемый в «троцкизме» и, в конце концов, за «троцкизм» и расстрелянный, в 1933 году хотя бы фигурально «отобрать» орден у верноподданного Фабрициуса и «вернуть» его Махно? Разумеется нет. Сохранилась, правда, победная телеграмма П. Е. Дыбенко, в дивизию которого входила бригада Махно: «Заднепровская бригада взяла город Мариуполь, сломив сопротивление белогвардейцев и французской эскадры, при этом стойкость и мужество полков было несказанными. Захвачено более 4 млн. пудов угля и много воинского снаряжения. Комбриг Н. Махно и комполка В. Куриленко одними из первых в РСФСР награждены орденами Красного Знамени». Подтверждала награждение Махно «Красным Знаменем» и его жена Галина Андреевна: «Нестор был действительно награжден орденом Красного Знамени, когда это случилось, я не помню, но орден помню очень хорошо, он был на длинном винте, его полагалось носить, проколов верхнюю одежду, но Нестор не надевал его никогда…». Впрочем, сохранилась известная фотография комбрига Махно с орденом на груди. Так что вопрос не в том, надевал Махно орден или не надевал. Загадкой остается, кто и когда осуществлял процедуру награждения. Мариуполь, как мы помним, был взят 27 марта. Вручить орден Махно мог бы сам комдив Дыбенко, но к тому времени, когда орден должен был быть доставлен из Москвы, он прочно застрял в Крыму. 29 апреля 1919 года Гуляй-Поле посетил командующий Украинским фронтом Антонов-Овсеенко, в целом благожелательно настроенный к Махно. Не тогда ли и получил батька свой орден?

7 мая 1919-го в Гуляй-Поле побывал уполномоченный Совета обороны, член большевистского ЦК Л. Б. Каменев. На встречу с ним Махно прибыл с фронта, причем как раз из Мариуполя. Здесь как будто таится вторая возможность награждения. Однако Каменев относился к Махно настороженно и тон его бесед с Махно очень подозрителен. Вряд ли после таких разговоров Лев Борисович вдруг пожаловал бы батьку орденом. А распространенная версия, что орден Нестору Ивановичу вручил в бронепоезде Клим Ворошилов 4 июня 1919 года, попросту не выдерживает никакой критики. 4 июня Махно уже был объявлен Троцким вне закона, и Ворошилов на бронепоезде был послан, чтобы захватить его».

Однозначно интересные рассуждения. К ним могу лишь добавить, что Льву Каменеву батька Махно подарил свой портрет с такой подписью: «Тов. Каменеву. На память о посещении Гуляй-Поля, 8 мая 1919 года. Батько Махно».

Портрет этот широко известен: на нем батька изображен одетым в полувоенный френч, он при шашке и затянут ремнями.

Теперь что касается замечания автора книги о том, что будто бы «сохранилась фотография комбрига Махно с орденом на груди».

Такой фотографии нет. Есть снимок, на котором батька запечатлен… с нагрудным знаком командира Красной Армии. Существовало немало вариаций этого знака, но во всех случаях основой был венок из дубовых и лавровых листьев и красная эмалевая звезда на его фоне. В центре звезды — золотистое изображение скрещенных молота и плуга.

К слову заметить, мало кто знает, что среди символики, используемой Красной Армией, присутствовала не только звезда, но и… свастика. В виде свастики, в частности, выглядел наградной знак командиров Юго-восточного фронта Красной Армии в 1918—1920 годах.


Что рассказа матушка Галина

Осенью 1998 года, когда, наверное, впервые на государственном уровне — с участием государственных чиновников, ярко и массово в Гуляйполе отмечался день рождения Нестора Махно, я познакомился с внучатым племянником Нестора Ивановича Виктором Яланским — внуком Карпа Махно, старшего брата батьки-атамана. Причем он был не один, а в сопровождении солидного, весьма серьезного мужчины, в котором легко угадывался бывший военный. Это был Вадим Зиньковский, отставной полковник-танкист, сын Льва Зиньковского — легендарного Левы Задова, начальника контрразведки махновской армии.

Вадим Львович приехал в Гуляйполе из Геленджика, о чем я и узнал от него во время нашего недолгого разговора.

Общались мы возле кафе, где гости праздника собирались отобедать, опрокинув, естественно, рюмку-другую за батьку Махно. На долгий разговор поэтому просто не было времени. Ну, а после обеда уже было не до серьезных разговоров…

А с Виктором Яланским я еще раз встретился летом 2002 года. В тот год — постановлением президиума Украинского фонда культуры, ему и киевской журналистке, родом из Гуляйполя, Ларисе Веревке была присуждена Международная премия им. Владимира Винниченко в области украинской литературы и искусства — за книгу «Нестор и Галина».

Лауреат предъявил нам медаль, полагавшуюся к премии, рассказал о работе над книгой, сюжет которой, оказывается, он обговаривал даже с женой Нестора Ивановича — матушкой Галиной, как ее вежливо называли махновцы — во время одной из встреч с ней [из махновской частушки: «Ура! Ура! Ура! Пойдем мы на врага — За матушку Галину, За батьку — за Махна!»].

В книгу вошли около 120 уникальных фотографий и документы, сберегавшиеся в семье Виктора Яланвского в течение десятилетий. И беречь их было от кого. В 1985 году, например, дом Яланских подвергся трехчасовому обыску.

— Но нашли тогда чекисты, — заметил Виктор Иванович, — мелочь. Основные документы я закопал в огороде. До них никто не добрался.

Как всегда, мы куда-то торопились, поэтому пришлось распрощаться с хозяином, договорившись, правда, об обстоятельной беседе в недалеком будущем.

А в недалеком будущем Виктор Иванович умер. От нашей последней с ним встречи у меня только его фото и книга «Нестор и Галина» остались.

Написана она, не в обиду авторам, очень сумбурно. Но некоторые ее главы просто бесценны. Об одной такой главе я как раз и вспомнил, вычитав в Василия Голованова замечание, что жена Нестора Ивановна «подтверждала награждение Махно орденом «Красного Знамени».

Это подтверждение я легко нашел в книге Виктора Яланского и Ларисы Веревки.

Цитирую рассказ Галины Андреевны, записанный Виктором Яланским в январе 1973 года:

«Орден Красного Знамени у Нестора действительно был. Однако он его никогда не носил. Ну, может быть, один день до вечера, когда Ворошилов ему его вручил. Награды такие для него ничего не стоили. Он говорил: «Награда — это когда ребята говорят «Молодец, батька!» И в повстанческой армии не стремился вводить такого рода отличия. Кстати, деньги тоже никогда махновцы не печатали, хоть не раз мне доводилось об этом слышать. Орден Нестора — такая себе игрушка на грубом винте, лежал всегда в небольшом чемодане с моими личными вещами. И, может быть, либо в снегу потерялся, либо красные его подобрали, когда однажды во время погони наша с Феней Гаенко [подругой жены Нестора] тачанка перевернулась и все полетело под откос — и лошади, и мы, и чемоданчик… А награждали Нестора в июне девятнадцатого года. Третьего июня вечером Нестор, вернувшись домой, сказав мне: «Звонили из Екатеринослава, сказали, что Ворошилов завтра приедет к нам». Поужинали, немного посидели во дворе. Говорили о завтрашнем дне, о Ворошилове.

Утром, когда я проснулась, Нестора не было — ушел в штаб. В семь часов и я туда пришла. Часовые приветливо мне улыбнулись и предложили: «Проходите, Галина Андреевна». Пропуск у меня никогда не проверяли, все меня знали.

Я вошла в здание. По коридору навстречу Вася Харламов, штабной писарь. Улыбка у него — от уха до уха.

— Вы к Нестору, Галина Андреевна?

— Да.

— А у нас сегодня большой праздник… Ворошилов к нам приезжает, — выпалил Василий, который первым хотел сообщить мне важную новость. А оказалось, я уже обо всем знаю.

Харламов открыл дверь, и я вошла в кабинет Нестора. Он сидел за столом, около окна — телохранитель Петр Лютый. Через несколько минут пришли штабисты — Виктор Белаш, Лева Задов, родные братья Махно — Григорий и Савелий, Семен Каретник, Алексей Марченко, Федор Щусь. Нестор попросил меня мне: «Ты, Галина, о столе побеспокойся, чтобы он был накрыт всем, чем надо». А Григорию он велел взять тройку лошадей, несколько всадников и поехать на станцию [находится в семи километрах от Гуляй-Поля] и встретить Ворошилова.

Климент Ефремович приехал на станцию на бронепоезде. Сойдя на перрон и, не увиде Махно, спросил у Григория:

— Где Нестор?

— Вас ждут в Гуляй-Поле вы штабе, — ответил Григорий.

Гость не успел и оглядеться по сторонам, как резвые кони домчали его до Гуляй-Поля.

Когда подъезжали к штабу, наш оркестр сыграл «Интернационал».

Перед штабом уже построились наши повстанцы. Мы с Нестором стояли на крыльце. Нестор сбежал по ступенькам и отрапортовал Ворошилову:

— На фронте держимся успешно, ведем бои за Юзовку и Мариуполь. От имени революционных повстанцев Екатеринославщины приветствую вас. Комбриг батька Махно.

Пожали руки друг другу, Нестор представил командарму членов Гуляй-Польский ревкома и своего штаба. Ворошилов осмотрел бойцов запасного полка, который находился тогда в Гуляй-Поле, и кавалерийские сотни. Представил Нестор Ворошилову и наших лучших пулеметчиков — Сашка Пузанова, Ивана Логвиненко, Петра Гавриленко, Прокопа Середу, Семена Панченко и других хлопцев. Затем состоялся митинг, на котором Махно заверил советское командование в дружбе, обещал помочь военными действиями против белых. После митинга всех пригласили к столу, в дом, где мы квартировали. Ворошилов сел напротив Нестора. Рядом с командармом — его адъютант Владимир Петров, возле Нестора сидела мать, Евдокия Матвеевна, а с другой стороны — я. Возле нас стояли Несторовы телохранители. Из наших были здесь начальник штаба Виктор Белаш, начальник разведки Лева Задов, Федор Щусь, Петр Аршинов, Волин, Алексей Марченко, Семен Каретник. Ворошилов поднялся и обратился к Махно:

— По поручению Реввоенсовета позвольте вам, Нестор Иванович, вручить орден Красного Знамени за оборону Южного фронта и взятие Екатеринослава. Нестор взял орден и сказал:

— Я воюю не по ордена, а за победу революции. Я — селянин, и наша цель — уберечь революцию от белых. Выпьем за светлое будущее!

Все закричали «ура!», заиграл духовой оркестр. Хороший был оркестр, человек 16 — 18, все искусные музыканты. Нестор им кивнул: «Давайте мою любимую» — и поплыли «Амурские волны». Этот вальс Нестор любил неизменно на протяжении всей своей жизни. Мы с Нестором пошли танцевать. Затем вместе пели

«Розпрягайте, хлопцы, коней». Ворошилову понравилось, как Вася Данилов закончил:

Запрягойте, хлопцы, коней,

Хватит, хпопцы, отдыхать.

И поедем с Гупяй-Попя

Людям волю добывать.

Веселились недолго. Гости и хозяева снова пошли в штаб — работать.

На следующий день Ворошилов уехал из Гуляй-Поля, а вскоре нам из штаба Красной Армии прислали автомобиль и самолет. Когда Нестор летал осматривать линию фронта, часто брал меня с собой. Это были мои первые в жизни полеты».

Почему этого рассказа не заметили пишущие о том, что Нестору Ивановичу орден так никто и не вручил, я не знаю. А Галину Андреевну память только в одной детали подвела: орденом батьку наградили за взятие Мариуполя, а не за Екатеринослав.


Махно и Троцкий

Не менее интересно — с яркими деталями, матушка Галина обрисовала и ситуацию, сложившуюся тогда на фронте. Она была очень непростая:

«Тринадцатая армия красных отступила и обнажила фронт. Повстанческая армия держала фронт по всему Азовскому побережью. При этом у деникинцев были танки, броневики, самолеты. А у повстанцев не было даже патронов к итальянским винтовкам, которые им дали красные. Патронов к ним не было не то, что на фронте — во всей России. И вот 3 июня, как раз накануне приезда Ворошилова с орденом для Нестора, позвонил Троцкий. Приказал Махно, кроме того участка фронта, который держали махновцы, взять на себя и те, которые оставила тринадцатая армия. Я знала от Нестора об этом разговоре, знаю, как она закончился.

Троцкий: «Я — председатель Реввоенсовета республики, приказываю занять позиции!»

Махно: «Выполнение вашего приказа нереально. Бессилен. Без винтовок, патронов, снарядов…»

Троцкий: «Я приказываю!»

Махно: «Без подкрепления и без дополнительного вооружения это будет означать неизбежную гибель бригады. Почему вы должны расплачиваться за банкротство и трусость других жизнью моих хлопцев? Восьмая армия разбежалась, девятая бежит, обнажая Донбасс, тринадцатая — тоже. Три армии. А у меня только три полка».

Троцкий: «Ты понимаешь разницу между мной и тобой? Я — главком вооруженных сил республики. А кто ты такой? Я таких, как ты, расстреливаю по нескольку штук в день».

Махно: «Да пошел ты, мухомор… к… матери!»

Безусловно, Троцкий бы незамедлительно исполнил свою угрозу — расстрелял бы батьку за неподчинение… если бы имел возможность. А возможности такой у него не было. И одной рукой республика, о которой болтал Троцкий, награждала батьку орденом, а другой писала статью «Махновщина» [за подписью Троцкого увидела свет 3 июня 1919 года в Харькове]:

«Есть Советская Великороссия, есть Советская Украина. А рядом с ними существует одно мало известное государство: это Гуляй-Поле. Там правит штаб некоего Махно. Сперва у него был партизанский отряд, потом бригада, затем, кажется дивизия, а теперь все это перекраивается чуть ли не в особую повстанческую армию…

Махно и его ближайшие единомышленники почитают себя анархистами и на этом основании «отрицают» государственную власть. Стало быть, они являются врагами Советской власти? Очевидно, ибо Советская власть есть государственная власть рабочих и трудовых крестьян.

Контрреволюционеры всех мастей ненавидят коммунистическую партию. Такое же чувство питают к коммунистам и махновцы. Отсюда глубочайшие симпатии всех погромщиков и черносотенных прохвостов к «беспартийному» знамени махновцев. Гуляйпольские кулаки, мариупольские спекулянты с восторгом подпевают махновцам.

«Армия» Махно — это худший вид партизанщины».

А орден-то некоему Махно, коль он такой-сякой, за что было давать, гражданин главком вооруженных сил?

Ненависть троцких к батьке Махно, за которой легко угадывается страх, вполне объяснила. Еще ведь в феврале 1919 года собравшийся в Гуляйполе многолюдный съезд советов, подотделов, военно-революционных штабов имени «Батьки Махно» и товарищей фронтовиков единодушно проголосовал за следующую резолюцию:

«Пусть существуют различные революционные организации, пусть проповедуют свободно свои идеи, но мы не позволим ни одной из них объявлять себя властью и заставлять всех танцевать под свою дудку.

В нашей повстанческой борьбе нам нужна единая братская семья рабочих и крестьян, защищающая землю, правду и волю. Районный съезд фронтовиков настойчиво призывает крестьян и рабочих, чтобы самим на местах без насильственных указов и приказов, вопреки насильникам и притеснителям всего мира, строить новое свободное общество без властителей панов, без подчиненных рабов, без богачей и без бедняков».

Вот вам и «одно мало известное государство», на борьбу с которым большевики скоро бросят все свои силы. Они просто не представляли себе «общество без властителей панов, без подчиненных рабов». В связи с чем тот же Троцкий однажды в сердцах бросил: «Лучше отдать Деникину всю Украину, чем допустить расти и развиваться в ней махновщине».

За этими словами уже не страх угадывается, а ужас, граничащий с паникой.

Весна 2019

Нестор Махно и Павел Дыбенко в Бердянске

Нестор с нагрудным командирским знаком. Справа — кадр из фильма Девять жизней Нестора Махно

Знак командира РККА

Книга Василия Голованова


Вольдемар Антони: учитель батьки Махно

Главный анархист Гуляйполя, являвшийся, по сути, идейным вдохновителем крестьянской революции под руководством Нестора Махно, пережил своего легендарного ученика на… 40 лет. Исколесив и Европу, и Южную Америку, где даже состоял в компартии Уругвая, он через полвека эмиграции вернулся на родину и получил от запорожских властей… персональную пенсию.

Умер в Никополе, в котором жил под вымышленной фамилией, 15 мая 1974 года. Благодаря усилиям никопольских махновцев, в 2016 году его могила взята под государственную охрану.


Сын чеха и немки

Чтобы подтвердить выдающуюся роль Вольдемара Антони в судьбе мятежного атамана из Гуляйполя, предоставляю слово ему самому. Вот о чем писал Нестор Иванович в 1929 году из Парижа: «На мою долю выпало счастье подпасть еще юнцом под идейное влияние анархиста-революционера Владимира Антони [известного в революционных рядах под именем „Заратустры“]. Благодаря влиянию этого революционера, с одной стороны, а также благодаря тому правительственному террору, который носился в 1906—1907 годах по русской земле против просыпавшегося народа, я быстро занял не последнее место в боевой Гуляйпольской группе хлеборобов-анархистов-коммунистов Екатеринославской организации и долго и упорно боролся с царско-помещичьим строем».

А вот как отзывается о Заратустре из Гуляйполя научный сотрудник Центрального архива истории сионизма [Иерусалим], специалист в области истории еврейского анархистского движения Моше Гончарок: «По имеющимся у нас данным, в гуляйпольской анархистской организации имелось несколько евреев из местного населения, но руководящей роли они не играли. Тем интереснее для нас позиция организации, идеологами которой были украинские крестьяне и рабочие, активно боровшиеся с черносотенцами. Попытки антисемитских элементов в местной полиции и среди помещиков организовать массовые погромы окончились в Гуляй-Поле неудачей: юные анархисты этого крупного села организовали по-настоящему действенную контрпропаганду среди рабочих и голытьбы и отдельные эксцессы, имевшие место, были пресечены несовершеннолетними боевиками. Большую роль в борьбе с черносотенцами сыграл главный организатор и идеолог гуляйпольских анархистов Вольдемар Антони [„Заратустра“], сын чеха и немки, человек удивительной судьбы. Так что первый урок о недопустимости шовинизма и антисемитизма шестнадцатилетний Махно получил именно от него. И запомнил на всю жизнь. В своих воспоминаниях, изданных во Франции, Махно несколько раз возвращается к личности Антони и каждый раз пишет о нем с огромным уважением и любовью. Память о борьбе местных анархистов с черносотенцами сохранилась у гуляйпольских евреев: именно местная община поддерживала тесный контакт с махновцами, сотни молодых евреев сражались в их армии под черным знаменем в 1918—1921 годах».

Это чтоб больше не возвращаться к замусоленному мифу времен коммунистической пропаганды о еврейских погромах, которые будто бы устраивали махновцы. «Сотни молодых евреев, — подчеркивает историк из Иерусалима, — сражались в их армии».


«За границу я ушел нелегально…»

Так кем же он был, этот «сын чеха и немки», носивший непривычное для украинской сельской глубинки имя Вольдемар?

А давайте вместе полистаем его мемуары. Он специально для нас оставил воспоминания и о своей жизни, и о Несторе Махно. Записанные в ученической тетрадке в городе Никополе [и переданные после смерти их автора на хранение в Гуляйпольский краеведческий музей], они — с подробными комментариями, были обнародованы запорожским историком Владимиром Чопом.

«Родом я из села Гуляйполя, Александровского уезда Екатеринославской губернии, — пометил в 1966 году в своей автобиографии экс-эмигрант и единственный на тот момент анархист с дореволюционным стажем [теоретик анархизма Або Гордин умер двумя годами ранее в Тель-Авиве в возрасте 77 лет]. — Сын Генриха [Андрея] Алойзовича Антони, чеха и Сусанны Бонелис. Родился 4 июня 1886 года. Образование получил в земской школе.

Настоящее мое имя Владимир Антони. За границу я ушел нелегально под Хотином в 1908 году.

Моя пролетарская жизненная закалка была следующей. Бедность и лишения свели мою мать в могилу, когда мне было девять лет. С 13 лет я начал работать в литейном заводе Кригера в Гуляйполе. Шестнадцатилетним переселился в Екатеринослав, где мой отец работал машинистом и поместил меня учеником токаря на трубопрокатном заводе Ланге. Здесь шла интенсивная революционная подготовка. Вскоре я стал получать из рук отца «Искру» и прокламации, а еще чуть позже прокламации С. Д. Р. Партии [социал-демократической рабочей партии, которую со временем возглавил некто Ленин, — авт.] для распространения в ночной смене на заводе, и, в поселке Амур, в зоне завода».

Если кого-то смущает название поселка в пригороде Екатеринослава, я напомню слова самой, пожалуй, известной в уголовном мире песни: «Прибыла в Одессу банда из Амура, В банде были урки, шулера. Банда занималась темными делами, И за ней следила Губчека».

Да, это знаменитая «Мурка». А вспомнил я ее с единственной целью: чтобы подчеркнуть, в каком авторитете был поселок Амур в авторитетной, извиняюсь за тавтологию, Одессе.

А вообще, селение Амур возникло в 1875 году как рабочий поселок при металлургических заводах левобережной Екатеринославщины. К 1900-м годам Амур превратился в большой поселок с населением в 20 тысяч душ, в котором, кроме собственной церкви, имелись несколько школ, четыре лесные пристани и полторы сотни лавок. И, в то время, как местные урки и шулера, почувствовав, что им тесно на берегу Днепра, подались за приключениями к Черному морю, рабочий люд Амура устроил — в 1903 году, забастовку, в которой самое активное участие принял вчерашний гуляйпольский хлопец Вольдемар Антони.

«Надо сказать и о требованиях нашего митинга, — продолжает он в автобиографии. — На вопрос исправника: «Чего вы хотите?» Наш оратор сказал: «Требуем 8-и часового рабочего дня, свободы слова, печати, собраний, манифестаций, прямого, равного и тайного голосования и низложения самодержавия».

И получили желаемое?

«Стачка была грубо подавлена», — лаконично сообщает Вольдемар и бесстрастно продолжает:

«Когда сама администрация сожгла трубный Ланге, я стал токарем в железнодорожном депо станции Пологи, Екатериненской железной дороги. Здесь и организовал кружок своих ровесников и вел пропаганду против капитала и царской власти. Тем временем надвигались революционные события 1905 года, названные впоследствии товарищем Лениным репетицией. Вот в этой репетиции выпало участвовать и мне.

По постановлению Революционного комитета, депо занялось изготовлением холодного оружия и ручных гранат. Мы, токари, точили гранаты из чугунных труб. Разоруженные рабочими жандармы заходили в цехи и высматривали кто, что делал. Поэтому, когда карательный отряд донских казаков занял Пологи, арестованных [включая и самого Антони, — авт.] сильно избивали.

С этого момента я решил не сдаваться больше под арест царским сатрапам, и что с самодержавием впредь надо бороться только с оружием в руках. Через три месяца меня освободили из Бердянской тюрьмы, а при судебном разбирательстве опять спохватились за мной, но я стал скрываться и решил уехать в Москву. В Москве я работал токарем на заводе Шмейля в Замоскворечье. Вскорости рабочие избрали меня членом рабочего комитета».


Союз бедных хлеборобов

Так что ко времени возвращения Антони в Гуляйполе — в начале 1906 года, он в свои неполные двадцать лет уже был вполне опытным — безо всякого преувеличения, революционером. И действовал он в Гуляйполе по-революционному:

«Возвратившись в свое село, я организовал революционную группу „Союз бедных хлеборобов“ и начал гектографировать прокламации. Как противодействие нам, становой пристав Караченцев организовал в селе „Общество истинно русских людей“ имени архангела Гавриила. Активистами у „истинно русских“ были местные помещики, кулаки. На свои собрания они призывали по одиночке крестьян и допытывались, кто это распространяет прокламации? Собралась группа, и мы решили, что если не разогнать „архангелов“, нас скоро раскроют. Решили поджечь всех помещиков, состоявших в „Обществе истинно русских людей“ и самых активных у них кулаков. Мы распространили ультиматум, что-то наподобие: „объявляем вам — распускайте свое черносотенное общество, будем поджигать всех его членов и даже уничтожать“. Они, конечно, не обратили на это внимания и стали еще энергичнее доискиваться нас. Вскоре запылали помещичьи усадьбы».

Согласно полицейским документам за 1908 год, активистами Союза бедных хлеборобов были: Вольдемар Антони, Наум Альтгаузен, Егор Бондаренко, Григорий Борисов, Иван Грищенко, Лейба Горелик, Сергей Заблодский, Назар Зуйченко, Клим Кириченко, Константин Кись, Никан Колисник, Мария Мартынова, Нестор Махно, Петр и Филипп Онищенко, Ефим Орлов, Альзик Ольхов, Марфа Пивнева, Сафон Продан, Прокоп и Александр Семенюта, Гордей Устимов, Исаак Фриц, Шмерке Хшива, Филипп Чернявский, Прокоп Шаровский, Иван Шевченко, Иван Шепель. Старшему — Никану Колиснику, было 29, младшему — Науму Альтгаузену, — 18.

Всего же Союз бедных хлеборобов насчитывал до 50 активных членов [«груповиков»] и около 200 сочувствующих [«массовиков»] в основном из числа крестьянской молодежи. Основными направлениями деятельности Союза стали: просветительская работа, проведение революционной пропаганды, мероприятия, направленные на ликвидацию в округе черносотенных организаций, поджоги помещичьих имений, проведения экспроприаций и террористических актов. Члены гуляйпольского Союза имели связи не только с анархистскими группами в Екатеринославе, но также в Москве, Женеве, Париже.

Сохранилось в архивах и описание Антони, сделанное в полиции [редкие архивные документы той поры отыскали гуляйпольские краеведы Иван Кушниренко и Владимир Жилинский]: «Выше среднего роста, худой, светлорусые, длинные волосы, голова выпуклая, нос тонкий, худощавый. Редкая рыжеватая бородка, старое рыжие пальто, конусообразная шапка из черного барана, светло рыжие усы, очень похож на немца».

Несмотря на репрессии — а после вооруженных нападений на местных богатеев [экспроприацией или эксов, как называли такие нападения сами «бедные хлеборобы» Заратустры-Антони] на робин гудов из Гуляйполя была властями объявлена настоящая охота. Часть из них угодила в тюрьмы, другая часть — на виселицы. А те, кто сумел пережить репрессии царского режима, стал в будущем основой махновского движения, его боевой силой, от которой запылали уже не только помещичьи усадьбы, как при Антони. Огнем крестьянской революции под руководством батьки Махно запылал Юг Украины, а скромное Гуляйполе превратилось в столицу народной вольницы.


«Военный суд осудил меня к смертной казни»

Рассказ о последних месяцах пребывания Вольдемара Антони на родине читается буквально как боевик:

«5 мая 1909 года, занимаясь развозкой оружия и литературы, я с Александром Семенютой [одним из основателей Союза бедных хлеборобов, — авт.] были арестованы урядником. Сразив его маузеровскими выстрелами, мы пытались скрыться в пшеницах. Нас окружили сотни крестьян, стреляли, улюлюкая. Мы повернули в село. Переполненные народом брички окружили нас. Тогда я начал с силой бросать вверх пачки брошур и прокламаций. Озадаченные крестьяне стали расхватывать литературу. На нас катила бричка с сельской властью. Один был с оружием. Мы остановили коней, захватили бричку и к вечеру под Бердянском, в поле, налетевшим на нас двум верховым ингушам, скомандовавшим нам, нацелив на нас наганы — „Сдавайся!“ — оказали сопротивление, убив коня и ранив одного из них. Потом захватили коней помещичьих разъездчиков и скрылись»;

«на другой день мы уже были в Черновцах, а еще через день в Швейцарии»;

«в Париже я состоял членом русской группы „Буревестник“ — анархо-синдикалистского направления»;

«я заявил товарищам, что у гуляйпольцев было постановление: за истязания и избиения, кто останется на свободе, должен мстить смертью полиции, поэтому я решил возвращаться в Россию. За мной Семенюта сказал: я тоже еду. Нам дали по 300 рублей и мы уехали. В Вене нам не было попутного поезда… После чего нас довезли поездом до немецкой границы и отпустили в Баварии. Мы возвратились в Париж. Через некоторое время мы снова поехали через Вену и благополучно добрались до Черновцов и до границы»;

«после неудачи в Юзово [Антони не сумел застрелить полицая-истязателя — браунинг дал осечку, — авт.] я впал в апатию, почувствовал себя с совершенно больными нервами. Я решил уехать в Южную Америку на полгода. 10 октября 1909 года я был в Буэнос-Айрэсе»;

«нужно еще сказать, что в 1910 году екатеринославский военный суд по делу 110 анархистов-коммунистов заочно осудил меня к смертной казни».

В Южную Америку, к слову, Антони прибыл с документами, выписанными на имя Григория Андреевича Ляпунова.


«За Южной Америкой не скучаю»

«Проработав чернорабочим за очень мизерную плату, — дополняет историю свой жизни Вольдемар Генрихович описанием южно-американских будней, — я уехал в Рио-де-Жанейро. Иммигрантский дом отправил меня совершенно бесплатно в более прохладный южный штат Парана на строительство железной дороги. Плата ничтожная, харчи: сухое, соленое мясо. С него варили суп с черной фасолью, такой соленый, что соль кристаллами выступала на губах, на плечах и на лопатках. Мы же кирками долбили землю, нагружали тачки и возили, куда указывал частный подрядчик. Комары ковром крыли лицо и руки. Хоть я был и не курящий, но пришлось курить трубку с крепким бразильским черным табаком. Его нарезали ножами. Пыхтеть трубкой надо было с утра до ночи. Деньги получишь за свой труд, когда контрактист сдаст компании свой участок дороги. Рассмотрев положение, я ушел в более населенные места. Работал на лесопильне, таская целыми днями бревна и доски. Ушел дальше — снова земляные работы, опять насыпи для ж. дороги, без перспективы заработать больше, чем на сухое соленое мясо с черной фасолью и крепкое черное кофе. Идя из глуши на восток, я очутился в штате Санта-Катарина на стройке очень большой Северо-Американской лесопильни. Здесь работал и портовым рабочим, строителем ж. дороги, тачкой, киркой и лопатой, таскал шпалы, рельсы, орудовал молотом, забивая костыли, стал кочегаром, потом машинистом на паровом подъемном кране».

И вот, наконец, заключительная запись, сделанная рукой вернувшегося из эмиграции анархиста:

«В советском посольстве в Монтевидео меня хорошо знали, как надежного патриота [одно время он ведь даже состоял в членах Уругвайской компартии, — авт.]. В 1962 году советское посольство разрешило мне с тремя сыновьями, невесткой и двумя внучатами ехать домой — в Советский Союз на китобойном судне «Слава». Пятого июня «Слава» достигла порта города Одессы. Шестого июня 1962 года в глубоком волнении я ступил на родную землю. На землю первого в мире социалистического государства.

За Южной Америкой, за ее капиталистической безработицей не скучаю.

Вольдемар Генрихович Антони, 6 сентября 1974 года».

Кстати, в Никополь он попал не сразу: прямо из Одессы семью гуляйпольского южноамериканца отправили… в Казахстан — в хлопководческий колхоз, в котором работали… вчерашние «враги народа». Только благодаря ходатайству его сестры Юзефины Генриховны — коммунистки ленинского призыва и вдовы красного полкового комиссара, Вольдемару Генриховичу разрешили переехать к ней.

Перебравшись в Никополь, идейный вдохновитель Союза бедных хлеборобов и учитель батьки Махно стал добиваться хотя бы мизерной пенсии — рублей в 20—30, о чем сообщал в Гуляйполе отыскавшим его землякам. Причем обратный адрес старый конспиратор нередко указывал не свой, а вымышленный. На всякий случай.

2 июня 1967 года исполком Запорожского областного совета депутатов трудящихся принял следующее постановление:

«Назначить персональную пенсию местного значения Антони Вольдемару Генриховичу, 1886 года рождения, активному участнику революционного движения в России 1905—1907 годов, за что преследовался царской охранкой. С 1907 по 1962 г. находился за границей и являлся членом Славянского движения Советского союза за рубежом, с 1 мая 1967 года, в размере 40 руб. в месяц, пожизненно».

Ни в Никополе, ни в Запорожье, похоже, так и не поняли, что первопричиной широкомасштабного махновского движения, с которым некогда не могли управиться ни лидеры белого движения, ни большевистские вожди, был именно он, «очень похожий на немца» гуляйпольский Зарастустра.

Мало того, что не поняли, но даже, оценив его революционные заслуги, кроме пенсии, пожаловали ему и квартиру в центре города — на проспекте Ленина [сейчас это проспект Трубников].

Последнее письмо из Никополя в Гуляйполе — внучатому племяннику батьки Махно Виктору Яланскому [датировано 22 мая 1974 года], пришло не от Вольдемара Генриховича. Подписал послание его сын. Вот о чем шла в нем речь: «С глубоким прискорбием сообщаю, что отец наш, Вольдемар Генрихович скончался 15 мая. Скромно, но достойно похоронили его 17 мая в 13 ч. 15 м. Случилось это после довольно долгой болезни. Как Вы помните, когда были у нас, он уже болел. С тех пор не поправился, т.е. поправка была временной».


Как искали могилу Антони

Семья Вольдемара Генриховича вернулась из Украины в Уругвай в лихие 90-е. А в 2002 году группа никопольских энтузиастов во главе с местным историком Мирославом Жуковским, заместителем директора Никопольского краеведческого музея по науке, отыскала на старом городском кладбище могилу Вольдемара Генриховича. Причем, как рассказал сам Мирослав Жуковский, поиски не сразу увенчались успехом, хотя поисковики получили официальный документ из ритуальной службы, в котором было четко обозначено место захоронения учителя батьки Махно.

— Мы пришли туда, — вспоминает Мирослав Петрович, — а там похоронен совсем другой человек.

Как можно предположить, неразбериха в бумаги ритуальной службы была внесена умышленно. Это было сделано для того, что могила гуляйпольского Заратустры просто канула в Лету. Просто исчезла.

И она бы исчезла, не будь никопольские махновцы настойчивыми. Посовещавшись, они приняли единственно верное решение: стали целенаправленно прочесывать кладбище — те кварталы, захоронения на которых производились в начале 70-х. И, зная, что Вольдемар Генрихович был похоронен под своей настоящей фамилией, отыскали в конце концов его скромную могилу.

Представляет она из себя сегодня выкрашенную в цвета украинского флага оградку и памятник-пирамидку с пятиконечной звездой. На пирамидке — потертое фото, на котором изображен очень пожилой человек в очках, очень похожий на немца.

Таблички с фамилией на памятнике уже нет — то ли металлисты свинтили ее, то ли те, кто не желает, чтобы гуляйпольский анархист №1 возвращался из небытия.

Но он таки вернулся!

Как подчеркнул Мирослав Жуковский, могила Вольдемара Генриховича Антони уже находится под охраной государства: принято решение об этом.

Осень 2016

[Фото в Никополе Сергея Томко]

Анархисты Гуляйполя, 1907 год. Вольдемар Антони — сидит в кресле, слева от него — Нестор Махно [первый известный истории снимок будущего мятежного батьки]

Мирослав Жуковский объясняет, как искали могилу учителя батьки Махно

Могила Вольдемара Антони в Никополе, которую отыскали местные махновцы

Автор рассматривает снимок на могиле Вольдемара Антони, на котором он изображен почтенным стариком


Махновская коммуна в степной Украине

О степных коммунарах я узнал от пресс-службы Запорожской облгосадминистрации, которая в конце декабря 2015 года обнародовала сообщение о том, что «на заседании консультативного совета по вопросам охраны культурного наследия рассмотрен ход процесса декоммунизации в регионе».

В частности, члены совета «обсудили вопрос не занесения объектов культурного наследия в Государственный реестр недвижимых памятников Украины».

Одним из таких объектов стал «памятный знак коммуне „Авангард“, расположенный в селе Новофедоровка Пологовского района».

Потом сведущие люди мне подсказали, что созданная в марте 1922 года коммуна «Авангард» была первой украинской коммуной [и одной из первых в СССР].


«Говорите по-русски!»

Кто только ни бывал в гостях у пологовских коммунаров! Начиная от Льва Троцкого, а также председателя Совнаркома УССР Власа Чубаря, всеукраинского старосты Григория Петровского и заканчивая… вождями регионального масштаба, скажем так. В некоторые дни до пятисот визитеров в коммуне насчитывалось. Ну, свойственно нашим людям ротозейничанье. Гоголь эту черту, кстати, одним из первых подметил и точно ее описал в «Старосветских помещиках». Помните: «Афанасий Иванович очень мало занимался хозяйством, хотя, впрочем, ездил иногда к косарям и жнецам и смотрел довольно пристально на их работу».

Кстати, писатели в коммуне тоже были частыми гостями, включая самого Максима Горького — буревестника, как его называли, революции.

Между прочим, памятник Максу Горькому в селе Камышеваха [это по трасса из Запорожья в Орехов] как раз и связан с тем давним странствием по запорожской земле пролетарского писателя. По пути в коммуну «Авангард» в июле 1928 года он задержался в Камышевахе на полдня и, как вспоминают старожилы, изрядно заправился спиртным в местной чебуречной. За склонность к таким горьким «заправкам» у него, видимо, и позывной, как мы сейчас псевдонимы называем, соответствующий был.

Правда, об «Авангарде» Горький воспоминаний с гулькин, как говорится, нос оставил. Вот все, что я нашел у него в дневниковых записях: «В коммуне „Авангард“, очень хорошо описанной Федором Гладковым, я сказал организатору коммуны Лозницкому: — Хороши у вас дети! — Оттого, что живут не в семьях, — тотчас заметил он».

«Как это не в семьях?» — не понял я. Но у Горького ответа на свой вопрос не нашел. Не многословным буревестник революции оказался в этот раз.

Хотя двумя годами ранее, когда к нему обратился главный редактор художественной литературы в издательстве «Книгоспілка» Олекса Слисаренко, попросив разрешения на сокращенное издание романа «Мать» на украинском языке, буревестник высказался более пространно, причем, почти не выбирая выражений: «Мне кажется, — заявил он, — что перевод этой повести на украинское наречие не нужен. Меня очень удивляет тот факт, что люди, ставя перед собой одну и ту же цель, не только утверждают различие наречий — стремятся сделать наречие языком, но еще и угнетают тех великороссов, которые очутились меньшинством в области данного наречия».

Это писал классик пролетарской литературы, друг Михаила Коцюбинского — классика украинской литературы.

А мы удивляется: и откуда взялся этот, не заслуживающий добрых слов, ненавидящий все украинское так называемый «русский мир», принесший слезы и кровь в сегодняшнюю Украину.

Да у его истоков сам Горький стоял — буревестник революции.

Упомянутый Максом в дневниковых записях писатель Федор Гладков [автор романа с диким названием «Цемент»] тоже свое слово об украинском языке молвил. Причем именно в очерке о коммуне «Авангард» [он так и назывался: «Коммуна «Авангард»].

Цитирую его: «Зачем возрождать допетровскую эпоху, зачем гальванизировать украинский язык, который покрылся уже прахом. Все это только тормозит развитие социалистического строительства. Говорите по-русски! Украинские писатели хотят конкурировать с русскими писателями, а выходит только обезьянничают».

Такой вот писатель был. Цементописатель.


Упадок с призраком голода

После Гладкова и Горького, тоже в 1928 году, в коммуне «Авангард» побывала начинающая писательница, корреспондент журнала «Плуг» Докия Гуменная. Ее «Письма из степной Украины» на сегодня являются единственным правдивым рассказом о пологовских коммунарах.

Найти их, правда, почти невозможно: с 1928 года они не переиздавались.

Сама же Докия благодаря этим письмам получила всесоюзную известность, от которой… ей пришлось уйти и из журнала, и из литературы: слишком негативной получилась эта известность. После войны с немцами, к слову, Докия [полное им — Евдокия] несколько лет пребывала в лагере для перемещенных лиц в австрийском Зальцбурге, а затем переехала в Нью-Йорк, где издала несколько десятков книг [умерла в 1993 году].

«Как-то не верится, — рассуждала Докия после поездки по степной Украине, — была революция или нет. И неужели она отразилась на селе только теми облигациями, выкачкой хлеба, самообложением, проклятиями. Ничего не понимаю теперь… Не разбираю… Крестьянское хозяйство приходит в упадок, разрушается. Какая кому польза от этого? А тут еще и призрак голода».

Лично генеральный секретарь ЦК КП (б) У Станислав Косиор обрушился тогда на 24-летнюю писательницу, воскликнув в гневе: «Вот как представляет себе эта писательница нашу революцию на 11-м году советской власти!»

Ну, давайте выясним конкретнее, как же Докия представляла эту самую революцию: я таки отыскал ее «Письма из степной Украины» и был буквально очарован слогом начинающей писательницы.

А как не очароваться вот этим, например: «Йду. Кукурудза, кукурудва без краю. Десь на країнебі виростае густий, гігантський ліс. Це хвилястий степ обманюе. Зовсім це не гігантський ліс, а та сама кукурудза на макортні.

Вранішню тишу проривае оклик. Десь зовсім близько, але нігде а ні душечки…»

Или вот этим: «В атмосфері південно-українського синього-пресинього неба жовтою міддю вилискує світлодайний сторож нічний — місяць».

Вот такое, господа пролетарские писатели, в Украине «наречие» — чистое и звонкое, что вода в роднике среди степи бескрайней. Полого-бескрайней, я бы добавил, учитывая местность, о которой мы ведем разговор — Пологовский район.

Но прежде, чем мы отправимся с Докией по степной Украине, объясню, почему в заголовке коммуну «Авангард» я назвал махновской.

Дело в том, что, просматривая однажды протокол допроса бывшего начальника штаба батьки Махно Виктора Белаша [его несложно отыскать на махновских ресурсах], я узнал о его поездке в Пологовский район в 1927 году. Вот, как собственноручно он это описал:

«После Полог я посетил Басаль, что в 20 верстах юго-западней станции Пологи. Там я встретил Логвиненко. Это командир Басальского махновского отряда в 1919 году. Он пару месяцев, как был выгнан из Басальского исполкома, где был председателем. Поэтому очень был обижен и зол на Запорожский исполком.

Навестил я и самую знаменитую Басальскую коммуну «Авангард». В ней был председателем бывший махновский фельдшер. Все должностные посты занимали бывшие махновцы, но все они стали членами ВКП (б). Говорить с ними по хозяйству можно было, но говорить с ними на махновскую или анархическую тему было невозможно в виду того, что они друг другу не доверяли и боялись».

Не верить слову бывшего начштаба батьки Махно у меня нет оснований. Правда, уточнение к сказанному Виктором Белашем таки имеется: село, которое он посетил после Полог, называется не Басаль, а Басань. В нем в марте 1922 года и была создана коммуна «Авангард», переселившаяся в мае того же года на территорию бывшей сельхозусадьбы братьев Цыбулько — это примерно в десяти километрах от Басани, по соседству с селом Новофедоровка, существующим доныне.


Бесплатный хлеб и мясо за десять копеек

Ну, а Докия Гуменная знакомство с Пологовским районом летом 1928 года начала с села Новокарловка, куда она прибыла ночным поездом.

«Население здесь [на Запорожье, — авт.] в панике, нерадостное, — отметила она в своем письме, отправленном накануне. — Хлеб частично вымерз, частично погорел. Все готовятся к голоду. Нет и речи, чтобы где-то достать краюху хлеба. Цены на единственный продукт, который можно достать — молоко — городские [то есть, очень высокие, — авт.].

Куда подевалось славноизвестное гостеприимство сельское? Или его здесь не было, в этом уголке холода и нищеты?»

Жуть!

В Новокарловке, рассказ о которой помечен датой 1 августа 1928 года, ситуация не лучше:

«Было еще темно, когда я вышла из вагона. Ожидая, пока развиднеется, завела разговор с кругленькой молодицей:

— Как тут у вас с хлебом?

— Да как? Вчера бабы хотели бить председателя в нашем селе, так он убежал через окно.

— За что бить?

— Не дают без бумажки хлеба в лавке. Так хоть бери и от голода подыхай! — ответила, будто на меня сердилась.

— Какой бумажки? — допытываюсь.

— Выдают ее в сельсовете тем, кто нуждается в хлебе. Без нее в кооперативе ничего не получишь. А председатель такую бумажку выдает не всем».

Это 1 августа, юг Украины.

Зачем же вы, сам собой возник у меня вопрос, который я задал бы какому-нибудь троцкому или чубарю, вашу революцию совершали? Только затем, чтобы народ голодом морить?

Увы, задавать этот вопрос некому: творцы революции канули в небытие — вместе с ихней революций.

Но нас, однако, коммуна «Авангард» ждет. Там, оказывается, все не так, все по-другому:

«Какой-то особый дух, атмосфера, отличная от крестьянской и от городской, окружает меня с тех пор, как я нахожусь в коммуне, — начинает рассказ о ней автор «Писем из степной Украины». — Она и стоит как-то особняком от слободы [села Новфедоровка, — авт.] — с молодым парком и красными кирпичными корпусами — как заводскими. В этих корпусах размещаются мельница, маслобойня, машинный отдел, столярно-механические мастерские, инвентарный склад, баня и… клуб. В стороне — кирпичный завод.

Вглубь — окруженный садами бывшего хозяина усадьбы, кулака Цыбульки — четырехугольник жилых помещений с выходом внутрь этого четырехугольника. Здесь и канцелярия — мозг коммуны, и детдом, и ясли, и школа, и библиотека, и кооператив. Вымощенные красным кирпичом дорожки объединяют эти помещения, они же выводят за пределы четырехугольника — к конюшне, коровнику, свинарнику. Общие планомерность и внутренний замысел чувствуются во всем.

В сторону от этого четырехугольника — кирпичная дорожка к столовой».

Проследуем в столовую и мы и узнаем, что «каждый посетитель, заказывая себе что-то, расплачивается наличными, а работница столовой полученную наличность бросает в ящик на стене. Наличные? Оказывается, в коммуне есть деньги; свои, самодельные — талончики желтенькие, синенькие, красненькие, беленькие с надписями «Коммуна Аванrард», «1 коп.», «3 коп.», «5 коп.», «10 коп». Каждый коммунар получает их ежемесячно за свою работу.

За эти деньги он питается, платит ими зa помещения и освещение коммуны, покупает, что ему надо, в кооперативе. Все это обходится коммунарам дешево: продукты столовка продает по себестоимости, кооператив дешевле отпускает процентов на семь-восемь.

А когда коммунару нужны настоящие деньги, он берет их в канцелярии. Коммуне так лучше — у нее деньги все время в обороте».

Вот так: собственные деньги. А мне остается напомнить, что в продолжение лет тридцати после описанного колхозники в СССР за свой труд получали… Ничего они не получали!

В «Авангарде» же были твердые ставки: «Коммунар за свою работу получает 18 рублей, а самая высокая ставка — 37. Столько получает голова коммуны. У заведующего отдельной отраслью зарплата — 27 рублей, специалист получает 24. Кроме того, каждый коммунар может — при желании, заборатать більше».

А вот цены в столовой: «Борщ — шесть копеек, суп — шесть, мясо — десять, стакан кислого молока — три копейки, обычного — тоже три. Однако порции такие большие, что обычно заказывают половинную. В итоге обед обходится в десять-пятнадцать копеек. Хлеб — бесплатно: ешь — сколько пожелаешь».

Причем коммунаров в столовую созывает колокол — четыре раза в день: на завтрак, обед, полдник и ужин.

«А какая специальность у этих старых женщин?» — полюбопытствовала в столовой Докия у одной и коммунарок. «Никакой, — ответствовала та. — Это наши содержанки. Мы им платим по 12 рублей в месяц, как и детям школьноrо возраста. У нас же социальное обеспечение. Правда, и они могут зарабатывать — если хотят и если есть для них работа».

Двенадцать рублей, припоминаю, моя бабушка, отработавшая всю жизнь в украинском колхозе, получала — пенсия такаю у нее была в шестидесятые годы. Правда, мяса тогда за десять копеек — да еще большую порцию, уже было не купить. И хлеба бесплатно пенсионерам никто не давал.


В поисках города-коммуны

А вот и о детях рассказ: «Детдом коммуны — это чистенькие комнаты с детскими кроватями. Чистота и порядок бьют в глаза. В большой комнате, где пахло свежевымытыми полами, стояли круглые низкие столы и стульчики. Деды Ленин и Шевченко смотрели со стен. На полу возились дети. На нас не обращали внимания. У детей есть отдельная кухня, отдельные продукты, отдельная прачечная, отдельные уборщицы».

Детей, как объяснили Докии, «коммуна взяла на себя, хотя каждый знает их родителей».

Так может, у них и жены-мужья общие были?

Почти так: «Мы разрушаем семью», — заявил Докии заместитель головы, как о вещи давно решенной.

Заглянула гостья и в машинный зал — сердце, как она выразилась, коммуны. И вот, что увидела: «Стоят себе два тайных зверя — дизели, ритмично стучащие день и ночь. Чуть стемнеет, вся коммуна сияет электрическими огнями. Пойдешь в конюшню — электричество и водопровод. Мало того, дизели — непосредственная причина опрятности коммунаров. Только кончают они работу — сразу идут в баню. Дизель день и ночь поставляет коммуне горячую воду».

И далее любопытно:

«Чуть позже пошла я бродить по коммуне. Дома, где живут коммунары, — это что-то переходное между селянским домом и городской комнатой: большие корпуса с коридором посередине. Комнаты по обе стороны коридора, как в гостинице. В комнатах пол помазан желтой глиной. Кровать, стол. Все очень просто, примитивно. Нет старосветских крестьянских украшений [разве что рушники и искусственные цветы]. Как-то немного неуютно.

Однако спят на чистых простынях и одеяла есть везде; на столе — зубная щеточка и порошок, вместо керосиновой лампы — электричество.

Хотя малюсенькие комнатки до отказа забиты вещами, но в них чистота. Секрет в том, что в дом коммунары еду не несут. В столовке наедаются вволю и она открыта целый день.

Для стирки имеется прачечная, где всегда горячая вода от дизеля. Дети, а от них как раз больше всего мусора, в детдоме и яслях. Вот и некому мусорить».

После этого Докия снова отправилась на разговор к заместителю головы коммуны:

— Я много кое-чего не понимаю, — откровенно призналась она ему. — Когда проходишь селами, то ужас берет, как они прозябают от паники и голода. А у вас этого и не заметно, будто вы в другой стране, на другой планете обитаете.

— У нас совсем другая система хозяйствования, — слегка улыбнулся собеседник. — Мы уже давно поняли, что на одном полеводстве далеко не уедешь. Поэтому вы у нас увидите различные отрасли хозяйства вплоть до фабрично-заводских. Наши мастерские, например, производят буккеры, которые пользуются большим спросом. Сейчас мы имеем заказ из 3апорожья на 200 штук. Все окружающее крестьянство возит к нам молотить и масло бить. Мы также ремонтируем сельскохозяйственные машины. Теперь скотоводство: имеем 45 лошадей; в воскресенье выводим в Орехов [город по пути в Запорожье, — авт.] на продажу десять лошадей. Имеем 30 коров — думаем молочно-товарную ферму создать. В прошлом году заработали три тысячи на свиньях; теперь их у нас 150 штук, а на будущий год увеличим поголовье до 600. Вообще, мы хотим перейти на скотоводство; полеводство будет у нас вспомогательной отраслью. Есть у нас и пасека, правда, небольшая — 60 ульев. Розводим 12 десятин сада.

Еще мне запомнился разговор Докии с коммуновским рабфаковцем Степаном Шерстюком:

«Вы смотрите, — объяснял он, — неблагоприятный год выдался, а мы строимся. Видели, свинарник строится? Он будет лучше домов, в которых мы живем, будет оборудован по последнему слову техники. Тут на горе построим школу. Будет семилетка и сельскохозяйственная профшкола. Единственная школа в Украине такого типа. Клуб наш никуда не годится. Мы сделаем такой клуб, который будет обслуживать всю округу. Вместо тех хибарок, в которых живем, построим трехэтажный дом американского стиля. А столовка разве такая будет?! Мы все снесем, что здесь теперь есть, потому что нам везде тесно! Здесь будет совсем другой план! Обсадимся парком, сад через несколько лет вырастет. Железную дорогу подведем под самую коммуну. Приезжайте к нам через десять лет, — вспомнил, наконец, он, что я стою рядом с ним, — вы не узнаете коммуны «Авангард»!

В полете мыслей он замолк, а потом добавил:

— А через тридцать — сорок лет здесь будет город — коммуна Авангард».

***

Вместо Докии приехали мы, журналисты из Запорожья… через девяносто лет.

И никакого города не нашли.

По дороге, а ехали мы, как и некогда первые коммунары — из Басани, нам то и дело попадались полуразрушенные, брошенные дома: вымирает глубинка сельская. А значит, и Украина вымирает.

Без села ведь не может быть Украины.

В Новофедоровке, возле которой в двадцатых годах пришлого столетия и появилась коммуна «Авангард», тоже радоваться было нечему: разрушенный клуб мы увидели, разрушенный магазин и стертую с лица земли бывшую колхозную контору.

О коммуне «Авангард» в селе помнят: директор местной школы Сергей Бандурка сберег кое-какие документы из ставшего не нужным сельского краеведческого музея. Спасибо ему за это.

Да камень памятный, о котором я говорил в самом начале, мы отыскали — тот самый, снятый с Государственного реестра недвижимых памятников Украины.

2018

[Фото и фоторепродукции Сергея Томко]

Забытый Макс в селе Камышеваха

Докия Гуменная

Письма Докии Гуменной

Макс Горький в коммуне «Авангард»

Внешний вид здания нового общежития для членов сельскохозяйственной коммуны «Авангард», 1930

Собрание в коммуне «Авангард», картина из школьного музея

Совет коммуны «Авангард»: Марк Рыжов, Иван Лозицкий, Алексей Силенко

Доярки «Авангарда». Мужики, видать, бригадирами работают

Коммуновские денежки

Директор школы Сергей Бандурка, благодаря которому сохранились кое-какие документы о коммуне «Авангард»

Памятный знак в честь коммуны «Авангард»


Где искать сокровища батьки Махно?

Этот вопрос однажды я адресовал исследователю махновского движения, запорожскому писателю и журналисту, автору романа «Нестор Махно» Виктору Ахинько, давнему моему другу, к слову. Повод для обращения к нему нашелся более, чем веский: 13 января 2019 года Виктору Максимовичу исполнялось 80 лет. Как он сам заявил о себе при нашей встрече накануне юбилея, «я появился на свет в Большом Запорожье 13 января 1939 года, через три дня после образования Запорожской области».

А еще писатель припомнил, что, будучи пацанами, они, обитатели украиноязычной Вознесеновки, воевали с русскоязычной шпаной Слободки, которая располагалась за Капустяной балкой [сейчас это улицы Украинская и Запорожская]. «Не думалось, не гадалось, — добавил юбиляр, — что такое инстинктивное детское противостояние может когда-то обернуться настоящей войной с захватом Крыма и части Донбасса. Оказалось, что в Кремле, в России еще правят, обитают мужики с агрессивной психологией шпаны!»

Абсолютно справедливое замечание.


На что Махно тратил богатства

Кстати, с Виктором Максимовичем я знаком лет, пожалуй, двадцать пять. Одно время — в начале девяностых, даже в одной газете работали. О многом за четверть века успели переговорить. Почти обо всем на свете.

Однако о том, что его отец, выучивший сына в далеком от Запорожья Ленинграде [Виктор Максимович закончил филфак Ленинградского университета], в молодости служил у батьки Махно, не знал.

И не просто служил: он был причастен к теме нашего разговора с автором романа о легендарном батьке.

— Мой отец, — объясняет Виктор Максимович, — оказался одним из немногих махновцев, кому удалось выжить — не добралась до него советская власть, не терпевшая вольнодумия. Хотя даже в восьмидесятом году отец очень не охотно вспоминал былое. Но как-то, разговорившись, рассказал, что лично прятал один из кладов батьки Махно — на территории современного Запорожья, выше Павло-Кичкаса. Нашли ли ту тайную махновскую золото-валютную, как сейчас говорят, закладку, не знаю. Может быть, не нашли. Еще один клад хлопцы батьки Махно упрятали в Дибровском лесу. Ну а после того, как махновцы захватили броневик, который вез из Одессы [или Крыма] сундук с драгоценностями — с бриллиантовыми ожерельями, с серьгами и кольцами с изумительными камнями, а также со слитками золота, они все это богатство — в виде клада, утопили в озере Берестоватом, которое находится в Черном лесу Кировоградской области. Руководил рабтами на озере помощник батьки Махно Петр Лютый. В последствии он погиба Махно бежал. Насколько мне известно, тот тайный, богатейший клад никто так и не нашел.

— В Запорожье может быть нечто подобное упрятано — где-нибудь в очень укромном месте?

— Вполне. В соседнем Екатеринославе ведь махновцы крепко трясли богатых людей. Часть изъятых у них ценностей наверняка перевезли на Запорожье, поближе к Гуляйполю. Между прочим, реквизированное у богатеев Махно и его окружение тратили не на себя. В первую очередь, деньги шли на покупку оружия для повстанческой армии. И в обязательном поярке деньги раздавались сиротам, вдовам, нищим. Это был закон! Хотя об этом никто никогда не говорил. Лично же себе батька ничего не взял.

— Хотя ценности, как можно догадаться, у него были огромные.

— Колоссальные! Армию свою ведь махновцы сами обеспечивали всем необходимым. А это десятки тысяч человек. Плюс оружие и боеприпасы. Плюс обоз.

— История о том, что однажды, спасаясь от красных, махновцы с тачанки стали бросать золотые червонцы, — это легенда?

— Ничуть. Имел место такой факт. Махновцы были не глупыми людьми, они прекрасно понимали, как поведут себя рабы, когда увидят под копытами своих лошадей золото — станут его собирать. Так и произошло тогда. А махновская тачанка, воспользовавшись моментом, ушла от погони. К слову, был и такой момент: однажды, когда тачанку с раненым Махно окружили красные, его хлопцы — они были родом, кстати, из Черниговки, взялись прикрыть батьку. А ты, заявили ему, уходи. Конечно, они все погибли. Но Махно удалось спастись. Потрясающий факт самопожертвования, который навсегда остался у меня в памяти.

— А мне особо запомнился эпизод из вашего романа, как батька — где-то здесь под Запорожьем, расправился с бандитом, обидевшим Петра Аршинова, учителя Нестора Ивановича.

— Это случилось на территории современной Матвееки. А у ту пору там была железнодорожная станция. На ней на Аршинова и напали бандиты. Тот им: «Я — учитель батьки Махно», а главарь смеется: знаем, мол, таких учителей. Едва вырвался от них Аршинов. А, добравшись до Гуляйполя, рассказал о случившемся батьке. Тот поднимает свою гвардию — а это была сотня отчаянных рубак на черных конях, и — в Матвеевку. Нашли бандитов, нашли их главаря, который позволил себе посмеяться над учителем Махно. Батька построил своих хлопцев и, выведя главаря, сказал ему пару горячих слов и… одним ударом шашки снес ему голову. Горячий был человек. Но справедливый.


Украденная рукопись

— Как я понимаю, собирая материл для книги, вам пришлось работать в архивах…

— Причем в разных городах. Но, кроме этого, я отыскал в Запорожье истинного махновцы, с которым я сверял буквально каждый эпизод, описанный в книге. Это был Владимир Михайлович Кошевой. Жил он в Запорожье и заведовал, как мне помнится. молочной промышленностью. Или чем-то вроде этого. Так вот: его личная махновская коллекция насчитывала 35 тысяч единиц хранения: газет, вырезок из журналов, различных документов. Ценнейший материал был собран. Просто клад. Советы Владимира Михайловича были на вес золота, коль мы с него начали наш разговор.

— Ваш роман увидел свет в Москве…

— Это и для меня было открытием. Рукопись я ведь сдал в одно из харьковских издательств. А оттуда она — без моего ведома, попала в Москву и роман «Нестор Махно» был издан в серии «Жизнь знаменитых людей». Причем он открыл серию. Выдержал, насколько я знаю, три или четыре издания — допечатывался, потому что пользовался спросом.

— А вы что, не у дел оказались?

— Абсолютно! Хотя сами харьковчане порекомендовали мне обратиться в суд. За нарушение авторских прав, подчеркнули, москвичи без разговоров выложат тысяч тридцать в твердой валюте.

— Обращались в суд?

Как оказалось, Виктор Михайлович в суд не пошел.

— Многие писатели, — объяснил он мне, — правдами и неправдами собирают деньги на издание своих книг. А тут фактически воруют рукопись и печатают ее в большим тиражом. Да и рукопись-то какую — роман о батьке Махно, о нашем человеке, о герое из Гуляйполя, который заставил заговорить о себе весь мир. И мир помнит его.

— В том числе, и благодаря вашему роману!

— Ну да. Так чего ж мне было в суд идти? Я и к появлению в Интернете — тоже без моего согласия, электронной версии романа абсолютно спокойно отнесся: пусть читают люди, пусть знают, что народное самоуправление — истинно народное, подчеркну, зародилось у нас на Гуляйполе. Безо всяких подсказок сверху.

— Получается, что Нестор Иванович опередил время…

— Причем намного. И можно только сожалеть, что его идеи о создании свободного общества, так и остались не реализованными. Их просто некому реализовывать.

Январь 2019

[Фото Сергея Томко]

Книга Виктора Ахинько, вышедшая в серии ЖЗЛ

Сын махновца, автор книги о Махно Виктор Ахинько


Как батька Махно батьке Яворницкому охранную грамоту выдал

Оказывается, знакомству козацкого батьки, как называли знатока истории и быта Запорожской сечи Дмитрия Яворницкого, с атаманом из Гуляйполя поспособствовала одна вещь, изображенная в центре картины Ильи Репина «Запорожцы».

Да не просто в центре — без этой вещи письма запорожцев не получилось бы. Вещь эта — сулея: очень симпатичный [и крайне редкий] стеклянный сосуд, в который козаки наливали… горилку.

Однако репинские запорожцы в сулее не огненную воду держали, а… чернила, которые на Сечи ценились не меньше горилки [их козаки сами производили]. Не случайно поэтому сулея на картине находится прямо перед писарем. Художнику, кстати, сей симпатичный сосуд выделил лично историк Дмитрий Яворницкий, запечатленный на картине… в образе самого писаря.

У Яворницкого, я читал, таких особых сосудов, найденных в старых козацких могилах, было пять штук. Один из них — не с чернилами, естественно, он презентовал в 1919 году батьке Махно, за что тот, отведав козацкой горилки, может быть, стапятидисетилетней выдержки, пришел в восторг и распорядился… выдать музею историка [дело было в Екатеринославе] десять тысяч рублей и 14 подвод с углем. А к ним — охранную грамоту, чтобы никто не смел в музее хоть какую-то вещь тронуть.

Честно говоря, историю с визитом батьки Махно в музей к батьке Яворницкому я до недавнего времени считал легендой. Нет, я не сомневался в щедрости души гуляйпольского атамана. Мне, в частности, было известно, что, пребывая в ту пору в Екатеринославе и, конфисковав имущество двух ломбардов, а также изъяв денежный запас городского банка, Нестор Иванович щедро раздавал деньги многодетным семьям. Достаточно было предъявить документы о количестве находящихся на иждивении душ. Кроме того, миллион рублей он выделил на детские дома и на помощь инвалидам.

В историческом музее Днепра — в том самом, в котором некогда — сто лет назад, хозяином был Дмитрий Яворницкий [а сейчас музей носит его имя], подчеркивают, что в тот период в городе власть менялась… 19 (!) раз, и ни одна не сделала ничего подобного тому, что сделал батька Махно.

Но зачем, думал я, батьке музей понадобился?

А вот таки понадобился.

В конце девяностых годов минувшего столетия в музейной книге учета документации за 1917—1924 годы, предназначенной исключительно для внутреннего пользования, к слову, обнаружились два документа, подтверждающие непосредственное участие батьки Махно в судьбе екатеринославского, считавшегося гордостью Украины, исторического музея.

Первый документ подтверждал получение от Нестора Ивановича десяти тысяч рублей «на усиление средств музея», а второй — это ордер на получение музейщиками 200 пудов дров со склада на Петроградской улице. По тому времени эта помощь была весьма существенной для сохранения музейных предметов для истории и будущих поколений.

Ну, а охранная грамота имелась?

Имелась! Увидеть ее можно в пятом зале Национального исторического музея им. Яворницкого города Днепра, который посвящен Украинской революции 1917—1921 годов.

Цитирую ее дословно [с сохранением стиля и слога, передающих колорит эпохи]:

«Охранительная записка №190 от 27 ноября 1919 года.

Дана сия записка военно-революционным советом и командармом директору музея тов. Эварницкому в том, что арестовать или конфисковать что либо из имущества музея никто не имеет права без особого на то разрешение командарма батьки Махно, что подписями и приложением печати удостоверяется.

Председатель [подпись]. Секретарь [подпись]. Командарм [и размашистая подпись: «Батька Махно»].

Между прочим, Нестору Махно на тот момент исполнился 31 год [родился 7 ноября 1888 года], Дмитрию Яворницкому — 64 [родился 6 ноября 1855 года].

Батька и… тоже батька? Скорее, отец и сын. Легендарный атаман и легендарный историк. Оба — великие патриоты Запорожского края.

*

По разному сложилась их дальнейшая судьба.

Батька Махно, как известно, вынужден был эмигрировать. Умер на чужбине — в Париже, 25 июля 1934 года. Прах его покоится на кладбище Пер-Лашез.

Батька Яворницкий прожил долгую жизнь, распив, кстати, очередную козацкую сулею на порогах Днепра — перед их затоплением. Умер 5 августа 1940 года и был похоронен на городском кладбище Днепра [тогда — Днепропетровска], однако в шестидесятые годы — после того, как было принято решение разбить на месте кладбища парк (!), его могилу перенесли… буквально под стены исторического музея, которому, можно сказать, он посвятил свою жизнь.

К 140-летию со дня его рождения, 8 ноября 1995 года, рядом с могилой академика [кстати, о том, что она находится в центре Днепра, на центральном проспекте города, носящем фамилию Яворницкого, даже многие местные жители не знают] открыли странный памятник историку [скульптор Владимир Наконечный, архитектор Василий Мирошниченко]. Изображен он… босым, одетым простолюдином с тяжеленным крестом в руках.

Каждый обязан смиренно нести свой крест, — такой, получается, смысл вложили в памятник его авторы. А мне казалось, что Дмитрий Яворницкий уместные бы выглядел… в образе писаря с репинских «Запорожцев».

Нестор Махно и Дмитрий Яворницкий

Охранная грамота, выданная батькой Махно батьке Яворницкому

Яворницкий — писарь, фрагмент картины «Запорожцы». На столе перед писарем — сулея

Дмитрий Яворницкий в одежде козака-запорожца, 90-е годы 19-го столетия

Памятник Дмитрию Яворницкому в Днепре


Старое пальто матушки Галины — жены батьки Махно

В связи с тем, что в Гуляйпольском районном краеведческом музее я бываю достаточно часто — иногда просто заглядываю, чтобы поприветствовать батьку Махно, который встречает посетителей прямо у лестницы — бюст легендарного атамана там установлен, изменения в музейной экспозиции замечаю сразу. Вот и нынче — во время очередной поездки в Гуляйполе, пройдя по залам музея, где нас гостеприимно принимала его директор, известная поэтесса Любовь Геньба, я увидел… старое пальто, лежащее в старом престаром чемодане. Ни пальто таких, ни, тем паче, чемоданов, уже нигде не увидишь. Только в музее, пожалуй.

Что характерно, именно это пальто, несмотря на его древность, мне было известно. А директор музея подтвердила: да, это пальто Галины Кузьменко, супруги Батьки Махно, легендарной матушки Галины, которая даже в старых махновских песнях упоминается: «А-ах, ура, ура! Ми підем на врага! За матінку Галину, За батька, за Махна!»

Видел я это пальто в доме внучатого племянника Нестора Махно Виктора Яланского: когда осенью 2008 года возле этого дома открывали памятник легендарному батьке — первый в Запорожском крае, кстати, хозяйка, вдова Виктора Ивановича [умершего в 2003 году], показала гостям — из тех, кто желал больше узнать о батьке, и кое-какие семейные реликвии. В том числе и пальто матушки Галины.

В нем она, оказывается, осенью 1976 года приезжала — из Казахстана, где тогда жила, в Гуляйполе. Принимавший ее в городе, в котором прошла бурная молодость Галины Андреевны, Виктор Яланский перед отъездом 80-летней гостьи справил ей новое пальто. А старое оставил на память.

Пальто так себе было, можно даже сказать, совсем никудышним оно было, но сохранить его — для будущего музея батьки Махно, стоило. И его хранили: сначала Виктор Яланский, затем — после его смерти, его супруга Любовь Федоровна. Ну, а когда и она умерла — в конце 2017 года, сделал большое дело: выкупило у ее наследников дом — вместе с семейными реликвиями, естественно.

В 150 тысяч гривен он обошелся городской казне. Вроде бы, дорого. Но дом этот — свидетель эпохи. Принадлежал он старшему брату Нестора Махно Карпу; одно время в этом доме даже штаб махновской армии размещался. Лучшего здания для музея легендарного гуляйпольского атамана просто не придумаешь.

И такой музей в Гуляйполе уже создается. А временно некоторые вещи из семьи Виктора Яланского нашли свое место в экспозиции Гуляйпольского районного краеведческого музея. Включая пальто матушки Галины.


Галина Кузьменко едет в Гуляйполе

Помню, летом 2002 года мы с Виктором Яланским сидели у него во дворе и листали не так давно вышедшую книгу «Нестор і Галина», автором которой были сам Виктор Иванович и журналист Лариса Веревка. Хозяин рассказывал, как прятал у себя в огороде документы, вошедшие потом в книгу, а я, слушая его, читал, все более и более увлекаясь изложенным в книге.

А вычитал я тогда вот что:

«І от прийшов лист, датований 18 вересня 1976 року, Галина Андріївна писала мені: «Врахую дні Вашої відпустки і, якщо не розхворіюся, спробую приїхати, щоб Ви мене зустріли в Запоріжжі, поки ще будете у відпустці».

27 вересня ввечері приносять мені телеграму: «Їду. Поізд 105, вагон 9, місце 19. Галина». Діставатися з Гуляйполя до Запоріжжя, нашого обласного центру, не так і просто. Тому поїхав на сусідні Пологи автобусом, звідти поіздом на Запоріжжя. Ніч перебув на вокзалі. І увесь час непокоівся: чи не захворіла Галина Андріївна. Була восьма ранку, 28 вересня, коли московський поізд — точно за розкладом — підійшов до Запоріжжя-1.

У добре поношеному пальті, худорлява, вона виходила з вагону поволі, неспішно — це не старість давалася взнаки, а мала таку манеру триматися, з якоюсь притаманною лише їй гідністю. От і ступила знову — через 55 років — на Запорізьку землю. А що важать п'ятдесят п'ять років для людини? Для мене, 34-річного, ця цифра видавалася тоді астрономічною…

Ми однаково почувалися щасливими — я кажу «ми», бо бачив ії непідробно щиру посмішку і щасливі, як і в мене, очі. Вони були темні-темні. Може, такими видавалися через блідість лиця або ж через біле-біле — сиве-сиве волосся, що вибивалося з-під картатої хустинки.

О 8.45 ми сиділи в автобусі, що віз мене додому, а ії до міста, котре стало початком її свідомого жипя, колискою її надій і розчарувань, щастя й нещастя, одним словом — їі долею. До Гуляйлоля.

Дивилися у вікно, і вона, здавалося, всьому раділа: тополям уздовж траси, що змінювалися вербами, яблунями, охайним оселям, милуваnася клаптем землі, вкритим величезними різнокольоровими гарбузами — жовто-гарячими, зеленими, світло-жовтими в зелених смужках. Вони нагадували здаля відшліфоване морськими хвилями каміння, яке часом бачимо на морському узбережжі. «Як я давно не була на Україні», — повторювала час від часу Галина Андріївна.

На півдорозі, в Оріховому, мали зупинку. Всі вийшли з автобуса. Насолоджувалися лагідним, як влітку, теплом. У пристанційному буфеті купили пиріжків, якоісь води. О пів на дванадцяту були в Гуляйполі. Від зупинки помалу пішли пішки — такі відстані в Гуляйполі долаються або пішки, або на велосипеді, іншого транспорту немае».

Как интересно описана встреча с женой батьки Махно, какие точные — и сочные, характеристики даны — гостье, тому времени… И даже на состояние пальто Виктор Иванович обратил внимание: «У добре поношеному пальті…» Уж очень бросалась в глаза, как я понимаю, бедность матушки Галины, легендарной жены легендарного атамана.

«Да стоит ли, — скажет кто-нибудь, — возвращаться к той легенде, к тем давним махновским временам? Пусть уже они остаются Истории. Вместе с тем пальто».

Пусть. А стоит ли возвращаться?

Вот какими наблюдениями поделилась на сей счет директор краеведческого музея Любовь Геньба. Как творческий человек, она уловила настроение земляков, которые после начала войны на Востоке Украины вновь ощутили себя… махновцами — защитниками воли, своей земли. Кстати, на тубусе от гранатомета, который я тоже обнаружил в музейной экспозиции, заместитель командира роты Наполеон (!) написал такое посвящение гуляйпольцам:

«Шановни Гуляй Польці! Приймить щиру подяку за вихованих вами бойових товаришів Махна, Боцмана та Папая! Нехай їхній дар музею рідного міста нагадує вашим нащадкам про їхні мужність, самовідданість та любов до рідного краю. Миру вам, щастя вашим родинам, борони вас Бог! Заст. командира роти Наполеон, м. Кривий Ріг».

Махно вновь вышел защищать свою землю!


Поспели сливы в саду у батьки Махно

Причем сливы нынче уродились на славу — на славу славному сыну гуляйпольской земли): не очень крупные, но ароматные, не очень сладкие, и даже… с легкой горчинкой. Как воспоминания о прошлом. Далеком, но не забытом.

— Вы через забор перелезьте, — посоветовал нам мужик, притормозив возле нас свой велик, — там еще груша есть. Очень вкусная!

— Там же хозяин, — отвечаем, заметив, что батька Махно, сидящий в глубине двора, перед которым растет слива, вкус которой похож на воспоминания о прошлом, сделал едва уловимое движения правой рукой. Маузер проверил, понял я)

— Где хозяин? — искренне удивляется мужик. И, уловив мой взгляд, выдыхает:

— Так это ж памятник!

Памятник, не памятник, но через забор перелезать мы не стали: собственность должна быть неприкосновенной. Так батька учил. Чего ж нам перечить ему?


Где в Гуляйполе готовились упокоить прах батьки Махно?

В начале нынешнего года СМИ региона — практически все, заговорили — устами тогдашнего главы области, о возможном возвращении праха великого героя из Гуляйполя Нестора Махно на родину — в Гуляйполе. А я тогда умышленно промолчал. Не из-за того, что к батьке равнодушен — напротив, я его уважаю и горжусь, что мы земляки, а из-за того, что понимал: происходит элементарное оболванивание обывателя накануне президентских выборов.

Выборы сложились не в пользу говорильщиков и о возможном возвращении праха великого героя из Гуляйполя… забыли. Так я напомню и выскажу, наконец, свое мнение.

Во-первых, Париж ни за что на свете не отдаст батьку: он ведь один из символов Парижа. А Париж дорожит символами. Во-вторых, тот мемориальный ансамбль, где прах батьки собирались упокоить, выглядит, как по мне, нелепо.

Август 2019

[Фото автора и Сергея Томко]

Так должен был выглядеть махновский мемориал в Гуляйполе

Старое пальто матушки Галины — экспонат краеведческого музея

Галина Кузьменко в молодости — в такую красавицу нельзя было не влюбиться) Картина Владимира Гагенмейстера

Любовь Геньба общается с гостями из Запорожья

Батька Махно, музейная скульптура

Тубус от гранатомета с посвящением гуляйпольцам

В этом доме будет первый в мире музей батьки Махно


Бюст батьки Махно вырезали из дерева по… 3D технологии

А в идеале мастер-резчик может на своем фрезерном станке создать даже человека

Человек этот, оговорюсь сразу, будет деревянным — вырезанным из ольхи, с которой и работает резчик из Гуляйполя Сергей Левченко, давний друг нашей газеты, кстати. В свое время мы поддержали возглавляемую Сергеем «Гуляйпольскую громаду», добивавшуюся запрета на строительство рудника неподалеку от Гуляйполя. И рудник на родине батьки Махно таки не появился.

Нынешняя встреча с Сергеем случилась совсем по иному поводу, нисколько не связанному с его общественной работой. В Гуляйполе мы засобирались после того, как нам стало известно, что наш друг осваивают новую, уникальную даже для сегодняшнего продвинутого дня, профессию: он решил стать, если выражаться общепонятным языком, 3D столяром. Ни больше, ни меньше.

Что для этого понадобилось ему?

А совсем чуть-чуть [шутка юмора]: он научил свой фрезерный станок считывать с компьютера 3D модели и затем вырезать из обычного деревянного бруска [чаще — нескольких брусков, склеенных вместе] … шедевры, не побоюсь этого слова.

Увидели мы, например, бюст мятежного Нестора Махно — а как без батьки на его малой родине? Когда я взял его в руки, мне показалось, что мастеру удалось не только в деталях передать выражение лица великого героя из Гуляйполя, но и взгляд осмысленный Нестору Ивановичу придать.

Впрочем, возможно, это мне лишь показалось.

Имеются у резчика, который может из полена вырезать подсвечник, скажем [или фужер], с надетым на ножку кольцом [!], и другие работы на махновскую тему, включая коллективный портрет махновцев «Батька Махно с полевыми командирами».

Мастер от Бога, говорят о таких людях.

И вполне справедливо говорят.

Есть в мастерской Сергея Левченко и несколько икон. Николай Чудотворец, в частности, с нас во время общения глаз не спускал. А Матерь Божию резчик выполнил в образе иконы под названием «Семистрельная». По-иному этот печальный, однако, имеющий невероятной силы внутренний заряд, образ именуется так: «Умягчение злых сердец».

Так вот почему, дошло до меня перед уходом из мастерской, за нами внимательно следил Николай Чудотворец: он пытался понять, умягчились ли наши сердца в окружении красоты, созданной Мастером, рукой которого водит Бог?

Однозначно, да.

По-иному и быть не могло.

— А человека, Сергей, ваш умный станок с программным управлением сможет создать?

— Вполне, — как-то по-будничному ответил мой визави. — При определенных доработках это ему вполне по силам будет.

Вот так. Топорных дел папа Карло с его озорным деревянным человечком может на пенсию списываться.

Ему на смену 3D технологии пришли.

2017

[Фото Сергея Томко]

Батька Махно, работа Сергея Левченко

Гуляйпольский мастер Сергей Левченко за работой


Как батька Махно оказался среди смеющихся цветов с большими носами

В гости к необычному художнику из Гуляйполя Григорию Тищенко — несколько лет назад, я заглянул вместе с коллегами, хотя лично к нему у меня тогда вопросов не было: на родину батьки Махно я приезжал по другому поводу. Но, узнав о судьбе мастера, решил с ним познакомиться. Григорий, как мне рассказали, — инвалид с детства: родился с недействующими ручками; и они у него такими и остались — безвольными детскими ручками, едва достающими до пояса. Тем не менее, он стал художником! Причем в работе помогает себе как ногами, так и зубами.

На что я обратил внимание при знакомстве: энергетика, исходившая от художника, не только заполняло все пространство его крохотной квартиры, но и заряжала положительными эмоциями всех, кто находился рядом. Однако долго задерживаться у мастера я не стал и, сделав несколько фото его картин, ушел.

На картинах были изображены цветы: ландыши и что-то еще зелено-желтое.


Картины, которые шокируют

Внимательно рассмотрел я их только в Запорожье. И был шокирован — в буквальном смысле, увиденным. Оказалось, что ландыш, по странным зелено-полосатым листьям которого ползли две божьих коровки, это вовсе не ландыш. Вместо привычных крохотных белых колокольчиков у него были… крохотные человеческие черепа. И вовсе не божьи коровки ползли по его листьям, а какие-то чудовища с клыками, похожими на штыки.

Но это былое еще не все! На второй картине, где, как я думал, запечатлен обычный зелено-желтый цветок, были изображены… стебли в виде зеленых пальцев с зелеными же ногтями, белые соцветия в виде глаз и большие, чуть вытянутые, желтые носы. По всему выходило, что не ты к этим цветам принюхиваться будешь, чтобы уловить их аромат, а они к тебе. И не только принюхиваться, но и присматриваться множеством глаз. А если не понравишься, ухватят тебя зеленой рукой с зелеными ногтями и отведут — под перезвон колокольчиков-черепов, на растерзания божьим коровкам с клыками, похожими на штыки…

Что характерно, негативных чувств эти картины из иной реальности — из реальности, увиденной где-то за пределами сознания художником из Гуляйполя, не вызывали. Они шокировали, но не отталкивали.

И я тогда пожалел, что не остался у художника. Очень захотелось послушать его.

*

Нынче в Гуляйполе я поехал специально к Григорию. К батьке Махно и к нему. Причем легендарный атаман был первым — после хозяина, кто встретил нас в той самой крохотной квартирке. Нестор Иванович — с картины на полке, оценив гостей внимательны взглядом хитро прищуренных глаз, чуть кивнул головой на мое приветствие.

Разрешил, понял я, присутствовать. Впрочем, может быть, он и не кивал. Но что он внимательно прислушивался к нашему разговору, — факт)

На противоположной от батьки стене я увидел те самые, шокировавшие меня, картины — ландыш с крохотными черепами и цветы с носами, которые таки имеют название. Это нарносы) Ботаники знают нарциссы, а художник из Гуляйполя открыл нарносы.

По объяснению Григория, свою сюрреалистическую серию невероятных цветов и растений он начал 25 лет назад. И, в продолжение четверти века, периодически возвращается к ней, дополняя ее новыми картинами.

Что появилось совсем недавно: бамбук, состоящий из… больших берцовых костей — с глазами в местах их соединений, и торчащими во все стороны пальцами-пиками.

Ну а цветок, который… смеется, с удовольствием демонстрируя свои белые зубы, в коллекции присутствует давно. В прошлый раз я на него просто не обратил внимания. Как и на цветок, часть лепестков которого — это не лепестки, а… розовые пальцы с бледно-розовыми ногтями. А желтые тычинки в этих цветах — это не тычинки, а… глаза.


Мистика портрета батьки Махно

Специальное образование Григорий Тищенко получил в Славянском керамическом училище. Правда, по специальности не работал — росписью керамики, то есть, не занимался. А вообще рисует он с семи лет. Использует в работе все — гуашь, краски, карандаши. Если картина большая — с просторным фоном, помогает себе ногами. Акварели нередко пишет зубами.

Обычно же он работает, сидя на столе, удерживая при этом карандаш [условно говоря] непослушными детскими ручками, которые он заставляет слушаться и исполнять его желания. Это удается. С огромным трудом, но удается. Как правило, творит Григорий не больше часа. Потом — часовая прогулка. И так изо дня в день. Из месяца в месяц. В продолжение многих лет.

Научился мастер также управляться с металлом: режет на нем как портреты, так и иконы. Очень любит выжигать на дереве. Многое делает на заказ, зарабатывая таким образом на то, чтобы содержать себя и двух сыновей — помощников отца. Кром этого, изготавливает и реставрирует иконы.

Конечно, есть у мастера и портреты легендарного земляка — батьки Махно. Причем с ними, как он сам объяснил, мистика творится.

В нынешнем году, в частности, Григорий работает — на заказ, над третьим портретом Нестора Ивановича — он как раз нас и встречал, когда мы пришли в гости к художнику. При этом во время работы над первым портретом неожиданно сгорел наконечник выжигателя, на втором портрете сгорели три наконечника, с а третьим вообще непонятное происходит — уже семь наконечников сгорели. А портрет еще не закончен.

— Раньше у меня, — искренне удивляется художник, — ничего подобного не случалось. Никогда! А тут — семь наконечников на одном портрете. Кстати, я слышал, что, когда Нестора Ивановича — в раннем детстве, крестили в храме, на батюшке ряса загорелась. Похоже, — добавляет, улыбаясь, собеседник, — и сейчас огненный характер батьки проявляется.

Я обернулся к портрету атамана, но тот внешне никак не отреагировал на слова художника. Сделал вид, что их не услышал)

Август 2019

Григорий Тищенко за работой

Батька Махно, работа художника Григория Тищенко

Работа художника Григория Тищенко

Работа художника Григория Тищенко

Работа художника Григория Тищенко

Работа художника Григория Тищенко

Работа художника Григория Тищенко

Работа художника Григория Тищенко


День рождения батьки Махно

Принято считать, что легендарный герой-анархист из Гуляйполя, лихой атаман Нестор Махно, которого уже в тридцать лет стали звать батькой, родился 7 ноября 1888 года [в 2018 году, к слову, в Гуляйполе — на родине батьки, отмечали 130-летие со дня его рождения].

То есть, день рождения самого известного гуляйпольца странным образом совпал с днем так называемой великой октябрьской социалистической и… какой там еще?.. революции, как ее называли большевики, хотя это была вовсе не революция. Это был вооруженный переворот — захват власти. Но не о нем речь.

Получается, что по старому летоисчислению, которое и было принято в Российской империи до февраля 1918 года [юлианский календарь], день рождения батьки, вроде бы, должен приходиться на 25 октября 1888 года: по аналогии с октябрьским большевистским переворотом [а не революцией], имевшим место 25 октября 1917 года. Но это не совсем так. Вернее, совсем не так: Нестор Махно родился 26 октября 1888 года. И сему факту имеется документальное подтверждение — фотокопия записи, сделанной священником Иоанном Стадницким и диаконом Василием в метрической книге гуляйпольской Кресто-Воздвиженской церкви о рождении Нестора Махно 26 октября 1888 года.

Эта фотокопия была обнародована 7 ноября 2018 года на странице в соцсетях «Гуляйпільські старожитності», где я ее и обнаружил.

А как же с датами быть, полюбопытствует сбитый с толку очевидным несовпадением человек? Почему при переводе на григорианский календарь 26 октября 1888 года и 25 октября 1917 года дают один и тот же день — 7 ноября? Это правильно? Абсолютно правильно!

Дело в том, что разница между юлианским и григорианским календарями — число не постоянное. В 1582 году, когда была проведена реформа, отставание юлианского календаря от григорианского составляло десять суток. В дальнейшем, через каждые 400 лет, разница увеличивалась на трое суток. И в двадцатом веке она достигла 13 суток.

Увеличение разницы осуществляется за счет лет, которыми оканчиваются столетия. По юлианскому календарю годы 1600, 1700, 1800, 1900, 2000 и т. д. считаются високосными, а по григорианскому високосными считаются лишь те из них, у которых первые две цифры делятся на четыре. Следовательно, 1600 год по юлианскому и григорианскому календарю был високосным, поэтому в 17 веке разница оставалась равной десяти суткам. 1700 год по юлианскому календарю — високосный год, по григорианскому — простой. Вследствие этого, разница увеличилась на одни сутки. 1800 год также по юлианскому календарю был високосный, а по григорианскому — простой. Разница снова увеличилась на одни сутки и составила уже 12 суток. Далее: 1900 год по юлианскому календарю — високосный, а по григорианскому — простой. Разница опять увеличилась на одни сутки и в двадцатом веке составила 13 суток.

Таким образом,

дата 26 октября 1888 года — при переводе из юлианского календаря в григорианский, увеличивается на 12 дней, а дата 25 октября 1917 года — на 13.

В итоге в обоих случаях мы получаем 7 ноября — давным давно не красный день календаря. Впрочем, анархисты красного цвета и не признавали: их вполне устраивал цвет черный) Так что день 7 ноября — с оглядкой на Нестора Махно, очень даже праздничный.

Запись в метрической книге [первая дата – день рождения, вторая – день крещения]


«Был со мной заодно пулемет»

Так сам батька Махно однажды написал — в совеем стихотворении, датированном 1921 годом:

«Проклинайте меня, проклинайте, Если я вам хоть слово солгал, Вспоминайте меня, вспоминайте, Я за правду, за вас воевал. За тебя, угнетенное братство, За обманутый властью народ. Ненавидел я чванство и барство, Был со мной заодно пулемет. И тачанка, летящая пулей, Сабли блеск ошалелый подвысь».

Хорошие стихи — искренние. Добавить к ним я бы хотел короткую главку из книги Исаака Бабеля «Конармия» и несколькими фото из Гуляйполя, где установлен памятник легендарной махновской тачанке.

Итак, Исаак Бабель:

«Учение о тачанке

Мне прислали из штаба кучера, или, как принято у нас говорить, повозочного. Фамилия его Грищук. Ему тридцать девять лет.

Пробыл он пять лет в германском плену, несколько месяцев тому назад бежал, прошел Литву, северо-запад России, достиг Волыни и в Белеве был пойман самой безмозглой в мире мобилизационной комиссией и водворен на военную службу. До Кременецкого уезда, откуда Грищук родом, ему осталось пятьдесят верст. В Кременецком уезде у него жена и дети. Он не был дома пять лет и два месяца. Мобилизационная комиссия сделала его моим повозочным, и я перестал быть парием среди казаков.

Я — обладатель тачанки и кучера в ней. Тачанка! Это слово сделалось основой треугольника, на котором зиждется наш обычай: рубить — тачанка — кровь…

Поповская, заседательская ординарнейшая бричка по капризу гражданской распри вошла в случай, сделалась грозным и подвижным боевым средством, создала новую стратегию и новую тактику, исказила привычное лицо войны, родила героев и гениев от тачанки. Таков Махно, сделавший тачанку осью своей таинственной и лукавой стратегии, упразднивший пехоту, артиллерию и даже конницу и взамен этих неуклюжих громад привинтивший к бричкам триста пулеметов. Таков Махно, многообразный, как природа. Возы с сеном, построившись в боевом порядке, овладевают городами. Свадебный кортеж, подъезжая к волостному исполкому, открывает сосредоточенный огонь, и чахлый попик, развеяв над собою черное знамя анархии, требует от властей выдачи буржуев, выдачи пролетариев, вина и музыки.

Армия из тачанок обладает неслыханной маневренной способностью.

Буденный показал это не хуже Махно. Рубить эту армию трудно, выловить — немыслимо. Пулемет, закопанный под скирдой, тачанка, отведенная в крестьянскую клуню, — они перестают быть боевыми единицами. Эти схоронившиеся точки, предполагаемые, но не ощутимые слагаемые, дают в сумме строение недавнего украинского села — свирепого, мятежного и корыстолюбивого. Такую армию, с растыканной по углам амуницией, Махно в один час приводит в боевое состояние; еще меньше времени требуется, чтобы демобилизовать ее.

У нас, в регулярной коннице Буденного, тачанка не властвует столь исключительно. Однако все наши пулеметные команды разъезжают только на бричках. Казачья выдумка различает два вида тачанок: колонистскую и заседательскую. Да это и не выдумка, а разделение, истинно существующее.

На заседательских бричках, на этих расхлябанных, без любви и изобретательности сделанных возках, тряслось по кубанским пшеничным степям убогое красноносое чиновничество, невыспавшаяся кучка людей, спешивших на вскрытия и на следствия, а колонистские тачанки пришли к нам из самарских и уральских, приволжских урочищ, из тучных немецких колоний. На дубовых просторных спинках колонистской тачанки рассыпана домовитая живопись — пухлые гирлянды розовых немецких цветов. Крепкие днища окованы железом. Ход поставлен на незабываемые рессоры. Жар многих поколений чувствую я в этих рессорах, бьющихся теперь по развороченному волынскому шляху»;

гуляйпольская тачанка, бывая возле которой, я всякий раз думаю: батьке бы таких с десяток)

Гуляйполе, памятник махновской тачанке

Гуляйполе, памятник махновской тачанке

Гуляйполе, памятник махновской тачанке

Гуляйполе, памятник махновской тачанке


Дополнение 1-е. Стихи Нестора Махно

Это все, что я отыскал на просторах Интернета:

Проклинайте меня, проклинайте,

Если я вам хоть слово солгал,

Вспоминайте меня, вспоминайте,

Я за правду, за вас воевал.

За тебя, угнетенное братство,

За обманутый властью народ.

Ненавидел я чванство и барство,

Был со мной заодно пулемет.

И тачанка, летящая пулей,

Сабли блеск ошалелый подвысь.

Почему ж от меня отвернулись

Вы, кому я отдал свою жизнь?

В моей песни не слова упрека,

Я не смею народ упрекать.

От чего же мне так одиноко,

Не могу рассказать и понять.

Вы простите меня, кто в атаку

Шел со мною и пулей сражен,

Мне б о вас полагалось заплакать,

Но я вижу глаза ваших жен.

Вот они вас отвоют, отплачут

И лампады не станут гасить…

Ну, а батько не может иначе,

Он умеет не плакать, а мстить.

Вспоминайте меня, вспоминайте,

Я за правду, за вас воевал…

/1921/

***

Я в бой бросался с головой

Пощады не прося у смерти,

И не виновен, что живой

Остался в этой круговерти.

Мы проливали кровь и пот,

С народом откровенны были.

Нас победили. Только вот

Идею нашу не убили.

Пускай схоронят нас сейчас,

Но наша Суть не канет в Лету,

Она воспрянет в нужный час

И победит. Я верю в это!

/1921/

***

Кони версты рвут наметом,

Нам свобода дорога,

Через прорезь пулемета

Я ищу в пыли врага.

Застрочу огнем кинжальным,

Как поближе подпущу.

Ничего в бою не жаль мне,

Ни о чем я не грущу.

Только радуюсь убойной

Силе моего дружка.

Видеть я могу спокойно

Только мертвого врага.

У меня одна забота,

Нет важней ее забот…

Кони версты рвут наметом,

Косит белых пулемет.

***


«Гей, ти батьку мій, степ широкий!»

[Песня на слова Нестора Махно, автор музыки — Анатолий Сердюк]

Гей, ти батьку мій, степ широкий

Поговоримо ще з тобою,

Молоді мої, буйні роки

Та й пішли за водою…

О, ви звізди, ви звізди падучі,

Вже мені дорога немила

Бо мені молодому, на кучері,

Попадає пороша біла

Ой, ви ночі темні, безокі,

І мені не видно, куди я йду

З юних літ завжди одинокий

Ось таким пропаду

Де ж ви, де, брати, мої милі,

Сліз гірких нам ніхто не витер

Я стою, як дуб, на могилі,

А навкруг лиш хмари та вітер

Батька Махно


Дополнение 2-е. Феодосий Щусь (фото)

Феодосий Щусь, моряк

Феодосий — лихой махновец

Феодосий  Щусь, повстанец

Среди махновцев

Феодосий Щусь, полевой командир махновских повстанцев


Дополнение 3-е. Батька Махно на балконе и... в тюремной камере

Разочарую тех, кто полагает, будто память гуляйпольского народного вождя у нас чтут чуть не с первого дня обретения Украиной независимости, за которую воевал Нестор Иванович: первая мемориальная доска в его честь была открыта… 22 декабря 2006 года.

Установил ее — на фасаде гостиницы «Астория», что в Днепре, лидер партии «Братство» Дмитрий Корчинский. До этого — с середины девяностых, о батьке можно было узнать только из напоминалки на Гуляйпольском горсовете: «В цьому будинку перебував у 1918—1921 роках війсковий та громадсько-політичний діяч Нестор Иванович Махно». Да в Гуляйпольском районном краеведческом музее бюст батьки имелся — прямо на входе.

Нынче памятных досок в честь батьки с десяток, пожалуй, наберется.

Ну а когда подоспел 120-летний юбилей батьки, 8 ноября 2008 года в Гуляйполе открыли первый в Украине памятник атаману. Мятежный Нестор тогда как бы вернулся домой [его имя так переводится: «Вернувшийся домой»].

Не совсем домой, правда, возвратился он — во дворе дома старшего брата Карпа присел на скамейку, укрытую теплым кожухом и, опершись на саблю, задумался.

Мне в какой-то момент тогда показалось, что, вздохнув всей грудью, батька поднимется со скамейки и решительно зашагает прочь. Собирать земляков на совет, чтобы вместе с ними решить, в какой Украине им жить: народной или чиновничье-бюрократической, которая только на словам печется о благе народа.

Батька не встал со скамейки. Только, может, маузер ближе придвинул к себе, продолжая немигающим взглядом всматриваться в каждого подходящего к нему.

Менее чем через год — 24 августа 2009 года, в рамках фестиваля «День независимости вместе с Махно», в Гуляйполе [по инициативе и при поддержке тогдашнего министра внутренних дел Юрия Луценко] появился еще один памятник батьке, ставший… точной копией того, который установили во дворе Карпа Махно.

Лично у меня нет претензий к самому памятнику. И к месту, где он установлен — в центре города, возле Дома культуры. Мне не нравится, КАК усадили батьку на скамейку, укутанную теплым кожухом — спиной к Гуляйполю. «По батьке, — шутят гуляйпольцы, — можно понять, каким местом власть повернута к своему народу».

Точнее не скажешь!

«Будете его разворачивать к людям?» — поинтересовался я как-то — году, наверное, в 2016-м, у гуляйпольских махновцев.

«Настало время. Пора разворачивать».

Как я узнал, тогда в Гуляйполе — впервые за 24 года независимости Украины, большинством в горсовете были представители патриотических сил.

Посмотрим, как они с батькой обойдутся.

25 июля 2009 года памятник Нестору Махно торжественно открыли в Никополе. День для открытия выбран был специально: ровно 75 лет назад Нестор Иванович умер в эмиграции в Париже [Никополь для махновцев был своеобразной крепостью, задержавшей наступление армии Деникина].

Махно в Никополе — на фоне скачущей лошади. В папахе, всматривающийся вдаль с серьезным и спокойным выражением лица.

По случаю 125-й годовщины со дня рождения Нестора Ивановича в Украине появились сразу два его памятника: в Старобельске и в Запорожье.

В луганском Старобельске, где батька заключил с большевиками, предавшими его вскоре, договор, атаман из Гуляйполя изображен на балконе дома — произносящим речь.

А запорожцы батьку… в тюрьму законопатили — музей такой — при госуправлении пенитенциарной службы, открылся.

Дважды судимого, срывавшего шапки с народа Януковича, получается, пенитенциарии бравые [тюремщики, если по-простому] не рискнули в музейную камеру определить, а народного героя батьку Махно, за которого, по сути, сегодня некому заступиться, упрятали туда.

Прости их, батька, ибо, как говаривал в таких случаях Иисус, не ведают, что творят.

Если же детальнее рассказать, как с тюрьмой дело случилось, придется обратиться к недалекой истории.

29 ноября 2013 года на официальном сайте управления Госпенитенциарной службы Украины в Запорожской области однажды появилась следующая новость, которую я приведу дословно:

«Сегодня в управлении Государственной пенитенциарной службы Украины в Запорожской области был торжественно открыт музей Государственной уголовно-исполнительной службы. На церемонии открытия присутствовали сотрудники управления, ветераны и представители всеукраинских и региональных СМИ.

Красную ленту [!] перерезал начальник управления генерал-майор внутренней службы Александр Крикушенко, а отец Александр освятил музея.

«Сегодня мы открываем народный [!!] музей. Народный тем, что в него сможет попасть каждый желающий, — отметил Александр Георгиевич. — Уже подготовлены все соответствующие документы, для того чтобы ввести его в городской реестр музеев».

Экспонаты, представленные в музее, отражают историю пенитенциарной службы от дореволюционных времен до наших дней. Тюремная система за все время своего существования претерпела множество преобразований, раз за разом выстраивая новые принципы работы, при этом менялись условия содержания заключенных, создавались новые модели деятельности системы. Так, в 18 веке приобрели популярность колодки — деревянная конструкция с отверстиями для рук и ног. Заключенные заковывались в колодки на время сна. Это была деревянная конструкция в несколько метров длиной, к которой были прикованы около 10 заключенных.

В Александровске [как именовалось Запорожье до 1921 года] настоящая тюрьма появилась только в 1806 году, с получением городом статуса уездного города. В 1906 году Нестор Махно содержался в Александровской тюрьме. А в 1919 году она вместе с Бердянской уездной тюрьмой была взорвана повстанческой армией, возглавляемой Нестором Ивановичем.

В настоящее время об Александровской тюрьме известно не много. Историки утверждают, что в начале под уездную тюрьму арендовали большой каменный погреб. Именно такую камеру воссоздали местные мастера в помещении музея управления, поместив туда точный макет Нестора Махно [!!]. Такой замысел был приурочен к 125-й годовщине со дня рождения [!!!] нашего славного земляка».

Честно говоря, мне не хочется всерьез обсуждать эту «новость». Настолько она кажется мне абсурдной. Верхом же абсурда можно считать странный ЗАМЫСЕЛ сотрудников управления Госпенитенциарной службы, решивших в честь 125-й годовщины со дня рождения батьки Махно… вновь засадить его в тюрьму.

Пусть даже в виде точного макета.

2017

[Фото из открытых Интернет-источников].

Автор в гостях у батьки. Гуляйполе, краеведческий музей, 2008 год [фото Сергея Томко]

Мемориальная доска на мэрии Гуляйполя

Батька Махно во дворе дома брата Карпа — первый памятник вождю крестьянской революции

Мемориальная доска в Днепре [отель «Астория»]

Мемориальная доска в Мелитополе

Мемориальная доска возле дуба Смерти в Дибровском лесу

Батька Махно в ресторане [Сичеславская область]

Батька Махно выступает перед махновцами с балкона дома [памятник в Старобельске]

Махно снова в тюрьме

Юрий Луценко и батька Махно, август 2009 года, Гуляйполе

Автор загадывает желание у памятника Нестору Махно в Никополе [фото Сергея Томко]

Памятник махновской тачанке [Гуляйпольский краеведческий музей]

Монета в честь батьки Махно

Могила Нестора Махно на кладбище Пер-Лашез, Париж

*

В тему

Неизвестное фото батьки Махно

Мелитопольский краевед Валерий Маралкин отыскал фотографию Нестора Махно, сделанную в Мелитополе, предположительно, в 1920 году. На фото — компания из троих мужчин, двое из которых сидят. Тот, что справа — Нестор Иванович. Кто вместе с ним сфотографирован, еще предстоит выяснить.

Одно понятно: батька снялся, как тогда говорили, на карточку отнюдь не со случайными людьми.

Махно в Мелитополе — сидит справа [фото из архива Валерия Маралкина]






«Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики