Коллонтай (fb2)

- Коллонтай (а.с. ЖЗЛ ) (и.с. Жизнь замечательных людей-1449) 3.12 Мб, 594с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Леонид Михайлович Млечин

Настройки текста:



Леонид Млечин
КОЛЛОНТАЙ

*

© Млечин Л. М., 2013

© Издательство АО «Молодая гвардия»,

художественное оформление, 2013

ОТ АВТОРА

Жизнь Александры Михайловны Коллонтай могла бы стать сюжетом для телевизионного сериала — увлекательного, авантюрного, со множеством интереснейших, в том числе любовных, линий. Чего стоит только история ее расставания со вторым мужем, Павлом Дыбенко, балтийским матросом, который при советской власти стал военно-морским министром!

Александра Михайловна не была ханжой. Влюбляясь, расставалась с прежним избранником. Но не привыкла к чужим изменам. Когда ей стало известно, что Павел Дыбенко завел роман на стороне, твердо решила порвать с ним. Слишком высоко себя ценила, чтобы быть второй…

После мучительного объяснения с женой и ее слов «Между нами всё кончено» Дыбенко выстрелил из револьвера себе в грудь. Он чудом остался жив — «орден Красного Знамени отклонил пулю, и она прошла мимо сердца».

Александра Михайловна всегда была такой, какой ей хотелось быть. Именно поэтому она добилась столь многого в жизни: первая женщина-министр и первая женщина-посол в истории России.

Она еще и совершила свою собственную революцию — в семейных отношениях. Использовала свой министерский пост для того, чтобы дать женщинам свободу. Заставила мужчин — коллег по правительству — согласиться с ней. И своим примером неустанно доказывала, что женщина должна и может добиться равенства с мужчинами — в карьере, в браке, в постели.

Дочь царского генерала-аристократа, свободно владевшая многими языками, Александра Коллонтай оказалась незаменимой в сложнейшей дипломатии военного времени. Она была своей для европейских политиков и потому легко устанавливала доверительные отношения, которые только и позволяли найти выход из ситуаций, казавшихся безнадежными. Она участвовала в самых тайных переговорах времен Второй мировой, когда записи не велись и разговоры проходили один на один, так что и теперь мы не можем сказать, все ли секреты той эпохи нам открыты…

Сейчас даже трудно представить себе, какой фантастической популярностью она пользовалась в революционные годы. Она властвовала над огромными залами, где собирались ее послушать, и завоевывала сердца понравившихся ей мужчин.

«Рвалась всегда куда-то в будущее, не успокаивалась ни в работе, ни в любви. Всё-то мне мало было, — записала Коллонтай в дневнике. — Оглядываюсь: всегда-то я шагала через препятствия. Смолоду была «мятежная». Никогда не останавливалась перед тем, как на это посмотрят «другие», что скажут. Не боялась ни горя, ни трудностей. И опасности не пугали. Захочу — добьюсь. И достигала. Была холеная девочка в благополучной семье. Могла прожить, как другие. Так нет же, смолоду, с детства рвалась куда-то, искала чего-то нового, другого, не того благополучия, как у сестер. И ненавидела «несправедливость». Не успокаивалась ни в работе, ни в любви…»

В личной жизни она желала абсолютной свободы и добилась этого. Что касается всего остального…

В роли посла она была сторонником политики, которую немцы называют «Real politik». Это чисто прагматическая линия, исключающая всякое морализаторство и прекраснодушие; исходить надо из реально существующей расстановки сил и ставить перед собой только достижимые результаты.

Ее политическая карьера представляет собой серию радикальных перевоплощений — процесс, который друзья называют ростом политика, а противники — циничным приспособленчеством.

Была ли она циником? Нет. Цинизм — не следствие разочарования. Цинизм — это презрение к нравственным нормам, присущее тем, кто не способен на что-либо надеяться, а потому не способен даже на разочарование. Она всегда трезво оценивала происходящее и видела, как быстро меняется окружающий ее мир. В молодые годы боролась за свои идеалы. В зрелые — за благополучную жизнь, свою и своей семьи.

Она сделала всё возможное, чтобы остаться в истории. Не только потому, что была крупной политической фигурой в самую драматическую для России эпоху — она сама создавала реальность, она принадлежала к тем немногим, кто творит историю. Рядом с ней были деятели не меньшего калибра, но они ушли в небытие, оставшись упоминанием в учебнике истории… Коллонтай позаботилась о себе. Всю свою жизнь она вела дневник и писала подробнейшие письма подругам и тем самым собственноручно — до мельчайших деталей! — запечатлела свою политическую и интимную жизнь.

Вопрос, конечно, в том, в какой степени мемуарист искренен и точен. Но это уже наша задача — понять ее и оценить по достоинству.

«К прошлому — нет тропы, — писала Коллонтай одной из своих ближайших подруг. — Надо идти, идти, идти вперед, до дня, когда впереди уже не будет ничего, кроме небытия. След прошлого заметается помелом событий. Есть память о нем. Как о сне. Было ли всё это? Пережито ли? Или вычитала в книге? Фантазия или быль? Всё одно — сейчас это дымка воспоминаний, и всё. И люди, милые люди, уже стали другими. Другие заботы. Другие задачи. Жизнь была редко к кому милосердна».

Судьба к Коллонтай была милосердна. Она жила долго и счастливо, избежав жестоких испытаний, выпавших на долю ее друзей и любимых.

Глава первая СВЕТЛАЯ РЕВОЛЮЦИОННАЯ ЮНОСТЬ

Александра Михайловна родилась в дворянской (и преуспевающей) семье 19 марта (1 апреля по новому стилю) 1572 года в принадлежавшем ее родителям трехэтажном особняке на Средне-Подьяческой улице в Санкт-Петербурге. Она была младшим ребенком в семье инспектора Николаевского кавалерийского училища полковника Генерального штаба Михаила Алексеевича Домонтовича. Через три года после ее рождения отца произвели в генерал-майоры.

Михаил Домонтович участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, потом был членом Военно-ученого комитета. Генерал Домонтович стал одним из председателей Военно-исторической комиссии Главного управления Генерального штаба. Под его редакцией были подготовлены первый и второй выпуски «Особого прибавления к Описанию Русско-турецкой войны 1877—78 гг. на Балканском полуострове». Это был серьезный анализ боевых действий, в котором без скидок на высокое положение военачальников критиковались и приказы Верховного командования армии, и качество и ведение войсковой разведки. Естественно, такой строгий подход многих обидел.

«После окончания Русско-турецкой войны, — вспоминал генерал-лейтенант царской армии Александр Сергеевич Лукомский, — написать ее историю было поручено небольшой комиссии под председательством генерала Домонтовича.

Составленный и представленный на просмотр старших чинов нашей армии первый том вызвал массу возражений. Указывалось, что многие факты переданы или освещены неверно, что по отношению к еще живым участникам войны допущена совершенно невозможная критика, подрывающая авторитет многих лиц, занимающих крупные посты в армии; что вообще действия высшего командного состава армии и центральных управлений военного министерства представлены в крайне неприглядном, а во многом и неверном освещении; что, наконец, этот труд является не историей, по существу, блестяще проведенной кампании, а самооплевыванием…»

Армейская верхушка всегда сопротивляется нелицеприятным оценкам. Никто не любит критики. Однако же здравый разбор, выявление причин неудач и провалов жизненно необходимы, когда речь идет о вооруженных силах: здесь за провалы платят человеческими жизнями. Генерал Домонтович понимал, что такая позиция ему друзей не прибавит и карьере не поможет, но проявил характер. Эти твердость и воля в отстаивании принципов передались и его дочери.

«Начались нападки на генерала Домонтовича, — продолжал Лукомский. — Последний представил военному министру обширный доклад, в котором давал объяснения на нападки и доказывал, что он и его комиссия должны дать правду, а не писать превратную самовосхваляющую историю, стараясь не обидеть участников войны. В конце концов всё это дошло до государя Александра III. Государь признал, что труд генерала Домонтовича в том виде, как он был составлен, не может быть пущен в общее пользование.

Его Величество приказал историю Русско-турецкой войны написать заново, положив в основание, что труд должен заключать только правду, но избегать неуместной и резкой критики. Работа генерала Домонтовича света не увидела, и описание войны было поручено комиссии под председательством другого лица. Новое описание войны, по отзывам многих, грешило другим: было официально-казенное, без всяких серьезных выводов и представляло мало интереса…»

Генерал Лукомский быт не совсем прав. Первый, появившийся в 1899 году, и второй, вышедший годом позже, выпуски «Особого прибавления к Описанию Русско-турецкой войны 1877—78 гг. на Балканском полуострове» под редакцией генерала Домонтовича всё-таки были напечатаны в военной типографии. Но тиражом всего 100 экземпляров. На обе работы поставили ограничительный гриф «Не подлежит разглашению». Хранились эти экземпляры в секретной части, так что познакомились с плодами его труда немногие офицеры. Едва ли такое нежелание извлекать уроки из собственных ошибок пошло на пользу армии. Эта традиция, увы, закрепилась в отечественных вооруженных силах.

Но семья Михаилом Алексеевичем гордилась — здесь ценилась независимость в суждениях и поведении.

Тихая семейная жизнь не для нее

Александра Коллонтай появилась на свет вследствие невероятно романтической истории. Ее родителей связывала страстная любовь. Но им пришлось пройти через немалые испытания прежде, чем их судьбы соединились. Для ее матери, Александры Алексеевны Масалиной, это был второй брак, причем первого она не желала.

«Мой отец, — рассказывала Коллонтай, — впервые встретил мою мать в Итальянской опере. Но моя мать была внучкой финского крестьянина. Мой дедушка был гордый человек и не позволял, чтобы легкомысленные гвардейские офицеры ухаживали за его красивыми дочерями. Он нашел для моей матери другого мужа. Только через несколько лет мои родители снова встретились на балу. Они с первого взгляда страстно влюбились друг в друга, и мама настояла на разводе, что в то время было крайне трудным делом».

Александра Алексеевна родила уже троих детей и все-таки ушла к Михаилу Домонтовичу. Для него, дворянина, женитьба на финской крестьянке была мезальянсом, но он доказал, что любовь важнее. Для дочери крестьянское происхождение матери значения не имело: статус в царской России определялся положением отца.

Между прочим, первый муж Александры Алексеевны — польский военный инженер Константин Мравинский — был обвинен в соучастии в покушении на императора Александра II и осужден. Мравинский занимался строительством водопроводов и систем канализации. Жандармы считали, что революционная организация «Народная воля» поручила ему исследовать канализацию, куда собирались заложить взрывчатку. Впоследствии выяснилось, что обвинение было ложным.

Александра Алексеевна пыталась помочь Константину Мравинскому: попросила второго мужа — генерала Домонтовича — использовать свои связи. Мравинский отделался лишением имущества и ссылкой в Сибирь. А генерал Домонтович подвергся остракизму среди сослуживцев, не простивших ему сочувствия к народовольцу. Юная Александра Коллонтай была потрясена этой историей, покушавшиеся на императора приобрели в ее глазах героический облик.

От первого брака у Александры Алексеевны было трое детей — сын Александр Мравинский и дочери Адель и Евгения.

Евгения Константиновна Мравинская (Мравина) стала примадонной Мариинского театра, среди ее поклонников был и наследник престола, будущий император Николай II. Александра Коллонтай восхищалась ее шармом, музыкальностью и чарующим тембром голоса.

«Вскоре Женя вышла замуж, — рассказывала Коллонтай. — Не столько по любви, сколько чтобы оградить себя от назойливых поклонников. Муж ее был гвардейский офицер, но начальство предложило ему покинуть полк. Гвардейский офицер не мог быть женат на актрисе».

Этим гвардейским офицером был Людвиг Лаврентьевич Корибут-Дашкевич. Ради жены он пожертвовал военной карьерой и стал преподавать в Николаевском кавалерийском училище.

Евгения пела ведущие партии, но в 1900 году ушла из театра, а в 1906 году вообще прекратила концертную деятельность. Она серьезно болела. Лечилась в Германии в ту пору, когда там, в эмиграции, находилась бежавшая из России революционерка Александра Коллонтай…

Сын Александра Мравинского Евгений станет известным дирижером. Осенью 1932 года Коллонтай окажется в Ленинграде, и хозяин города Сергей Миронович Киров пригласит ее в свою ложу на балет, а дирижировать оркестром будет Евгений Мравинский…

У Александры Коллонтай было счастливое детство. Наверное, это в немалой степени сформировало ее цельную личность. В отличие от многих людей, с которыми сведет ее судьба, она была человеком, уверенным в себе, лишенным зависти, без комплексов и обиды на окружающих.

«Как младшая в семье, — писала Коллонтай в автобиографии, — и притом единственная дочь отца (мать моя была замужем вторично), я была окружена особой заботой всей нашей многочисленной семьи с ее патриархальными нравами».

— Не знаю, право, что из Шуры выйдет? — огорчалась мама. — Ни к чему ее не приучишь. К хозяйству нет терпения, шить и вышивать не любит, даже в куклы не умеет играть. Шура не капризная, но в ней сидит двойное упрямство — чухонское да хохлацкое. Сколько раз я ей запрещала рыться в книгах у дедушки в кабинете. Чуть недосмотришь — она там.

Шурочка много читала и мечтала стать писательницей. Она была чувствительным ребенком, склонным к состраданию и жалости. В ней жили врожденное чувство справедливости и протест против социального неравенства. Но это не мешало ей наслаждаться жизнью.

«За роялем тапер уже выстукивает веселую польку, — вспоминала она счастливую юность. — Наскоро приседаю перед хозяйкой дома и уже несусь по паркету с первым подхватившим меня кавалером.

— Ужинать, дети, ужинать! — прерывает танцы голос хозяйки.

В столовой бутерброды с толстыми ломтями холодного ростбифа, с жирной грудкой рябчика, пахнувшего кедровыми орешками. Бланманже и кремы в виде башен на шоколадном пьедестале, стаканы холодного клюквенного морса, приятно кисленького, или миндальный напиток — оршад. К мороженому рюмка приторно-сладкого вина «Мускат-Люнель». Лихие звуки мазурки призывают снова в танцевальный зал…»

Всего этого сказочного благополучия Александру Михайловну лишит большевистская власть, установившаяся в том числе и ее усилиями. Но она не станет переживать и сожалеть об утраченном. Тем более что верно принятое решение позволит ей избежать всех тягот советской жизни, которые падут на долю других — ее друзей, ближайших подруг и любимых мужчин. Самые трудные годы она проведет за границей…

Александра Домонтович отличалась сильным характером, целеустремленностью и хотела учиться. Родители дали ей домашнее образование. Как и полагалось генеральской дочке, у нее были няня, гувернантка, приходящие учителя. В 16 лет Шурочка сдала экстерном экзамен на аттестат зрелости и получила право преподавать. Но родители ждали от нее не трудовой деятельности, а замужества и внуков. И тут у них возник первый конфликт с любимой дочерью.

Сама мысль о браке не по любви, а по расчету возмущала юную Шурочку. Ее представления о жизни были весьма наивными: «Любить? Что значит любить? Вот Мими любит дядю Леню, а выходит за Васю. Замужество? После истории с Мими я гоню всякую мысль о замужестве. Гадостно… Сестры спят в одной комнате с мужьями, а папа с мамой в одной постели. Мучительно стыдно за них, и особенно обидно за маму и папу. Если я выйду замуж, буду жить с мужем в разных комнатах».

Ее крестным отцом был генерал от инфантерии Михаил Иванович Драгомиров, крупный военачальник и военный теоретик. Сын генерала Драгомирова Иван, безнадежно влюбленный в очаровательную Шурочку, пустил себе пулю в лоб. Он стал первым в длинном ряду мужчин, которые буквально сходили с ума от любви к Александре Михайловне. Причем она продолжала покорять сердца молодых мужчин и в далеко не юном возрасте…

Она отказывала всем, кто просил ее руки. Влюбилась в своего троюродного брата Владимира Людвиговича Коллонтая, с которым познакомилась в Тифлисе, куда ездила с отцом. Роман, возможно, не выдержал бы испытания разделявшим их огромным расстоянием. Но Коллонтай приехал в Санкт-Петербург и поступил в Военно-инженерную академию: «Два года я боролась с родителями, чтобы получить их согласие на брак с красивым и веселым Коллонтаем. Он необыкновенно хорошо танцевал мазурку и умел веселить и смешить нас в течение целого вечера».

Конечно, умение хорошо танцевать и смешить девушек — немалое достоинство, но, видимо, всё-таки не главное в семейной жизни. Однажды она призналась, что вышла замуж «в виде акта протеста против воли родителей». Они в конце концов сдались и благословили этот союз. В 1893 году Александра и Владимир обвенчались. В 1894 году у них родился сын Михаил. Шурочка его обожала, придумывала ему множество ласковых имен — Мишука, Мимулек, Михенька… Других детей у нее не будет.

Владимир Коллонтай со временем дослужился до генерала. Он бесконечно любил жену, но Александра не питала к нему столь же сильных чувств. Да она и не желала быть просто женой, которая сидит дома и ждет, когда муж придет со службы: «Хозяйство меня совсем не интересовало, а за сыном могла очень хорошо присматривать няня».

Ей вообще хотелось свободы, ведь ее жизнь еще только начиналась. Александру Коллонтай тянуло к ярким личностям. Отношения с мужем показались слишком пресными: «К Владимиру Людвиговичу оставалась девичья влюбленность. Но мужем он не был и никогда не стал для меня. Тогда женщина во мне еще не была разбужена. Наши супружеские отношения я называла «воинской повинностью».

У нее завязался первый роман на стороне, и они с мужем разошлись. Но его фамилию она носила до конца жизни. Развод они долго не оформляли — пока Владимир Людвигович не захотел вновь жениться. Он ушел из жизни рано, в 1917 году, столь важном в судьбе его первой жены. Александра Михайловна впоследствии позаботилась о его вдове и взяла ее под свое крыло. Вторая жена Владимира Коллонтая Мария Ипатьевна в 1923–1926 годах работала в полпредстве в Норвегии секретарем-машинисткой и вышла замуж за норвежца Лейфа Юль-Андерсена. Удивительный случай: Александре Михайловне очень нравилась вторая жена ее бывшего мужа, она высоко ценила ее душевность…

Несамостоятельность женщины рождала в Коллонтай протест. Уж если ей не просто, то каково же приходится женщинам, которые вынуждены сами зарабатывать на жизнь? Александра Михайловна заинтересовалась тяжелым положением работниц. Размышления о том, как облегчить их участь, заставили ее обратиться к марксистской литературе. Летом 1896 года она собирала деньги в помощь участникам стачки текстильщиков в Петербурге.

«Женщины и их судьба, — писала Александра Михайловна, — занимали меня всю жизнь, и их-то участь толкнула меня к социализму».

В августе 1898 года, оставив сына (он воспитывался отцом), она отправилась в Швейцарию — за границей женщине легче было получить высшее образование. Поступила в Цюрихский университет на факультет экономики и статистики. В том же году появилась ее первая работа — «Основы воспитания по взглядам Добролюбова».

На следующий год Александра Коллонтай летом поехала в Англию изучать рабочее движение. Осенью вернулась. В 1901 году вновь отправилась за границу. Там она познакомилась с видными социал-демократами — Георгием Валентиновичем Плехановым, Карлом Каутским и Розой Люксембург. После смерти отца в 1902 году Александре Михайловне осталось имение в Черниговской губернии, что избавляло ее от забот о хлебе насущном. В отличие от других революционерок она придавала значение своей внешности, красиво и модно одевалась.

Оставаться за границей Александра Михайловна не собиралась. Бурный темперамент требовал действий. Она вернулась в Россию, чтобы бороться, во-первых, за равноправие женщин и, во-вторых, за предоставление Финляндии независимости. Она любила финнов и Финляндию. В юности обожала жить у деда по матери Александра Масалина — в его имении Куусаа под Муолаа (Куусанхови, теперь это село Климово под Выборгом). Коллежский советник сделал состояние, торгуя лесом, в Куусаа он построил красивое двухэтажное здание.

В дедовском доме была замечательная библиотека, и она очень пригодилась юной Коллонтай.

Финляндия стала частью империи в результате успешной для России войны со Швецией в 1808–1809 годах. Император Александр I объявил себя великим князем Финляндским. Великое финляндское княжество имело собственный сейм, без согласия которого император не мог принимать или отменять законы. Финляндия (как и Польша) имела собственного статс-секретаря, обладавшего правом непосредственно докладывать императору. Стараниями видного государственного деятеля-реформатора Михаила Михайловича Сперанского при дворе согласились с тем, что Финляндия — не такая же губерния, как все остальные части империи, а отдельное государство, особенности которого следует учитывать и уважать.

Николай I не позволил своим чиновникам сократить привилегии, предоставленные финнам:

— Оставьте финнов в покое. Это единственная провинция моей державы, которая за всё время моего правления не причинила мне ни минуты беспокойства или неудовольствия.

Так что лишь один народ в многонациональной Российской империи имел реальную автономию — это финны, отмечал академик Юрий Александрович Поляков (см.: Вопросы истории. 2008. № 8). И они, как могли, отстаивали свои права. Когда очередной генерал-губернатор распорядился принимать на службу только владеющих русским языком, финны, изучающие русский, отказались посещать занятия.

Правда, в конце XIX века права автономии стали постепенно урезаться, поскольку Александр II считал финляндскую автономию инородным телом. Попытка унифицировать управление финнами привела к тому, что они стали отдаляться от России… Февральский манифест 1899 года наделял императора правом принимать законы без согласия финского сейма. В июне 1900 года появился «Высочайший манифест о введении русского языка в делопроизводство некоторых административных присутственных мест Великого княжества Финляндского».

В 1903 году император Николай II наделил генерал-губернатора Финляндии чрезвычайными полномочиями, в том числе запрещать собрания и распускать общественные организации. Первая русская революция, охватившая и Финляндию, заставила власть пойти на уступки. 20 июня 1906 года Николай II утвердил новую конституцию Финляндии. Финны получили всеобщее равное избирательное право.

Потом власть пыталась кое-что отвоевать назад. Четыре раза распускали неугодный Санкт-Петербургу сейм! Положение Финляндии волновало не только финнов. Свободомыслящие русские люди, и не только социал-демократы, считали своим долгом выступать за права и свободы финнов, полагая, что, если в одной части империи утвердятся эти принципы, их проще будет распространить на всю огромную страну.

«Финляндия поистине демократична. — Эти слова принадлежат замечательному писателю Александру Ивановичу Куприну. — Демократична вовсе не тем, что в ней при выборах в сейм победили социал-демократы, а потому, что ее дети составляют один цельный, здоровый, работящий народ, а не как в России — несколько классов, из которых высший носит на себе самый утонченный цвет европейской полировки, а низший ведет жизнь пещерного человека».

Коллонтай изучала экономику Финляндии, опубликовала несколько солидных научных работ. В журнале «Научное обозрение» (№ 2 за 1902 год) — «Земельный вопрос в Финляндии». В 1903 году в Санкт-Петербурге вышла ее книга «Жизнь финляндских рабочих», через три года еще одна — «Финляндия и социализм. Сборник статей, не появившихся в печати в России». Ее работами заинтересовался один из руководителей социал-демократов Владимир Ильич Ульянов, печатавшийся под псевдонимом Н. Ленин.

Девятого января 1905 года Александра Михайловна вместе с толпой демонстрантов отправилась к Зимнему дворцу. Забастовка столичных фабрично-заводских рабочих не удалась, и возникла идея подать императору петицию с изложением нужд рабочих. Помимо экономических требований были и политические, в том числе созыв Учредительного собрания. Люди, рискнувшие просить царя о милости, шли с крестами и хоругвями. Конечно, как в любой массовой демонстрации, нашлись желающие прорваться через оцепление. В результате поступил приказ открыть огонь. Солдаты стреляли в безоружных людей…

Кровавое воскресенье у многих разрушило монархические идеалы. Александру Коллонтай пролившаяся на ее глазах кровь заставила занять более радикальные позиции в социал-демократическом движении. Во время первой русской революции она писала антиправительственные листовки, участвовала в митингах. В 1907 году она создала в Петербурге организацию работниц и обнаружила, что товарищи-марксисты женским вопросом не интересуются. В социал-демократических организациях женщины составляли абсолютное меньшинство.

«Я поняла, как мало заботилась наша партия о судьбе русских работниц, как незначителен ее интерес к женскому освободительному движению… Откуда же берется это непростительное равнодушие идеологов прогрессивной социальной группы к одной из существенных задач данного класса? Как объяснить себе то лицемерное отнесение «сексуальной проблемы» к числу «дел семейных», на которых нет надобности затрачивать коллективных сил и внимания?»

Активность Коллонтай возымела действие. Социал-демократы осознали, что нуждаются и в поддержке женщин, которые только казались политически пассивными. В сентябре 1908 года Коллонтай отправила Максиму Горькому рукопись книги «Женское движение и классовая борьба» в надежде, что он ее издаст: «Необходимо, чтобы социал-демократия, ввиду нового выступления феминистов, формулировала свое отношение к женскому буржуазному движению и отмежевалась и у нас — в России — от буржуазного феминизма. Эту задачу и преследует моя работа, которая является первой попыткой самостоятельной разработки женского движения на русском языке…»

Марксисты исходили из того, что женские проблемы порождены социальным неравенством. Частная собственность лишает женщину средств к существованию и заставляет продавать себя — в роли жены, содержанки или проститутки. Полагали, что уничтожение классового общества само собой изменит и роль женщины, избавит ее от эксплуатации.

Александра Михайловна сознавала, что ситуация сложнее. С одной стороны, она твердо стояла на марксистских позициях. «Мир женщин, как и мир мужской, также разделен на классы. Никакое формальное уравнение женщины в правах с мужчиной, ни политическое, ни профессионально-трудовое, не спасет женщину от социального и экономического рабства». В этом и состояло ее противостояние с феминистками: она считала принципиально невозможным облегчение женской доли без социалистической революции. А с другой стороны, видела: положение женщин не изменится, пока они не получат те же права, что и мужчины, и пока мужчины не признают это равенство.

Феминистское движение ставило целью полное и всестороннее равноправие женщины. «Мужчина, — писала Мария Ивановна Покровская, издательница дореволюционного «Женского вестника», — пользуясь своим господством, стремится устроить всё по-новому, руководствуясь своим представлением об общем благе, представлением часто эгоистичным и односторонним… Женщины, желая облегчить свою участь, ведут борьбу с господством мужчин… Женщины должны освободить себя от подчиненности мужчинам».

Феминистки отстаивали (не подвергаемую ныне сомнению!) точку зрения, что женщины ни в чем не уступают мужчинам, но их законодательно подвергают дискриминации, и единственная женская профессия, которая нравится мужчинам, — это проституция: «А у женщин нашлось бы достаточно мужества, храбрости и любви к своему отечеству, чтобы с оружием в руках защитить его независимость и честь».

Коллонтай как партийный публицист сражалась с «буржуазными феминистками», но ныне ее считают крупным теоретиком феминистского движения. Сейчас это очевиднее, чем прежде.

Ее книга вышла к I Всероссийскому женскому съезду, который проходил в Петербурге 10–16 декабря 1908 года. Она намеревалась участвовать в долгожданном съезде и выступать. Но именно в те дни против нее возбудили уголовное дело. В сборнике статей «Финляндия и социализм» обнаружили призыв к вооруженному восстанию. Генеральская дочка попала в поле зрения политической полиции.

В 1898 году в Департаменте полиции был создан особый отдел, который ведал агентурой, засылаемой в подпольные антиправительственные организации, перлюстрацией переписки подозрительных лиц, розыском политических преступников и следил за настроениями в обществе.

Занимались этим губернские и областные жандармские управления. Отдельный корпус жандармов был немногочисленным. К моменту революции — всего тысяча офицеров и десять тысяч унтер-офицеров. Зачисляли в жандармы только потомственных дворян и только православных. В корпус не допускались католики и даже женатые на католичках. Жандармы носили красивую синюю форму и получали содержание минимум вдвое большее, чем строевые офицеры. Особенно видной считалась служба в Петербурге. Ежемесячно департамент приплачивал 25 рублей (в ценах тех лет — немалые деньги), и на Рождество полагались наградные — «на гуся».

В 1866 году — после первых покушений на императора Александра II — при канцелярии петербургского градоначальника появилось отделение по охранению порядка и спокойствия в столице. 1 ноября 1880 года при канцелярии московского обер-полицмейстера образовали секретно-разыскное отделение. В начале XX века такие отделения появились во многих крупных городах. Инициатором их был Сергей Васильевич Зубатов, руководитель московского охранного отделения (полное название — Отделение по охране общественной безопасности и порядка).

Охранное отделение состояло из агентурной части, следственной части, службы наружного наблюдения и канцелярии. При канцелярии заводили архив и алфавитную картотеку, в которую заносились все, кто проходил по делам охранного отделения.

Когда вспыхнула первая русская революция, власть пошла на уступки.

«После манифеста 17 октября 1905 года наше жандармское управление прекратило всякую деятельность, — вспоминал чиновник политической полиции Александр Павлович Мартынов. — Находившиеся в производстве дознания оказались за амнистией ненужными, новых не возникало, хаос был всеобщий. Нашлись офицеры в нашем управлении, которые попросту уничтожили свои дознания. Мы собирались, обсуждали слухи и… ничего не делали!

В начале декабря во главе Министерства внутренних дел стал Петр Николаевич Дурново, маленький сухонький старичок с ясным умом, сильной волей и решимостью вернуть растерявшуюся власть на местах. Сонное царство ожило. Всё заработало, машина пошла в ход. Начались аресты, запрятали вожаков, и всё стало, хотя и понемногу, приходить в норму».

Полиция была занята в основном боевым подпольем, а не ситуацией в обществе. Охранка искала эсеров и анархистов, боевиков с бомбами и револьверами, но не они представляли главную опасность для самодержавия. И лишь группа из нескольких офицеров изучала большевиков, меньшевиков, народных социалистов и рабочее движение. Но Коллонтай взяли на карандаш.

Как она сама писала, «предстоял процесс из-за старой брошюрки и в перспективе — два-три года крепости». Сидеть за решеткой она не хотела, предпочла уйти на нелегальное положение. С середины ноября 1908 года и до отъезда из страны Коллонтай скрывалась в квартире своей ближайшей подруги Щепкиной-Куперник в доме 6 по Виленскому переулку, пока ей делали паспорт.

Татьяна Львовна Щепкина-Куперник — известный переводчик, поэт и прозаик. Они с Коллонтай дружили 45 лет! В Центральном государственном архиве литературы хранится 777 писем, которые Коллонтай ей адресовала. А также 599 писем, отправленных лучшей подруге — журналистке и экономисту Зое Леонидовне Шадурской, и еще 183 письма, адресованные сестре Шадурской — актрисе Вере Леонидовне Юреневой.

У Александры Михайловны был очевидный эпистолярный дар. Она обожала писать письма. К счастью для исследователей, сохранились многие сотни ее посланий. Эпистолярное наследие Коллонтай ценно прежде всего тем, что она была со своими корреспондентами откровенной.

На Всероссийский женский съезд Александра Коллонтай не попала. Вместо нее подготовленную речь прочитала Варвара Ивановна Волкова, работница с Нарвской Заставы. Коллонтай писала ей: «Вы молоды, сильны и лучше вооружены знаниями, чем многие из нашего кружка, вот почему на Вас я полагаю особенные надежды… Конечно, ребенок, служба, всё это берет время… Но не уходите от дела…»

Съезд принял резолюции о необходимости введения законодательства об охране труда женщин и детей, высказался в защиту крестьянок, но отказался одобрить резолюцию с требованием предоставить женщинам всеобщее, равное, прямое и тайное избирательное право.

Александра Коллонтай, опасаясь обвинительного приговора и тюрьмы, покинула Россию в ночь с 13 на 14 декабря 1908 года.

Любимые мужчины

Пограничный контроль существовал и в Российской империи. На границе жандармы просили предъявить паспорт, выдававшийся для заграничных путешествий.

«Фамилии владельцев проверялись по алфавитной регистрации, куда были занесены все лица, разыскиваемые и отмеченные в циркулярах Департамента полиции, — рассказывал генерал Павел Павлович Заварзин, много лет прослуживший в корпусе жандармов. — Когда такие оказывались, они брались тотчас же в незаметное наблюдение филеров. Некоторые же арестовывались…»

Однако улизнуть от жандармов не составляло труда. Хотя бы и с чужими бумагами. «В паспортном деле у нас был большой пробел, — свидетельствовал Заварзин, — на паспорте не требовалась фотография его владельца, что, конечно, весьма облегчало пользование чужими документами».

Александра Коллонтай выбрала Германию, страну, в которой, несмотря на кайзеровский режим, существовало сильное рабочее движение. Поселилась в Грюнвальде, пригороде Берлина, вступила в немецкую социал-демократическую партию, активно участвовала в собраниях столичной парторганизации.

«Сегодня первый вечер моей новой, скитальческой жизни, — писала она из-за границы Щепкиной-Куперник. — Мне хочется именно сегодня написать Вам, моя хорошая, нежная Татьяна Львовна, хоть несколько слов. Вы внесли столько тепла, столько милого внимания в эти последние недели моей кочевой жизни в Петербурге, что как-то невольно ощущаю сегодня, в чужом Берлине, как хорошо мне было в милом уютном Вашем гнездышке на Виленском…»

Коллонтай участвовала в международных конференциях, посвященных женскому движению. Перезнакомилась со всеми известными социал-демократами Европы. Политические симпатии иногда совпадали с личными. Среди ее любовников называют виднейших революционеров того времени. Александра Михайловна посвятила себя движению за равноправие женщин.

Историки пишут о своего рода сексуальной революции, которая происходила в России с конца XIX века. На протяжении веков женщина в обмен на замужество (потому что оно давало ей необходимый в сословном обществе статус) предлагала мужу абсолютную верность и покорность; жена — прежде всего мать и хозяйка. При этом она обязана была хранить супружескую верность. На мужа это правило не распространялось.

Сергей Иванович Франгулов, депутат Четвертой Государственной думы, описывал нравы того времени: «Положение женщины в богатой семье зависело прежде всего от ее характера, но в общем, конечно, женщина была занята семьей, то есть была хозяйкой большого дома, была занята детьми… Большинство знало, что их мужья, разъезжая по разным городам и ярмаркам, пользовались ласками артисток, певичек, посещали кафешантаны и дома терпимости, а также имели связи от случая к случаю, а то и постоянную содержанку.

Тетка моей жены рассказывала сама, что когда она с мужем поехала в Нижний Новгород на ярмарку, ее муж хорошо заработал на ярмарке и, уезжая обратно в Астрахань на пароходе, на радостях к обеду заказал бутылку шампанского. Так она встала из-за стола и заявила мужу:

— Я тебе не шансонетка, чтобы ты меня шампанским при людях поил.

И она ушла в каюту, отказавшись от обеда. Вот как высоко она себя ценила, не желая в чем-либо походить на женщин, которых ее муж поил шампанским.

Большинство богатых купцов в возрасте содержали на стороне какую-нибудь бедную девушку или вдову. Они покупали или строили им домишко где-нибудь на окраине города и, обеспечив их всем, приезжали к этим содержанкам, когда им заблагорассудится, требуя от них верность, купленную за деньги».

Бесправное положение женщины было особенно заметно в крестьянских семьях. Жен били, но суды, как правило, отказывали им в защите и разводе. Избить жену не считалось чем-то предосудительным.

С начала XX века крестьяне устремились в города. Городская жизнь была комфортнее деревенской. Вместе с мужьями (или самостоятельно) перебирались и женщины. Они находили там работу — становились горничными, кухарками, прачками. Это вело к разрушению семей.

Консервативные силы пытались насильственно удержать женщин в деревне. Собравшийся в ноябре 1911 года Всероссийский съезд Союза русского народа потребовал «ограничить выдачу паспортов женщинам деревенским без согласия мужей и отцов… ввиду бегства жен и дочерей в города, отчего терпит ущерб крестьянское хозяйство, а женское население развращается».

Но жизнь стремительно менялась. Женщина, прежде находившая под властью мужа, жаждала личного счастья, для этого ей нужна была свобода в интимных отношениях. Отныне уже не только мужчины, но и женщины разрушали институт брака. Тайные адюльтеры случались всегда, но теперь женщины открыто уходили от мужей и начинали новую, самостоятельную жизнь.

Существовали только четыре причины для развода, который давал духовный суд (см. работу Елены Владимировны Беляковой в книге «Женщины в православии». М., 2011).

Первая. Доказанное прелюбодеяние одного из супругов или неспособность к брачному сожитию.

Вторая. Судебный приговор с лишением всех прав состояния.

Третья. Безвестное отсутствие одного из супругов.

Четвертая. Обоюдное согласие супругов принять монашество (если нет малолетних детей).

В судебном процессе требовались: показания свидетелей (двух или трех), письма, доказывающие супружескую измену, документы, свидетельствующие о наличии внебрачных детей. Но откуда же взяться свидетелям в таких деликатных делах? Кто свечку держал?

В знаменитом романе Льва Толстого адвокат объясняет ситуацию оскорбленному изменой жены Алексею Александровичу Каренину: «Дела этого рода решаются, как вам известно, духовным ведомством; отцы же протопопы в делах этого рода большие охотники до мельчайших подробностей… Улики должны быть предоставлены прямым путем, то есть свидетелями».

И что же происходило? Привлекались мнимые свидетели, которые не моргнув глазом описывали то, чего в глаза не видели:

«Актеры — два свидетеля, которые должны разыгрывать сцену перед консисторским трибуналом. Текст роли для обоих почти буквально один. Вот этот почти постоянный текст, извлеченный из многих дел синодального архива: «Я с моим товарищем зашел к г. N, с которым имел дела. Прислуги не было, и мы прошли в залу… На диване… и т. д.» Дальнейшая роль неудобна для передачи».

Все знали, что это лжесвидетели, но до 1917 года ничего не менялось. С конца XIX века число разводов неуклонно росло, однако многие пары, желавшие разойтись, всё равно не могли этого сделать. Косвенный признак — число незаконнорожденных детей. Каждый третий младенец в Санкт-Петербурге появлялся на свет вне брака.

Один из опытных юристов, А. Д. Способин в своей книге «О разводе в России» перечислял пагубные последствия невозможности развестись: «Уменьшение количества законных браков и увеличение числа незаконных связей, увеличение количества незаконных рождений, детоубийств, супругоубийств, медленное развращение всего общества, видящего и привыкающего к разврату, супружеской неверности, нравственному оскудению и искажению нравственных идеалов…

Риск огромный вступать в брак, сделать этот неисправимый и бесповоротный шаг; масса народа рисковать не хочет, прибегая к связям незаконным, где возможно найти почти всё содержание брака без большинства его темных сторон».

Больше половины мужчин и женщин в крупных российских городах не спешили связать себя брачными узами. Зато росло количество абортов и брошенных детей. В столице каждая пятая беременность заканчивалась абортом.

Первые российские феминистки возмущенно писали: «Мужчина, пользуясь своим господством, стремится устроить всё по-своему Женщины, желая облегчить свою участь, ведут борьбу с господством мужчин. Эта постоянная борьба между полами исчезнет, когда исчезнет подчиненность женщин. Сами женщины должны стремиться освободить себя от подчиненности мужчинам и добиваться равноправности. Раскрепощение женщины должно и может совершиться только ее собственными силами — ее натиском».

Женщины требовали уравнения их в правах с мужчинами и, видя, что добиться этого невозможно, присоединялись к освободительному, революционному движению.

«Женщинам, — писала видный деятель Коминтерна Анжелика Балабанова, — приходилось бороться почти с непреодолимыми препятствиями, чтобы добиться возможностей, которые мужчины того времени получали как нечто само собой разумеющееся. Чтобы добиться интеллектуального признания, в то время женщине требовались подлинная жажда знаний, много упорства и железная воля».

В январе — марте 1909 года Коллонтай написала несколько статей на эти волновавшие ее темы: «Об организации работниц в России», «Женщина-работница на первом феминистском конгрессе в России», «Классовые и общенациональные задачи женского движения». В том же году появилась ее работа «Социальные основы женского вопроса», высоко оцененная специалистами.

Много времени и сил отняла книга «Общество и материнство. Государственное страхование материнства». Она вышла в Петрограде в 1916 году и по справедливости считается самым значительным трудом Коллонтай. Шестисотстраничный фолиант — результат глубокого исследования, за которое она взялась в 1913 году, когда социал-демократическая фракция Государственной думы попросила ее подготовить раздел о страховании материнства в законопроекте о страховании рабочих.

«Среди многочисленных проблем, выдвинутых современной действительностью, — писала Коллонтай, — едва ли найдется вопрос большей важности для человечества, большей жгучести и настоятельности, чем рожденная крупнокапиталистической системой хозяйства проблема материнства.

Вопрос об охране и обеспечении материнства и раннего детства встает перед социал-политиками, неумолимо стучится в двери к государственным мужам, заботит гигиенистов, занимает социал-статистиков, отравляет жизнь представителей рабочего класса, ложится бременем на плечи десятков миллионов матерей, принужденных самостоятельно зарабатывать на жизнь…»

Изучая положение работающих женщин в европейских странах, Александра Михайловна доказывала, что невыносимые условия труда губят материнство. Женщина просто не в силах одновременно и работать, и растить детей. Отсюда высокая детская смертность и такое количество брошенных детей. И ее страшная фраза: «А гекатомбы детских трупиков растут и растут…»

Есть два выхода, считала Коллонтай: или вернуть женщину домой, запретив ей какое-либо участие в народно-хозяйственной жизни, или создать такую социальную систему, которая позволит женщине становиться матерью и не лишаться возможности работать. Поскольку колесо истории назад не поворачивается, то первая возможность исключается.

Она вовсе не призывала женщин выбирать: или работа, или дети. Напротив, исходила из того, что работающая женщина может и должна стать матерью. При одном условии — забота о ее здоровье и обеспечение детей становятся обязанностью государства. Экономическая самостоятельность и полноценное участие в политической и общественной жизни представлялись Коллонтай еще и средствами избавиться от унизительной для женщины необходимости вступать в брак с нелюбимым человеком только для того, чтобы родить и прокормить ребенка…

Александра Михайловна научилась выступать перед немецкой аудиторией, да так умело, что ее постоянно повсюду приглашали. Она ездила по Германии в роли партийного пропагандиста-агитатора. Хвасталась (в хорошем смысле) Екатерине Марковне Соколовой (это ее коллега-публицист) в сентябре 1909 года: «Платят хорошо: десять марок суточных, все переезды на их счет и двадцать марок «за выход». Предлагают прочесть хоть сто рефератов, ей-богу, я разбогатею!»

С 12 по 31 мая 1909 года Коллонтай путешествовала по Германии и Швейцарии, выступала с докладами. Немцам рассказывала о России, русским эмигрантам — о положении женщин. В Женеве выступила с докладом «Семья, любовь и проституция в свете научного социализма».

«Я увидел Коллонтай в Париже в 1909 году, — вспоминал известный писатель Илья Григорьевич Эренбург, — на докладе, или, как тогда говорили, на реферате. Она показалась мне красивой, одета была не так, как обычно одевались русские эмигрантки, желавшие подчеркнуть свое пренебрежение к женственности; да и говорила она о том, что должно было увлечь восемнадцатилетнего юношу, — личное счастье, для которого создан человек, немыслимо без общего счастья».

В конце декабря 1909 года Александра Михайловна ездила по Саксонии, больше месяца выступала перед немецкими рабочими и русскими эмигрантами, рассказывала об отношении социал-демократии к семье, браку, проституции и другим волнующим женщин проблемам.

Британские социал-демократы пригласили Коллонтай в Англию. Вместе с лидером левых немецких социал-демократов Кларой Цеткин (девичья фамилия Эйсснер, она родилась в семье школьного учителя в Саксонии, вышла замуж за эмигранта из России) участвовала в кампании за предоставление избирательных прав всем совершеннолетним, включая женщин.

В Петербурге с 21 по 25 апреля 1910 года проходил I Всероссийский съезд по борьбе с проституцией. Присутствовать на нем Коллонтай не решилась и откликнулась несколькими статьями. И вновь отправилась по Саксонии с докладом на тему «Проституция и бедствия брака в современном обществе».

В августе 1910 года Коллонтай поехала в Копенгаген на Восьмой конгресс Второго интернационала, объединявшего социалистические и рабочие партии. Перед конгрессом состоялась Международная конференция социалисток. Коллонтай выступила с докладом об охране материнства и детства. Ее избрали членом постоянного Международного секретариата по руководству женским социалистическим движением.

В январе 1911 года Александра Михайловна опять ездила по Германии. В феврале отправилась в Италию, где в Болонье выступала во Второй социал-демократической пропагандистско-агитаторской школе для рабочих. Говорила о финляндском вопросе и эволюции семьи. Сообщала Щепкиной-Куперник: «Читаю не только ежедневно, но часто по два раза в день, сверх того — практические занятия со слушателями, дискуссии и т. д. Не успеваю даже поспать нормально и от этого сильно устаю».

В марте 1911 года она вновь выступала в различных немецких городах — о положении в Финляндии («Судьба страны тысячи озер») и об отношении социал-демократов к женскому вопросу. Послушать ее собиралась немалая аудитория.

Необычная женщина из России волновала мужское воображение. В эмиграции — она молода, свободна и открыта для любви — у нее было несколько серьезных романов. И не только с соотечественниками. Среди ее мужчин называли видного немецкого социал-демократа Карла Либкнехта.

«Карл Либкнехт был самым популярным из молодых немецких социалистов, — вспоминала Анжелика Балабанова, — и вождем левого крыла партии. Карл не только выполнял любую работу и брал на себя любые обязанности, какие от него требовались, но он постоянно искал себе новой работы и деятельности. Он отличался страстным, беспокойным и бурным характером. Мне всегда казалось, что этому человеку не суждено умереть в своей постели».

Либкнехт — не единственный, кто волновал сердце Коллонтай. В июле 1910 года она делилась с Щепкиной-Куперник: «Как странно, мои мысли так часто витают возле тебя, моя нежная Танечка с солнечной улыбкой, ты всё еще жива во мне, ясно вижу твои глаза, с их глубокой жизнью, богатой оттенками, слышу твой голос, твой смех, а письма мои стали так редки…

Не писала тебе, так как говорить с тобой о погоде, о новостях в пансионе, о выборах в Баварский ландтаг — казалось диким, а писать о другом, что лежало на душе — было страшно… Ты понимаешь, нельзя касаться того, что еще трепещет, как раненая птица, в душе и содрогается от каждого прикосновения. Но теперь уже я более или менее взяла себя в руки… Главное сейчас работа. Хочется дорваться до нее, ведь сама по себе она дает большое наслаждение. Ты это знаешь, правда? Особенно, когда веришь, что сделаешь нечто большее, чем сейчас тобою сделано…»

Через много лет, в июне 1919 года, в Мелитополе Александра Михайловна почему-то вдруг вспомнит одного из своих мужчин времен эмиграции: «Дивное утро. Цветет белая акация, пьянящий запах и знакомый. Он с чем-то связан. Ах, да: белые, душистые гроздья акации в пригороде Парижа — Пасси, 1911 год. Я живу в дешевом отеле и питаюсь больше земляникой и сырками. Почти не выхожу. С утра до вечера пишу «По рабочей Европе». В третий раз переписываю всю рукопись… А по вечерам сижу у окна, дышу белой акацией, жду к себе П. П.».

П. П. — это Петр Павлович Маслов, по взглядам меньшевик (то есть социал-демократ либеральных убеждений), по профессии — экономист-аграрий.

Петр Маслов учился в Харьковском ветеринарном институте. В 1889 году был арестован по делу марксистского кружка (одного из первых в России), организованного Николаем Евграфовичем Федосеевым (в его кружок входил и Ленин). Маслов отсидел три года и был выслан в Самару. В 1894 году отправился за границу, изучал политэкономию в Венском университете, разрабатывал программу переустройства сельского хозяйства России. Он — автор нескольких капитальных трудов по аграрному вопросу.

В Париж Петр Павлович приехал с женой — Павлиной Масловой (для своих — Павочкой). И у него завязался роман с Коллонтай.

Александра Михайловна вспоминала: «Наши радостные встречи, наши скромные ужины, сыр, хлеб, масло, земляника. И, конечно, разговоры о падении земельной ренты и о законе народонаселения. Хорошо, радостно… Я хлопочу о переводе и издании его книги в Германии. И тут же вечный страх П. П.: а вдруг его жена, Павочка, узнает, что он у меня? Павочка безмерно ревнива.

Как я любила, страдала от его уколов, что так непонимающе, чисто по-мужски наносил мне П. П. И всё-таки я его любила со всей мукой и искренностью. И вот разлюбила. Значит, это возможно? Это только в юности веришь, что если полюбишь, то это навсегда…»

После Февральской революции Петр Маслов готовил закон о земле. Признанного ученого-агрария включили в состав Временного совета Российской республики (его называли Предпарламентом). В октябре 1917 года все надежды Петра Павловича рухнули. Он уехал на Южный Урал, обосновался в родной деревне Масловка Троицкого уезда Оренбургской губернии.

Здесь, где еще не было власти большевиков, в нем проснулся политический темперамент. В конце июня 1918 года на Челябинском уездном съезде крестьянских, казачьих, рабочих и мусульманских депутатов он был избран председателем Челябинского исполнительного комитета народной власти. С июля 1918 года исполнял обязанности комиссара Челябинского округа Временного Сибирского правительства, в которое входили эсеры, народные социалисты, беспартийные областники. Это правительство некоторые историки считают самой законной властью в истории России после осени 1917 года. Оно управляло обширной территорией от Зауралья до Забайкалья, а фактически подчинило себе и Дальний Восток.

В сентябре 1918 года Петр Маслов участвовал в Уфимском государственном совещании. Это был представительный форум антибольшевистских сил России, на котором хотели восстановить российскую государственность и образовать единое правительство. Но формирование демократической власти было перечеркнуто военным переворотом, в результате которого к власти пришел адмирал Александр Васильевич Колчак.

Петр Маслов подал в отставку со всех постов и отказался от политической деятельности. Профессорствовал в Омском сельскохозяйственном университете. И это его спасло — впоследствии с деятелями колчаковского режима большевики расправлялись жестоко. А ему простили и меньшевистское прошлое. 12 января 1929 года его избрали действительным членом Академии наук СССР. Петр Павлович Маслов умер 4 июля 1946 года.

Расставшись с Масловым, Александра Коллонтай влюбилась в будущего наркома труда и лидера «рабочей оппозиции» Александра Гавриловича Шляпникова. Он сам подошел к ней и представился.

«Париж годов эмиграции, — вспоминала Александра Михайловна. — Дискуссии в партии… Мой разрыв с Петром Павловичем Масловым. Знакомство с Александром Гавриловичем Шляпниковым. Хорош был Париж в то лето».

Александр Шляпников, чье имя еще не раз появится на страницах этой книги, родился в Муроме. В три года остался без отца. Учился недолго, в 12 лет пошел работать на льнопрядильную фабрику. В 16 лет перебрался в Сормово, где познакомился с социал-демократами, на следующий год переехал в Санкт-Петербург, тут уже участвовал в забастовках. Устроиться нигде не мог, вернулся в родные края и в 1903 году основал в Муроме первую социал-демократическую организацию. В 1904 году был арестован. За участие в первой русской революции был осужден. В 1908 году уехал за границу. Работал во Франции, Англии, Германии — на разных заводах, везде активно участвуя в рабочем движении.

Александр Шляпников был значительно моложе Коллонтай. Но ее это не смущало. В апреле 1911 года она писала Щепкиной-Куперник: «У меня весеннее настроение, бодра, и знаешь, трепещет что-то беспричинной радостью в груди, как в семнадцать лет!..»

Коллонтай перебралась в Париж, где находилось Бюро помощи политической эмиграции под руководством Георгия Васильевича Чичерина. Пройдут годы, и Коллонтай начнет свою дипломатическую деятельность с представления наркому по иностранным делам Чичерину…

Этот человек тоже сыграл немалую роль в судьбе Коллонтай.

Чичерины — старинный дворянский род. Отец будущего наркома Василий Николаевич Чичерин был профессиональным дипломатом, служил секретарем русской миссии в Пьемонте. В 1859 году он женился на баронессе Жоржине Егоровне Мейендорф. Свадьба прошла на российском военном корабле в генуэзской гавани — там, где через много лет взойдет дипломатическая звезда их сына. Чичерин-старший был очень своеобразным человеком. Ему рано опротивели и дипломатическая служба, и светская жизнь. Разочарование в жизни привело его к евангельским христианам — протестантской секте, близкой к баптистам.

Болезнь и ранняя смерть отца наложили мрачный отпечаток на детство Георгия Васильевича. По его словам, он рос одиноким ребенком в экзальтированной атмосфере, отрезанной от реальности. Часто, стоя у окна, с завистью наблюдал за тем, как по улице шли гимназисты. Жаждал общения. Но замкнутый образ жизни Чичериных ограничивал общение мальчика со сверстниками. Совместные молитвы, пение религиозных гимнов, чтение Библии вслух составляли главное содержание семейной жизни.

Мать научила Георгия ценить искусство и воспитала в нем романтическое восприятие несчастных. У него развилась склонность к самобичеванию и самоуничижению. На это еще наложились природная застенчивость и замкнутость. В школе ему было очень трудно — он не умел ладить с товарищами. Трудный характер, привычка к замкнутости останутся у него на всю жизнь.

Образование Георгий Васильевич получил превосходное — на историко-филологическом факультете Петербургского университета. Истории учился у самого Василия Осиповича Ключевского, академика, автора «Курса русской истории». В 1897 году поступил на службу в архив Министерства иностранных дел. Через шесть лет ушел из МИДа.

Как писал потом Чичерин, он ощутил в себе зов к практической работе за освобождение страдающего человечества. Весной 1904 года уехал за границу. В Германии познакомился и сблизился с Карлом Либкнехтом, который стал для него идеалом революционера. Чичерин пришел к выводу, что революционная работа ему по душе.

Потом перебрался в Париж, где играл заметную роль среди политэмигрантов. Он жил на деньги, полученные в наследство после смерти матери. Ббльшую часть наследства передал в партийную кассу. В 1907 году в Берлине было создано Заграничное центральное бюро российской социал-демократии — в надежде наладить сотрудничество всех социал-демократических фракций за границей. Секретарем бюро стал Георгий Чичерин.

Чичерин давал Коллонтай всё те же поручения: выступайте, пропагандируйте наши взгляды. Она не отказывалась. В Бельгии она рассказывала русским эмигрантам о положении в России и о женском вопросе. Одна из ее тем: «Сексуальный кризис и классовая мораль». Левое крыло Бельгийской рабочей партии попросило ее выступить перед бельгийцами.

Александра Михайловна жаловалась Щепкиной-Куперник: «Ежедневно без отдыха ношусь по Бельгии, среди копоти и гор каменного угля… Гнезда тяжелого упорного труда… Бледные, желтые, худые лица шахтеров, сильные и гордые типы металлистов, чахоточные и почему-то всегда воодушевленные «идеалисты» — ткачи, ткачихи… Залы, забитые тысячью и более слушателей, процессии с музыкой, с которой меня встречают на вокзале…»

Консервативные газеты требовали выдворить из страны «проповедницу свободной любви». Ее взгляды смущали добропорядочных отцов семейств, которые и помыслить не могли о том, что их жены тоже могут иметь какие-то права.

Придет ли Женский день?

Коллонтай трудилась неустанно. Писала в середине февраля 1912 года Щепкиной-Куперник: «Я уже три недели абсолютно себе не принадлежу — меня нет, есть лишь деловой манекен, который вечно торопится, спешит и так поглощен заботой о затеянном деле, что садится по рассеянности в трамвае на колени к какой-то даме; является в гости, вместо того чтобы повесить пальто на вешалку, идет и вешает пальто в чужой шкаф…»

В 1912 году появилась возможность в Лондоне поработать в Британском музее над книгой «Общество и материнство». А еще Александра Михайловна съездила в Швецию, не подозревая, конечно, какую роль эта страна сыграет в ее жизни. В конце апреля 1912 года прямо в поезде, возвращаясь в Берлин, она писала Щепкиной-Куперник: «Поездка по Швеции дала мне громадное моральное удовлетворение, так как я осязательно чувствовала, что являюсь опорой для молодого, радикального течения в Швеции (общесоциалистического, не женского), но и женщинам кое-что дала. Вся поездка — это какой-то золотой сон… Могло бы вскружить голову, если б я была моложе и менее знала жизнь. Было много и чисто внешнего успеха. Моя первомайская речь комментировалась всякими газетами…

Но быть временной знаменитостью — это тоже имеет свои неудобства: сегодня на пароходе, конечно, меня все знали, еще бы: в газетах всяческие снимки — то на трибуне, то премьер-министр и… я — два полюса первомайского дня. Проводы толпы с криками: «Александра Коллонтай, ура! Ура! Ура! Ура!» (четыре раза, заметь! Это полагается в Швеции); одним словом, всё, как полагается, и вот на пароходе — качка. Русская агитаторша борется с приступами морской болезни, наконец, срывается с места… А пассажиры бегут смотреть, что она будет делать!!!»

В Париже Коллонтай написала книгу «По рабочей Европе» — впечатления от общения с социал-демократами разных стран. В сентябре 1912 года обратилась к Георгию Валентиновичу Плеханову как «голосу нашей партийной совести»: «Дело идет о моей книге «По рабочей Европе», которую я переслала Вам еще весною, надеюсь, Вы ее получили? Книга эта последнее время возбуждает среди немцев, не читавших ее, но доверяющих слухам, большое волнение и недовольство за то, что в ней, будто бы, заключается пасквиль на немецкий пролетариат и немецкое движение…

Я беру на себя смелость обратиться к Вам, глубокоуважаемый и дорогой Георгий Валентинович, с громадной просьбою: проглядите мою книгу, она ведь беллетристического характера и читается легко, и скажите мне свое откровенное мнение…»

Книга «По рабочей Европе» вышла на русском языке в 1912 году в Санкт-Петербурге. Она описывала бюрократизм немецкой социал-демократической партии, самомнение ее руководителей. Коллонтай критиковала их выбор в пользу медленных реформ и отказ от смелой революционности. Карл Либкнехт ей очень нравился, но он принадлежал к радикальному крылу социал-демократов. Такие, как он, составляли абсолютное меньшинство.

Коллонтай писала из Берлина Варваре Волковой: «Не хватает у немцев революционного духа, знаете, не боевых фраз, а этого стремления вперед, энтузиазма, веры во что-то светлое, что ждешь после борьбы. Конечно, они деловитее, быть может, даже более знающие, но — это всё-таки чужие…»

Александра Михайловна была искренней в своих политических взглядах. «Представь, Танюся, это Берлин! — писала она Щепкиной-Куперник. — В таких квартирах ютятся плохо оплачиваемые рабочие… Сыро, темно… Меня возили смотреть. 650 тысяч семейств живет в перенаселенных квартирах! И это в «благоустроенном» Берлине. Иногда так ненавидишь весь этот мир контрастов…»

Но ей нравилось, что в немецких семьях царил культ гигиены и здоровья. Все занимались спортом на свежем воздухе, спали при открытых окнах даже в холод, утро даже для девочек начиналось с гимнастики. Спорт, физическая активность — всё это не только ради здоровья, но и во имя подтверждения своей немецкости. Физические упражнения — моральный императив. Пренебрежение к собственному телу — недопустимо. Ходить с опущенной головой, горбиться, опускать плечи — это не по-немецки…

Германские социал-демократы были крайне недовольны ее оценками. Коллонтай жаловалась: «Вот книга, рождающая больше «судов», чем читателей, так как ведь немцы ее даже не читали, а уже жгут ее на костре своего возмущения».

Книгу перевели на немецкий язык. Прочитав ее, от Коллонтай отвернулись даже друзья. Александра Михайловна сильно переживала. А вот Максиму Горькому книга понравилась. Он охотно отозвался: «Хотя и знал ее, но прочитал с великим интересом еще раз… Жаль, если эта неприятная история заставила Вас пережить плохие дни».

Она настроила против себя не только немцев. В книге написала, что в Копенгагене ей пожаловалась одна русская дама: писатель О. Д. попросил ее мужа перевести для него пьесу, а обещанных денег не заплатил. Кончилось тем, что писатель и театральный критик Осип Исидорович Дымов, считая, что речь идет о нем, подал на Коллонтай в суд за клевету…

У нее были огорчения и посерьезнее. Она конечно же скучала без сына, который жил у отца в Петрограде. Михаил Коллонтай приезжал иногда к матери в Германию, Швейцарию и Норвегию.

Александра Михайловна писала Щепкиной-Куперник: «На душе — относительно покойно и ясно. Жду своего сына — это праздник. Мечтаю о том, как мы с ним будем «питаться» заграничной жизнью… Это особенная радость — показать хорошее, любимое, интересное «собственному» большому сыну…» И делилась с подругой своей грустью: «Я только что проводила Мишу и шла на почту с душою, полной той холодной тоски, какую познала только здесь, за границей, в период моего одиночества. Странно, что эта холодная тоска, ощущение одиночества, никому ненужности, является у меня особенно ярко всегда в шумном и людном Париже».

Александра Михайловна жаловалась, что в Париже не может найти комнату, в которой были бы «письменный стол, не качающийся от малейшего прикосновения, и полка или хотя бы этажерка для книг. Какие глаза делают хозяйки, когда я этого спрашиваю!..».

Иногда сама себе удивлялась. «Мне приходится не только о себе заботиться, но и подумать о моих товарищах, которые приходят ко мне пить чай и обсуждать дела… — писала она Щепкиной-Куперник. — Представь себе меня, которая сама бежит в лавочку за провизией, которая варит яичницу и заготовляет бутерброды моим товарищам-мальчикам на работу…»

В конце декабря 1912 года рассказывала подруге: «Праздники у меня вышли настоящими, как полагается, с суетой, возней, театрами, смехом молоденьких голосов. Ведь здесь мой Мишулька, а так как в пансионе несколько молоденьких девиц и юнцов, то моя студенческая келья превращается в «вертеп» неописуемого веселья молодежи…»

Весной 1913 года писала из Цюриха сыну:

«Мой дорогой Хохленыш!

Часто думаю о тебе, а писать совсем некогда…

Хохлинька! Отчего это в письмах никогда не можешь говорить тепло и хорошо? И хочется с тобою поговорить просто, а как-то пишешь всё не о том! Ведь я тебя очень люблю, мой Хохленыш! Очень!!!

Успех у меня всюду большой. Ну, целую мордочку моего Хохлиньки!»

Перебравшись в Париж, сообщила сыну:

«Мимулек, папочка тебе расскажет, как хорошо и тепло мы встретились в Париже и как хорошо провели время. О тебе говорили много и дружно на тебя радовались… Знаешь, я ужасно рада, что встретила папочку. Мы так хорошо, так тепло подошли друг к другу. И столько вспомнили далекого, прошлого…»

С 1 по 15 марта 1913 года Коллонтай провела в Швейцарии по приглашению левого крыла социал-демократической партии. Как всегда, очень успешно.

Александра Коллонтай и Клара Цеткин добились решения праздновать 8 марта как день солидарности всех женщин в борьбе за свои права. Такое решение в 1910 году принял Второй интернационал.

В нашей стране Международный женский день давно воспринимается с немалой долей иронии и стал поводом для шуток и анекдотов. Но для Коллонтай и ее единомышленниц это была мечта — хотя бы раз в год заставить общество задуматься о женских проблемах.

Коллонтай написала статью под названием «И в России будет Женский день»:

«В 1910 году на второй женской конференции в Копенгагене было вынесено решение ежегодно в каждой стране проводить социалистический женский день. Этот день должен быть демонстрацией солидарности пролетарок, проверкой их готовности к борьбе за лучшее будущее. В то время нам казалось, что осуществить это решение в России невозможно. Это было самое тяжелое время всеобщей депрессии. Разбушевалась мстительная, торжествующая реакция. Рабочие организации были разбиты…

Когда социал-демократическая партия решила в 1913 году провести свой первый женский день, работницы решили взять это дело в свои руки. Первый женский день в России был политическим событием. Все партии, все общественные слои высказали свое отношение к этому событию: одни с ненавистью и насмешками, другие с сомнениями…

Результатом этого первого внушительного опыта работниц России громогласно заявить о своих требованиях были аресты и тюремные приговоры. Но русские работники знают, что все эти жертвы не напрасны… Мы хотим делать наше дело так, чтобы Женский день приблизил нас к главной цели — неизбежной, страстно желаемой социальной революции».

В ноябре 1913 года она писала из Висбадена Щепкиной-Куперник: «Я здесь вся живу своей работой, даже на улице думаю только о ней, почему творю непозволительные рассеянности. На днях шла к источнику минеральной воды и несла в одной руке свою кружечку, а в другой пакет писем для отправки заказным на почте. Зашла на почту, встала в очередь, а сама додумываю наиболее совершенный тип касс страхования… Дошла очередь до меня, тогда я молча ставлю перед почтовым чиновником мою кружечку… «Что вы хотите этим сказать?» — изумленный возглас добросовестного немца…»

Она стала заметным в России человеком.

Составительница «Первого женского календаря. Справочной настольной книги для женщины (матери и учащейся)» на 1914 год Прасковья Наумовна Ариан попросила Коллонтай написать автобиографию. Коллонтай охотно откликнулась:

«Отец — генерал Генерального штаба М. А. Домонтович, мать — финляндская уроженка, из крестьянской семьи… В 1898 году, разойдясь с мужем — инженером, я уехала в Цюрихский университет заниматься политической экономией и статистикой у проф. Геркнера… В 1899 году я вернулась в Петербург уже определившейся марксисткой и сошлась с друзьями одного со мной политического мировоззрения.

Первые мои литературные работы касались воспитания и педагогики. Моя первая статья «Взгляды Добролюбова на воспитание» появилась в сентябрьской книжке «Образования» 1898 года…

Угнетение Финляндии и стойкая борьба этого мужественного народа, с которым у меня всегда были тесные связи и по крови, и по симпатиям, толкнули меня на изучение рабочего вопроса в Финляндии. Итогом моих трехлетних изысканий явился первый том моего политико-экономического исследования «Жизнь финляндских рабочих»…

С 1900 года по 1908 год работала в различных областях с целью организации женщин одного со мной направления… Говорю я свободно только на четырех языках: французском, немецком, английском и русском, немного по-шведски и фински…»

Коллонтай постоянно думала о сыне. Они с мужем разошлись, но отношения остались хорошими. Она беспокоилась не только о мальчике, но и о его отце.

В феврале 1914 года писала сыну из Берлина:

«Дорогой мой мальчик, тяжело думается о тебе, о папочке эти дни… Хочу теперь ускорить свой переезд в Россию. Мне кажется, что надо ближе к тебе, надо быть там, чтобы помочь тебе вести жизнь. Ведь я знаю, как твое сердце болит за папу и как ты живо воспринимаешь все его неудачи и невзгоды…

Хохлинька, дорогой мой! Напиши мне про все дела папины и про всё, что знаешь, невольно мучаюсь за всех вас. И так, так больно за папочку! Но верь, что если у него есть враги, то есть и друзья, которые и ценят, и уважают его.

И ведь враги-то у папы потому, что кругом старый бюрократический мир с его глубокой порчей. Папина честность и благородство им бельмо на глазу…»

Она хотела вернуться. Пожить в Финляндии, чтобы видеть Мишу.

В апреле 1914 года сообщила сыну:

«Милый, родной Хохленыш!

От тебя давно что-то нет вестей. А я начала с этой недели готовиться серьезно к отъезду. Понемногу убираю, укладываю вещи… Не тороплюсь очень только из-за погоды, боюсь попасть в Куузу, когда там еще холодно и не установилась весна, чтобы не расхвораться. Ведь мой противный ревматизм себя постоянно дает знать.

На прошлой неделе у меня был «чай со знаменитостями»: съехались на деловое совещание все самые знаменитые социалистки из Англии, Швейцарии, Австрии, Голландии и т. д. Было очень оживленно и весело. Потом мы примирились с Кларой Цеткин, с которой у меня испортились отношения после выхода моей книги. Сейчас у меня много мелких статей на душе и куча запущенных домашних дел: покупка сапог и чулок, разборка книг…»

Но ее планы не осуществились. Весной 1914 года из Грюнвальда она жаловалась Щепкиной-Куперник, которую называла «нежно любимой сестричкой»: «Знаешь ли, а ведь я была на волоске от того, чтобы приехать в Финляндию. Шла уже брать билет и через день должна была выехать… Но обстоятельства круто повернули мое решение. Против меня возбуждено новое преследование… Мне всё снится Кууза, и тоска по родине, та тоска, которую я не знала все эти годы, окрашивает все мои деловые заботы, переживания…»

Коллонтай сообщили, что возбуждено уголовное дело в связи с ее статьей «За что борются работницы», опубликованной в «Северной рабочей газете» 23 февраля 1914 года. Это оказалось слухом. Но в Россию она не вернулась. А тут началась война, ставшая мировой. И о возвращении на родину пришлось забыть, потому что Александра Михайловна принадлежала к тем немногим социал-демократам, кто решительно выступил против участия в войне.

Нежелательная иностранка

Двадцать восьмого июня 1914 года в городе Сараево в австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда стрелял восемнадцатилетний боснийский серб по имени Таврило Принцип.

Франц Фердинанд наследовал бы австро-венгерский престол после своего тяжелобольного дяди, императора Франца Иосифа. Женатый на чешке, эрцгерцог был расположен к славянам. Сторонник предоставления больших прав всем народам империи, он хотел покончить с «приниженностью славян» в Австро-Венгрии. Убивать его было не только преступно, но и глупо. Но на Балканах эмоции часто берут верх над разумом.

После убийства наследника австрийского престола Вена обвинила Сербию в покровительстве заговорщикам. Потребовала разрешить представителям австрийской полиции принять участие в расследовании. Белград ответил отказом.

Сербский принц-регент Александр Карагеоргиевич телеграфировал Николаю И:

«Мы не можем защищаться. Посему молим Ваше Величество оказать нам помощь как можно скорее…»

«Ваше высочество, — ответил Николай II, — может быть уверенным в том, что ни в коем случае Россия не останется равнодушной к участи Сербии».

Эти слова дорого обошлись нашей стране. Стоило ли обрекать на смерть миллионы людей ради того, чтобы не позволить австрийским полицейским участвовать в расследовании убийства эрцгерцога Фердинанда?

Решение, которое определит судьбу не только династии Романовых, но и всей Российской империи, далось Николаю II нелегко. Император колебался. Понимал, какая ответственность лежит на нем. Сказал министру иностранных дел Сергею Дмитриевичу Сазонову:

— Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей. Как не остановиться перед таким решением?

«Я сидел против него, — вспоминал министр, — внимательно следя за выражением его бледного лица, на котором я мог читать ужасную внутреннюю борьбу, которая происходила в нем в эти минуты… Наконец, государь, как бы с трудом выговаривая слова, сказал мне: «Вы правы. Нам ничего другого не остается делать, как ожидать нападения. Передайте начальнику Генерального штаба мое приказание о мобилизации».

Николай II подписал манифест о вступлении в войну с Германией и Австро-Венгрией:

«Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови со славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно… Ныне предстоит уже не заступиться только за несправедливо обиженную, родственную нам страну, но оградить честь, достоинство, целостность России и положение ее среди великих держав».

В Зимнем дворце устроили прием в честь офицеров Петербургского гарнизона. После молебна царь дал клятву не заключать мира до тех пор, пока хоть один вражеский солдат остается на земле России. Указом от 31 августа 1914 года Петербург переименовали в Петроград — на русский манер.

Британский министр иностранных дел Эдвард Грей печально произнес:

— В Европе гаснут огни. Мы больше никогда в нашей жизни не увидим их зажженными!

Первая мировая война стала катастрофой для Европы. Если бы не война, не случилось бы революции в России, наша страна развивалась бы эволюционным путем и миллионы людей не погибли бы во имя социализма.

Но кому дано предвидеть собственное будущее? Летом 1914 года ни одна сколько-нибудь значительная сила не выступила против начала Первой мировой войны. Даже влиятельная партия немецких социал-демократов, считавшихся противниками военных конфликтов. 4 августа 1914 года в рейхстаге предоставили слово депутату Гуго Гаазе от социал-демократической фракции.

— Нам грозят ужасы вражеского нашествия, — говорил он. — В случае победы русского деспотизма, запятнавшего себя кровью лучших сынов своей страны, наш свободный народ может потерять многое, если не всё. Мы должны подкрепить делами наши слова о том, что в минуту опасности мы не бросим нашу родину на произвол судьбы. При этом наши действия не противоречат принципам Интернационала, всегда признававшего право каждого народа на национальную независимость и на самозащиту. Мы надеемся, что жестокие страдания военного времени вызовут у миллионов людей нового поколения отвращение к войне и они проникнутся идеями социализма и мира. Руководствуясь этими принципами, мы голосуем за военные кредиты…

В Германии патриотический подъем в 1914 году был таков, что говорили о горячке или «мобилизационном психозе». 2 августа молодой человек без определенных занятий по имени Адольф Гитлер пришел на мюнхенскую площадь Одеон-платц, чтобы услышать объявление войны России. В тот день мюнхенский фотограф Генрих Гофман сделал панорамный снимок. Среди других лиц он запечатлел счастливое лицо Гитлера.

— Вы вернетесь домой раньше, чем листья упадут с деревьев, — напутствовал кайзер Вильгельм II своих солдат.

Русские эмигранты в Европе попали в трудное положение. В странах Антанты они рассматривались как враждебные антивоенные агитаторы. А в государствах Четверного союза их просто арестовывали как подданных противника.

Первого августа 1914 года Александра Коллонтай приехала в Берлин из Тироля и была 3 августа арестована как российская подданная берлинской полицией. На следующий день ее отпустили. Ей и другим русским социал-демократам помог депутат рейхстага Карл Либкнехт. Выданный ей мандат на III Международную конференцию социалисток доказал немецкой полиции: «Русская социалистка не может быть другом русского царя».

Из Берлина она дала знать Щепкиной-Куперник: «Только что вырвалась из немецкого плена. Пришлось пережить много ужасов и тяжелого. Даже не верю, не верю, что вырвалась…»

Шестого сентября она через Данию отправилась в нейтральную Швецию. В конце сентября из Стокгольма сообщала Щепкиной-Куперник: «Здесь такая тишина!.. И жизнь точно переносит тебя на многие десятилетия назад. Пусть дома и в стиле модерн, пусть налицо все удобства XX века — Швеция еще живет в середине XIX века: столько здесь неторопливого благодушия, приветливости… Порою мне кажется, что это не я здесь, а моя мама, так всё похоже на ее рассказы из ее молодости… После берлинской жизни с ее напряжением всех нервов, с ее ужасами и бессонными ночами — это отдых. Но странно и даже жутко сейчас находиться в этом оазисе тишины…»

Однако благодушие продлилось недолго — в середине ноября шведы ее арестовали за антимилитаристскую пропаганду. Из стокгольмской пересыльной тюрьмы Коллонтай перевели в крепость Мальмё, поскольку она «представляла угрозу безопасности страны». В конце ноября ее выслали из Швеции без права возвращения.

Двадцать восьмого ноября 1914 года Коллонтай сообщала Ленину: «Мой арест и высылка вызваны были формально статьей о войне и наших задачах в антимилитаристском шведском журнале, но, кажется, настоящим поводом послужила моя речь на эту же тему на закрытом партийном шведском собрании. Говорила я в понедельник, а в пятницу меня уже арестовали, таскали по тюрьмам (Стокгольм, Мальмё) и препроводили с полицией в Копенгаген…

Консервативная шведская пресса использовала этот инцидент, чтобы поднять травлю на шведских товарищей, особенно на Брантинга… Пишут, что Брантинг запятнал себя дружбой с русской «нигилисткой», ведущей антимилитаристскую пропаганду в ту минуту, когда Швеция должна быть «сильна»…

Депутат риксдага Карл Яльмар Брантинг руководил социал-демократической партией Швеции. В 1917 году он станет министром финансов, в 1921-м министром иностранных дел, затем премьер-министром.

Коллонтай думала, что расстается со Стокгольмом навсегда. Попрощалась с Карлом Брантингом: «Как грустно, что я не увижу больше чудесную Швецию, которая мне так симпатична, и в особенности ее народ… Я с радостью утверждаю: шведы показали себя по отношению к русским намного более человечными, чем немцы. Это я имею в виду служащих тюрем. Чувствуются ваша древняя культура и доброе человеческое сердце…»

Кто мог предположить, что именно в Швеции ей предстоит провести многие годы в роли советского посла…

Ее выслали в Данию. Из Копенгагена она написала сыну:

«Михенька, милый!

Копенгаген мне совсем не нравится. Теперь он еще грязнее, чем летом, а хороших пансионов совсем нет. С радостью уехала бы в Англию, да пугает дорога — 7 дней ехать. Не нравится мне здесь и то, что люди какие-то сухие, холодные…»

Александра Коллонтай нашла приют в соседней Норвегии, которая ей пришлась по душе. В начале февраля 1915 года обосновалась в Христиании (Осло): выступала, писала на антивоенные темы, выпустила брошюру «Кому нужна война?». Большевики, отпечатав ее на гектографе, подпольно распространяли брошюру в Петрограде.

Российские большевики принципиально выступали против войны. 5 сентября 1915 года в швейцарской деревне Циммервальд собралась первая конференция левых интернационалистов-социалистов. Ее участники, среди них Ленин, требовали, чтобы социалистические партии в своих странах голосовали против военных кредитов, а министры-социалисты выходили из состава правительств. Конференция после долгих дискуссий призвала к миру без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов. Левые социалисты образовали постоянную комиссию и секретариат в Берне.

До Первой мировой войны Коллонтай оставалась с меньшевиками, а к большевикам примкнула в 1915 году. В выпущенной в 1921 году в Одессе книге «Из моей жизни и работы» Коллонтай рассказала о непростом выборе между большевиками и меньшевиками во время первой русской революции: «По душе ближе мне был большевизм с его бескомпромиссностью и революционностью настроения, но обаяние личности Плеханова удерживало от разрыва с меньшевиками».

Она восхищалась Георгием Валентиновичем, а большевики относились к Плеханову, патриарху социал-демократии, с презрением и пренебрежением. В феврале 1915 года Сталин писал Ленину, Зиновьеву и Крупской: «Читал статейку Плеханова в «Речи» — старая неисправимая болтунья-баба. Эхма…»

В эти военные годы Александра Михайловна успела побывать и за океаном. Немецкая федерация Социалистической партии Америки пригласила ее читать лекции. В сентябре 1915 года она поставила в известность Щепкину-Куперник: «Я получила приглашение поехать читать серию лекций на три месяца. И согласилась. Сейчас — надо быть или в России, или с головой в кипучей работе».

В январе 1916 года отправила Щепкиной-Куперник письмо уже из Нью-Йорка: «Знаешь, мне кажется, мы живем в эпоху, напоминающую… переход от средних к новым векам. Это перелом человеческой истории, сдвиг. Что-то новое созидается, растет и крепнет в мире. История скажет: люди в эпоху Великой войны жили и не понимали, что они накануне всемирного исторического сдвига, что они вступают в новую историческую эру…»

В феврале 1916 года Коллонтай отправилась в обратный путь, в Европу. Писала сыну с борта парохода «Бергенсфиорд»:

«Мой милый, родной Хохленыш!..

Мне устроили грандиозный прощальный ужин, с речами, музыкой. В газетах было много теплых строк по поводу моего отъезда. Чувствуется, что мною и моей работой остались довольны. Но и работала же я здорово. Я подсчитала: прочла сто двадцать три лекции за четыре с половиной месяца! Это рекорд! На некоторых лекциях бывало по две с половиной тысячи человек…»

Через несколько дней Коллонтай писала Щепкиной-Куперник: «Мы — маленькое плавучее царство, оторванное от мира. Изредка беспроволочный телеграф доносит жуткие вести с театра войны, пахнет страданиями, кровью, сожмется сердце, заноет душа… Но баюканье корабля нагоняет сон на душу, заволакивает мысль дымкой ленивой усталости. Спешишь на палубу, где идет своя, особая курортная жизнь, где, развалившись на креслах, греются на солнышке пассажиры всех национальностей, где оркестр заглушает шум волн мотивами американских танцев, где играют в специальные спортивные игры и распивают кофе, где флирт царит и властвует…»

В первых числах марта она вернулась в Норвегию. Спешила порадовать сына: «Стоит прелестная зимняя погода, снег, солнце. Я уже два раза пробовала ходить на лыжах. Пока валюсь и клянусь: «больше не буду», но снова карабкаюсь на холмик и спускаюсь с визгом…»

В августе 1916 года Коллонтай вновь отправилась за океан. Ее сын, окончив Петроградский технологический институт, был командирован военным министерством в Соединенные Штаты для приемки автомобилей, поставляемых в Россию. Она вновь много выступала и писала.

Ежедневная рабочая газета «Новый мир», издававшаяся русскими эмигрантами, опубликовала ее страстное обращение: «Жены рабочих, объединяйтесь!» «Холодно, тоскливо в квартире рабочего. Пригорюнилась жена его. Колотится, стучит в окна ветер, поет свою назойливую песню о том, что зима близка, что вот-вот наступят холода, а топить нечем. Разве напасешься угля при теперешней дороговизне? Скулят, плачут ребятишки: мама! Есть охота! Мама, обед сготовь!

Мужниной получки к концу недели не хватает. Всё вздорожало: яйца, молоко, овощи, мясо. Как же быть? Как обернуться? Говорят: у женщин волос долог да ум короток, а вот попробовали бы мужья с недельку похозяйничать, на получку обернуться, поняли бы, что не мало надо ума женщине, чтобы на скудный заработок хозяйство вести».

Она обращалась к русским женщинам, оказавшимся в Америке: «Закинула судьба, мачеха-злая, в чужую сторону, к людям чужим, где и обычаи непривычные и язык непонятный, ни тебе подруг, ни родных… Муж? Что толку от мужа?! День-деньской на работе мается, вернется — усталый, голодный. О своем думает, с женой не поделится… Нахлобучил шапку вечером, да и ушел опять. Куда? Жена не спрашивает. Только рукой махнет…»

Коллонтай рисовала картину мира, как она виделась большевикам: «Земля и всё, что на ней родится, всё, что из земли получают, — уголь, руда, драгоценные металлы, — всё это принадлежит кучке богачей, капиталистам. У них в руках и заводы, фабрики, машины. Две шкуры дерут богачи с народа — не доплачивают рабочему настоящую цену за труд его, а когда товар, сработанный рабочим, окончен, пускают на рынок по такой цене, чтобы побольше, да поскорее нажиться. Прежде цену сбавляла конкуренция между капиталистами-торговцами. А теперь, и особенно в Америке, капиталисты стали объединяться, тресты устраивать, чтобы вместе, да ловчее народ, покупателей обирать…

Как с богачами тяжбу вести? Как с ними воевать?

Способ один: объединимся! Рабочих — много, мы — сила. Объединимся, образуем свою рабочую армию и пойдем походом на врагов — на хозяев, капиталистов, отнимем у них земли, фабрики, заводы и всё это сделаем собственностью народа. Тогда не будет больше дороговизны, потому что не будет больше купцов-грабителей; не будет и войны, так как исчезнут главные виновники войн — капиталисты, генералы, короли и цари».

Это программа-максимум. А пока что Коллонтай говорит о том, что следует сделать немедленно: «Мы требуем, чтобы отобраны были припасы у торговцев и скупщиков. Мы требуем, чтобы сами рабочие организации распределяли продукты для продажи, чтобы цены на продукты установлены были без барышей… Мы, жены рабочих, будем помогать нашим мужьям добиваться большего заработка».

Придя к власти, Коллонтай и ее единомышленники взялись реализовывать эту программу. Отменили торговлю и ввели распределение. Последствия для народа оказались тяжкими. Все годы советской власти прошли в вечной нехватке продовольствия. И всё было дороже, чем у американцев, которые не прислушались к этим призывам, а зарплаты много ниже…

Один из американских послов был поражен ценами в советских магазинах: «Гражданам Соединенных Штатов с супермаркетами и дешевыми магазинами на каждом шагу трудно представить себе условия жизни в Москве, где полностью отсутствуют вещи повседневного обихода, которые мы воспринимаем как данность…

Немногие в Соединенных Штатах понимают, как тяжело приходится русскому человеку трудиться, чтобы заработать то немногое, что он получает, и какое давление на него оказывается, чтобы он увеличивал продолжительность и напряженность его труда. Советскому рабочему приходится работать почти пять часов, чтобы заработать на дюжину яиц, американскому рабочему — тридцать восемь минут. Ради пачки сигарет советский рабочий трудится два часа, американский — четыре минуты. На пару мужской обуви американец заработает за полчаса, советский за сто четыре часа…»

В Нью-Йорке Коллонтай встретилась с высланным из Европы видным российским социал-демократом Львом Давидовичем Троцким. Он не хотел ехать в США, его выслали за океан, потому что ни одна европейская страна в Первую мировую не соглашалась принять русского революционера. В Соединенных Штатах он пробыл всего два месяца. Постоянно публиковался в газете «Новый мир». Вместе с ним в газете работал Николай Иванович Бухарин, с которым они мало в чем соглашались.

В нью-йоркской библиотеке Троцкий изучал хозяйственную жизнь Соединенных Штатов. Цифры роста американского экспорта за время войны поразили его. Они были настоящим откровением. Эти цифры предопределили не только вмешательство Америки в войну, но и решающую роль Соединенных Штатов после войны.

На одном из митингов Троцкий говорил:

— Европа разоряется. Америка обогащается. И, глядя с завистью на Нью-Йорк, я, еще не переставший чувствовать себя европейцем, с тревогой спрашиваю себя: выдержит ли Европа? Не превратится ли она в кладбище? И не перенесется ли центр экономической и культурной тяжести мира сюда, в Америку?

Александра Коллонтай плохо воспринимала Льва Троцкого, и это обстоятельство потом тоже сыграет определенную роль в ее судьбе. 11 февраля 1917 года, покинув США, Коллонтай написала Ленину и Крупской: «За неделю до моего отъезда приехал Троцкий… Приезд Троцкого укрепил правое крыло… Открытое присоединение к «левому Циммервальду» встретило резкую оппозицию в лице Троцкого и дало моральную поддержку колеблющимся американцам».

Коллонтай дезинформировала Ленина. Троцкий в нью-йоркской газете «Новый мир» не писал ничего такого, что могло бы вызвать раздражение Владимира Ильича.

«В Америке, — вспоминал Троцкий, — находилась в то время и Коллонтай. Знание языков и темперамент делали ее ценным агитатором. В нью-йоркский период ничто на свете не было для нее достаточно революционно».

Она покинула Америку в середине января 1917 года. Писала Щепкиной-Куперник с борта парохода: «По целому ряду соображений — среди них финансовые — уехать надо было. Но уезжать было трудно. Начала вживаться в американскую жизнь, улавливать в ней то, что скрыто от глаз поверхностного путешественника. Полюбила ее литературу, ее несравнимые библиотеки и ее женщин. У нас еще таких нет. Это — женщины-созидательницы, деятельницы… Последние два месяца всё больше и больше ощущала своеобразие жизни американской интеллигенции, и этот слой мне удивительно по душе…»

На самом деле она вовремя пустилась в путь. До Февральской революции в России оставались считаные недели.

Букет для Ильича

Семнадцатого марта 1917 года из Христиании Коллонтай отправила Ленину и Крупской письмо:

«Дорогие друзья, так ли Вы осведомлены о том, что творится? Впрочем, телеграммы-то, верно, всюду те же самые. Каждый час приносит новое и новое. Сейчас тревожнее и мрачнее, чем было утром: на горизонте возможность диктатуры Николая Николаевича (Коллонтай имела в виду великого князя — дядю царя и недавнего главнокомандующего русской армией. — Л. М.)…

На завтра ожидаем приезд Ганецкого и Людмилы Сталь; с ними обсудим вопрос: кому из нас немедленно (дня через три, четыре) двигаться в Россию. Кому пока оставаться здесь, чтобы служить связью… Необходима теперь литература в Россию. Шлю Вам на просмотр набросок популярно-агитационной брошюрки-воззвания: «Нужен ли нам царь?» Или «Кому нужен царь?».

Брошюру она написала, но та не понадобилась. События развивались с невероятной быстротой. Россия перестала быть монархией.

Упомянутая Александрой Михайловной Людмила Николаевна Сталь состояла в партии с 1887 года, в первую революцию была членом Петербургского комитета. И вновь будет избрана в него в апреле 1917 года и еще войдет в исполком Кронштадтского совета. Они вместе с Коллонтай будут работать в женотделе ЦК партии большевиков.

Яков Станиславович Ганецкий (Фюрстенберг) — кандидат в члены ЦК партии большевиков. В эмиграции работал в одной коммерческой фирме, торговавшей с Россией. Через несколько месяцев его назовут немецким шпионом, и Коллонтай придется вникать в его дело…

В марте 1917 года Александра Михайловна вернулась в Петроград. 20 марта в редакции «Правды» она участвовала в заседании русского бюро ЦК, где определялась позиция большевиков. Революция, о которой так много говорили, совершилась внезапно — и без участия профессиональных революционеров.

В царской России тоже были влиятельные сторонники политических реформ, поклонники модели британской конституционной монархии. Вполне вероятно, медленная эволюция системы позволила бы избежать тяжких потрясений. Но императорский двор старательно не допускал к власти тех, кто мог бы проводить модернизацию, постепенно улучшая жизнь. И конституционно-демократическая партия, и «Союз 17 октября» — более чем умеренные и разумные праволиберальные силы, и даже премьер-министры Сергей Юльевич Витте и Петр Аркадьевич Столыпин воспринимались как подозрительные и ненадежные элементы. Очень боялись дать свободу темному народу, не зная, к чему это приведет.

В результате грянула революция. Политикой занялись массы, решения стали приниматься не в кабинетах, а на улице. Все профессиональные революционеры были застигнуты революцией врасплох.

Пятого марта 1917 года первый председатель Временного правительства князь Георгий Евгеньевич Львов, либеральный по взглядам человек, разослал по телеграфу циркулярное распоряжение — «устранить губернаторов и вице-губернаторов от исполнения обязанностей».

Львов сказал журналистам:

— Назначать никого правительство не будет. Это вопрос старой психологии. Такие вопросы должны решаться не в центре, а самим населением. Пусть на местах сами выберут.

В результате всякая власть в стране исчезла.

Временное правительство уничтожило органы политического сыска, отпустило всех политических заключенных, упразднило всё, что подавляло политические свободы: от губернаторов до полиции. Даже Ленин считал тогда, что Россия стала «самой свободной, самой передовой страной мира». 7 марта князь Львов подписал постановление о взятии под стражу бывшего императора Николая II.

Из Петрограда Коллонтай делилась впечатлениями с Лениным и Крупской:

«Дорогой Владимир Ильич и дорогая Надежда Константиновна!

Вот уже неделя, что нахожусь в водовороте новой России, яркость и сила впечатлений такова, что передать ее даже не пытаюсь…

Народ переживает опьянение совершенным великим актом. Говорю народ, потому что на первом плане сейчас не рабочий класс, а расплывчатая, разнокалиберная масса, одетая в солдатские шинели. Сейчас настроение диктует солдат. Солдат создает и своеобразную атмосферу, где перемешивается величие ярко выраженных демократических свобод, пробуждение сознания гражданских равных прав и полное непонимание той сложности момента, какой переживаем… «Мы — уже у власти» — таково самодовольно ошибочное настроение у большинства в Совете…»

В Петрограде Коллонтай сразу ввели в состав редакции главной партийной газеты «Правда», избрали в Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов от военной организации большевиков, включили в состав исполкома Петроградского совета.

Александра Михайловна встречала вернувшегося из эмиграции Ленина на Финляндском вокзале в Петрограде. Ему устроили торжественный прием. Именно тогда Владимир Ильич впервые осознал, что он — вождь. Коллонтай вручила Ленину букет цветов, с которым тот не знал, что делать. Коллонтай пожала вождю большевиков руку, а кто-кто сказал:

— Да хоть поцелуйтесь с Ильичом!

Владимир Ильич Ленин вернулся в Россию весной 1917-го немолодым и нездоровым. Один из встречавших его на вокзале вспоминал: «Когда я увидел вышедшего из вагона Ленина, у меня невольно пронеслось: «Как он постарел!» В приехавшем Ленине не было уже ничего от того молодого, живого Ленина, которого я когда-то видел в скромной квартире в Женеве и в 1905 году в Петербурге. Это был бледный изношенный человек с печатью явной усталости».

Возвращение на родину через территорию враждебной Германии не прошло даром.

Сегодня многие историки не сомневаются в том, что Ленин совершил Октябрьскую революцию на немецкие деньги. У Ленина действительно были прогерманские настроения, но, скорее, не политического свойства. Врачи, инженеры, коммерсанты ценились в основном немецкие — таковы были российские традиции. В феврале 1922 года Владимир Ильич писал своему заместителю в правительстве Льву Борисовичу Каменеву: «По-моему, надо не только проповедовать: «учись у немцев, паршивая российская коммунистическая обломовщина!», но и брать в учителя немцев. Иначе — одни слова».

А разве возвращение большевиков-эмигрантов в Россию весной 1917 года через территорию Германии — не доказательство преступного сговора с врагом?

Когда грянула Февральская революция, сильно возбужденный известиями из России Ленин писал любимой женщине — Инессе Федоровне Арманд: «По-моему, у всякого должна быть теперь одна мысль: скакать. А люди чего-то ждут. Конечно, нервы у меня взвинчены сугубо. Да еще бы! Терпеть, сидеть здесь…

Я уверен, что меня арестуют или просто задержат, если я поеду под своим именем… В такие моменты, как теперь, надо уметь быть находчивым и авантюристом… Есть много русских богатых и небогатых русских дураков, социал-патриотов и т. п., которые должны попросить у немцев пропуска — вагон до Копенгагена для разных революционеров.

Почему бы нет?.. Вы скажете, может быть, что немцы не дадут вагона. Давайте пари держать, что дадут!»

Подготовка к возвращению русской эмиграции из Швейцарии в марте и апреле 1917-го проходила гласно и обсуждалась в прессе. Англичане и французы (союзники России) отказались пропустить русских социалистов — противников войны — через свою территорию. Немецкие власти согласились. Не потому, что немецкой разведке удалось завербовать русских эмигрантов — не стоит переоценивать успехи немецких разведчиков. Возвращение в Россию очевидных противников войны было на руку Германии. Немцам и вербовать никого не надо было!

Очень щепетильный в вопросах морали меньшевик Юлий Осипович Мартов предложил обменять русских эмигрантов из Швейцарии на интернированных в России гражданских немцев и австрийцев. Представители Германии согласились.

Исполнительная комиссия Центрального эмигрантского комитета отправила телеграмму министру юстиции Временного правительства Александру Федоровичу Керенскому с просьбой разрешить проезд через Германию. Ленин не хотел ждать ответа. Вместе с Крупской, Арманд и группой эмигрантов он отправился в Россию через Германию и Швецию. Ничего тайного в этой поездке не было. Большевики составили подробный документ для прессы, который разослали в газеты.

Четвертого апреля 1917 года Коллонтай в Таврическом дворце слушала выступление Ленина, изложившего свои знаменитые апрельские тезисы. Отнюдь не все большевики спешили присоединиться к вернувшемуся на родину Ленину 8 апреля 1917 года газета «Правда» дала ему отпор. Откликаясь на требование Владимира Ильича — вся власть Советам, главный орган большевиков писал: «Схема т. Ленина представляется нам неприемлемой, поскольку она исходит от признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитана на немедленное перерождение этой революции в социалистическую».

А вот Коллонтай поддержала Ленина и была избрана делегатом седьмой (апрельской) конференции РСДРП(б) от Петроградской партийной организации.

Александра Михайловна была одним из самых блестящих ораторов. За неукротимый темперамент ее называли «валькирией революции». Классик социологической науки Питирим Александрович Сорокин, который позднее эмигрирует в Америку, писал летом 1917-го: «Жизнь в Петрограде становится всё труднее. Беспорядки, убийства, голод и смерть стали обычными. Мы ждем новых потрясений, зная, что они непременно будут. Вчера я спорил на митинге с Троцким и госпожой Коллонтай. Что касается этой женщины, то, очевидно, ее революционный энтузиазм — не что иное, как опосредованное удовлетворение ее нимфомании».

Александр Исаевич Солженицын в своей эпопее «Красное колесо», описывая события 1917 года, тоже без всякой симпатии рисует портрет Коллонтай: «Александра Михайловна восхищалась рискованной и блистательной тактикой Ленина; две недели назад совершенно одинокий, оттолкнутый, осмеянный, — он вот уже начинал вести за собой партию.

И вместе с необыкновенным моментом истории Александра Михайловна сама в себе чувствовала редкий расцвет, здоровье, мобилизацию душевных сил, политического соображения (да почти же равняясь с Лениным! достойный его партнер и в эпатажном выступлении в Таврическом), и жажду публичных выступлений, — и полную же личную свободу в 45 лет (уже без Саши Шляпникова), сорок лет бабий век, но в сорок пять ягодка опять, некоторые товарищи с трудом соблюдают с тобой партийное хладнокровие».

Мужской шовинизм сопровождал Александру Коллонтай на протяжении всей политической карьеры… Но не все думали так приземленно. В тот год она вызывала подлинное восхищение: «Выступление за выступлением. Говорю то на Марсовом поле, то на площадях с грузовиков, с броневика или на чьих-то плечах. Говорю хорошо, зажигающе и понятно. Женщины плачут, а солдаты перебегают от трибуны к трибуне, чтобы еще раз послушать «эту самую Коллонтай». Под моросящим дождем митинг возобновляется. Я говорю на чьих-то услужливо подставленных коленях, опираясь о чье-то плечо. И снова растет, поднимается волна энтузиазма…»

Она хорошо выступала, искренне, с чувством. Вспоминала: «Я сама горела, и мое горение передавалось слушателям. Я не доказывала, я увлекала их. Я уходила после митинга под гром рукоплесканий. Я дала аудитории частицу себя и была счастлива».

Из тюрьмы в ЦК

Александра Михайловна Коллонтай как видный деятель большевистской партии летом 1917 года была обвинена в работе на врага — на кайзеровскую Германию.

Министр юстиции Временного правительства Павел Николаевич Переверзев передал газетам подготовленные его аппаратом документы о связях большевиков с немцами. Газета «Живое слово» опубликовала от имени бывшего большевика и депутата Государственной думы Григория Алексеевича Алексинского и бывшего народовольца, затем члена ЦК партии эсеров Василия Семеновича Панкратова материал под заглавием «Ленин, Ганецкий и компания — шпионы!».

Инициатором был журналист Евгений Семенов (Коган). Он вспоминал в эмиграции: «Я убедил издателя «Живого слова» в ночь на 5 июля опубликовать документы Переверзева о предательской деятельности Ленина, Козловского, Фюрстенберга (Ганецкого), Зиновьева, Коллонтай и других».

Вот что писало «Живое слово»: «16 мая 1917 года начальник штаба Верховного главнокомандующего препроводил военному министру протокол допроса от 28 апреля сего года прапорщика 16-го Сибирского стрелкового полка Ермоленко. Из показаний, данных им начальнику Разведывательного отделения штаба Верховного главнокомандующего, устанавливается следующее. Он переброшен 25 апреля сего года к нам в тыл на фронт 6-й армии для агитации в пользу скорейшего заключения сепаратного мира с Германией…

Офицеры Германского генерального штаба… ему сообщили, что такого же рода агитацию ведет в России агент Германского генерального штаба… Ленин. Ленину поручено стремиться всеми силами к подрыву доверия русского народа к Временному правительству… Деньги и инструкции пересылаются через доверенных лиц».

Бывший прапорщик 16-го Сибирского стрелкового полка Дмитрий Спиридонович Ермоленко служил в военной контрразведке, потом в полиции. В ноябре 1914 года он попал в немецкий плен. В январе 1916 года согласился работать на немцев. Он был задержан в мае 1917 года при попытке перейти линию фронта. На допросах рассказал, что обещал немцам добиться сепаратного мира с Германией и отделения Украины. Дали ему полторы тысячи рублей. Скромная сумма для такой масштабной задачи… Прапорщик утверждал, что два германских офицера сказали ему: Ленин послан в Россию с той же целью, работать будете вместе.

Профессиональные контрразведчики ему не поверили. Ермоленко был контужен еще в Русско-японскую войну и производил впечатление психически нездорового человека. Начальник контрразведки Петроградского военного округа Борис Владимирович Никитин писал: «Я увидел до смерти перепуганного человека, который умолял его спрятать и отпустить. Я его отпустил. Пробыв в Петрограде не больше суток, он уехал в Сибирь».

Но российские газеты только и писали, что о работе Ленина на врага. Немецкий посланник в Копенгагене Ульрих Брокдорф-Ранцау (будущий министр иностранных дел Германии) отправил в Берлин шифротелеграмму: служат ли в Генеральном штабе офицеры, которые рассказали прапорщику Ермоленко, что Ленин — немецкий шпион? Германский МИД секретно информировал своего посланника, что всё это выдумка.

«Газеты, — вспоминал Питирим Сорокин, — опубликовали документы, подтверждающие, что перед возвращением в Россию большевистские лидеры получили большие суммы денег от немецкого Генерального штаба. Новость вызвала всеобщее и единодушное негодование.

— Изменники! Немецкие шпионы! Убийцы! Смерть им! Смерть большевикам!»

Утром 5 июля войска захватили редакцию большевистской газеты «Правда». Толпа устроила погром в «немецком гнезде».

Ленин не отказался бы от немецких (и от любых иных) денег — в денежных делах он не был щепетилен. Он заключил бы союз с самим дьяволом, если бы это помогло ему совершить революцию и взять власть. И точно так же забыл бы о своих обязательствах. Но Ленин требовал прекратить войну не ради немецких денег, а потому что солдаты не хотели воевать! В 1917 году действующая армия насчитывала больше семи миллионов человек и от них зависела судьба страны. Они мечтали вернуться домой. Ленин понял: привлечь солдат на сторону большевиков можно только обещанием немедленно закончить войну, демобилизовать армию и отпустить одетых в серые шинели крестьян домой — к семьям и земле.

Сколько бы его ни обвиняли в отсутствии патриотизма, в пораженчестве и прямом предательстве, на митингах Ленин повторял вновь и вновь то, что от него хотели слышать:

— Товарищи солдаты, кончайте воевать, идите по домам. Установите перемирие с немцами и объявите войну богачам!

Именно поэтому большевики взяли власть и победили в Гражданской войне.

Седьмого июля были выданы ордера на арест видных большевиков, начиная с Ленина. Владимир Ильич исчез. Многие обвиняли его в трусости, в том, что он сбежал в решающий момент. Казнь старшего брата, Александра Ульянова, возможно, наложила неизгладимый отпечаток на психику Владимира Ильича.

Двадцать второго июля газеты опубликовали постановление прокурора Петроградской судебной палаты о привлечении Ленина и его соратников к суду:

«Следствием добыты данные, которые доказывают, что в России имеется большая организация шпионажа в пользу Германии… В данных предварительного следствия имеются прямые указания на Ленина как германского агента…

На основании изложенных данных, а равно данных, не подлежащих пока оглашению, Владимир Ульянов (Ленин), Овсей Гирш-Аронов-Апфельбаум (Зиновьев), Александра Михайловна Коллонтай, Мечислав Юльевич Козловский, Евгения Маврикиевна Суменсон, Гельфанд (Парвус), Яков Фюрстенберг (Куба-Ганецкий), мичман Ильин (Раскольников), прапорщик Семашко, Сахаров и Рошаль обвиняются в том, что в 1917 году, будучи русскими гражданами, по предварительному между собой и другими лицами уговору, в целях способствования находящимся в войне с Россией государствам во враждебных против нее действиях, вошли с агентами названных государств в соглашение содействовать дезорганизации русской армии и тыла для боевой способности армии…»

Тем временем Коллонтай избрали делегатом I Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов. Когда ей предоставили слово, она говорила о праве Финляндии на самоопределение.

ЦК партии большевиков командировал ее на девятый съезд социал-демократической партии Финляндии. 17 июня 1917 года Коллонтай выступала на съезде:

— Временное правительство уверяет, что финляндский вопрос будет окончательно решен в Учредительном собрании. Но мы не знаем, как решит его Учредительное собрание. Вместо этого мы, революционные социал-демократы, требуем, чтобы вопрос о самостоятельности Финляндии был решен сейчас, в момент революционной ситуации. И мы выступаем за предоставление Финляндии самостоятельности вплоть до отделения от Российского государства.

В конце июня 1917 года Коллонтай отправилась в Стокгольм, чтобы участвовать в Информационном совещании левых циммервальдцев. Когда она вернулась на родину в первых числах июля, ее арестовали прямо на границе.

Временное правительство посадило ее в Петроградскую женскую тюрьму. 11 августа 1917 года она писала из тюрьмы подруге Зое Леонидовне Шадурской (они познакомились детьми — в Болгарии, где служили их отцы): «Не скрою, бывают и у меня серые часы, неизбежные в одиночке, но в общем — я ясна. Первые дни мне всё казалось, что я участвую в американском фильме, там в кинематографе так часто изображаются тюрьма, решетка и все атрибуты правосудия!

Странно, что первые дни я много спала. Кажется, выспалась за все эти месяцы напряженной работы. Но потом настали и темные дни. Трудно передать свое душевное состояние. Кажется, преобладающая нота была в те тяжелые дни — ощущение, будто я не только отрезана, изолирована от мира, но и забыта. Казалось, что кроме тебя обо мне уже никто не помнит».

Александра Михайловна сильно ошибалась. Тюремное заключение придало ей ореол героизма. Ее имя гремело в революционном Петрограде. 1917 год был ее звездным часом. Пока она сидела в тюрьме, прошел шестой съезд партии большевиков. И не кого-нибудь из видных большевиков, а именно Александру Коллонтай избрали почетным председателем.

Шестой съезд партии собрался в ситуации, когда большевиков преследовали, и проходил в полулегальной обстановке с 26 июля по 3 августа. Новый состав ЦК партии выбирали закрытым голосованием на утреннем заседании 29 июля. Протокола не вели. Всего выбрали двадцать одного члена ЦК и десять кандидатов. Результаты на съезде не объявили. Только назвали фамилии четырех человек, получивших наибольшее число голосов. Первый пленум нового партийного руководства собрался 4 августа — вместе с прежним составом ЦК. Тут зачитали список избранных. Коллонтай тоже ввели в состав Центрального комитета. Она узнает об этом, когда выйдет на свободу и вернется к политике…

Двадцать первого августа Александру Михайловну освободили из тюрьмы под залог, одной из первых — «ввиду плохого состояния здоровья». Максим Горький и его жена, известная актриса Мария Федоровна Андреева, письменно поручились, что Александра Михайловна не сбежит.

До 9 сентября она находилась под домашним арестом. Потом Министерство внутренних дел удовлетворилось тем, что оставило ее под надзором. 7 сентября газета «Рабочий путь» поместила письмо Коллонтай: «Спешным порядком 8 августа принимается закон о внесудебном или, точнее, административном аресте… Уже три недели я испытываю на себе всю великую «мудрость» этого, с позволения сказать, закона. Судебная власть выпустила меня из тюрьмы под залог в 5 тысяч рублей 17 августа, но ночью 19 августа мудрый закон «изъял меня из обращения».

Министры-социалисты, военный — Савинков, внутренних дел — Авксентьев, скрепили приказ своей подписью. По толкованию этого мудрого закона лицо, подвергнутое «строжайшему домашнему аресту», лишается общения с товарищами, свиданий, переписки, даже прогулок, которыми пользуется каждый заключенный. День и ночь арестованный по закону 8 августа находится под бдительной охраной вооруженного милиционера…»

Потом милиционера убрали. Временному правительству было не до Коллонтай.

Александра Михайловна написала в «Правду»:

«Дорогие товарищи, работницы, рабочие и матросы!..

Теперь, когда вооруженная охрана снята с моей двери, я с радостью поспешу к Вам, дорогие друзья-товарищи, со светлым сознанием, что месяцы разлуки только укрепили нашу товарищескую сердечную связь, чтобы вместе бороться за освобождение работниц и рабочих от гнета и власти капитала, чтобы вместе отстоять новый, третий Интернационал!»

Права трудовой женщины — ее главная тема в те предреволюционные недели. Сохранились тезисы, написанные ею к III Всероссийской конференции профессиональных союзов. Что она считала наиважнейшим? Уравнять зарплату женщин и мужчин, ввести минимальные нормы охраны труда: не брать на работу девушек моложе шестнадцати лет, восьмичасовой рабочий день, не ставить женщин на ночные и сверхурочные работы, не использовать их на производстве, вредном для женского организма, обустроить мастерские, где должны быть раздевалки, умывальники, теплые туалеты с сиденьями…

Коллонтай помогала работающим женщинам Петрограда объединиться. Написала профсоюзу прачек текст забастовочной листовки: «Мы, прачки, изнемогаем под непосильным гнетом наших эксплуататоров-хозяев, которые не только не хотят подчиняться решению Совета рабочих и солдатских депутатов, но, напротив, издеваются над ним!.. Мы испробовали все мирные средства борьбы: личные переговоры, переговоры наших выборных с выборными от хозяев, передачу дела в примирительную камеру… Не видя конца издевательству, мы прекратили переговоры и единогласно решили забастовать!»

В партийном журнале «Работница», стоившем три копейки, Александра Коллонтай разила Временное правительство за две беды, нависшие «над головой работницы и рабочего», — дороговизну и войну: «Говорят: грех роптать нам теперь, когда в России народ завоевал свободу! Но одной свободой сыт не будешь. Особенно чувствуют это женщины, работницы, жены рабочих, солдатки. Сколько теперь женщин, что не только самого себя прокормить должны, но и семью содержать. Изволь-ка солдатке на пакет семирублевый прожить!..

Но если плохо той жене, муж которой на фронте, так еще хуже, еще труднее работнице, солдатке, чей муж с фронта вернулся, да не «кормильцем», как бывало, а калекой, изувеченным… А дороговизна такая, что рассказали бы нам про такие цены до войны — не поверили бы! Раньше пяток яиц за пятиалтынный покупали, теперь одно яйцо пятнадцать копеек стоит. Прежде ситный хлеб стоил шесть или семь копеек, теперь пятнадцать. Да еще и не всё достанешь. Сколько часов зря «в хвосте» приходится нам, женщинам рабочего класса, простаивать! Небось, имущие, бары «хвостов»-то избегают, прислугу за себя дежурить шлют…»

Что делать? Коллонтай отвечает: «Надо нам, работницам, провести своих депутаток в городские и районные думы. Не желаем, чтобы нас благодетельствовали, о нас пеклись госпожи и барыни буржуазного класса! Сами сумеем позаботиться о распределении продуктов, муки, молока, сами сумеем назначить цены на товары. Сами сумеем, когда надо, через районные думы конфисковать у спекулянтов припрятанную провизию. Есть у нас верный союзник — наш же брат пролетарий, вооруженный рабочий!»

И эта немудреная, но казавшаяся справедливой программа будет реализована большевиками. Сами назначили цены — и прилавки опустели. Стали конфисковывать продовольствие у торговцев, называя их спекулянтами, — и города едва не заморили голодом… Сейчас кажется странным, что такие неплохо образованные люди, как Коллонтай, вовсе не сознавали, что экономика существует по определенным законам, но это было именно так.

Однако Коллонтай писала и справедливые вещи: «Война прекращает ввоз дешевых товаров из других стран, война уничтожает конкуренцию между купцами нашими, русскими, и заграничными. Нас заставляют переплачивать за товар… Война еще и другим способом рождает и поддерживает дороговизну. Рабочие руки вместо того, чтобы заготовлять ситец, сапоги, одежду и т. д. — заняты производством снарядов. Мясо, мука — идут не на рынок, а на фронт… То же и во всех других странах. У нас только еще похуже, поголоднее, потому что царское правительство выпускало без числа и меры бумажные деньги, обесценивала этим рубль…»

Оказавшись у власти, большевики начисто уничтожат конкуренцию, переориентируют почти всю промышленность на военные цены и будут легко печатать ничем не обеспеченные деньги. Но возразить им уже будет некому.

Коллонтай призывала работающих женщин: «Спешите в наши ряды, в ряды социал-демократической рабочей партии. Пора строить нашу социалистическую армию!»

В сентябре 1917 года Александра Коллонтай уже присутствовала на заседаниях ЦК. Протокол одного из таких заседаний — от 20 сентября гласил: «Решено образовать группу для сношений с заграницей, в которую войдут т. Коллонтай и т. Ларин. Составление группы и налаживание связей с заграницей поручено тов. Коллонтай. На ближайшее заседание ЦК она должна представлять доклад об организации группы».

Юрий Ларин (один из будущих создателей Госплана) возглавлял группу меньшевиков-интернационалистов, которые только что, в августе 1917-го, присоединились к ленинцам.

А в протоколе заседания ЦК от 5 октября говорилось: «Тов. Коллонтай сообщает о предполагающейся конференции работниц… О «Работнице» принято, что представителем ЦК в редакции является Коллонтай…»

Александра Михайловна рассказывала товарищам о подготовке первого совещания работающих женщин Петрограда, которых большевики твердо намеревались привлечь на свою сторону. «Работница» была органом ЦК, посвященным работе среди женщин.

От имени инициативной группы при петроградском комитете партии она написала воззвание, напечатанное в виде листовки:

«Товарищи-работницы! Живем мы уже восьмой месяц в новой, «свободной России», а «горькая женская долюшка» по-прежнему гнетет наши плечи… Но, товарки-работницы, разве не мы сами во многом виноваты, что так горька, так беспросветна, так тяжела наша жизнь? Что предпринимаем, чтобы постоять за себя, чтобы сбросить женское бесправие, чтобы заставить хозяев, фабрикантов считаться с нашими требованиями? Мы умеем только роптать, причитать, да слезы лить втихомолку…»

До свержения Временного правительства большевики поддерживали созыв Учредительного собрания, поэтому Коллонтай уговаривала женщин активно участвовать в выборах: «В Учредительном собрании и работницы — через своих представителей — могут потребовать, чтобы в новой, свободной России по закону у женщины и у мужчины были те же права. Женщины должны будут потребовать, чтобы установлен был гражданский свободный брак и этим облегчен развод… Работницы могут потребовать, чтобы каждой матери, которая нуждается в помощи, дано было от государства пособие; заступиться и за свою женскую честь, отменив, уничтожив законы, клеймящие женщину, навязывающие ей «желтый билет» проститутки…»

Коллонтай призвала каждый фабричный и заводской комитет прислать своих представительниц на первое совещание работниц: «Мы выберем бюро, которое устроит курсы для тех, кто хочет научиться, как вести агитацию, которое будет устраивать митинги для работниц… Надо и нам, работницам, побороться за то, чтобы власть в России перешла в наши руки, чтобы в Учредительном собрании было наше большинство, рабочее большинство».

Александру Михайловну включили в комиссию из шести членов ЦК для подготовки к экстренному съезду партии, который хотели собрать для разработки проекта программы большевиков.

Пятого октября на заседании ЦК стали, наконец, разбираться с обвинениями большевиков в получении немецких денег: «Решено избрать комиссию для рассмотрения вопроса о Козловском и Ганецком. В комиссию избраны Троцкий и Коллонтай; третьим предполагается послать кого-либо из поляков».

Петроградская судебная палата обвинила большевиков в том, что они получали деньги от немецких властей: «Военной цензурой установлен обмен телеграммами политического и денежного характера между германскими агентами и большевистскими лидерами. Доверенные лица германского Генштаба в Стокгольме: Парвус и большевик Ганецкий. В Петрограде — большевик Козловский. Он главный получатель немецких денег, переводимых из Берлина через Стокгольм».

Александр Львович Парвус, бывший видный социал-демократ, после первой русской революции был отправлен в ссылку, откуда бежал. И занялся зарабатыванием денег. Во время Первой мировой войны Парвус предложил немецкому правительству устроить по всей России забастовки и подорвать Россию изнутри. Немцы дали ему небольшие деньги на антивоенную пропагандистскую работу в России. Небольшие, потому что, во-первых, германская казна опустела и немецкие чиновники берегли каждую марку, а во-вторых, особых иллюзий на счет Парвуса в Берлине не питали и оказались правы. Через год от Парвуса потребовали отчета. Отчитаться за потраченные деньги ему было нечем.

В революционных делах Парвус не преуспел, зато основал в Стокгольме экспортно-импортную фирму и нанял нуждавшегося в деньгах большевика Ганецкого.

Яков Станиславович Ганецкий входил в состав Заграничного представительства партии большевиков в Стокгольме. Представительство образовали 31 марта 1917 года по предложению Ленина в таком составе — Вацлав Воровский, Яков Ганецкий, Карл Радек. Они издавали бюллетень «Русская корреспонденция «Правды» и «Вестник русской революции». К социал-демократам Ганецкий присоединился на год раньше Троцкого и на два года раньше Сталина, на V съезде РСДРП был избран кандидатом в члены ЦК.

Ганецкий рассказал комиссии Коллонтай, что, находясь за границей, бедствовал. Парвус взял его управляющим в экспортную фирму, которая вывозила в Россию товары, главным образом медикаменты, термометры и шприцы. В войну всё превратилось в дефицит. Ганецкий получал 400 крон в месяц и процент с прибыли. Иначе говоря, его отношения с Парвусом носили чисто деловой характер и с политикой связаны не были.

На заседании ЦК Ганецкого полностью реабилитировали.

Мечислав Юльевич Козловский был председателем Выборгской районной думы в Петрограде, членом исполкома Петроградского совета и ЦИКа первого созыва.

Комиссия Коллонтай констатировала, что с Парвусом Козловский дел не имел, а как профессиональный юрист представлял интересы компании в Петрограде: «Тов. Козловскому предложено было т. Ганецким как заведующим экспортноторговой конторой быть юрисконсультом этого общества за месячное вознаграждение. Никакого финансового участия в этом предприятии т. Козловский не принимал…»

После революции Мечислава Козловского включили в коллегию Наркомата юстиции.

Двадцатого октября 1917 года на заседании ЦК партии большевиков, говорится в протоколе, «тов. Коллонтай сообщает о положении дел в Финляндии; возможно, что социал-демократы покинут сейм; этим обострится сильно положение; финляндские с.-д. думают, что сейчас не время отделяться от России, ибо у нас идет борьба за власть».

Процесс перехода власти к большевикам осенью 1917 года происходил постепенно. Ленинцы, собственно, и не скрывали своих намерений. В секрете ничего не держали. За десять дней до взятия Зимнего дворца, 15 октября, газета «Петроградский листок» писала: «Вчера в цирке Модерн при полной, как говорится, аудитории прекрасная Коллонтай читала лекцию. «Что будет 20 октября?» — спросил кто-то из публики, и Коллонтай ответила: «Будет выступление. Будет свергнуто Временное правительство. Будет вся власть передана Советам», то есть большевикам. Можно сказать спасибо г-же Коллонтай за своевременное предупреждение. Третьего дня Луначарский клялся, что слухи о выступлении — злая провокация».

Александра Михайловна Коллонтай участвовала в историческом заседании ЦК партии большевиков, когда было принято решение о вооруженном восстании. В ту ночь, 25 октября, она находилась в Смольном, штабе партии.

«Разве я знаю, куда меня направит моя «жадность» взять у жизни всё, что она может дать», — писала она Татьяне Щепкиной-Куперник.

Глава вторая НАРКОМ

Пока большевики очищали Зимний дворец от последних и немногочисленных защитников Временного правительства, в Смольном институте собрался II съезд Советов. На трибуну вышел председатель Петроградского совета Лев Давидович Троцкий, руководивший красногвардейскими частями, взявшими власть в столице России:

— От имени военно-революционного комитета объявляю, что Временное правительство больше не существует!

Съезд ночью принял написанное Лениным обращение к рабочим, солдатам и крестьянам, в котором говорилось, что съезд берет власть в России в свои руки, а на местах власть переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Меньшевики и правые эсеры выразили протест против «военного заговора и захвата власти» и покинули съезд.

Съезд принял декреты о мире и о земле, избрал Всероссийский центральный исполнительный комитет (в него вошел 101 человек, из них 62 большевика). ВЦИК должен был играть роль законодательной власти между съездами Советов.

Образовали первое правительство — Совет народных комиссаров. В декрете съезда оно названо «временным рабочим и крестьянским правительством» — до созыва Учредительного собрания. Но уже через несколько дней слово «временное» забыли.

На съезде Александру Михайловну Коллонтай избрали в президиум и через несколько дней включили в состав первого большевистского правительства.

«Коллонтай рисовалась мне высокой женщиной с короткими черными волосами и вызывающими манерами — под влиянием распространявшихся о ней диких слухов, — вспоминала американская журналистка Бесси Битти, приехавшая в Россию в 1917 году вместе с ее хорошо известным соотечественником Джоном Ридом. — На самом деле это была добродушная маленькая женщина с мягким выражением больших синих глаз и волнистыми, тронутыми сединой каштановыми волосами, уложенными на затылке простым узлом».

В Смольном американку познакомили с Коллонтай, которой прочили наркомовский пост. Бесси Битти без околичностей спросила:

— Вы скоро будете министром?

— Конечно, нет, — ответила она, смеясь. — Если бы мне пришлось стать министром, я стала бы такой же глупой, как и все министры.

А 30 октября 1917 года Владимир Ильич Ленин вручил Александре Михайловне удостоверение, отпечатанное на бланке Петроградского военно-революционного комитета: «Республиканское Правительство (Совет Народных Комиссаров) уполномочивает товарища А. Коллонтай народным комиссаром общественного призрения».

На самом деле ее ведомство назвали Наркоматом государственного призрения. Это забытое ныне слово означало социальное обеспечение. Бесси Битти пришла к Коллонтай, чтобы выяснить, как будет организовано распределение сгущенного молока, полученного Красным Крестом из Соединенных Штатов. Не без ехидства напомнила наркому о недавнем разговоре.

— А я действительно глупею, — сказала Коллонтай. — Но что делать? Нас так мало, а работы много.

Наркомат госпризрения находился по адресу: Казанская улица, дом 7. Совет народных комиссаров расположился на третьем этаже Смольного института.

«Попасть на третий этаж, — писала 12 декабря 1917 года газета «Вечерний звон», — постороннему, не имеющему большевистских рекомендаций, трудно. Для охраны Совета народных комиссаров здесь дежурят днем и ночью усиленные наряды преданных большевикам солдат, матросов и красногвардейцев. Почти половина огромных комнат третьего этажа предоставлена солдатам. Здесь они едят и даже спят. Устроены нары.

Совет народных комиссаров заседает в бывшей половине светлейшей княгини Ливен. Рядом вывешено объявление о том, что Совнарком принимает посетителей от часа до четырех. Однако, чтобы проникнуть в приемную Совета народных комиссаров, надо войти в боковую комнату, у входа которой стоит матрос и требует не только пропуска, но и объяснений: по какому делу просит свидания с одним из членов совета народных комиссаров. Убедившись в «благонадежности» посетителя, матрос впускает в пустую комнату. Здесь дежурят несколько красногвардейцев.

Из этой комнаты посетитель входит, наконец, в приемную, где за столом сидит дежурный секретарь и дает посетителям нужные справки и устраивает свидания с народными комиссарами, когда это признано нужным. Сюда выходят члены Совета народных комиссаров по вызову секретаря и принимают посетителей.

Ленин и Троцкий почти совсем не выходят к посетителям. Они принимают в кабинете, в который имеют доступ только особо «почетные посетители». Приходят посетители и с «секретными» донесениями. Таких немедленно направляют в революционный комитет и следственную комиссию.

Часто приходят и просители. Общий тип их напоминает посетителей приемных митрополита Питирима, когда он был у власти, Григория Распутина и т. п. Здесь и бедные вдовы, и отставные капитаны. Раньше хлопотали о месте исправника, а теперь хлопочут о месте уполномоченного от Совета народных комиссаров в провинции. Большинство посетителей просят о командировках по большевистским делам. В приемной Совета народных комиссаров можно также встретить представителей «торгового мира» из числа тех, которые посещали кафе «Пекарь» и «Концерт».

Революция в семье

В ее руках оказалось огромное хозяйство, вспоминала Александра Коллонтай: «Это и приюты, и инвалиды войны, и протезные мастерские, и больницы, и санатории, и колонии для прокаженных, и воспитательные дома, и институты девиц, и дома для слепых».

Нарком рассказала иностранным журналистам, что в России два с половиной миллиона инвалидов войны и еще четыре миллиона раненых и больных. Все они теперь зависели от ее способности им помочь. Она сразу поставила вопрос о пенсиях инвалидам войны, многие из которых нищенствовали. Журналисты спрашивали ее, как она намеревается добыть такие большие средства.

— Находила же страна деньги на войну, — отвечала она. — Найдем и на это.

Но денег наркомату давали мало. На одном из первых заседаний правительства Коллонтай обратилась с просьбой выделить ее наркомату «сверхсметные ассигновки в размере пяти-шести миллионов рублей». В тот день денег не дали, Александру Михайловну попросили договориться с ведомством финансов. 24 ноября Коллонтай вновь обратилась к коллегам по Совнаркому с просьбой до наступления нового года выделить 10–12 миллионов рублей. Ее запрос вновь переадресовали финансистам.

Капитан Жак Садуль, сотрудник французской военной миссии в Петрограде, так описывал свою встречу с Коллонтай: «Народный комиссар государственного призрения в элегантном узком платье темного бархата, отделанном по-старо-модному, облегающем гармонично сложенное, длинное и гибкое, свободное в движениях тело. Правильное лицо, тонкие черты, волосы воздушные и мягкие, голубые глубокие и спокойные глаза. Очень красивая женщина чуть больше сорока лет. Думать о красоте министра удивительно, и мне запомнилось это ощущение, которого я еще ни разу не испытывал ни на одной министерской аудиенции…

Умная, образованная, красноречивая, привыкшая к бурному успеху на трибунах народных митингов, Красная дева, которая, кстати, мать семейства, остается очень простой и очень мирской, что ли, женщиной…»

В первые дни после Октябрьской революции ни у кого не было уверенности, что большевики удержат государственную власть и что они будут монопольно руководить страной. Строились планы формирования коалиционного правительства различных социалистических партий. Да и в любом случае окончательное решение оставалось за Учредительным собранием, которое должно было вскоре собраться в Петрограде.

«Коллонтай не верит в окончательную победу большевиков, — писал Жак Садуль. — Над меньшевиками и большевиками должны в скором времени возобладать умеренные партии. Может быть, удастся создать подлинно демократическую республику? Однако, какую бы судьбу ни уготовило будущее революции, каким бы коротким ни было пребывание у власти русского народа, первое правительство, непосредственно представляющее крестьян и рабочих, разбросает по всему миру семена, которые дадут всходы… Коллонтай производит сильное впечатление поистине убежденной, честной, искренней женщины…»

Нарком разделяет свойственное всем большевикам ощущение безнадежности затеянного ими дела, отметила американская журналистка. Коллонтай сказала Бесси Битти:

— Даже если мы проиграем, мы всё же делаем большое дело. Мы прокладываем путь, уничтожаем отжившие идеи. Творческой же работой развития мировой культуры придется заняться другим странам.

Четвертого декабря 1917 года один из столичных журналистов опубликовал «Маленький фельетон» о Коллонтай, издеваясь над ее планами и действиями (в те дни это еще дозволялось):

«Во время беседы в кабинете находились два ближайших сотрудника комиссара: товарищ (заместитель. — Л. М.) министра и товарищ-подруга — Шадурская.

Ерофеич, бывший сторож воспитательного дома, — человек, по-видимому, молчаливый. Сизый нос придает его лицу добродушный вид, а распространяющийся вокруг Ерофеича приятный запах алкоголя вызывает к нему полное доверие. Товарищ — подруга Шадурская полна женственности и не лишена болтливости.

Ваш сотрудник имеет честь знать товарища Коллонтай лет тридцать. Впервые он увидел ее молодой барышней, генеральской дочкой в самых буржуазных кругах. Затем он ее часто встречал в 1905 году. Товарищ Коллонтай отличалась тогда необычайно изящными туалетами и довольно меньшевистскими взглядами.

Теперь товарищ Коллонтай значительно постарела. От старого изящества остался только один золотой лорнет, которым она изредка хлопала Ерофеича по его сизому носу, когда этот нос извлекал слишком громкие звуки.

— Я с моими сотрудниками обременена делами, — сказала вашему сотруднику тов. Коллонтай, — а потому могу уделить вам всего пять минут. Вас интересует программа моей деятельности. Скажу вам прямо: сейчас меня интересуют три вопроса. Охрана материнства, врачебное дело и карточная фабрика. Современное материнство, по моему глубокому убеждению, есть продукт капиталистического строя и частной собственности. Так как мне крайне дороги интересы будущего, большевистского поколения, то я прежде всего требую, чтобы орудия производства этого поколения были обобществлены. Декрет об этом будет на днях опубликован. Со своей же стороны я разослала циркуляр всем местным советам об устройстве при всех советах воспитательных домов и яслей. Отовсюду я получаю сочувственные телеграммы. Что касается врачебного дела, то в своем ведомстве я произвожу основательную чистку врачебного персонала. На днях я была в Обуховской больнице и сама видела, как врач-кадет выслушивает большевистское сердце. Такие возмутительные факты впредь недопустимы, и я немедленно уволила всех врачей правее левых эсеров. Кроме того, я нахожу, что медицина должна быть народной. Долой интеллигентов, продавшихся буржуазии! В связи с этим я вызвала из Самары знаменитого Кузьмича, столь плодотворно лечащего своей травой эфедрой весь русский народ. Он назначен главным врачом Обуховской больницы. Мною уже выписано при его посредстве сто вагонов эфедры. К сожалению, буржуи-помещики разграбили большинство вагонов и скормили целебную траву буржуазным лошадям. Да будет им стыдно!

— Гениальная женщина! — не утерпев, воскликнула Шадурская.

— Директором института экспериментальной медицины я назначила всем известного дворника с Мойки, дом 9, который так успешно лечит рак при помощи коньяка. Он вылечил и Ерофеича.

Ерофеич встрепенулся и тут же подтвердил, что коньяк его совершенно вылечил.

— Что касается карточной фабрики, то дальнейшее ее ведение еще не разработано. У нас, в совете комиссаров, существует относительно этого вопроса два течения. Комиссар Менжинский ввиду недостатка денежных знаков предполагает превратить карты в кредитки. Тузы — рубль, валеты — сто рублей, дамы — пятьсот. С другой стороны, наша культурно-просветительная комиссия против этого резко возражает. По ее мнению, необходимо поддерживать культурные досуги гарнизона. Карты — одно из самых невинных и излюбленных развлечений товарищей-солдат. Я еще не знаю, как этот вопрос будет разрешен. Одно могу сказать наверное: во избежание инсинуаций из карточной колоды будут изъяты бубновые тузы и червонные валеты. И по весьма резонным требованиям моих товарищей.

Товарищ Коллонтай встала и дала понять вашему сотруднику, что аудиенция окончена. Ловко ударив Ерофеича по сизому носу, товарищ Коллонтай подала нам руку.

Ваш корреспондент спросил тов. Коллонтай, выдала ли она солдаткам восемьдесят три миллиарда пайков, которые она усиленно требовала от правительства Керенского, но товарищ-подруга Шадурская заявила нам, что этот вопрос слишком бестактен.

Шадурская провожала вашего корреспондента по длинным коридорам Смольного.

— Не правда ли, гениальная женщина? Недаром я с ней дружу вот уже сорок лет.

Ваш корреспондент вполне согласился с товарищем-подругой Шадурской и покинул Смольный ровно в 17 часов 33 минуты».

Новации Александры Михайловны Коллонтай вызывали насмешки и раздражение, особенно кадровые решения.

Известная писательница Зинаида Николаевна Гиппиус, свидетельница революционных событий, записала 22 декабря 1917 года в дневнике: «Вчера был неслыханный буран. Петербург занесен снегом, как деревня. Ведь снега теперь не счищают, дворники — на ответственных постах, в министерствах, директорами, инспекторами и т. д. Прошу заметить, что я не преувеличиваю, это факт. Министерша Коллонтай назначила инспектором Екатерининского Института именно дворника этого же самого женского учебного заведения».

На министерском посту Александра Михайловна пробыла совсем недолго. Но сделанное ею произвело своего рода революцию в семейных отношениях.

Усилиями Коллонтай в декабре 1917 года были приняты два важнейших закона, которыми она занялась с первого дня работы министром. 19 ноября заседание Совнаркома началось с ее доклада — она представила проекты декретов о гражданском браке и разводе. Тексты передали на согласование в Наркомат юстиции. 20 ноября оба будущих закона обсуждались отдельно большевиками и левыми эсерами.

Шестнадцатого декабря появился декрет ВЦИКа и Совета народных комиссаров «О расторжении брака», а 18 декабря — «О гражданском браке, о детях и о введении книг актов состояния». Оба закона были куда прогрессивнее, чем принятые к тому времени в большинстве европейских стран. За два дня новое правительство по предложению Коллонтай решило проблемы, копившиеся десятилетиями.

Развод теперь без труда мог получить любой из супругов. В декрете говорилось: «Брак расторгается вследствие просьбы о том обоих супругов или хотя бы одного из них». Задача судьи состояла только в том, чтобы решить, с кем останутся несовершеннолетние дети и кто будет давать средства на их воспитание.

Второй декрет заменил брак церковный гражданским, установил равенство супругов (в том числе в праве на общую семейную собственность и на свои доходы) и уравнял в правах внебрачных детей с законнорожденными. Рожденные вне брака тоже получили право на алименты. Причем отцовство устанавливалось судом на основе заявления матери. Как пишут современные исследователи, законодательство обеспечило презумпцию материнской правоты; вообще говоря, это называется государственным феминизмом (см.: Социальная история. Ежегодник. Женская и гендерная история: Сборник статей. М., 2003).

В декрете говорилось:

«1. Российская Республика впредь признает лишь гражданские браки.

Лица, желающие вступить в брак, словесно объявляют или подают о том по месту своего пребывания письменное заявление в отдел записей браков и рождений при городской (районной, уездной или земской) управе. Церковный брак, наряду с обязательным гражданским, является частным делом брачующихся.

2. Заявление о желании вступить в брак не принимается: а) от лиц мужского пола ранее 18 лет, а женского — 16 лет от рождения. В Закавказье туземные жители могут вступать в брак по достижении женихом 16 лет, а невестою 13 лет; б) от родственников по прямой линии… в) от состоящих в браке и г) от умалишенных…»

Некоторые историки полагают, что поспешность принятия декрета о гражданском браке диктовалась желанием большевиков отнять у Церкви основную сферу влияния. Но едва ли это был главный мотив для Коллонтай. Ею руководило страстное желание уравнять женщину в правах с мужчиной. И как только она получила возможность реализовать свои идеи, она это сделала.

Уравнение в правах детей, рожденных вне брака, было особо благим делом. Она избавила таких детей (а их было немало) от клейма, которое на них ставили. Видный большевик, председатель Минского совета Карл Иванович Ландер писал в автобиографии: «Я имел по тогдашним условиям несчастье принадлежать к категории заклейменных презрением незаконнорожденных..»

Конечно же Первая мировая война и революционный год нанесли удар по семейной жизни.

Митрополит Московский и Коломенский Тихон (Василий Иванович Белавин) сообщал Святейшему синоду: «За последние два года (1915–1916) Московская духовная консистория несла усиленные труды по исполнению бракоразводного делопроизводства… К войне присоединилась революция, удесятерившая оплаты труда и жизненные на все продукты цены, а число бракоразводов непомерно стало расти. Если в 1916 году и даже в январе — феврале текущего 1917 года бракоразводных дел поступало пятьдесят — шестьдесят в месяц, то ныне число таковых поступлений доходит до ста тридцати и более в месяц…»

Временное правительство 14 июля 1917 года выпустило декрет «О полной свободе религиозной совести», который признавал гражданскую регистрацию браков. Но пойти дальше министры не осмелились. Рассчитывали на решения Церкви.

Религиозный философ Николай Николаевич Фиолетов оставил подробное описание открытия 15 августа 1917 года, в день Успения Пресвятой Богородицы, в Москве Первого Всероссийского церковного собора.

На литургии, которую совершили три митрополита: Киевский — Владимир, Петроградский — Вениамин и экзарх Кавказский — Платон в Успенском соборе в Кремле, присутствовали члены Временного правительства. На Красной площади отслужили торжественный молебен. Со всех концов Москвы подошли многолюдные крестные ходы с хоругвями и иконами.

Шестнадцатого августа в храме Христа Спасителя собор приступил к работе.

— Созерцая разрушающуюся на наших глазах храмину государственного нашего бытия, представляющую как бы поле, усеянное костями, я, по примеру древнего пророка, дерзаю вопросить: оживут ли кости сии? Святители Божии, пастыри и сыны человеческие! Прорцыте на кости сухие, дуновением всесильного Духа Божия одухотворяще их, и оживут кости сии и созиждутся, и обновится лице Свято-русския земли, — такими словами закончил свое приветственное слово митрополит Московский владыка Тихон (Белавин), будущий патриарх…

Избирали патриарха 5 ноября 1917 года под гул артиллерийской канонады — большевики брали власть в Москве. После окончания молебна старейший член собора митрополит Киевский Владимир вскрыл опечатанный ларец, в который были вложены жребии с именами кандидатов, а специально для этого вызванный из Зосимовой Пустыни старец иеромонах отец Алексий на глазах всего собора вынул из ларца один из жребиев и передал его Владимиру.

— Тихон, митрополит Московский, — при гробовом молчании всех присутствующих провозгласил митрополит Владимир.

Собор предполагал рассмотреть вопрос и о расторжении брака. Но произошла Октябрьская революция. Новая власть одобрила декреты, написанные Александрой Коллонтай. 20 января 1918 года Совнарком принял еще и декрет о свободе совести, церковных и религиозных обществах, отделив церковь от государства, а школу от церкви.

Нарком Коллонтай подписала приказ:

«Несмотря на провозглашенную Российской Республикой полную свободу совести, учебные заведения, подведомственные Комиссии Государственного Призрения, ссылаясь на неполучение надлежащих циркуляров, проводят политику нетерпимости.

Напоминаю, что Закон Божий служит предметом изучения только для желающих всесторонне усвоить историю происхождения религий и ознакомиться с философией существующих вероучений. Никакое принуждение к посещению уроков Закона Божьего больше допущено быть не может.

Начальство всех подведомственных Государственному Призрению учебных заведений не должно препятствовать выраженному желанию воспитанников и воспитанниц о выходе из религии…»

Поместный собор с советской властью не согласился и декларировал 4 марта 1918 года: «В этих декретах, изданных без сношения с Православной церковной властью и с полным пренебрежением к требованиям христианской веры, допускается расторжение брака через гражданский суд, и притом только вследствие просьбы обоих супругов или хотя бы одного из них. Этим открыто попирается святость брака, который по общему правилу является нерасторжимым, согласно учению Спасителя нашего (Мф. 19:9), и только в исключительных, определенных случаях может быть расторгнут церковной властью…»

Собор обсудил доклад «О поводах к расторжению церковных браков».

Митрополит Сергий (Страгородский) призывал понять, что есть супруги, которым вместе жить нельзя и не надо их заставлять:

— Статистика показывает, что Россия по количеству мужеубийц занимает если не первое, то одно из первых мест во всем мире. Среди язычников, магометан наша христианская Русь стоит на первом месте по числу ужасных преступлений… Один батюшка говорил о снохачестве. Что это такое? Смотреть на женщину как на рабу, которую можно не только бить, но и отдать бог знает на что. И это называется святость брака?..

Другие священнослужители менять ничего не желали:

— Супруг вправе просить о расторжении брака в случае покушения другого супруга на убийство супруга-истца. Но что значит покушение? Повышенный голос, взмах руки, сердитый взгляд — всё это можно подвести под покушение… Не забывайте нрава нашей деревни: она, как известно, не отличается утонченностью. Там бывают и такие случаи. Молодая девушка вышла замуж. Проходит несколько времени, и она жалуется, что муж ее не любит, так как ни разу не поучил, то есть ни разу не побил. И вот представьте: вдруг явится адвокат и надоумит — подай в суд, проси развода за причиненные истязания…

Поместный собор отверг предложение считать поводом к разводу жестокое обращение с супругом. Предупредил, что «брак, освященный Церковью, не может быть расторгнут гражданской властью». Православные христиане, которых разведет судья и которые вступят в новый гражданский брак, будут «повинны в многоженстве и прелюбодеянии»… Но законодательство Александры Коллонтай больше отвечало потребностям общества.

В своем наркомате Коллонтай создала отдел охраны материнства и младенчества, обещая полноценную медицинскую помощь всем будущим матерям за государственный счет. Благодаря Александре Михайловне аборты перестали считаться преступлением.

Сохранился «Отчет по столу прессы Комиссариата государственного призрения за второе полугодие 1917 года». Это вырезки из газет о деятельности ведомства Коллонтай. Среди них напечатанное в прессе распоряжение наркома Петроградской земской управе: «Настоящим предписывается выдавать суточные деньги уволенным в первобытное состояние увечным, раненым и больным, а также выздоравливающим солдатам…»

Декретом Совнаркома был образован Всероссийский союз увечных воинов — для помощи инвалидам войны и их семьям. При Наркомате государственного призрения появился Временный центральный исполнительный комитет увечных воинов. 19 ноября 1917 года Коллонтай подписала приказ о ликвидации «всех прочих обществ, комитетов и тому подобных учреждений, образованных с целью оказания помощи увечным воинам и их семьям» и о передаче их денежных средств и инвентаря ее наркомату. Решение носило политический характер. Петроградский комитет помощи военно-увечным советскую власть не признал…

Коллонтай просила 13 декабря 1917 года решить на заседании Совнаркома вопрос об уплате пенсий увечным воинам. Ей удалось выступить с этим предложением на следующем заседании, 15 декабря. Члены правительства согласились установить надбавку к пенсиям инвалидов войны.

Несколько недель Коллонтай выпрашивала 70 миллионов рублей на нужды увечных. 16 января 1918 года Совнарком — в ее отсутствие — отложил решение, пока не даст заключение Комиссариат финансов, а пока что выделил всего три миллиона авансом. Заодно Наркомату государственного призрения поставили на вид, что до сих пор не представлена смета расходов на 1918 год.

«Не было ни дня, ни ночи, — вспоминала потом Александра Михайловна. — Фронт, война, наступление и мои увечные воины, требующие новых протезов. Постановление Совнаркома о социальном обеспечении и матросы, вереницами приводящие ко мне своих жен и подруг, чтобы я «без проволочки» размещала их по еще не существующим, еще только намеченным домам для матерей.

Организуем Совдепы, и к нам являются прокаженные из Живых Ключей, желающие самоуправляться. Клубок задач и недоделанных намеченных новых начинаний. Закрою глаза — всё лица, лица, лица. Просители — люди «с идеями», люди с проектами, люди с претензиями, люди с благими намерениями…»

У Коллонтай возникла идея передать монастыри в ведение ее наркомата — для использования в качестве приютов для инвалидов и престарелых. 30 ноября 1917 года этот вопрос внесли в повестку для Совнаркома, но обсуждение отложили. Откладывали еще четыре раза! И занялись им только 29 декабря.

Третьего января 1918 года нарком Коллонтай обратилась в правительство: «Народный комиссариат государственного призрения, сильно нуждаясь в подходящих помещениях как для престарелых, так равно и для прочих призреваемых, находит необходимым реквизицию Александро-Невской лавры: как помещений, так инвентаря и капиталов».

Четвертого января Совнарком постановил реквизировать помещения лавры. Эта весть вызвала негодование верующих, которые заявили, что в воскресенье 21 января проведут демонстрацию протеста. 19 января на заседании Совнаркома обсуждался вопрос о «бестактности», допущенной подчиненными Коллонтай. Ее самой на заседании не было. Демонстрацию разрешили, обеспечение порядка возложили на управляющего делами Совнаркома Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича. А Наркомату государственного призрения поручили объяснить населению, что Александро-Невская лавра передается Союзу увечных воинов.

Зинаида Гиппиус записала в дневнике: «Закончили свой третий съезд с пышностью. Утвердили себя не временным, а вечным правительством. Упразднили всякие Учредительные собрания навсегда. Ликуют. Объявили, что в Берлине революция… Размахнулись в ликовании, и Коллонтайка послала захватить Александро-Невскую лавру. Пошла склока, в одного священника пальнули, умер. Толпа баб и всяких православных потекла туда. Бонч завертелся как-нибудь уладить посередке — «преждевременно!» А патриарх новый предал анафеме всех «извергов-большевиков» и отлучил их от церкви (что им!)».

Отряд красногвардейцев и матросов прибыл в Александро-Невскую лавру, чтобы забрать имущество и передать часть монастырских зданий инвалидам войны. Люди с оружием столкнулись с богомольцами, произошло трагическое событие — был убит священник отец Петр Скипетров. Владимир Бонч-Бруевич пытался погасить страсти.

Но Александра Коллонтай не отказалась от казавшейся ей разумной мысли использовать монастыри в нуждах государства. 30 октября 1918 года в «Вечерних известиях» появилась ее статья «Старость — не проклятье, а заслуженный отдых»:

«В коммунистическом государстве не может и не должно быть места для бесприютной заброшенности и одинокой старости. И Советская Республика декретом о социальном обеспечении от 1 ноября 1917 года признала, что государство берет на себя обеспечение работниц и рабочих, достигших возраста, когда трудоспособность падает, уменьшается…

Еще одна забота коммунистического государства — это организация общежитий для пожилых, отработавших свою долю, рабочих и работниц. Разумеется, эти общежития не должны быть похожи на капиталистические богадельни-казармы, куда раньше посылали стариков и старух «помирать»… Старости близка природа с ее успокаивающей душу мудростью и величавой тишиной. Всего лучше организовывать такие общежития за городом, обеспечивая в них стареющим рабочим и работницам посильный труд…

Но где взять сейчас такие дома, здания, приспособления для намеченной цели? Дома, здания эти есть — это монастыри. Почему мы всё еще опасливо ходим вокруг этих «черных гнезд»? Почему не как исключение, а повсеместно не используем эти великолепно оборудованные сооружения под санатории, под «Дома отдыха», под «Дворцы материнства»?..»

Десятого ноября 1918 года в «Правде» Александра Михайловна продолжила тему — как помочь инвалидам, больным туберкулезом, истощенным недоеданием:

«Что может быть более подходящим для санаториев, чем раскиданные по всей России «черные гнезда» — монастыри? Обычно они расположены за чертой города, среди полей, лугов; тут же сад, огород, коровы — значит, молоко для больных!

И главное — отдельные комнаты-кельи для каждого больного! И всё тут есть: и постели, и белье, и утварь, и вместительные кухни, и пекарни, и бани. Готовые санатории! Только поселите в них усталых, изнуренных непосильной работой рабочих и работниц, дайте им набраться здоровья среди живительного воздуха полей, дайте им отогреться под лучами деревенского солнца, так скупо заглядывающего в рабочие квартиры города!..

Скажут: занять монастыри под санатории, под здравницы — кощунство! Ничуть. Разве лозунг Коммунистической России не гласит: кто не трудится — да не ест? А для кого еще тайна, что монастыри — гнезда тунеядцев?..

Монашкам и монахам в цвете сил и здоровья пора сказать: уступите ваши кельи тем, кто в них нуждается! Не лгите, не говорите, что вы отрешились от «земных радостей» и спасаете душу свою. До нас слишком часто доходят слухи о тех безобразиях, что творятся за стенами монастырскими в ваших «черных гнездах». Идите в мир трудиться, как все мы трудимся, идите работать и жить без лицемерия…»

Число монашествующих в России достигало 100 тысяч. Из них монахинь было 17 тысяч, послушниц — больше пятидесяти тысяч. Конституция РСФСР, принятая в 1918 году, лишила их избирательных прав. К 1939 году монастырей в Советском Союзе не осталось.

Роман двух министров

О любовной связи Коллонтай и Дыбенко шушукались по всему городу. Она была дворянкой, дочерью генерала, он — простым матросом, из крестьян. Александре Михайловне было 45 лет, Павлу Ефимовичу — 28. Разница в возрасте их нисколько не смущала.

Познакомились они незадолго до революции, когда Коллонтай приехала на флот, чтобы по поручению ЦК партии большевиков сорвать среди военных моряков подписку на «Заем Свободы», выпущенный Временным правительством. Роман Коллонтай и Дыбенко привлек всеобщее внимание, потому что они оба совершенно не стеснялись своих чувств.

Александра Михайловна Коллонтай, член ЦК большевистской партии и член Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, с первого взгляда влюбилась в матроса-балтийца. Она нашла мужчину, которого искала всю жизнь. Ее бывшие любовники — инженеры, ученые, профессиональные революционеры — могли только красиво говорить. А он умел любить женщину.

«Первое заседание большевистского правительства, — вспоминал первый нарком по иностранным делам Лев Троцкий, — происходило в Смольном, в кабинете Ленина, где некрашеная деревянная перегородка отделяла помещение телефонистки и машинистки. Мы со Сталиным явились первыми.

Из-за перегородки раздавался сочный бас Дыбенко: он разговаривал по телефону с Финляндией, и разговор имел скорее нежный характер. Двадцатидевятилетний чернобородый матрос, веселый и самоуверенный гигант, сблизился незадолго перед тем с Александрой Коллонтай, женщиной аристократического происхождения, владеющей полудюжиной иностранных языков и приближавшейся к 46-й годовщине.

В некоторых кругах партии на эту тему, несомненно, сплетничали. Сталин, с которым я до того времени ни разу не вел личных разговоров, подошел ко мне с какой-то неожиданной развязностью и, показывая плечом за перегородку, сказал, хихикая:

— Это он с Коллонтай, с Коллонтай…

Его жест и его смешок показались мне неуместными и невыносимо вульгарными, особенно в этот час и в этом месте. Не помню, просто ли я промолчал, отведя глаза, или сказал сухо:

— Это их дело.

Но Сталин почувствовал, что дал промах. Его лицо сразу изменилось, и в желтоватых глазах появились искры враждебности…»

Не только заметная разница в возрасте, но и необыкновенная пылкость чувств влюбленных друг в друга наркомов, словно нарочито выставленная напоказ, смущали товарищей по партии и правительству.

По описанию его заместителя по морскому ведомству Федора Федоровича Раскольникова, Дыбенко «был широкоплечий мужчина очень высокого роста. В полной пропорции с богатырским сложением он обладал массивными руками, ногами, словно вылитыми из чугуна. Впечатление дополнялось большой головой с крупными, глубоко вырубленными чертами смуглого лица с густой кудрявой бородой и вьющимися усами. Темные блестящие глаза горели энергией и энтузиазмом, обличая недюжинную силу воли…».

Дыбенко казался олицетворением мужественности и пользовался большим успехом у слабого пола. Александра Михайловна, что называется, по уши влюбилась в матроса-балтийца. Она откровенно признавалась: «Люблю в нем сочетание крепкой воли и беспощадности, заставляющее видеть в нем «жестокого, страшного Дыбенко»… Это человек, у которого преобладает не интеллект, а душа, сердце, воля, энергия… Я верю в Павлушу и его звезду. Он — Орел… Наши встречи всегда были радостью через край, наши расставания полны были мук, эмоций, разрывающих сердце. Вот эта сила чувств, умение пережить полно, сильно, мощно влекли к Павлу…»

Жизнь казалась им увлекательным приключением. Они совершенно не понимали трагического характера происходящего вокруг них. Оказавшись в водовороте невиданных событий, наслаждались не только друг другом, но и своей ролью вершителей судеб. Накал политических страстей только усиливал их любовные чувства. Оба были склонны к красивым жестам и драматическим фразам. Коллонтай, знакомая с ужасами войны лишь понаслышке, с горящими глазами декламировала:

— Какой это красивый конец, смерть в бою. Да, это то, что нужно делать: победить или умереть…

После Октябрьской революции Дыбенко включили в состав Совета народных комиссаров и поручили ему командовать Военно-морским флотом России. Двадцативосьмилетний Дыбенко оказался самым молодым наркомом в первом советском правительстве.

Александра Михайловна Коллонтай была необыкновенно привлекательной и эффектной женщиной. Ее внимания добивались многие мужчины. В Коллонтай влюбился и Федор Раскольников, который был моложе ее на 20 лет.

Раскольников откровенно спросил Дыбенко:

— Павлуша, какого ты мнения об Александре Михайловне Коллонтай?

— Ха-ха-ха, — рокочущим басом загоготал похожий на цыгана черноволосый великан, — я с ней живу…

Узнав, что сердце обожаемой женщины завоевано Павлом Дыбенко, Раскольников благородно отошел в сторону.

Матрос Дыбенко с его скудным образованием, надо полагать, много почерпнул у этой утонченной и искушенной женщины.

Павел Ефимович Дыбенко родился 16 февраля 1889 года в селе Людков Новозыбковского уезда Черниговской губернии (затем Гомельская). Здесь жили малоземельные крестьяне, писал Павел Ефимович в автобиографии. Семья Дыбенко — девять человек (отец, мать, шестеро детей и дедушка, который дожил до ста лет) — имела три десятины земли, одну лошадь и одну корову.

Крестьяне занимались отхожим промыслом или поденными работами у дворян, которым принадлежали в уезде лучшие земли. Многие крестьяне, отчаявшись, эмигрировали в Америку. Будущий военачальник с семилетнего возраста выходил с отцом в поле — помогал боронить, возить удобрения, пасти помещичий скот. Так что понятна природа классовой ненависти будущего наркома к помещикам, избавленным от тяжелого физического труда.

В шесть лет Павла отдали учиться к поповской дочери, которая занималась с пятью крестьянскими детишками в холодной кухне, где держали телят и овец. За неудачный ответ, жаловался потом Дыбенко, поповна нещадно лупила его линейкой. Возможно, он просто искал достойный повод объяснить, почему не хотел учиться.

На следующий год ему пришлось поступить в народную школу, где он понравился заведующей. Родители хотели, чтобы после школы Павел пошел работать, но она настояла на том, чтобы мальчик продолжил образование.

Павел поступил в трехклассное городское училище. Помогать ему родители не могли. В каникулы он работал, чтобы приобрести учебники и сшить форму. Он писал потом, что в первую русскую революцию, когда ему было всего 16 лет, примкнул к забастовке учеников реального, технического и городского училищ. В 1906 году его дело даже рассматривалось стародубским окружным судом, но обошлось. Впрочем, некоторые биографы сомневаются в том, что Дыбенко присоединился к революционному движению в столь юные годы.

В 14 лет он окончил училище. Поскольку настала очередь среднего брата, Федора, учиться, то родители категорически потребовали, чтобы Павел пошел работать. Ему подыскали место конторщика в казначействе города Новоалександровска, где казначеем служил родственник. Но через полтора года Павла уволили. Он писал, что это были козни исправника, искоренявшего революционную заразу. Возможно, сам Дыбенко не справился или не захотел справляться с бумажной работой. Способность к систематическому труду не входила в число его достоинств.

Бросив родные края, семнадцатилетний Павел уехал в Ригу. Устроился грузчиком в порту. Более солидной работы не искал. Свободная и разгульная портовая жизнь его устраивала, а силой Бог не обидел. Правда, поступил на электротехнические курсы — эти знания пригодятся ему на военной службе. В 1910 году его взяли на работу в рижский холодильник, где он познакомился с местными социал-демократами. Участвовал в забастовке, после чего его уволили.

В июле 1910 года устроился на стройку. Но в августе и там началась забастовка. А Дыбенко уже приметила полиция. Он сбежал в Либаву, где жил нелегально до весны 1911 года. Затем вернулся в Ригу, опять работал грузчиком.

За неявку на призывной участок и уклонение от воинской повинности будущий нарком по военно-морским делам был в ноябре 1911 года арестован. Его этапировали в город Новозыбков, где передали прямо на призывной участок. Высокого и крепкого Дыбенко зачислили на Балтийский флот. Он окончил минную школу. В марте 1912 года матроса Дыбенко назначили на учебный крейсер «Двина», пишет Иван Жигалов, автор объемистой книги о Дыбенко в серии «Жизнь замечательных людей» и многих журнальных публикаций.

В декабре Павла Ефимовича определили корабельным электриком на линейный корабль «Император Павел Первый», который после революции переименовали в «Республику». Дыбенко потом с удовольствием вспоминал о морских походах, о морской романтике: «Много пасмурных и тяжелых дней в службе моряка, но есть дни удали и беспечности. Морская школа выковывает бесстрашие, силу воли и своеобразный задор… Разве нет своей прелести в безмолвной борьбе гиганта корабля с клокочущим морем, разбушевавшейся стихией, кипящими седыми грозными волнами? Среди бурных, разъяренных волн этот великан, как бы насмехаясь над стихией, чуть кренясь, прорезает себе путь… Нет! В морской жизни есть много своих прелестей, есть то, что воспитывает из вас сурового, грубого, угрюмого человека, но в то же время есть и то, что рождает в этой суровой, грубой натуре особо мягкое, доброе, умеющее по-своему любить и ценить…»

Но свободолюбивая или, точнее, анархистская натура Дыбенко не принимала суровой флотской дисциплины. Он не мог примириться с необходимостью подчиняться командирам. Словом, служба вызывала у Дыбенко ненависть и отвращение. И он присоединился к тем, кто намеревался разрушить всю существующую систему, — к большевикам.

В разгар войны, осенью 1915 года, его включили в состав отдельного морского батальона, который бросили на Рижский фронт, чтобы поддержать сухопутные войска. Но флотское начальство на редкость неудачно подобрало личный состав. В батальоне оказались люди типа Дыбенко, которые совершенно не хотели воевать.

Моряки, вспоминал Павел Ефимович, отказались идти в наступление:

— Нас не кормят, офицеры забрали наши деньги, не хотим воевать!

Батальон отозвали в Ригу, разоружили и расформировали. Моряков под конвоем отправили в Гельсингфорс (Хельсинки), где находилась главная база Балтийского флота. Многих моряков взяли под арест. Ушлый Дыбенко под предлогом болезни остался в Риге на два месяца. Потом его всё равно арестовали и приговорили к двум месяцам тюремного заключения. От дальнейших неприятностей его спасла Февральская революция.

В революционной стихии Дыбенко чувствовал себя как рыба в воде. Он до такой степени не хотел больше никому подчиняться, что стал главным борцом за демократизацию на флоте. Высокий рост, зычный голос, умение выступать и увлекать за собой сделали его заметной фигурой среди балтийцев.

Сослуживцы делегировали Дыбенко в Гельсингфорсский совет депутатов армии, флота и рабочих. Как представитель Совета он участвовал 11–13 мая 1917 года в организационном собрании высшего выборного коллектива военных моряков — Центрального комитета Балтийского флота. В знаменитый Центробалт вошли 33 моряка, из них только шестеро были большевиками и еще пятеро им сочувствовали. Тем не менее именно большевика Дыбенко избрали председателем Центрального комитета Балтийского флота.

Павел Ефимович добился принятия устава, в котором говорилось, что Центробалт (ЦКБФ) признает Временное правительство, но все распоряжения командования флота исполняются исключительно с разрешения Центробалта. Более того, в устав записали: «Отказываясь от предварительного контроля операций, ЦКБФ оставляет за собой право контролировать оперативные действия после их свершения…»

Временному правительству пришлось смириться с самостоятельностью Центробалта, потому что балтийские моряки были мощной силой, с которой никто не рисковал ссориться. Сухопутные войска сражались на фронте, далеко от Петрограда, а балтийцы были рядом, разгуливали по столице, и правительство понимало, что лучше иметь их в союзниках.

Дыбенко с товарищами отправились в Петроград, на прием к главе Временного правительства. Вес и роль балтийцев были таковы, что Александр Федорович Керенский незамедлительно их принял и узаконил существование Центробалта. Когда глава Временного правительства, в свою очередь, приехал на Балтийский флот, то вынужден был прийти к Дыбенко в Центробалт. Причем Павел Ефимович, понимая собственную значимость, разговаривал с Александром Федоровичем на равных, если не свысока.

Павла Ефимовича еще до революции перевели на вспомогательное транспортное судно «Ща», но он гордо носил бескозырку с ленточкой «Петропавловск». Послужить на этом линейном корабле, что считалось весьма почетным на флоте, ему не удалось, но экипаж «Петропавловска» его поддерживал.

Сохранился документ, выданный 5 сентября 1917 года судовым комитетом линейного корабля «Петропавловск»: «Судовой комитет удостоверяет, что т. Дыбенко действительно выбран и уполномочен командой л. к. «Петропавловск» на 2-й Обще-Балтийский Съезд».

В июне Керенский приказал командованию Балтийского флота сформировать из добровольцев шесть ударных батальонов. Дыбенко, ощущая собственную силу, отменил приказ (см. книгу Ивана Жигалова «Дыбенко»). Балтийцы вообще не желали считаться с Временным правительством, слабым и нерешительным. Дыбенко и другие большевики откровенно призывали свергнуть правительство и взять власть в свои руки.

Павел Ефимович встретился с Лениным. Владимир Ильич отчаянно нуждался в поддержке балтийских моряков, но с некоторой опаской посматривал на импульсивного и поддающегося эмоциям союзника. Он безуспешно пытался урезонить председателя Центробалта.

— Смотрите, не набедокурьте, — говорил Ленин, — а то я слышал, что вы там с правительством не ладите. Как бы чего не вышло…

— Ничего, — ответил Дыбенко, — это наговоры, мы люди скромные и вперед батьки в пекло не полезем.

Но именно это Павел Ефимович и сделал в силу своего необузданного темперамента и авантюрного характера.

Первого июля 1917 года на заседании Центробалта Дыбенко предложил арестовать комиссара Временного правительства в Гельсингфорсе и взять в свои руки средства связи и контроль над оперативными действиями командования флота.

А 2 и 3 июля Дыбенко председательствовал на заседаниях судовых комитетов, где под его нажимом были приняты резолюции о свержении Временного правительства. В Петроград на миноносцах отправилась делегация с требованием передать власть в руки Советов. Делегацию задержали. Тогда в Петроград отправились еще три миноносца, на одном из них находился Дыбенко. Но июльская попытка большевиков захватить власть не удалась. 5 июля Дыбенко, как и почти все лидеры большевиков, был арестован.

Всех большевиков держали в тюрьме на Арсенальной набережной — она состояла из двух крестообразных зданий и потому называлась «Кресты». В соседней камере оказались Владимир Александрович Антонов-Овсеенко, будущий нарком по военным делам, и будущий заместитель Дыбенко Федор Раскольников. 4 июля 1917 года Раскольников шел по Петрограду во главе колонны кронштадтских матросов, поэтому он провел в тюрьме на месяц больше Дыбенко.

В «Крестах» сидела и член Петроградского совета Александра Михайловна Коллонтай, с которой Дыбенко познакомился в Гельсингфорсе.

Первоначально их всех собирались судить за попытку организовать военный переворот. Но Керенскому для этого не хватило воли, решимости.

Дыбенко отсидел два месяца и был освобожден 4 сентября под залог и без права выезда в Гельсингфорс, где находилась база флота. Не обращая внимания на запрет, на следующий день Дыбенко на миноносце вернулся к своим морякам.

После июльских событий Керенский распорядился Центробалт распустить. Но его распоряжения за пределами Зимнего дворца, резиденции правительства, практически никто не исполнял. И Дыбенко вновь стал председателем Центробалта.

Два месяца за решеткой нисколько не испугали Дыбенко. Та легкость, с которой он вышел из тюрьмы, напротив, убедила его в очевидной слабости Временного правительства. В октябре 1917 года на съезде Советов Северной области Дыбенко держал речь от имени Балтийского флота:

— Флот категорически отказывается выполнять какие бы то ни было приказы Временного правительства… Все силы и средства Балтийского флота — в распоряжении съезда. В любой момент флот по вашему зову готов к выступлению.

Николай Дыбенко и Владимир Антонов-Овсеенко договорились так. Если Антонов-Овсеенко пришлет телеграмму следующего содержания: «Центробалт. Дыбенко. Высылай устав» — это означает просьбу отправить в Петроград не меньше четырех миноносцев, один крейсер и отряд моряков численностью до пяти тысяч человек. В ночь на 25 октября Дыбенко получил радиограмму от Антонова-Овсеенко. Центробалт отправил на помощь большевикам крейсер «Аврору» и несколько других кораблей. Из Кронштадта в Петроград пришел отряд моряков, полных решимости взять власть.

После того как Временное правительство было арестовано, большевики на скорую руку сформировали собственное. Решили обязательно ввести в состав Совета народных комиссаров представителя балтийских моряков — главной военной силы, принявшей их сторону.

С Дыбенко связались из Петрограда по прямому проводу:

— Правительство Керенского свергнуто. Ленин избран главой правительства. Состав Военной коллегии: Антонов-Овсеенко, Крыленко и ты, Павел. Ты должен немедленно выехать в Петроград.

Дыбенко, не очень понимая, что он с этой минуты становится руководителем Военно-морского флота России, ответил:

— Считаю совершенно неправильно в данный момент отрывать меня от флота. В Петрограде вас много. Когда будете уверены в успехе и больше от флота не потребуется поддержки, тогда и выеду.

Дыбенко было всего 28 лет. Впрочем, остальные члены коллегии по военным и морским делам тоже были молоды. Антонову-Овсеенко исполнилось 37. Крыленко — 32. Утром 28 октября Павел Ефимович с отрядом моряков прибыл в Петроград.

Восемнадцатого ноября 1917 года открылся I Всероссийский съезд Военного флота. Съезд избрал Верховную морскую коллегию во главе с Дыбенко. Прямо на съезде присваивались воинские звания. Павла Ефимовича хотели произвести сразу в адмиралы. Он отказался:

— Я начал борьбу в чине подневольного матроса. Вы меня произвели в чин свободного гражданина Советской Республики, который для меня является одним из самых высших чинов. Позвольте в этом чине и продолжать борьбу…

Двадцать первого ноября Дыбенко утвердили наркомом по морским делам. Его заместителем в наркомате и в морской коллегии, а также комиссаром Морского генерального штаба стал Федор Раскольников, который к моменту революции как раз окончил Отдельные гардемаринские курсы.

Дыбенко в сопровождении вооруженных моряков явился в министерство, где на него смотрели с изумлением, плохо представляя себе корабельного электрика в роли военно-морского министра. «Примерно одна треть всего прежнего состава морского министерства, — писал Дыбенко, — отказалась работать, была арестована и вместо них назначены преданные революции моряки».

Павел Ефимович добился принятия документа, о котором давно мечтал, и мог сказать, что он исполнил волю матросов: «Существовавшие до сих пор названия чинов, подчеркивающие кастовые различия, упраздняются, и все военнослужащие флота именуются «моряк военного флота Российской Республики»… Личный состав флота Российской Республики состоит из свободных граждан, пользующихся одинаковыми гражданскими правами…

Все военнослужащие моряки имеют право быть членом любой политической, национальной, религиозной, экономической или профессиональной организации, обществ или союзов. Они имеют право свободно и открыто высказывать и исповедовать устно, письменно или печатно свои политические, религиозные и прочие взгляды».

Депутат разогнанного парламента

Александра Михайловна Коллонтай принадлежала к числу самых популярных большевистских вождей, поэтому она баллотировалась в первый парламент новой России — Учредительное собрание.

После отречения царя страна ожидала, что соберется Учредительное собрание, определит государственное устройство, сформирует правительство и примет новые законы. Временное правительство потому и называлось временным, что должно было действовать только до созыва собрания.

В конце сентября 1917 года ЦК партии большевиков определил 26 официальных кандидатов, которые должны были возглавлять партийные списки. На первом месте стоял Ленин, на пятом — Коллонтай. Сталин оказался седьмым. Рейтинг (говоря современным языком) Александры Михайловны был очень высоким. Она немногим уступала таким признанным партийным ораторам, как Троцкий и Зиновьев.

Выборы начались 12 ноября 1917 года и должны были закончиться 14 ноября, но затянулись во многих регионах до конца декабря (не стоит забывать, что еще продолжалась война, а голосование проходило и на фронте). В выборах участвовали 44 политические партии: 13 общероссийских и 31 национальная.

Избрали 767 депутатов: 370 эсеров, 175 большевиков, 40 левых эсеров, 16 меньшевиков, 17 кадет, два народных социалиста, 80 представителей национальных партий. Иначе говоря, ленинцы получили в Учредительном собрании меньше четверти голосов. Крестьянская Россия проголосовала за партию социалистов-революционеров, которая обещала крестьянам землю.

Коллонтай вместе с будущим главой правительства (после Ленина) Алексеем Ивановичем Рыковым была избрана депутатом от Ярославской губернии.

Она стала одной из десяти женщин, получивших мандаты первого в истории России свободно избранного парламента. В Учредительное собрание прошли шесть эсерок и четыре большевички. Всего один процент от общего числа депутатов, если удовлетвориться простой арифметикой. Но историки справедливо говорят о колоссальном сдвиге в российском обществе. Ведь в 1917 году женщины не избирали и не избирались ни в одной из европейских стран!

Тамбовский профессор Лев Григорьевич Протасов, автор глубокого исследования, посвященного Учредительному собранию, отмечает: «Приобщение женщин к революции шло прежде всего через «женский вопрос». Возраставшая тяга девушек к образованию не получала отклика и завершения, что явно контрастировало с общим духом прогресса, захватившим общество в те годы…

Для женщин (фактически молодых девушек) уход в революцию означал сознательный отказ от нормальной личной жизни, от возможности иметь полноценную семью, домашний очаг… Для женщин возврат к прежней жизни был если и возможен, то крайне затруднен, в отличие от мужчин, которым «грехи молодости» не слишком мешали карьерному росту… Все депутатки происходили из обеспеченных семей. В отличие от большинства выходцев из низших сословий, пополнявших ряды революционеров, им было что терять в прежней жизни».

В июне 1917 года среди тысячи делегатов I Всероссийского съезда рабочих и солдатских депутатов женщин было всего 12 (Коллонтай — одна из них). В октябре на II съезд Советов избрали немногим больше — 30.

«Это никак не отвечало социалистическим представлениям об общественной роли женщин, — отмечает профессор Протасов. — Напрашивается вывод о гендерной дискриминации, унаследованной от монархического режима. Когда настало время делить «пирог», женщин просто отодвинули в сторону».

Кто же прошел в Учредительное собрание вместе с Коллонтай?

Среди депутатов-женщин была Вера Николаевна Фигнер, участница покушения на императора Александра II. Она принадлежала к старшему поколению революционеров, состояла еще в «Народной воле». Дворянка, она училась в Казанском, Цюрихском и Бернском университетах. Двадцать лет отсидела в Шлиссельбургской крепости. Ей было уже много лет, и после 1917 года она отошла от политических дел.

А вот «бабушка русской революции» Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская, которая была старше Веры Фигнер, напротив, жаждала деятельности.

С детства Екатерина Константиновна Вериго, дочь черниговского помещика, ненавидела ложь и несправедливость. Вышла замуж за соседа Николая Брешко-Брешковского, чтобы получить независимость (см.: Вопросы истории. 2004. № 8). Супруги разошлись, когда за них взялась полиция. Он испугался, а она с головой ушла в революционную работу. Ходила по России, вела беседы с крестьянами. Ее посадили вместе с другими народниками. В январе 1878 года по приговору суда она стала первой в России политкаторжанкой. Ее лишили дворянства и отправили в сибирские рудники.

Ее невероятное мужество потрясало. Отбыв срок (ей уже было пятьдесят — немалый возраст по тем временам), Екатерина Константиновна стала создавать партию социалистов-революционеров. Последовал новый арест, два года в Петропавловской крепости, после чего 66-летнюю женщину отправили в вечную ссылку в тысяче верст от Иркутска. Она пыталась бежать, но безуспешно. Возвращение Екатерины Константиновны в Петроград в 1917 году было триумфальным, ее буквально носили на руках. Она была исполнена желания работать, писать законы, создавать новую жизнь.

Евгения Богдановна (Готлибовна) Бош, родившаяся в Херсонской губернии, рано присоединилась к большевикам. Два года провела в царских тюрьмах, три — в эмиграции. После Октябрьской революции боролась за советскую власть на Украине. И полгода (с декабря 1917-го по май 1918-го) возглавляла в Харькове большевистское правительство Советской Украины — Народный секретариат. Вышла замуж за другого видного украинского большевика Георгия Леонидовича Пятакова. В Гражданскую войну проявила особую жестокость. После войны тяжело заболела, лечиться ее отправили за границу. Врачи были бессильны, и в январе 1925 года в состоянии депрессии Евгения Бош покончила с собой.

Судьба Елены Федоровны Розмирович сложилась куда удачнее. Дворянка, она, как и Коллонтай, поехала учиться за границу и окончила юридический факультет Парижского университета. Участие в большевистской партии стоило ей трех лет тюрьмы.

Розмирович была секретарем думской фракции большевиков и первой заподозрила в предательстве Романа Вацлавовича Малиновского, члена ЦК и депутата Четвертой Государственной думы. Когда ее арестовали, выяснилось, что жандармы знают о ней очень много. Некоторые факты были известны только Малиновскому. Когда Розмирович назвала Малиновского провокатором, ее поддержал муж — Александр Антонович Трояновский, будущий полпред в Японии и Соединенных Штатах (и отец не менее заметного дипломата Олега Трояновского).

Ленин категорически отвергал любые подозрения в адрес Романа Вацлавовича, которым очень дорожил. Ленин решил, что между Еленой Розмирович и Малиновским было что-то личное, а Трояновский просто ревнует жену. В провокаторство Малиновского не верили почти все видные большевики. Михаил Иванович Калинин вообще в те годы склонен был считать провокатором самого Ленина, а Малиновскому он, напротив, доверял. Однако же Елена Розмирович оказалась права: Малиновский был секретным сотрудником охранного отделения полиции.

Ее вторым мужем стал большевик Николай Васильевич Крыленко. Они вместе готовили Всероссийскую конференцию фронтовых и тыловых военных организаций РСДРП(б), которая открылась 16 июня 1917 года в бывшем дворце Кшесинской. После Октябрьской революции прапорщик Крыленко стал первым главнокомандующим вооруженными силами России, но вскоре был переведен на трибунальско-юридическое поприще. А вместе с ним и Елена Розмирович, раз уж в ней обнаружился расследовательский талант. Она руководила следственной комиссией ревтрибунала.

Впоследствии Розмирович и Крыленко расстались. Вероятно, это ее и спасло. Крыленко расстреляли, а Елена Федоровна работала директором Государственной библиотеки им. Ленина и благополучно пережила эпоху репрессий и самого Сталина.

Еще одна депутат от партии большевиков Варвара Николаевна Яковлева окончила математический факультет Высших женских курсов и учительствовала. В первую русскую революцию участвовала в вооруженном восстании в Москве. Дважды была выслана и дважды благополучно бежала, в последний раз из Нарымского края. На шестом съезде партии, когда Коллонтай избрали членом ЦК, Варвару Яковлеву сделали кандидатом.

В январе 1918 года Яковлева начала службу в ВЧК, в отделе по борьбе с контрреволюцией, недолго была членом коллегии ВЧК, в августе ее отправили в старую столицу заменить убитого председателя Петроградской ЧК Моисея Соломоновича Урицкого. Яковлева была ответственным секретарем Московского комитета партии, Сибирского областного бюро ЦК. Несколько лет проработала в Наркомате просвещения РСФСР, а с 1929 года была наркомом финансов России. В 1937 году ее арестовали и приговорили к двадцати годам. Расстреляли ее без суда в Орле 11 сентября 1941 года.

Немецкие войска наступали, Сталин не знал, какие города он сумеет удержать, и велел наркому внутренних дел Лаврентию Павловичу Берии уничтожить «наиболее опасных врагов», сидевших в тюрьмах. 6 сентября Берия представил вождю список. Он же придумал обоснование — расстрелять «наиболее озлобленную часть содержащихся в местах заключения государственных преступников, которые готовят побеги для возобновления подрывной работы».

Сталин в тот же день подписал совершенно секретное постановление Государственного Комитета Обороны: «Применить высшую меру наказания — расстрел к ста семидесяти заключенным, разновременно осужденным за террор, шпионско-диверсионную и иную контрреволюционную работу. Рассмотрение материалов поручить Военной Коллегии Верховного Суда».

Постановление Госкомитета Обороны поступило в Военную коллегию, там оформили приговоры за один день. Всех перечисленных Берией заочно признали виновными по статье 58-й Уголовного кодекса РСФСР, параграф 10, часть вторая, приговор — расстрел.

Одиннадцатого сентября 1941 года чекисты расстреляли 157 политзаключенных Орловского централа. Обреченных вызывали по одному. Запихивали в рот кляп и стреляли в затылок. Тела на грузовиках вывезли в Медведевский лес и закопали.

Это уже были старики и старухи, измученные многолетним заключением. Видные в прошлом революционеры, несколько десятков немцев-коммунистов и других политэмигрантов, а также две женщины — депутаты Учредительного собрания: Варвара Яковлева и легендарная Мария Спиридонова, о которой еще пойдет речь. Обе женщины еще с 1918 года выступали против сотрудничества с Германией, и тем не менее чекисты их уничтожили из опасения, что они перейдут на сторону немцев!..

Поработать в настоящем парламенте Коллонтай так и не удалось.

До октября 1917-го большевики именовали Учредительное собрание «подлинно народным представительством», «единственным представителем русского народа» и обвиняли Временное правительство и буржуазию в том, что они пытаются сорвать созыв Учредительного собрания. Но пока шли первые в истории России демократические выборы, основанные на принципе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования, ситуация изменилась. Большевики уже взяли власть. Зачем им Учредительное собрание, которое заведомо поручит сформировать новое правительство другим?

Ленин распорядился перебросить в Петроград один из латышских полков:

— Мужик может колебнуться в случае чего, тут нужна пролетарская решимость.

Планы большевиков не были секретом. В петроградских газетах мелькали тревожные заголовки: «Откроется ли Учредительное собрание?». Журналисты задавали вопросы представителям различных партий.

Меньшевик Матвей Иванович Скобелев, в прошлом депутат Думы, заместитель председателя Петроградского совета и министр труда во Временном правительстве, твердо стоял за созыв русского парламента:

— Я лично думаю, что Учредительное собрание откроется, а конфликт с большевиками произойдет в самом собрании. Большинство — почти абсолютное — будут иметь эсеры. При таких условиях большевики не решатся разогнать Учредительное собрание при помощи штыков, а попытаются дать ему бой политический… Задача Учредительного собрания заключается в том, чтобы в первую очередь поставить вопрос о мире и земле, для того, чтобы вырвать эти вопросы из грязных демагогических рук… Вся полнота власти будет находиться в руках Учредительного собрания. В какие же формы выльется организация исполнительной власти, пока говорить преждевременно. Если Ленин явится на первое заседание Учредительного собрания в качестве председателя «правительства», а не как член Учредительного собрания, то, несомненно, все тактические шаги, которые намечаются пока, могут измениться…

В 1918 году Матвея Скобелева дважды арестовывали. Он уехал в Баку, в независимый Азербайджан. Нарком внешней торговли Леонид Борисович Красин уговорил его вернуться. Скобелев работал в наркомате и в Госплане. В 1937 году его арестовали и расстреляли.

Эсерка Мария Спиридонова говорила журналистам:

— Я никогда не даю личных интервью, но от имени своей фракции могу заявить, что мы прилагаем усилия к скорейшему открытию Учредительного собрания… Когда Учредительное собрание покажет, что готово идти по единому пути с нашей передовой революционной демократией, мы его, конечно, поддержим. Если же оно разойдется с нами и выскажется против немедленного мира, против социализации земли, против установления рабочего контроля над производством, то мы займемся «очищением» его от тех членов, которые стоят поперек дороги стремлениям трудовых масс, измученных трехлетней бойней… Если и этого окажется недостаточным — мы его разгоним и уже больше собирать не будем.

Из слов Спиридоновой следовало, что мнение миллионов людей, которые проголосовали за другие партии и другие позиции, для нее значения не имело. И пока она была у власти, ее это не смущало. Но восторжествовавшее в Советской России презрение к чужим мнениям погубит и ее…

Опрошенный журналистами член ЦК партии большевиков Иосиф Виссарионович Сталин-Джугашвили держался крайне осторожно:

— Если большевики окажутся в меньшинстве в Учредительном собрании, они останутся в нем для внутренней органической борьбы… Левые элементы Учредительного собрания, в том числе и большевики, не собираются срывать Учредительное собрание, что было бы неразумно и непатриотично…

Прапорщик Михаил Александрович Лихач был избран депутатом от Северного фронта. Председатель солдатского комитета 12-й армии, он представлял партию эсеров:

— Что касается армии, то фронтовики, безусловно, за Учредительное собрание. О разгоне Учредительного собрания вооруженной силой, взятой с фронта, не может быть и речи, ибо такой силы там не найдется. В первую очередь должен быть поставлен вопрос о мире, но, само собой разумеется, в общеевропейских рамках.

«Чем ближе открытие Учредительного собрания, — писал будущий партийный публицист, а тогда враг большевиков Давид Иосифович Заславский, — тем больше разгуливается эта свирепая вакханалия обысков, арестов, расправ… Есть желание застращать врага, ошеломить его арсеналом всяческого оружия и самой отборной ругани… Дикари бьют в барабаны изо всей силы, кричат, шумят перед сражением, чтобы запугать врага. Они раскрашивают свои лица, чтобы придать себе грозный вид. Они прыгают и танцуют.

Но пусть Ленин и Троцкий перестанут танцевать на манер воинственных индейцев. Скальпы на воротах Смольного и свирепые рожи верных краснорожих не испугают. Они раздражают своим оскорбляющим Россию идиотизмом. Учредительное собрание пришло. Встаньте, господа, и прекратите ваши жестокие глупости».

Дыбенко и его коллеге по наркомату Николаю Ильичу Подвойскому поручили организовать разгон Учредительного собрания. Павел Ефимович сам был избран депутатом Учредительного собрания, но не дорожил мандатом. Дыбенко вызвал в Петроград несколько тысяч матросов, которым туманно объяснил, что ожидаются контрреволюционные выступления и придется спасать столицу от врагов.

Первое заседание Всероссийского Учредительного собрания проходило 5 января 1918 года в Таврическом дворце, окруженном Красной гвардией. Сам дворец заполнили вооруженные матросы и латышские стрелки. Депутаты, оказавшись в таком окружении, почувствовали себя неуютно. Но они не предполагали, что российский парламент просуществует всего один день…

Ленин и другие видные большевики приехали на открытие первого заседания Учредительного собрания. Председатель Совнаркома расположился в правительственной ложе. По словам Владимира Бонч-Бруевича, вождь «волновался и был мертвенно бледен, так бледен, как никогда. От этой совершенно белой бледности лица и шеи его голова казалась еще большей, глаза расширились и горели стальным огнем… Он сел, сжал судорожно руки и стал обводить пылающими, сделавшимися громадными глазами всю залу от края и до края ее». Председатель ВЦИКа Яков Михайлович Свердлов огласил «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Его предложение утвердить декларацию эсеры и меньшевики отвергли. Признавать советскую власть депутаты не считали правильным, ведь им избиратели поручили определить государственный строй России и решить, кому управлять страной.

Ленин убедился, что этот состав парламента не поддержит большевиков, а, следовательно, будет только мешать советской власти. От имени фракции большевиков заместитель наркома по морским делам Федор Раскольников объявил, что большинство Учредительного собрания выражает вчерашний день революции:

— Не желая ни минуты прикрывать преступления врагов народа, мы заявляем, что покидаем Учредительное собрание с тем, чтобы передать советской власти окончательное решение вопроса об отношении к контрреволюционной части Учредительного собрания.

Уезжая вечером, Ленин распорядился выпускать всех, кто пожелает уйти, но никого назад не впускать. В половине третьего ночи дворец покинули и левые эсеры, вступившие с большевиками в коалицию, оказавшуюся недолговечной (см.: Военно-исторический журнал. 2001. № 3).

Охрану Таврического дворца поручили отряду моряков под командованием анархиста Анатолия Григорьевича Викторского (Железняка). Примерно в четыре часа утра Дыбенко приказал Железняку закрыть собрание.

Избранный председателем Учредительного собрания Виктор Михайлович Чернов в этот момент провозглашал отмену собственности на землю. Чернов был одним из основателей партии социалистов-революционеров (эсеров), которые безусловно ощущали себя победителями после выборов, потому что их поддержала деревня. Они считали своим долгом выполнить главный пункт своей программы — дать крестьянам землю.

Железняк тронул председательствующего за плечо и довольно невежливо произнес:

— Я получил инструкцию довести до вашего сведения, чтобы все присутствующие покинули зал заседаний, потому что караул устал.

Ошеломленный Чернов переспросил:

— Какую инструкцию? От кого?

— Я являюсь начальником охраны Таврического дворца, — пояснил Железняк, — имею инструкцию от комиссара.

Чернов попытался урезонить матроса:

— Все члены Учредительного собрания также очень устали, но никакая усталость не может прервать оглашения земельного закона, которого ждет Россия. Учредительное собрание может разойтись лишь в том случае, если будет употреблена сила!

Железняк равнодушно повторил:

— Я прошу покинуть зал заседаний.

Через 20 минут Чернову пришлось закрыть заседание. Депутаты разошлись. Больше их во дворец не пустили. Совнарком и ВЦИК приняли решение распустить Учредительное собрание. Это был решающий момент в истории страны: другие партии, конкуренты и соперники насильственно устранялись из политической жизни.

Страна лишилась парламента, каковым была Государственная дума и каким должно было стать Учредительное собрание. Путь представительной демократии для России был закрыт. В следующий раз свободно избранный парламент соберется в России не скоро…

«После разгона Учредительного собрания, — вспоминал депутат от партии эсеров Владимир Михайлович Зензинов, — политическая жизнь в Петрограде замерла — все политические партии подверглись преследованиям со стороны большевистских узурпаторов. Партийные газеты были насильственно закрыты, партийные организации вели полулегальное существование, ожидая каждую минуту налета большевиков… Большинство руководителей как социалистических, так и несоциалистических партий жили на нелегальном положении».

А Ленин доказывал, что всё сделал правильно. Год спустя он писал: «Считали это «дикостью» большевизма. А теперь история показала, что это всемирный крах буржуазной демократии и буржуазного парламента, что без гражданской войны нигде не обойтись».

Александра Коллонтай нисколько не сожалела о разгоне Учредительного собрания, хотя доверие избирателей обязывало ее работать в парламенте. Она была занята делами, казавшимися ей куда более важными для судьбы России.

Прорыв в Европу

Двадцать пятого ноября 1917 года два наркома — Коллонтай и Сталин — приехали на съезд социал-демократов Финляндии (см.: Вопросы истории. 2004. № 8). Сталина командировали как наркома по делам национальностей, Коллонтай — как знатока финских дел. У Иосифа Виссарионовича остались самые приятные впечатления от общения с Александрой Михайловной. Это был счастливый для нее случай, спасший ей жизнь…

После Февральской революции Временное правительство признало за финнами только широкую автономию. Но, на счастье финнов, в октябре 1917 года Временное правительство свергли большевики. Они рассчитывали, что финские единомышленники повторят успех русских, и были готовы во всем идти им навстречу.

Сталин призвал финских социал-демократов действовать:

— В атмосфере войны и разрухи, в атмосфере разгорающегося революционного движения на Западе и нарастающих побед рабочей революции в России может удержаться и победить только одна власть, власть социалистическая. В такой атмосфере пригодна только одна тактика, тактика Дантона: смелость, смелость и еще раз смелость! И если вам понадобится наша помощь, мы дадим ее вам, братски протягивая вам руку. В этом вы можете быть уверены!!

Шестого декабря 1917 года сейм Финляндии провозгласил независимость и сформировал правительство. Но международное признание нового государства целиком и полностью зависело от позиции Советской России.

Двадцать девятого декабря правительство Финляндии обратилось к Совету народных комиссаров:

«В числе основных начал свободы российской революцией признано и провозглашено перед всем миром право полного самоопределения народов. Это великодушное признание вызвало сочувственный отклик в финском народе… По численности он не велик. Но он чувствует себя нацией среди наций с самобытною национальною культурою, с особою общественною и политическою жизнью. Однако до сих пор сему народу приходилось довольствоваться ограниченным правом самоопределения… Освобождение русского народа принесло свободу и финскому…

Финляндия рассчитывает на признание со стороны России, от имени которой неоднократно провозглашено, что свобода — неотъемлемое право каждого народа…»

Тридцать первого декабря советская власть признала независимость Финляндии. Глава правительства Пер Эвинд Свинхувуд, которого царская власть сослала в Нарымский край, получил этот документ из рук Ленина. Отношения между соседями могли сложиться вполне дружеские. Однако в Москве рассчитывали, что и в Финляндии победит революция.

Восьмого января 1918 года финские красногвардейцы заняли особняк генерал-губернатора в Хельсинки. 28 января захватили ключевые объекты в городе. Хотели арестовать правительство Свинхувуда, но министры благополучно исчезли.

Образовался Совет народных уполномоченных, то есть правительство Финляндской Рабочей Республики. 29 января Совет уполномоченных сообщил в Петроград: «Буржуазное правительство свергнуто революционным движением рабочего класса». Юг страны на несколько месяцев перешел под управление финских коммунистов. Но Свинхувуд контролировал северные и центральные провинции страны. Вспыхнула гражданская война.

А в Петрограде созрела новая идея — использовать известность и широкие связи Коллонтай для того, чтобы вырваться из международной изоляции.

Двадцать пятого ноября 1917 года в британском парламенте министр иностранных дел лорд Артур Бальфур изложил позицию кабинета его величества: после падения Временного правительства в России нет правительства, с которым можно иметь дело. 5 декабря советник французского посольства в Москве передал журналистам общее решение послов стран Антанты: какие-либо контакты с большевиками невозможны.

Вот в Петрограде и решили действовать — через голову правительств обратиться непосредственно к народам и мобилизовать на свою поддержку левые силы Европы.

Двадцать второго декабря 1917 года высший орган государственной власти — Центральный исполнительный комитет постановил: «Для установления тесной связи между всеми трудящимися элементами Западной Европы послать делегацию в Стокгольм. Поручить этой делегации принять все меры для подготовки созыва Циммервальд-Кинтальской международной конференции и организации Советского информационного бюро».

Большевики намеревались объяснить социалистам Западной Европы, как развивается русская революция и к чему стремится советская власть.

«Напряженное было время, — писала Коллонтай, — хаотически нервное, полное неожиданностей, полное противоречий. В те дни не знали «входящих» и «исходящих», решения принимались на лету, часто не успевая занести даже в протокол».

Двадцать девятого января 1918 года президиум ЦИКа уточнил задачи: делегации выпускать «Вестник социалистической революции», установить контакты «со всеми элементами рабочего движения, которые стоят на точке зрения немедленной социалистической революции и ведут активную революционную борьбу против своей буржуазии за немедленный мир».

В какие страны и в каком порядке ехать — оставили на усмотрение делегации. На предварительные расходы ассигновали на первое время 100 тысяч рублей.

Состав делегации — смешанный: большевики и их союзники левые эсеры. От социалистов-революционеров: члены президиума ЦИКа Марк Андреевич Натансон (ему было 70 лет, и с ним поехала жена) и Алексей Михайлович Устинов (дворянин и родственник Столыпина). От большевиков: Коллонтай и кандидат в члены ЦК Ян Антонович Берзин (Зиемелис), будущий секретарь Исполкома Коминтерна, полпред в Финляндии и Австрии (в 1938-м его расстреляют).

Александра Михайловна взяла себе в помощь члена коллегии Наркомата государственного призрения Алексея Петровича Цветкова, рабочего, красногвардейца, участника взятия Зимнего дворца.

Секретарем поехала Евгения Григорович. «Самоотверженное существо, — характеризовала ее Коллонтай. — Если надо для революции, не задумаясь, пойдет хоть по битому стеклу. Еще очень юная, по-юному «нетерпимая» и «принципиальная». Смелая и решительная». В качестве охраны — революционные матросы.

Коллонтай как наркома утвердили главой делегации.

— Вы ведь «язычница», — сказал ей Ленин, — сумеете столковаться на разных языках. Притом вы — нарком, это придает делегации официальный характер.

«Натансон, — записала в дневнике Александра Михайловна, — в сущности, хороший старик. В нем много от народовольцев, большая «принципиальность», очень много юности и пылкости души, стойкость человека, привыкшего побеждать трудности жизни и стыдящегося отступать перед жертвами и опасностями. Но тело дряхлеет. Приходится думать о диете, иметь под рукой аптечку, кутаться. Жена его — «верный оруженосец»… В часы опасности я любовалась Натансонами. Ведь старички же оба. Но полное спокойствие, самообладание, выдержка».

Зинаида Гиппиус 31 января 1918 года отметила в дневнике с присущей ей «доброжелательностью»: «Натансон с Коллонтайкой уезжают за границу. Хоть бы навек!»

Решили, что делегация посетит Швецию, Норвегию, Англию, Францию и США. Получили въездные визы во все эти страны. Это была первая советская зарубежная делегация (ее историю подробно рассказала кандидат исторических наук Ирина Дажина в журнале «Исторический архив», № 3 за 2008 год).

Александра Коллонтай записала в дневнике: «4 февраля 1918 года. Я. М. (т. Свердлов) сказал, что паспорта готовы и что сейчас задержка только за техническими мелочами. Он думает, что поездка наша может продлиться месяца полтора-два. Больше, если попадем в Соединенные Штаты…

10 февраля. Нервирует, что вопрос о поездке делегации всё еще висит в воздухе. Я сегодня настаивала на окончательном решении. Нельзя работать, если ждешь, что тебя завтра сорвут с места. Говорят: не установлен маршрут, не ясно, можно ли пробраться еще через Финляндию? Белые теснят красных с северо-запада. Сегодня есть вести, что побережье на север от Або — уже в руках белых. Немцы держат курс на Финляндию. Ленин вызывал Павла Ефимовича (Дыбенко), чтобы посоветоваться о судьбе Аландских островов и подкреплении нашего там гарнизона…

13 февраля. Владимир Ильич был недоволен, что мы еще не выехали, и отдал распоряжение, чтобы немедленно достали визы и прочее… Он допускает мысль, что мы окажемся отрезанными от России немецким фронтом и что с нами тогда не станут церемониться. Пошутил, что попасть в шведскую тюрьму для меня не будет «сюрпризом». Он не думает, что нам удастся пробраться в Англию, но в Скандинавии мы будем полезны, главное по части разоблачений клеветы и связи с рабочими…

16 февраля. Три часа ночи. Вернулись из Таврического, была на заседании ЦИК. Зашла попрощаться, так как едем завтра, и получить последнюю информацию… Почему-то все очень трогательно со мной прощались, будто мы и в самом деле едем в «экспедицию». Спиридонова даже расцеловалась со мной и назвала меня «моя милая»…

Семнадцатого февраля 1918 года в полночь делегация отбыла с Финляндского вокзала. Получили в дорогу деньги, русские и финские, литературу, продовольствие. На прощание сфотографировались в помещении штаба Красной гвардии.

Алексей Цветков записал в дневнике экспедиции: «На платформе — пусто. Провожающих мало. Очевидно, испуганы перспективой брести домой пешком, когда трамваи уже в парках, а извозчики теперь кусаются. Мы так и поняли. Простили всех, кто поленился бросить последний взгляд на носовой платок, который наша вежливость высунула бы им на прощание из окна вагона и благодарно махала бы им, пока не исчезнут в темноте и поезд, и стук колес, и белый цвет платка».

На следующий день делегация уже была в Гельсингфорсе, где власть находилась в руках красных финнов. Но, отметила Александра Михайловна, у них «нет уверенности в своих силах, в возможностях». Столица Финляндии показалась ей настороженной и безрадостной.

Коллонтай повезли выступать — она от души приветствовала братскую социалистическую страну. Казалось, мировая революция шагает по Европе. Финские коммунисты говорили, что судьба всей революции решается в Финляндии: если белогвардейцы победят здесь, они доберутся и до Петрограда…

Александра Михайловна лишний раз убедилась в собственной популярности. Наркома государственного призрения окружили «вдовы, увечные, сироты и будущие матери».

На нее возложили еще одну задачу: в Гельсингфорсе побывать на кораблях и убедить моряков в целесообразности роспуска Центробалта.

«Настроение у матросов возбужденное, — пометила для себя Коллонтай. — С Измайловым (комиссаром флота) — конфликты. Историческая, геройская роль Центробалта кончена. Он становится помехой. Говорят — «анархическое настроение умов» надо пресечь в корне и т. д. Центробалт станет лишь страничкой прошлого… Грустно».

Центральный комитет Балтийского флота имел огромную власть: без его согласия не исполнялся ни один приказ. Но советской власти он уже не был нужен. 29 января 1918 года Совнарком издал декрет об организации Рабоче-крестьянского Красного флота. Центробалт распустили, ввели должность главного комиссара Балтийского флота и образовали Совет комиссаров Балтфлота (Совкомбалт). Николай Федорович Измайлов руководил моряками-балтийцами после Дыбенко. В январе 1918 года его утвердили главным комиссаром Балтийского флота.

Привыкшие к свободе моряки не хотели подчиняться комиссарам, назначаемым Совнаркомом. Коллонтай, считая, что знает и понимает балтийцев, убеждала моряков покончить с анархией, подчиниться решениям Совнаркома и разоружиться: «Живописное заседание в огромной кают-компании «Штандарта». Публика задета, заинтересована, возбуждена. Лица серьезные, внимательные. Один председатель притворяется бесстрастным и невозмутимым, а то — не сдержишь их. Горячая матросня. Речи, речи и речи… Поток, водопад… Отвечают — центробалтщики. Горячатся. Не хотят «полного роспуска»… Из-за резолюции — война, конечно, словесная. Но может дойти и до большего… Настроения у ребят, что называется, «подъемные»… С немцем там можете мириться, а вот насчет комиссаров флота — тут «мы себя отстоим».

Пока выясняли, как и куда ехать дальше, пока Алексей Цветков предусмотрительно зашивал часть денег в жилетку, пришло срочное известие из Петрограда.

«Совнарком вынес постановление о нашем согласии заключить мир с Германией. Это изменяет всю картину. После этого нам незачем ехать в Европу», — пишет в дневнике Александра Михайловна.

Вечером с помощью буквопечатающего телеграфного аппарата, изобретенного американцем Юзом, связались с Петроградом, на том конце провода — Дыбенко.

«Заседание Совнаркома, — записала в дневнике Коллонтай, — было (по словам Дыбенко) очень бурное. Прекращение войны сейчас кажется невозможным, раз мир должен быть заключен с капиталистами. Что скажут немецкие рабочие? Многие считают, что это шаг, ведущий к гибели всей революции. Мысль о мире с кайзером не укладывается в голове…

Полная неопределенность, что будет с нашей делегацией. Я считаю, что ехать следует независимо от вопроса о немцах. Именно сейчас надо информировать заграницу, разъяснять. Натансон склоняется к тому, чтобы ехать обратно. Левоэсеровское Цека резко против мира с немцами. В Совнаркоме обострение отношений…

Мне кажется, что левые эсеры очень крепки сейчас в ЦИК. В Совнаркоме тон задают наши, и эсеры там вроде «гостей», но когда придешь в Президиум ЦИК — атмосфера другая. Спиридонова господствует, распоряжается, возле нее — целый штат…»

Коллонтай переговаривалась по телеграфному аппарату с Петроградом: что ей делать — возвращаться, чтобы принять участие в острых дискуссиях, или всё-таки продолжать путь в Европу? Сталин сказал, что нужно ехать.

«Павел (Дыбенко), конечно, горячится, — записала она в дневнике, — и считает, что нельзя мириться с немецкими буржуями, надо их «добить». Обещал приехать сегодня. Просила привезти теплое платье. Очень холодно…»

Тяжело заболел простудившийся по дороге Ян Берзин. Он слег, и его решили перевезти на «Штандарт», потому что в гостинице даже не кормят.

«Улицы слабо освещены, пустынны, — продолжает Коллонтай. — Впечатление города в осаде… Вспоминаю Гельсингфорс весною прошлого года. Тогда он кипел и бурлил. Городом владели моряки: куда ни поглядишь — белые матросские блузы, открытые, оживленные лица, радостно-напористые, волевые и бесстрашные… Тогда население, пролетарское население, шло с нами. А сейчас наших моряков возле Ловизы чуть не растерзали. Классовая вражда в Финляндии острее и беспощаднее. Лютая будет здесь гражданская война!

Был американский журналист. Спрашивал: неужели я сторонница гражданской войны? Ответила ему напоминанием о лютой, жестокой, кровавой, беспощадной гражданской войне на его родине в 1862 году между северными, прогрессивными, и южными — хозяйственно-реакционными штатами. В глазах нынешних американцев «разбойники» того времени — истые «национальные герои». Слушал, но, кажется, аналогия его не убедила».

Двадцать второго февраля на специальном поезде, где были отопление и постельное белье, двинулись в Або. И здесь — встречи с местными коммунистами, выступление на митинге.

«Час ночи. Пишу лежа — расхворалась… — записала в дневнике Коллонтай. — Поражает одно — неналаженность связи и разведки. Никто в точности не знает, где сейчас линия белой гвардии… В Або меньше чувствуешь враждебное настроение буржуазии. Может быть, буржуазия просто попряталась в своих чистеньких деревянных домиках. Не верится, когда глядишь на эти домики с окнами в белых кружевных занавесочках и цветных горшочках, что город переживает гражданскую войну. Лавки торгуют».

Из Або вышли на небольшом судне «Мариограф», с которого бесцеремонно сняли британского консула с женой. Финская команда (11 человек) охотно сменила англичан на большевиков, но потребовала в награду одну из бутылок коньяка, предусмотрительно захваченных в дорогу. Путь прокладывал ледокол «Гриф».

Двадцать четвертого февраля в дневнике Коллонтай появилась новая запись: «Удивительное, ясное, морозно-солнечное утро. Воздух по-зимнему вкусно-душистый. Лед по заливу весь в снежных блестках. Небо стеклянно-синее, четкое и удивительно покойное. Ни облачка. Двадцать градусов мороза по Цельсию, а я без пальто выскочила на борт, и солнце жгло, как в горах зимой…

Этот нетронутый снег, это обманчивое ясное, синее небо, эти хрустящие ледяным хрустом глыбы льда, этот запах сосны, приносимый ветром с островов, даже эти безлюдные, точно заснувшие на зиму дачи, — всё тихо, ясно и безмятежно, как сны в детстве.

Война? Белая гвардия? Смольный комиссариат? Всё призрачно, нереально. Реальна, осязаема лишь вот эта тишина. Этот покой. Это горячее солнце, морозный день.

Покормили вкусным завтраком с кнэке-брэ (сухие ржаные лепешки), маслом и кофе. Во всём теле приятная лень сытости и отдохновения. Гляжу на небо и вспоминаю, что за всю эту кипучую зиму я ни разу не видела неба. Ни днем, ни ночью. Последний раз глядела на небо во дворике Выборгской тюрьмы… День удивительно долгий. Ощущаешь, что время существует, как в тюрьме. В Петрограде — времени не было».

Двадцать пятого февраля капитан ледокола «Гриф» решил, что его миссия окончена, и приказал разворачиваться. Капитан «Мариографа» наотрез отказался идти дальше без ледокола: либо судно затрут льды, либо оно подорвется на минах. Догнали «Гриф», члены делегации во главе с Коллонтай поднялись на борт и стали уговаривать команду. После четырехчасовой дискуссии команда проголосовала: большинством всего в один голос согласились следовать в Стокгольм.

Двадцать шестого февраля Коллонтай записала в дневнике: «Вчера я думала, что конец нашей экспедиции… Чувствуется к нам недоверие. Не понимают цели нашей поездки в Швецию. Во время общего собрания на «Грифе» спрашивали опять о «запломбированном вагоне», о том, правда ли, что большевики сочувствуют немцам…

Телеграмм нет. Не знаем, где фронт… Утром взорвалась слева от нас мина. Поразило, что звук слабый и только высокий фонтан воды. Идем по минному полю».

В тот же день оба судна затерло во льдах.

«Мне не верится, что «Гриф» затерт, — записала Коллонтай. — По-моему, капитаны просто не хотят идти в море. Но толковать с ними — безнадежное дело… Очевидно, немцы близко. Следует сугубо спешить. Настояла на посылке радио в Стокгольм, чтобы нам выслали навстречу ледокол…»

Коллонтай даже написала записку капитану «Грифа»: «По распоряжению Народного комиссара требуется отправка телеграммы делегации ЦИК в Швецию. За неисполнение этого приказания Вы, как ответственное лицо, будете отвечать по закону».

На следующее утро: «Что мы затерты — сегодня ясно… Ночь была беспокойная, льдины ломались, шуршали, не переставая, напирая на стенки нашей скрипучей ладьи. От их напора «Мариограф» кренится на бок, вздрагивает и стонет, будто живой. Сейчас, когда слышны людские голоса, когда светло и кругом такая сказочная хрустальная панорама, забываешь, что «Мариограф» далеко не ледокол и что стенки его не приспособлены давать отпор ледяным остриям. Но ночью было неуютно…»

Двадцать седьмого февраля «Гриф» освободился и ушел, оставив «Мариограф» один. Пока Коллонтай, гуляя на палубе, обсуждала с норвежским коммунистом Эгеде Ниссеном шансы революции в Скандинавии, ледокол скрылся за горизонтом.

Коллонтай в тот день пометила в дневнике: «Капитан Захаров оказался явным белогвардейцем: «Гриф» ушел, оставив нас в беспомощном состоянии. Льды легко могут растереть наше суденышко в порошок. Капитан говорит, что мы можем простоять так много дней; бывало, что затертые суда оставались во льдах до весны. Зима в этом году суровая…»

Судно дрейфовало. Иногда рядом взрывались мины.

Цветков записал: «Нарком просила заготовить бутылки, чтобы «в последнюю минуту» опустить в них письма и последнее прости. Я сомневаюсь, чтобы при взрывах существовала такая «последняя минута», в которую можно еще успеть протолкнуть записки через горлышки бутылок. Но раз Нарком «распорядилась» — иду на поиски бутылок. Коньячные подходят, но в них еще нетронутая жидкость. Не выливать же ее, пока мины еще только в перспективе».

В конце дня судно вырвалось из ледяного плена. Уже за полночь 27 февраля Коллонтай сделала в дневнике еще одну запись: «Теперь, когда опасность миновала, все пережитое за этот нелепый день кажется преувеличенным, выдуманным, театральным…

Когда же ясно стало, что нас несет к берегу, к цепи минных заграждений и что мы все вместе взятые совершенно бессильны, что решает всё ветер, стало даже как-то покорно-торжественно… Мы сидели с Эгеде Ниссеном на капитанском мостике, и так необычно, так величаво было всё кругом, что с каким-то внутренним вызовом глядели на все возможности… Небо в невероятно расцветистых красках — оранжево-пурпуровых, белая пелена льдов с голубизной на переломах. Красный большевистский флаг на мачте ярким пятном алеет на бело-синем фоне льда… Необычно до театральности. И оба мы признались, что если уж и надо погибать, так, по крайней мере, погибнем в сказочно-величавой обстановке. Тогда будто не было ни страха, ни жути…

Худший час был, когда «Гриф» так неожиданно и так предательски ушел, а мы остались одни, букашкой на огромном белом поле льда. Тогда родилось и угнетало чувство неизбывной, безотчетной тоски. И жуть. Ожидание жути…»

«Мариограф» дал течь. Два летчика вылетели на помощь делегации. Но в бурю оба гидроплана разбились. Один летчик был тяжело ранен, второй погиб.

«Самоотверженные и решительные большевики, — записала в дневнике Коллонтай. — Большевики, которые никогда не читали Маркса, но которым здоровое пролетарское чутье подсказывает, что дело идет о судьбе рабочего класса. И потому, что дело идет о делегации Совдепов, она должна быть спасена, хотя бы это стоило жизни. В этой гибели летчиков тоже отсвет великой двигательной силы революции: солидарности».

Не имея сведений о судьбе делегации, руководитель заграничного представительства ЦК в Стокгольме Вацлав Вацлавович Воровский рассылал телеграммы: «Телеграфируйте подробности гибели «Мариографа», кто ехал, была ли Коллонтай с товарищами. Что слышно у вас. Нет ли затруднений».

Все-таки пристали к берегу. Дальше двинулись на санях. Добрались до Мариегампа — столицы Аландских островов. Там стояли шведские войска. «Погода чудесная, — записала Коллонтай. — Но ничто не радует. Дыханье войны близко. Мы уже среди врагов».

Шведские военные не пустили Коллонтай и других членов делегации в Стокгольм, посадили на пароход и отправили их назад в Або. Левые эсеры настаивали на новой попытке. Коллонтай путешествие надоело, она хотела назад, в Петроград. 6 марта на поезде вернулись в Россию.

«Начались знакомые картины, — записал Цветков. — Пустой буфет в Выборге, ни намека на пищу. Поезд идет без опозданий. Промелькнул Белоостров, где успели закупить газеты. Еще немного и с помощью тов. красноармейца тащим вещи по платформе Финляндского вокзала. Автомобиля нет, звоню по всем телефонам в Призрение. Выслали, надо ждать».

Когда Коллонтай уже работала полпредом в Швеции, ее верный помощник по наркомату Цветков тяжело заболел — рак. Коллонтай просила дать ему персональную пенсию. Он умер в 1938 году после операции. Ему было всего 52 года…

Первого марта 1918 года Россия и Финляндская Социалистическая Рабочая Республика заключили в Петрограде договор. С советской стороны его подписали Ленин, нарком по иностранным делам Троцкий, нарком по вопросам национальностей Сталин (причем он подписался двойной фамилией Джугашвили-Сталин и поставил латинский инициал J — Иосиф), нарком почт и телеграфов левый эсер Проша Перчевич Прошьян. С финской стороны — свои подписи поставили социал-демократы Оскари Токой и Эдвард Гюллинг.

В тексте договора сказано, что Советская Россия «отчуждает в полную собственность Финляндской Социалистической Рабочей Республики нижеопределенную территорию, если на то будет изъявлено согласие свободно опрошенным местным населением». Отдали район Петсамо, где нашли стратегические запасы никеля, его отберут назад в 1944 году, после двух войн…

Восьмого марта «Правда» опубликовала статью «Новая Финляндия», подписанную призрачным псевдонимом «А. М. К-ай»: «Рождается новая социалистическая советская Финляндия… Финляндия сейчас советская республика, которой с севера угрожают белогвардейцы, с юга — русско-германский империализм… Бои между белой и красной гвардиями идут непрерывно. Но позиции Советской Власти в Финляндии укрепляются с каждым днем».

Советская Россия тайно помогала красным финнам оружием, туда отправились добровольцы воевать на стороне красных. Но официально — из-за Брестского мира — Красную армию пришлось вывести. Зато немцы отправили в Финляндию экспедиционный корпус.

В мае красные были подавлены с помощью немецких войск, которые высадились на Аландских островах и взяли столицу страны. Аландские острова — архипелаг из более чем шести тысяч островов и островков, которые находятся в стратегически важном районе — у входа в Ботнический залив и рядом с Финским заливом. Острова служили базой российского флота на Балтике, поэтому Германия спешила их захватить. В результате острова перешли к Финляндии.

Но вернуть назад территории, отданные Москвой Совету народных уполномоченных, уже было невозможно. Большевистское правительство (точнее, отвечавший за отношения с финнами нарком по делам национальностей Сталин) сильно промахнулось.

Глава исполкома социал-демократической партии Отто Вильгельм Куусинен бежал в Москву и здесь вместе с другими эмигрантами основал финскую компартию.

Организацию финских коммунистов в Москве раздирали острые противоречия, фракционная борьба. 31 августа 1920 года несколько членов партии, недовольных политикой руководства, пришли на заседание петроградского объединения финнов и застрелили восемь человек из числа своих оппонентов (см. сборник документов «Коминтерн и Финляндия»).

Отто Куусинен пытался руководить нелегальной работой коммунистов в самой Финляндии. Одного из финских коммунистов, Александра Германовича Векмана, командира Красной армии, артиллериста, отправили на родину с заданием убить главу Финляндии Карла Маннергейма. Покушение не удалось, Векмана арестовали. Он просидел в тюрьме до 1926 года, после чего вернулся в Советскую Россию.

Куусинен с его финским темпераментом держался крайне осторожно. Этот застенчивый человек стал одним из руководителей Коминтерна. Штаб мировой революции, Исполком Коминтерна, со временем превратился в Министерство по делам компартий с колоссальным документооборотом. В основном это были донесения компартий с оценкой обстановки в своих странах, просьбы дать политические инструкции, помочь деньгами и принять на учебу местных активистов.

По договору от 1 марта 1918 года советское правительство широким жестом отдало красным финнам немалые территории — в надежде, что вскоре всё равно произойдет воссоединение красной России и красной Финляндии. Но не получилось. А вернуть территории было уже невозможно. Пришлось подтвердить их передачу по договору 1920 года, подписанному уже с буржуазным правительством. Эта история предопределила новый конфликт с Финляндией, который вспыхнет через два десятилетия. Для Коллонтай советско-финляндская война станет тяжелым испытанием.

Против Брестского мира

Вернувшись из неудачной заграничной поездки, Коллонтай включилась в острую политическую борьбу. Как и многие другие коммунисты, она была возмущена Брестским миром, и ее волновала судьба мужа, попавшего в беду — по собственной вине.

Девятого декабря 1917 года в Брест-Литовске начались переговоры российской делегации с представителями Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии. Российскую делегацию возглавил член ЦК Адольф Абрамович Иоффе. Он в 19 лет присоединился к социал-демократам, в Вене вместе с Троцким издавал газету «Правда», потом вернулся в Россию и в 1912 году был арестован и приговорен к пожизненной ссылке, которую отбывал в Сибири. Его освободила Февральская революция. Вести переговоры ему поручили, потому что он хорошо говорил по-немецки.

Но большая часть ЦК партии большевиков вообще исключала возможность подписания какого-либо документа с империалистической державой. Ленин сказал Троцкому, что остается одно — затягивать переговоры в надежде на скорые революционные перемены в Германии. И попросил это сделать самого Льва Давидовича.

Троцкий с Лениным сами не очень хотели подписывать официальный мир с немцами: и без того большевиков обвиняли в том, что они продались кайзеру. Они оказались в безвыходном положении. Изобретательный Лев Давидович придумал формулу, которую предложил Ленину:

— Войну прекращаем, армию демобилизуем, но мира не подписываем. Если немцы не смогут двинуть против нас войска, это будет означать, что мы одержали огромную победу. Если они еще смогут ударить, мы всегда успеем капитулировать.

— Это было бы так хорошо, что лучше не надо, если бы немцы оказались не в силах двинуть свои войска против нас, — отвечал Ленин. — А если немцы возобновят войну?

— Тогда мы вынуждены будем подписать мир. Но тогда всем будет ясно, что у нас нет другого исхода. Этим одним мы нанесем решительный удар по легенде о нашей закулисной связи с немецким правительством.

На заседании ЦК Сталин сказал:

— Ясности и определенности нет по вопросу о мире, так как существуют различные течения. Надо этому положить конец. Выход из тяжелого положения дала нам средняя точка зрения — позиция Троцкого.

На заседании ЦК она получила большинство голосов.

В соответствии с этим решением в Брест-Литовске Троцкий заявил:

— Мы не можем поставить подписи русской революции под условиями, которые несут с собой гнет, горе и несчастье миллионам человеческих существ. Правительства Германии и Австро-Венгрии хотят владеть землями и народами по праву военного захвата. Пусть они свое дело творят открыто. Мы не можем освящать насилия. Мы выходим из войны, но мы вынуждены отказаться от подписания мирного договора.

Однако немецкое командование сообщило, что с 18 февраля 1918 года будет считать себя в состоянии войны с Россией. В Москве между лидерами большевиков шли ожесточенные споры. ЦК отказывался подписывать мир с немцами, многие требовали защищать революцию с оружием в руках.

Двадцать восьмого февраля 1918 года, когда Коллонтай еще была в плавании, Павел Дыбенко во главе 1-го Северного летучего отряда революционных моряков отправился защищать Нарву от наступавших немцев.

Для обороны демаркационной линии, установленной после заключения Брестского мира, была развернута так называемая завеса, состоявшая из разрозненных отрядов Красной армии. Северный, Западный и Южный участки завесы потом были преобразованы в соответствующие фронты.

Военный руководитель Комитета обороны Петрограда бывший генерал Михаил Бонч-Бруевич неодобрительно сказал Дыбенко:

— Ваши «братишки» не внушают мне доверия. Я против отправки моряков под Нарву.

Но поскольку нарком Дыбенко был о себе высокого мнения, то он проигнорировал мнение какого-то золотопогонника.

В те дни под Нарвой проявились все дурные качества Дыбенко: авантюризм, импульсивность, большое самомнение. Балтийцы захватили цистерну со спиртом, что добавило им уверенности в собственных силах. Дыбенко всегда был склонен к неумеренному употреблению горячительных напитков. На поле боя это пристрастие особенно опасно.

В первом же настоящем бою моряки, привыкшие митинговать и наводить страх на мирных жителей Петрограда, понесли большие потери и отступили. А в общем наступлении Дыбенко вообще отказался участвовать, сославшись на то, что ему не помогли артиллерией и не обеспечили фланги.

Не захотел Павел Ефимович и перейти в подчинение начальника Нарвского участка обороны бывшего генерал-лейтенанта Дмитрия Павловича Парского, который пытался организовать оборону.

«Встревоженный сообщением Парского, — писал потом Михаил Бонч-Бруевич, — я подробно доложил Ленину. По невозмутимому лицу Владимира Ильича трудно было понять, как он относится к этой безобразной истории. Не знаю я и того, какая телеграмма была послана им Дыбенко.

Но на следующий день, всего через сутки после получения телеграфного донесения Парского, Дыбенко прислал мне со станции Ямбург немало позабавившую меня телеграмму: «Сдал командование его превосходительству генералу Парскому», — телеграфировал он, хотя отмененное титулование было применено явно в издевку».

Отряд матросов бросил фронт и самовольно ушел в Гатчину. Ленин говорил о «хаосе и панике, заставившей войска добежать до Гатчины». В результате Нарва была потеряна.

Возмущенный Ленин отозвал Дыбенко с фронта. 16 марта он был снят с поста наркома. Павел Ефимович пытался сделать вид, будто его отставка — результат политических разногласий, и заявил, что уходит из правительства в знак протеста против Брестского мира. В его заявлении говорилось: «Стоя на точке зрения революционной войны, я считаю, что утверждение мирного договора с австро-германскими империалистами не только не спасает Советскую власть в России, но и задерживает и ослабляет размах революционного движения мирового пролетариата. Эти соображения заставляют меня как противника утверждения мира выйти из Совета Народных Комиссаров, а потому слагаю свои полномочия народного комиссара по морским делам и прошу назначить мне заместителя».

Текст заявления Павлу Ефимовичу написала Александра Коллонтай, которая действительно не согласилась с готовностью Ленина подписать мирный договор на любых условиях немцев.

Третьего марта 1918 года советская делегация заключила договор с Четверным союзом. Ехать в Брест-Литовск никто не хотел. Уговорили члена ЦК Григория Яковлевича Сокольникова, будущего наркома финансов. Поставив свою подпись на документе, он заявил:

— Мы ни на минуту не сомневаемся, что это торжество империализма и милитаризма над международной пролетарской революцией окажется временным и преходящим.

Первая мировая война для России закончилась. 22 марта договор был ратифицирован германским рейхстагом. А в России бушевали страсти. 6 марта открылся VII экстренный съезд партии. Коллонтай получила слово 7 марта вечером на третьем заседании и произнесла пламенную речь против мира с кайзеровской Германией:

— Товарищи, этот мир, если он будет ратифицирован, едва ли будет представлять нечто большее, чем бумажку, которую подпишут обе стороны, с тем, чтобы ее не соблюдать… Может быть, товарищи, которые стоят за подписание мира, рассчитывают именно на то, чтобы в этот короткий промежуток времени передышки собрать силы и напасть на врага… Но я думаю, что сама жизнь не дает возможности этой передышки… Будет ли подписан мир или нет, но мы должны сказать, что сейчас уже началась другая война, определенная, ясная война белых и красных. Мы видим перед собой эту разрастающуюся войну, которая прежде всего выявилась в Финляндии и сейчас уже перекидывается в Швецию… Сейчас подписание мира явилось бы предательством перед Финляндией, перед той войной, какая там идет и которая перебрасывается, несомненно, в другие страны, потому что, как вы знаете, за белогвардейцами Финляндии сейчас стоит Швеция… Мне пришлось в эту краткую неудачную поездку быть там, и Швеция уже открыто наступала на Аландские острова. Там уже чувствуется ясно дыхание этой нарастающей и крепнущей с каждым днем борьбы, новой войны красных и белых… Там даже ставился вопрос об аресте всей нашей делегации, — это, собственно, к делу не относится, но это характеризует настроение… Мы должны использовать этот момент, создавая интернациональную революционную армию. И если погибнет наша Советская республика, наше знамя поднимут другие. Это будет защита не отечества, а защита трудовой республики. Да здравствует революционная война!

С этими словами Александра Михайловна сошла с трибуны. Зал откликнулся аплодисментами. Но эта речь ей дорого обошлась. Ленин не включил ее в список членов ЦК, и она утратила высокий партийный пост.

При избрании в ЦК только Ленин и Троцкий не получили ни одного голоса против. Съезд изменил название партии. Российская социал-демократическая рабочая партия большевиков — сокращенно РСДРП(б) стала называться Российской коммунистической партией с добавлением в скобках «большевиков» — РКП(б).

Четырнадцатого марта созвали IV чрезвычайный съезд Советов. Он шел три дня. Многие видные большевики возмущались Брестским миром. Левые эсеры проголосовали против ратификации. В итоге: 785 голосов было отдано за ратификацию мира, 261 против, 215 делегатов воздержались. В знак протеста наркомы от партии левых эсеров вышли из правительства.

Дыбенко арестовали прямо во время работы съезда Советов по требованию комиссаров нарвских отрядов и его бывшего заместителя и друга Федора Раскольникова. Павла Ефимовича обвиняли в том, что он беспробудно пил и в таком состоянии сдал Нарву немцам. На защиту Дыбенко встала его жена. Она сражалась за него столь же безоглядно и решительно, как и против Брестского мира на VII съезде партии и IV съезде Советов.

Восемнадцатого марта представитель французской военной миссии в России Жак Садуль встретил Александру Михайловну возле гостиницы «Националь». «Остановившись перед тележкой, она покупала какие-то фрукты, — писал он. — За последние два месяца она постарела лет на десять. Государственные заботы или ее замужество с суровым Дыбенко? Сегодня она мне кажется особенно уставшей и отчаявшейся.

Очень волнуясь, она рассказывает, что накануне был арестован ее муж, совершенно беззаконным образом, по чудовищному обвинению, которое грозит ему расстрелом с судом или без суда в самое кратчайшее время. Он содержится в Кремле, куда она собиралась отнести ему немного еды.

По ее мнению, настоящие причины ареста ее мужа таковы:

1) это — репрессивная мера Ленина против товарища, который посмел поднять пламя бунта. Это также способ запугать большевистских лидеров, которые вздумают последовать примеру наркома по морским делам и перейти в оппозицию;

2) это верный способ помешать Дыбенко уехать сегодня вечером на юг, где он должен был принять командование над новыми большевистскими частями.

Возглавив части, Дыбенко мог (по крайней мере, Ленин должен был этого опасаться, потому что хорошо знает активность и недисциплинированность Дыбенко) либо немедленно начать военные действия против немецких сил и разорвать мир, либо выступить на Москву и возглавить движение против большевистского большинства.

Коллонтай убеждена, что следствие, начатое против ее мужа, ничего не даст; с другой стороны, верные Дыбенко матросы направили Ленину и Троцкому ультиматум, извещающий, что, если через сорок восемь часов их дорогой нарком не будет им возвращен, они откроют огонь по Кремлю и начнут репрессии против отдельных лиц. Коллонтай могла бы быть совершенно спокойна, не опасайся она в какой-то степени, что ее мужа могут поспешно казнить в тюрьме».

Матросы действительно явились к Троцкому требовать освобождения Павла Ефимовича. Эту историю описал американский промышленник Арманд Хаммер, который в те годы часто бывал в России, надеясь наладить с большевиками выгодный бизнес.

Несколько сотен моряков, выкрикивая угрозы и проклятия, собрались во дворе здания, где работал Троцкий. Они жаждали его крови. Насмерть перепуганный секретарь вбежал в кабинет Льва Давидовича:

— Моряки хотят вас убить. Пока еще есть время, немедленно бегите через задний ход. Они не слушают часовых и клянутся, что повесят вас на фонарном столбе!

Храбрости Троцкому было не занимать. Он выскочил из-за стола и сбежал вниз по парадной лестнице:

— Вы хотите говорить с Троцким? Я здесь!

Он произнес речь, самым энергичным образом объяснив свою позицию относительно Дыбенко, которого считал дезертиром. Личность Троцкого, его речи обладали такой магической силой, вспоминал Хаммер, что моряки успокоились и даже устроили ему триумфальный прием…

Дыбенко должен был судить Революционный трибунал при ВЦИКе. Обвинителем вызвался быть его недавний коллега из Наркомата по военным и морским делам, бывший Верховный главнокомандующий Николай Крыленко, которого Ленин убрал из армии. Крыленко уже вполне вошел в роль прокурора и относился к Дыбенко как к особо опасному преступнику, а Коллонтай воспринимал как соучастницу преступления.

Александра Михайловна писала Дыбенко в тюрьму: «Вся душа моя, сердце, мысли мои, всё с тобою и для тебя, мой ненаглядный, мой безгранично любимый. Знай — жить я могу и буду только с тобой, — без тебя жизнь мертва, невыносима… Будь горд и уверен в себе, ты можешь высоко держать голову, никогда клевета не запятнает твоего красивого, чистого, благородного облика…»

Коллонтай ради Дыбенко рискнула всем. Не зря мужчины влюблялись в нее без памяти. В политике Александра Михайловна оставалась такой же неукротимой и независимой. На третий день после ратификации мирного договора с кайзеровской Германией Александра Михайловна в знак протеста вышла из состава правительства и подала в отставку с поста наркома государственного призрения.

Она проработала в правительстве всего четыре месяца. Немногим политикам удавалось за столь короткий срок сделать так много.

Июльский мятеж

Такой же яростной противницей мира с немцами была другая женщина русской революции, чья фамилия не раз встречается в записках Коллонтай: Мария Александровна Спиридонова, которую в 1917 году называли самой популярной и влиятельной женщиной в России.

Начиная с того январского дореволюционного дня 1906 года, когда Спиридонова выстрелила в царского чиновника, и до 11 сентября 1941 года, когда ее расстреляет комендант Орловского областного управления Наркомата внутренних дел, она проведет на свободе всего два года. Практически всю взрослую жизнь ей было суждено оставаться за решеткой. Менялись режимы, вожди и тюремщики, но власть предпочитала держать ее в камере.

Вот главный вопрос: знай она наперед свою трагическую судьбу, взялась бы она в тот январский день исполнить поручение боевой организации тамбовских социалистов-революционеров? Похоже, да. Страх за свою судьбу ее бы точно не остановил. Неукротимый темперамент, обостренное чувство справедливости, железный характер определили ее жизнь. У нее не раз была возможность спастись, но она упрямо двигалась по избранному в юности пути, который закончился выстрелом в затылок.

Шестнадцатого января 1906 года в город Борисоглебск в сопровождении большой охраны прибыл советник Тамбовского губернского управления Гавриил Николаевич Луженовский. Он исполнял особое поручение тамбовского губернатора — с помощью казаков беспощадно усмирял крестьянские бунты. Он знал, что революционеры охотятся за ним, поэтому вышел из поезда в окружении казаков и полиции. Они оградили его со всех сторон, но не обратили внимания на юную девушку. Это была гимназистка седьмого класса дворянка Мария Спиридонова, член тамбовской эсеровской боевой дружины. Она успела четыре раза выстрелить в Луженовского, прежде чем его охрана схватила ее.

«Обалделая охрана опомнилась, — писала партийцам Спиридонова, — вся платформа наполнилась казаками, раздались крики: «бей», «руби», «стреляй!» Когда я увидела сверкающие шашки, я решила, что тут пришел мой конец, и решила не даваться им живой в руки. Поднесла револьвер к виску, но оглушенная ударами, я упала на платформу. Потом за ногу потащили вниз по лестнице. Голова билась о ступеньки…»

Ее отвезли в местное полицейское управление, где началось следствие: «Пришел помощник пристава Жданов и казачий офицер Абрамов. Они велели раздеть меня донага и не велели топить мерзлую и без того камеру. Раздетую, страшно ругаясь, били нагайками. Один глаз у меня ничего не видел, и правая часть лица была страшно разбита. Они нажимали на нее и спрашивали:

— Больно? Ну, скажи, кто твои товарищи?»

Самое страшное ее ждало в вагоне ночного поезда, которым ее срочно отправили в Тамбов, в жандармское управление: «Холодно, темно. Грубая брань Абрамова висела в воздухе. Чувствуется дыхание смерти. Даже казакам жутко. Брежу: воды — воды нет. Офицер увел меня в купе. Он пьян, руки обнимают меня, расстегивают, пьяные губы шепчут гадко: «Какая атласная грудь, какое изящное тело…».

Когда об этом стало известно, эсеры отомстили насильникам.

Начальнику Тамбовского губернского жандармского управления полковнику Семенову доложили, что «около 12 часов ночи в городе Борисоглебске при выходе из квартиры девиц Ефимовых тремя выстрелами из револьвера убит подъесаул 21-й Донской сотни Петр Федорович Абрамов. Убийца не обнаружен».

Казнили и второго мучителя — бывшего помощника пристава 2-й части полиции Тамбова Тихона Саввича Жданова. Спасая свою жизнь, он хотел уехать из города, да не успел.

«Не надо больше! — писала товарищам Спиридонова. — Я могу снести очень многое; я могу выдержать новые пытки, я не боюсь никаких мучений и лишений. Я скажу только: «Пусть!.. Мы все-таки победили!» И эта мысль будет делать меня неуязвимой».

Симпатии многих были на стороне Спиридоновой. Даже часовые, охранявшие камеру, тайно носили ее письма сестре. Та передавала их в газеты. О Спиридоновой узнала вся страна. Многие ей сочувствовали.

«Террор созревал в долгие годы бесправия, — считал писатель и публицист Владимир Галактионович Короленко. — Наиболее чуткие части русского общества слишком долго дышали воздухом подполья и тюрем, питаясь оторванными от жизни мечтами и ненавистью».

Накануне суда Спиридонова писала: «11 марта суд и смерть. Осталось прожить несколько дней. Настроение у меня бодрое, спокойное и даже веселое, чувствую себя счастливой умереть за святое дело народного освобождения. Прощайте, дорогие друзья, желаю жить в счастливой, освобожденной вашими руками, руками рабочих и крестьян, стране. Крепко жму ваши руки».

На суде она объяснила причины, по которым стреляла в Луженовского. Партия социалистов-революционеров считала своим долгом вступиться за крестьян, которых усмиряли нагайками, пороли и вешали. Мария Спиридонова сама вызвалась остановить одного из палачей.

Первым эсеры убили тамбовского вице-губернатора Николая Евгеньевича Богдановича. Потом Спиридонова застрелила Луженовского. И, наконец, эсеры достали и самого губернатора — Владимира Федоровича фон дер Лауница, который за проявленную им жестокость уже получил повышение и был переведен в столицу.

«Я взялась за выполнение приговора, — объясняла судьям Спиридонова, — потому что сердце рвалось от боли, стыдно и тяжко было жить, слыша, что происходит в деревнях после Луженовского, который был воплощением зла, произвола, насилия. А когда мне пришлось встретиться с мужиками, сошедшими с ума от истязаний, когда я увидела безумную старуху-мать, у которой пятнадцатилетняя красавица-дочь бросилась в прорубь после казацких «ласк», то никакая перспектива страшнейших мучений не могла бы остановить меня от выполнения задуманного».

Спиридонову приговорили к смертной казни через повешение, но потом заменили казнь бессрочной каторгой. У нее открылось кровохарканье, как тогда говорили. Врачи составили заключение, что она нуждается в лечении, но ее отправили на Нерчинскую каторгу. Когда Спиридонову везли по этапу, ее встречали толпы. На одной станции монашка поднесла ей букет с запиской: «Страдалице-пташке от монашек».

«Заброшенная вглубь Забайкалья, отданная на полный произвол обиженной богом и людьми военщины, Нерчинская каторга, кажется, самая древняя из русских каторг, — вспоминала Спиридонова. — Каждое бревно в тюремной постройке, облипшее заразой, грязью, клоповником и брызгами крови от розог, свидетельствовало о безмерном страдании человека. Иссеченный розгами, приходя к фельдшеру с просьбой полечить страшно загноившуюся от врезавшихся колючек спину, получал в ответ: «Не для того пороли». Политические заключенные от отчаяния принимали яд или разбивали себе голову об стену».

Спиридонова провела на каторге 11 лет. Ее освободила Февральская революция. У нее неожиданно открылись ораторские и организаторские способности. Когда она выступала, в ее словах звучали истерические нотки. Но в революцию такой накал страстей казался естественным.

В октябре 1917 года партия социалистов-революционеров раскололась. Правые эсеры выступили против захвата власти большевиками. Левые эсеры поддержали Ленина, вошли в правительство, заняли важные посты в армии и ВЧК. Именно Мария Спиридонова стала вождем левых эсеров.

Первое время Ленин дорожил союзом с левыми эсерами, которых поддерживало крестьянство. У них были крепкие позиции на местах. Но это сотрудничество постепенно сходило на нет, потому что эсеры всё больше расходились с большевиками. Большевики не хотели раздавать землю крестьянам и создавали в деревне комитеты бедноты, которые просто грабили зажиточных крестьян.

Окончательный раскол произошел из-за сепаратного мира с Германией. Брестский мир, с одной стороны, спас правительство большевиков, с другой — настроил против них пол-России. Спиридонова поначалу была сторонницей немедленного мира с немцами. Потом, когда немецкие войска двинулись вперед, ее мнение изменилось. Левые эсеры провели свой съезд и потребовали расторжения Брестского договора, считая, что он душит мировую революцию.

Четвертого июля 1918 года в Большом театре открылся V Всероссийский съезд Советов. Председательствовал на нем Яков Михайлович Свердлов. Настроения в зале были антибольшевистские. Они усилились, когда выступил представитель Украины, который сказал, что украинцы уже восстали против германских оккупационных войск, и призвал революционную Россию прийти им на помощь.

«Неистовое негодование, возмущение, — писал присутствовавший на съезде французский капитан Жак Садуль, — особенно заметно на скамьях левых эсеров, расположенных справа от президиума. Крики «Долой Брест!», «Долой Мирбаха!», «Долой германских прислужников!» раздаются со всех сторон. Дипломатической ложе грозят кулаками. В течение дня Троцкий произносит две речи. Он устал и нервничает. Его голос перекрывают выкрики левых эсеров, которые обзывают его Керенским и лакеем Мирбаха…»

Лев Троцкий уже ушел в отставку с поста наркома по иностранным делам и возглавил Красную армию, которую еще предстояло сформировать. Он лучше других знал, что военный конфликт с германской армией смертельно опасен для советской власти. Троцкий потребовал расстреливать всех, кто ведет враждебные действия на демаркационной линии с немцами: раз подписали мир, не надо их провоцировать.

Эсеры, требовавшие продолжения войны с Германией, приняли слова Троцкого на свой счет. С револьвером на боку член ЦК партии эсеров Борис Давидович Камков, заместитель председателя ВЦИКа, обрушился с бранью на немецкого посла графа Вильгельма Мирбаха и назвал большевиков «лакеями германского империализма».

Борис Камков, отражая настроения эсеров, которые были крестьянской партией, пригрозил большевикам:

— Ваши продотряды и ваши комбеды мы выбросим из деревни за шиворот.

Посол Мирбах был влиятельным человеком в Москве. От него многое зависело.

«На Украине находились немцы, — вспоминал один бывший офицер, намеревавшийся уехать в Киев, — пропуск получить можно было у германского посла в Москве графа Мирбаха. В мае я отправился в Москву. Перед германским консульством были большие толпы желавших получить пропуск на Украину. Я записался в очередь и уехал опять в Рыбинск, так как моя очередь могла быть в июне — через месяц».

Эсеры решили сорвать исполнение подписанного в Брест-Литовске мирного договора. Действовали привычными методами.

Руководителю московских эсеров, члену ЦК партии и ВЦИКа Анастасии Алексеевне Биценко поручили организовать громкий теракт. Крестьянская дочь, она сумела окончить гимназию. Как и Мария Спиридонова, вступила в боевую организацию эсеров. Вышла замуж, но бросила мужа во имя революции.

Во время первой русской революции в Саратов для усмирения крестьян командировали генерал-адъютанта Виктора Викторовича Сахарова. Он остановился в доме губернатора, которым был тогда Столыпин. Биценко пришла туда и попросила аудиенции. Она смело протянула Сахарову вынесенный ему эсерами смертный приговор, дала время прочитать и всадила в него четыре пули.

«Психологически максимализм как-то породнился с анархическими устремлениями бунтующей души русского человека и был противоположностью осторожности и умеренности европейского человека», — считал боровшийся с эсерами Александр Павлович Мартынов, глава Московского охранного отделения.

Анастасию Биценко приговорили к смертной казни, которую заменили вечной каторгой. Наказание она отбывала в одной тюрьме со Спиридоновой. После революции Анастасию Алексеевну включили в состав делегации, которая в Брест-Литовске вела переговоры с немцами о мире. В Бресте с особым интересом разглядывали террористку. «Она словно ищет очередную жертву», — с мрачным юмором отметил в дневнике австрийский дипломат граф Оттокар Чернин.

Шестого июля 1918 года несколько членов ЦК партии эсеров демонстративно покинули Большой театр, где шел съезд Советов, и собрались в штабе отряда ВЧК в Покровских казармах в Большом Трехсвятительском переулке.

В тот же день Анастасия Биценко передала сотрудникам ВЧК эсерам Якову Блюмкину и Николаю Андрееву бомбы. Имя их изготовителя держалось тогда в особом секрете. А это был Яков Моисеевич Фишман, будущий начальник Военно-химического управления Красной армии. В царское время он бежал с каторги, уехал за границу и окончил химический факультет в Италии.

В два часа дня Блюмкин и Андреев на машине прибыли в германское посольство. Они предъявили мандат с подписью Феликса Эдмундовича Дзержинского и печатью ВЧК и потребовали встречи с послом Мирбахом…

Подпись Дзержинского на мандате, который Блюмкин предъявил в посольстве, была поддельной, а печать подлинной. Ее приложил к мандату заместитель председателя ВЧК Вячеслав Александрович Александрович (настоящая фамилия — Дмитриевский), левый эсер, которого уважали за порядочность и честность. Он был абсолютно бескорыстным человеком, мечтал о мировой революции и всеобщем благе.

Дворянин по происхождению, он шесть лет провел на каторге, устраивал голодовки, тяжело болел, бежал, кочегаром на судне из Мурманска пришел в Норвегию, где в 1915 году познакомился с Коллонтай, и у них сложились очень близкие отношения. В эмиграции он жил под псевдонимом Пьер Оранж. Томился, жаловался Коллонтай:

— Не для того я бежал из Сибири, чтобы прозябать в благополучной Норвегии. Пусть сфабрикуют лишь паспорт. Я должен, понимаете, должен выполнить возложенное на меня поручение…

«Мы долго не знали, что он в буквальном смысле умирал с голода, — вспоминала Коллонтай, — он никогда не говорил о себе. При этом он первым шел на помощь нуждающимся товарищам, и его скромная комната служила пристанищем для всех, кто искал приюта или ночлега. Чтобы не быть в тягость, он поступил рабочим на завод. Рядом с ним за станком одно время работал беглый иеромонах Илиодор. Но Александрович не подавал руки бывшему погромщику».

Илиодор (Сергей Михайлович Труфанов), один из идеологов Союза русского народа, занимавшийся изгнанием бесов, неожиданно бежал из России, отрекся от своих прежних взглядов, а после Октябрьской революции даже обратился к Ленину с просьбой его принять, чтобы он мог участвовать в «коммунистическом переустройстве жизни»…

Вячеслав Александрович с фальшивым паспортом на имя Федора Темичева летом 1916 года вернулся в Россию. «Крепко сложенная фигура небольшого роста, — таким его запомнил современник. — Продолговатая сплошь лысая голова с торчащей шишкой. Жесткие черные усики, недобрые глаза». В 1917 году его избрали в исполком Петроградского совета от левых эсеров и членом ВЦИКа. От партии левых эсеров назначили заместителем Дзержинского в ВЧК.

Феликс Эдмундович объяснял после мятежа: «Права его были такие же, как и мои. Он имел право подписывать все бумаги и делать распоряжения вместо меня. У него хранилась большая печать… Александровичу я доверял вполне».

В аппарате ВЧК Вячеслав Александрович еще и руководил отделом «по борьбе с преступлениями по должности». Он имел большие полномочия, включая право на арест. Ему было поручено: «Принять самые решительные меры для очищения рядов Советской власти от провокаторов, взяточников, авантюристов, всевозможных бездарностей, лиц с темным прошлым, с злоупотреблением властью, превышением власти и бездействием власти…»

Назначение оказалось неудачным, это была работа не для Александровича.

«Каждая встреча с ним убеждала меня, что в его душе разыгрывается темная трагедия, — вспоминала Коллонтай. — То, что творилось в ВЧК, шло резко и вразрез с убеждениями революционера, ненавидевшего страстно, непримиримо «сыск» и всё, что пахло «полицейщиной» и административным насилием…

Чем заметнее становилось противоречие между тем делом, которое изо дня в день творили Александрович и его сотрудники, и его принципами и убеждениями, тем громче требовала его революционная совесть «очищения» и искупления… В таком состоянии люди идут только на самоубийство либо на акт величайшего самопожертвования… Взрыв во дворце Мирбаха должен был быть сигналом для все еще медлящих пролетариев Германии и Австрии».

Вячеслав Александрович не только заверил печатью поддельный мандат Блюмкина и Андреева, но и написал записку в гараж ВЧК, чтобы им выделили автомобиль.

Граф Вильгельм Мирбах возглавил в Москве германо-австрийскую миссию, когда еще только начались мирные переговоры. После заключения мира и установления дипломатических отношений граф Мирбах был назначен послом. Посольство Германии обосновалось в доме 5 по Денежному переулку. Мирбаху несколько раз угрожали, и появление в посольстве сотрудников ВЧК он воспринял как запоздалую реакцию советских властей. Посол принял чекистов в малой гостиной.

Яков Блюмкин был очень молодым человеком. К левым эсерам он присоединился в 17 лет, после Февральской революции. В июне 1918 года его утвердили начальником отделения ВЧК по противодействию германскому шпионажу. Но меньше чем через месяц — после Брестского мира — отделение ликвидировали: какая борьба с германским шпионажем, когда у нас с немцами мир?

«Я беседовал с ним, смотрел ему в глаза, — рассказывал потом Блюмкин, — и говорил себе: я должен убить этого человека. В моем портфеле среди бумаг лежал браунинг. «Получите, — сказал я, — вот бумаги», — и выстрелил в упор. Раненый Мирбах побежал через большую гостиную, его секретарь рухнул за кресло. В большой гостиной Мирбах упал, и тогда я бросил гранату на мраморный пол…»

Убийство посла стало сигналом к восстанию. Левые эсеры располагали вооруженными отрядами в Москве и считали, что вполне могут взять власть. Они всё еще считали себя самой популярной партией в крестьянской России. На выборах в Учредительное собрание деревня голосовала за эсеров, которые обещали дать им землю. На выборах в Советы им достались голоса почти всех крестьян.

Через час Ленин позвонил Дзержинскому и сообщил об убийстве германского посла: ВЧК не была тогда еще такой всевластной организацией и многие новости узнавала со стороны. После подавления эсеровского мятежа было проведено следствие, в связи с чем Дзержинский временно сложил с себя полномочия председателя ВЧК, которые решением правительства вернут ему в августе.

По указанию Ленина допросили и самого Феликса Эдмундовича: он тоже попал под подозрение, поскольку в мятеже участвовали его подчиненные. И кроме того, как он умудрился проморгать, что на его глазах готовится убийство немецкого посла и зреет заговор?

«Приблизительно в середине июня, — рассказал Дзержинский на допросе, — мною были получены сведения, исходящие из германского посольства, подтверждающие слухи о готовящемся покушении на жизнь членов германского посольства и о заговоре против Советской власти.

Это дело мною было передано для расследования товарищам Петерсу и Лацису. Предпринятые комиссией обыски ничего не обнаружили. В конце июня мне был передан новый материал о готовящихся заговорах… Я пришел к убеждению, что кто-то шантажирует нас и германское посольство».

А что делал Дзержинский в день мятежа?

«Сведения об убийстве графа Мирбаха я получил около трех часов дня от Председателя Совета Народных Комиссаров по прямому проводу. Сейчас же поехал в посольство с отрядом, следователями и комиссаром, для организации поимки убийц. Лейтенант Миллер встретил меня громким упреком: «Что вы теперь скажете, господин Дзержинский?» Мне показана была бумага-удостоверение, подписанное моей фамилией…»

Дзержинский поспешил в кавалерийский отряд ВЧК, располагавшийся в Большом Трехсвятительском переулке. Отрядом командовал эсер Дмитрий Иванович Попов, сослуживец Павла Дыбенко по Балтийскому флоту, член ВЦИКа. В декабре 1917 года он принял под командование отряд при президиуме ВЧК. В начале июля Попов заболел, отлеживался в деревне под Москвой. 5 июля Александрович отправил за ним автомобиль.

В штабе Попова собрались члены ЦК партии эсеров.

«Я с тремя товарищами поехал в отряд, чтобы узнать правду и арестовать Блюмкина, — рассказывал Дзержинский. — В комнате штаба было около десяти — двенадцати матросов. Попов в комнату явился только после того, как мы были обезоружены, стал бросать обвинения, что наши декреты пишутся по приказу «его сиятельства графа Мирбаха»…»

Дзержинский требовал выдать Блюмкина, угрожал:

— За голову Мирбаха ответит своей головой весь ваш ЦК.

Левые эсеры отказались выдать Блюмкина и Андреева. Член ЦК партии левых эсеров Владимир Александрович Карелин, недавний нарком имуществ (ушел в отставку в знак протеста против Брестского мира), предложил разоружить охрану Дзержинского, которая не стала сопротивляться. Александрович сказал председателю ВЧК:

— По постановлению ЦК партии левых эсеров объявляю вас арестованным.

Вечером Александрович приехал в здание ВЧК и распорядился арестовать Мартына Ивановича Лациса, которого отправил в отряд Попова. Лацис (Ян Судрабс) был членом коллегии ВЧК и заведовал отделом по борьбе с контрреволюцией. Лациса матросы хотели расстрелять. Александрович его спас. Распорядился:

— Убивать не надо, отправьте подальше.

Оставшись без председателя, подчиненные Дзержинского не знали, что делать. В критической ситуации, когда речь шла о судьбе большевиков, чекисты растерялись.

Ликвидацию мятежа взял на себя нарком по военным и морским делам Лев Троцкий. Под предлогом проведения совещания из Большого театра вывели всех делегатов съезда Советов, кроме левых эсеров.

«К восьми часам вечера, — писал Жак Садуль, — в зале, не считая нескольких журналистов, остаются только делегаты левых эсеров и их сторонники. Театр окружен красноармейцами. Выходы охраняются…

Большевики проявили хладнокровие, замечательную быстроту в принятии решений, задержав в этом зале почти всех делегатов и большинство лидеров эсеров, в том числе и Спиридонову. Они завладели драгоценными заложниками и оставили эсеров без их самых самоотверженных агитаторов. Делегаты чувствуют, что они в руках безжалостного противника. В пустом на три четверти зале, который кажется темным при ярком свете люстр, левые эсеры принимают решение организовать митинг. Председательствует Спиридонова.

Стоя, все, как один, низкими голосами они поют похоронный марш, затем «Интернационал», потом другие революционные песни, пронзительно грустные. Вскоре, однако, эти молодые, готовые бороться, пылкие люди берут себя в руки. Их охватывает чуть нервное веселье. Ораторы произносят проникновенные или юмористические речи…»

Левые эсеры захватили телеграф и телефонную станцию, напечатали свои листовки. Военные, присоединившиеся к левым эсерам, предлагали взять Кремль штурмом, пока у восставших перевес в силах. Но руководители эсеров действовали нерешительно, потому что боялись, что схватка с большевиками пойдет на пользу мировой буржуазии.

Они исходили из того, что без поддержки мировой революции в России подлинный социализм не построить. Левые эсеры всерьез полагали, что смогут развернуть революционное движение в Германии. Мария Спиридонова, объясняя, что Брестский мир задержал германскую революцию на полгода, писала Ленину: «В июле мы не свергали большевиков, мы хотели одного — террористический акт мирового значения, протест на весь мир против удушения нашей Революции. Не мятеж, а полустихийная самозащита, вооруженное сопротивление при аресте. И только».

Сравнительно пассивная позиция эсеров позволила большевикам взять инициативу в свои руки. Троцкий вызвал из-под Москвы два латышских полка, верных большевикам, подтянул броневики и утром 7 июля приказал обстрелять штаб Попова из артиллерийских орудий. Через несколько часов левым социалистам-революционерам пришлось сложить оружие. К вечеру мятеж был подавлен.

Убийцы немецкого посла Яков Блюмкин и Николай Андреев бежали на Украину, где левые эсеры тоже действовали активно. Блюмкин же принимал участие в неудачной попытке уничтожить главу Украинской державы гетмана Павла Петровича Скоропадского.

Член Всероссийской боевой организации партии эсеров-максималистов Борис Михайлович Донской 30 июля 1918 года убил в Киеве командующего германскими оккупационными войсками генерал-фельдмаршала Германа фон Эйхгорна. Всех причастных к теракту немецкий военно-полевой суд приговорил к повешению.

Смертный приговор соратнице Донского, террористке Ирине Константиновне Каховской должен был утвердить кайзер. (Ирина Каховская окончила в Петербурге Мариинский институт и Женский педагогический институт. В первую русскую революцию присоединилась к эсерам-максималистам.) Пока ждали ответ из Берлина, Ирина Каховская бежала из Лукьянове кой тюрьмы. Она же готовила убийство главнокомандующего белой армией генерала Антона Ивановича Деникина, но всю ее боевую группу свалил сыпной тиф. Покушение сорвалось. Если бы в 1918 году эсеры убили генерала Деникина, кто знает, может быть, Гражданская война не приобрела бы такого размаха…

Николай Андреев заболел на Украине сыпным тифом и умер. Яков Блюмкин весной 1919-го вернулся в Москву и пришел с повинной в ВЧК.

На суде Блюмкин объяснил, почему он убил Мирбаха: «Я противник сепаратного мира с Германией и думаю, что мы обязаны сорвать этот постыдный для России мир… Но кроме общих и принципиальных побуждений на этот акт толкают меня и другие побуждения. Черносотенцы-антисемиты с начала войны обвиняли евреев в германофильстве, а сейчас возлагают на евреев ответственность за большевистскую политику и сепаратный мир с немцами. Поэтому протест еврея против предательства России и союзников большевиками в Брест-Литовске представляет особое значение. Я как еврей и социалист взял на себя свершение акта, являющегося этим протестом».

Брестский мир был уже забыт, в Германии произошла революция, левые эсеры были подавлены, о графе Мирбахе никто не сожалел. 19 мая 1919 года президиум ВЦИКа реабилитировал Блюмкина. Он служил на Южном фронте, учился в Военной академии РККА и работал в секретариате наркома по военным и морским делам Троцкого. В 1923 году его вернули в органы госбезопасности. На сей раз определили в иностранный отдел ОГПУ, то есть в разведку…

Командир эсеровского отряда Дмитрий Попов после подавления мятежа несколько месяцев скрывался в Москве. В конце 1918 года по поручению ЦК своей партии уехал в Харьков. Под другой фамилией служил на Украине в Красной армии. В 1919 году вступил в партию анархистов и присоединился к Нестору Махно, стал у Нестора Ивановича членом Реввоенсовета армии. Осенью 1920 года Махно поручил ему вести переговоры с большевиками о совместных действиях против белой армии генерала П. Н. Врангеля.

В удобный момент чекисты арестовали Попова и отправили в Москву. На Лубянке его допрашивали — и не только относительно июльских событий. Мартын Лацис передал следователю указание Дзержинского: «Попова держать до более подходящего момента, до ликвидации Махно, выжимая из него все сведения». Весной 1921 года его расстреляли. Уже в наши дни Генеральная прокуратура России установила: «Материалов о преступной деятельности Попова, которая бы повлекла за собой высшую меру социальной защиты (расстрел), в деле не имеется. На Попова Дмитрия Ивановича распространяется действие закона «О реабилитации жертв политических репрессий».

Дзержинский приказал найти и арестовать его заместителя Вячеслава Александровича. Его сразу же, днем 7 июля, допросили. Он заявил:

— Всё, что я сделал, я сделал согласно постановлению Центрального комитета партии левых социалистов-революционеров. Отвечать на задаваемые мне вопросы я считаю морально недопустимым и отказываюсь.

Три следователя ВЧК тут же составили заключение по его делу. Вечером 7 июля смертный приговор был утвержден. Через день, в ночь на 9 июля, его расстреляли. Дзержинский очень торопился. Думал, видимо, что придется освободить Александровича, но не хотел этого.

Коллонтай пыталась вступиться за «Славушку». Но Дзержинский сказал, что его уже расстреляли, как и еще 12 чекистов из отряда Дмитрия Попова.

Александра Михайловна записала в дневнике: «Провела бессонную ночь. Нет больше нашего Славушки. Ведь он безумно хотел своим выстрелом разбудить немецкий пролетариат от пассивности и развязать революцию в Германии… Под утро мы вышли на улицу. Светлая, бело-сизая ночь, любимая ночь в любимейшем городе, переходила в день, но Славушки уже нет и не будет. Милый мой Исаакиевский собор. Зеленый скверик. Пока пустынно. Скоро город заполнится спешащими по делам людьми. Кто и что для них Славушка? А ведь он жил и страдал за них!»

Коллонтай написала об Александровиче статью в «Правду»: «Даже Троцкий признал, что Александрович умер мужественной смертью как истинный революционер. Значит, есть что-то, что заставляет склонить голову перед его светлой памятью…

Его заветная мечта сбылась: он умирал, как не раз говорил мне, с верой, что гибнет за свои принципы… Пусть мы и осуждаем террор, но моральный облик тех, кто беззаветно, во имя идеи интернациональной солидарности и ускорения мировой революции, пожертвовал собою, остается чистым и незапятнанным. Такие бойцы навсегда с нами». Статью не опубликовали.

В 1998 году Вячеслава Александровича Александровича реабилитировали. Генеральная прокуратура России установила: «Доказательств совершения Александровичем каких-либо противоправных действий против советской власти и революции в деле не имеется. Сведений о подготовке террористического акта над Мирбахом Александрович не имел, а заверение удостоверения от имени Дзержинского, дающее полномочия Блюмкину и Андрееву на аудиенцию у посла Мирбаха, не может служить основанием для привлечения Александровича к уголовной ответственности и его осуждению».

Июльский мятеж 1918 года имел трагические последствия. Социалисты-революционеры были изгнаны из политики и из государственного аппарата и уже не имели возможности влиять на судьбы страны, российское крестьянство лишилось своих защитников. Позднее, уже при Сталине, всех видных эсеров уничтожили.

Но поначалу Мария Спиридонова верила, что партию еще можно будет восстановить. Писала единомышленникам: «Задачи партии, дорогие товарищи, всё усложняются и становятся почти грандиозными. Заново создать партию, разгромленную большевистским террором… Организация крестьянства под нашими лозунгами, во главе с нашей партией — неотложная задача, так как крестьянство опять на положении эксплуатируемого угнетенного раба, только в другом виде…»

Спиридонова взяла на себя ответственность за убийство германского посла. Характерно, что кляла она себя за непредусмотрительность, за недальновидность, за то, что поставила под удар партию, а вовсе не за то, что приказала убить невинного человека. А ведь была разница между выстрелом в немецкого посла и убийством советника Луженовского.

В любом случае казнь без приговора суда — преступление. Но царского чиновника, в которого стреляла она сама, многие справедливо называли палачом. Оправдывали ее теракт тем, что о правосудии в ту пору не могло быть и речи — чиновник исполнял высшую волю. Остановить его можно было только пулей… Но немецкий посол не совершал никаких преступлений! Его убили по политическим соображениям, и Спиридонова считала это справедливым. Она тоже была отравлена этим ядом. Придет время, и ее убьют во имя политической целесообразности.

Двадцать седьмого ноября 1918 года революционный трибунал, учитывая ее «особые заслуги перед революцией», приговорил ее к году тюремного заключения. Через два дня президиум ВЦИКа ее амнистировал. К левым эсерам отнеслись тогда достаточно снисходительно. Они думали, что Ленин испытывает к ним симпатию, помня о старшем брате-эсере Александре, повешенном в 1887 году за покушение на императора Александра III.

Возможно, эсеры переоценивали степень симпатии к ним Ленина. За Спиридоновой была установлена слежка. Она выступала перед рабочими московских заводов. Агенты ВЧК записывали каждое ее слово:

— Большевики — изменники по отношению к крестьянам. В большевистских коммунах крестьянин будет наемником у государства. Мы будем бороться против комитетов бедноты. В них вошли хулиганы, отбросы деревни, которые могут реквизировать каждый фунт спрятанной муки. В Нижегородской губернии вспыхнуло восстание, там всех запугали. Женщины боялись ставить на стол горшок со щами, ибо комитеты бедноты могли увидеть, что сварено. Только большевикам все привилегии. Им и карточки на калоши.

На основании агентурных материалов следственная комиссия ВЧК вынесла заключение: Спиридонова клевещет на советскую власть и коммунистическую партию.

В начале 1919 года ее вновь арестовали. Ее дело разбирал Московский революционный трибунал. Процесс открылся 24 февраля и продолжался один день. Обвинителем назначили председателя Моссовета Петра Гермогеновича Смидовича. Свидетелем обвинения выступал Николай Иванович Бухарин. Ни защитника, ни свидетелей защиты на заседание не пригласили.

Бухарин говорил о «погромном, антисоветском характере» выступлений Спиридоновой, объясняя их чрезвычайной неуравновешенностью ее психической структуры. Сама Спиридонова — честный человек, но она считает советскую власть и большевиков самым страшным злом в мире и ее речи опасны, потому что «недовольный элемент впитывает ее речи как губка».

Обвинитель Петр Смидович обратил внимание на то, что левые эсеры дискредитируют себя и теряют влияние, поэтому «опасности для Советской власти здесь нет и быть не может». Выступления Спиридоновой продиктованы еще и личными мотивами, скажем, неприязнью к Троцкому, которого она называла шкурником и обозником.

— Товарищ Троцкий на фронте всегда впереди, — вступился за председателя Реввоенсовета Республики Смидович, — он знает, что такое тыл и что такое фронт. Он всегда под огнем. Я видел, когда около него разорвался снаряд, он не обращал на него внимания…

Смидович просил трибунал на некоторое время избавить советскую власть от Спиридоновой:

— Для меня важно, чтобы была гарантия того, что это не вернется опять, не встанет перед нами.

Он просил дать Спиридоновой «восемь месяцев такого удаления, которое бы соответствовало тюремному удалению, чтобы в продолжение восьми месяцев с этим препятствием нам не пришлось встретиться».

Трибунал признал Спиридонову виновной в клевете на советскую власть, дискредитации власти, что означает помощь контрреволюционерам, и вынес приговор: «Изолировать Марию Александровну Спиридонову от политической и общественной жизни сроком на один год посредством заключения Спиридоновой в санаторию с предоставлением ей возможности здорового физического и умственного труда».

Насчет санатория — это была, надо понимать, шутка. Ее держали в казарме, где размещалась охрана Кремля.

«Я живу в узеньком закутке при караульном помещении, где находится сто — сто тридцать красноармейцев, — рассказывала Спиридонова. — Грязь, шум, гам, свист, нечаянная стрельба, стук и всё прочее, сопутствующее день и ночь бодрствующей караульной казарме».

Александра Коллонтай пыталась ей помочь. Она записала в дневнике: «На днях ездила хлопотать о Марии Спиридоновой. Была у Дзержинского, Якова Михайловича (Свердлова) и Каменева. Каменев признал, что ее держали в ужасных условиях (в караульном помещении, в холоде. Уборная общая с солдатами). Дзержинский сказал, что ее перевели в Кремль. В больницу…»

Коллонтай поделилась своими переживаниями со старым большевиком Давидом Борисовичем Рязановым, будущим основателем и директором Института Маркса и Энгельса. Он тоже протестовал против репрессий, которые считал несовместимыми с революционными идеалами. Рязанов возмущался:

— Как я буду сражаться с нашими политическими противниками, если знаю, что после их выступления их арестуют? А мне отвечают: «Иначе нельзя, период Гражданской войны. Надо быть беспощадными с врагами…»

Александра Коллонтай записала в дневнике: «Да все ли сознательные враги? Ведь еще много, что можно «отсеять» и включить в наш же, большевистский улов!.. И об эсеровках, которых арестовали, а их дети — малыши — одни остались в квартире. И все боятся к ним пойти — думают засада…»

Хлопоты Александры Михайловны успеха не принесли.

В конце марта 1919 года ЦК партии левых эсеров принял решение организовать Спиридоновой побег. 2 апреля один из сотрудников ВЧК, молодой крестьянский парень, вывел ее из кремлевской тюрьмы. Она стала жить в Москве под чужой фамилией, но чекисты ее нашли и арестовали.

«Большевики готовят мне какую-то особенную гадость, — сообщала друзьям Спиридонова. — Кое-какие отрывки сведений, имеющихся у меня из сфер, заставляют меня предполагать что-нибудь особо иезуитское. Объявят, как Чаадаева, сумасшедшей, посадят в психиатрическую лечебницу и так далее — вообще что-нибудь в этом роде».

Это была идея Дзержинского, который приказал начальнику секретного отдела ВЧК Тимофею Петровичу Самсонову договориться с Наркоматом здравоохранения: «Для помещения Спиридоновой в психиатрический дом, но с тем условием, чтобы ее оттуда не украли или не сбежала. Охрану и наблюдение надо было бы сорганизовать достаточную, но в замаскированном виде. Санатория должна быть такая, чтобы из нее трудно было бежать и по техническим условиям. Когда найдете таковую и наметите конкретный план, доложите мне».

Спиридонову действительно поместили в психиатрическую больницу с диагнозом: истерический психоз, состояние тяжелое, угрожающее жизни. Нет сомнения, что психика ее пострадала и она, несомненно, нуждалась во врачебной помощи. Но чекисты лечили ее своими методами. Эсеры были фактически поставлены вне закона: их судьбу решали закрытые инструкции госбезопасности.

Часть левых эсеров в 1920 году решила отказаться от борьбы с советской властью и призвала своих единомышленников вместе с большевиками сражаться против белого генерала Петра Врангеля и польской армии маршала Юзефа Пилсудского.

Лидер этой группы Исаак Захарович Штейнберг получил право создать Центральное организационное бюро партии левых эсеров. Штейнберг стал председателем бюро, Илья Юрьевич Баккал, недавний председатель фракции левых эсеров ВЦИКа, — секретарем.

Шестнадцатого сентября 1921 года политбюро согласилось отпустить Спиридонову под их поручительство. Штейнберг и Баккал подписали соответствующий документ: «Мы, нижеподписавшиеся, даем настоящую подписку секретному отделу ВЧК о том, что мы берем на свои поруки Марию Александровну Спиридонову, ручаясь за то, что она за время своего лечения никуда от ВЧК не скроется и за это же время никакой политической деятельностью заниматься не будет. О всяком новом местонахождении больной Спиридоновой мы обязуемся предварительно ставить в известность СО ВЧК».

Илью Баккала ГПУ в сентябре 1922 года выслало из страны. Он жил в Германии. В ноябре 1949 года чекисты до него добрались. Через 30 лет после того, как он перестал заниматься политикой, в апреле 1952 года, Особое совещание при Министерстве государственной безопасности СССР приговорило его к десяти годам за «антисоветскую эсеровскую деятельность». Он умер в заключении. Посмертно реабилитирован.

Исаак Штейнберг несколько месяцев был наркомом юстиции, но вышел из правительства в знак протеста против расширения полномочий ВЧК. Он заявил Ленину:

— Для чего же создавали Народный комиссариат юстиции? Назвали бы его комиссариатом по социальному уничтожению, и дело с концом!

— Великолепная мысль, — мгновенно отозвался Ленин. — Это совершенно точно отражает положение. К несчастью, так назвать его мы не можем.

Штейнберг не выдержал и в 1923 году эмигрировал. Пытался отправить за границу и Спиридонову, но не удалось.

«Под честное слово» для ухода за больной Спиридоновой освободили Александру Адольфовну Измайлович. Дочь генерала, она состояла в эсеровском летучем боевом отряде Северной области, участвовала в неудачном двойном покушении на минского губернатора и полицмейстера 14 января 1906 года. Ее приговорили к смертной казни, но заменили казнь двадцатью годами каторги. Член ЦК партии левых эсеров и член ВЦИКа, член президиума ВЦИКа, она тоже была арестована после мятежа 6 июля 1918 года.

Больше со Спиридоновой они не расставались и вместе прошли свой путь…

Из всех женщин-политиков, которые вместе с Коллонтай олицетворяли русскую революцию, больше всего страданий выпало на долю Спиридоновой.

Она вышла замуж за товарища по партии Илью Андреевича Майорова, разработавшего эсеровский закон о земле. Родила сына. В 1930 году ей разрешили пройти курс лечения в Ялтинском туберкулезном санатории под присмотром местного отдела ОГПУ. Но с каждым годом положение Спиридоновой ухудшалось. Ее выслали в Самарканд. Оттуда вместе с мужем перевели в Башкирию. Она работала экономистом в кредитно-плановом отделе Башкирской конторы Госбанка. И, наконец, последний арест — в феврале 1937 года. Тяжело больной женщине предъявили нелепое обвинение в подготовке терактов против руководителей Советской Башкирии.

Второго мая 1937 года следователь Башкирского республиканского НКВД написал рапорт своему начальнику: «Во время допроса обвиняемой Спиридоновой М. А. последняя отказалась отвечать на прямые вопросы по существу дела, наносила оскорбления по адресу следствия, называя меня балаганщиком и палачом… При нажиме на Спиридонову она почти каждый раз бросает по моему адресу следующие эпитеты: «хорек, фашист, контрразведчик, сволочь» — о чем и ставлю вас в известность».

Приговор стандартный — 25 лет. Держали ее в Орловской тюрьме. Здесь провели остаток жизни многие лидеры эсеров, причем в неизмеримо худших условиях, чем те, что существовали в царских тюрьмах.

В ноябре 1937 года Мария Александровна Спиридонова отправила большое письмо своим мучителям. Она напоминала о том, что в царское время ее личное достоинство не задевалось. В первые годы советской власти старые большевики, включая Ленина, щадили ее, принимали меры, чтобы над ней по крайней мере не измывались.

Эсеры особенно болезненно воспринимали покушение на их личное достоинство. В царских тюрьмах многие совершали самоубийство в знак протеста против оскорблений. А что касается Спиридоновой, то страшная ночь в поезде не прошла бесследно. В революционные годы, пока была на свободе, Спиридонова не расставалась с браунингом, готовая пустить его в ход. Как-то призналась:

— Не могу допустить, чтобы кто-то на меня замахивался.

Она не выносила не только прямого насилия над собой, но и даже грубого прикосновения к своему телу. Однако же в сталинских застенках Марию Спиридонову сознательно унижали.

«Бывали дни, когда меня обыскивали по десять раз в день, — писала она. — Обыскивали, когда я шла на оправку и с оправки, на прогулку и с прогулки, на допрос и с допроса. Ни разу ничего не находили на мне, да и не для этого обыскивали. Чтобы избавиться от щупанья, которое практиковалось одной надзирательницей и приводило меня в бешенство, я орала во все горло, вырывалась и сопротивлялась, а надзиратель зажимал мне потной рукой рот, другой притискивал к надзирательнице, которая щупала меня и мои трусы; чтобы избавиться от этого безобразия и ряда других, мне пришлось голодать, так как иначе просто не представлялось возможности какого-либо самого жалкого существования. От этой голодовки я чуть не умерла…»

Жалобы были бесполезны. Никто не собирался их выслушивать. Она была врагом, подлежащим уничтожению. О расстреле Марии Спиридоновой и Варвары Яковлевой Александра Михайловна Коллонтай, в ту пору полпред в благополучной Швеции, ничего не знала. В газетах об этом не писали. Кто знал — молчал. А лишних вопросов Коллонтай уже давно не задавала.

Но мы забежали вперед.

На юг, к мужу

В 1918 году Александра Михайловна добилась, чтобы Дыбенко выпустили под ее поручительство. Это посоветовал ей Троцкий:

— Возьмите его на поруки. Вам отдадут.

В газетах появилось сообщение, что они с Павлом Ефимовичем вступили в брак, хотя в реальности они так и не зарегистрировали свои отношения.

Через десять с лишним лет, уже будучи полпредом в Норвегии, она вспомнит эти дни: «Мы с Павлом в Лоскутной гостинице. Моя любовь к нему полна тревог за него. Мятежный он, недисциплинированный. Я вечно боюсь, что он натворит что-либо неумное, ненужное… Ночь. Павел поздно вернулся от товарищей, балтийских моряков. Неспокойные они тоже. Еще не поняли, что власть наша, готовы бунтовать.

Стук в дверь. Настойчиво-дробный звук.

Вскакиваю в испуге. Что это? Может, снова за Павлом?

И Павел вскочил, лицо нахмуренное. Вижу, что и у него те же мысли. Сердце мое стучит в висках, во всем теле… Не застегнуть платья.

— Кто там?

Спешу к двери сама. В дверях группа вооруженных матросов, огромные наганы, шапки на затылке… Пришли «отдышаться» к нам…»

Освободившись из заключения, Дыбенко с верными ему матросами уехал из Москвы. Коллонтай, которая гарантировала, что Павел Ефимович будет приходить на допросы, оказалась в дурацком положении.

Ее вызвал разъяренный Ленин:

— Именно вы и Дыбенко должны были служить примером для широкой массы, еще далеко не усвоившей новой советской власти, вы, которые пользуетесь популярностью! Как же вы поступили так необдуманно? Вы же подписку дали за Дыбенко! Как вы могли позволить ему уехать? Ведь это нарушение советских законов! Надо уметь соблюдать дисциплину именно тем, кому рабочие верят.

«Владимира Ильича тревожило: где Дыбенко? Что замышляет? — вспоминала Коллонтай. — При неустойчивом положении Советской власти — всякое неосторожное выступление представляло опасность и большую. Я успокоила Владимира Ильича, что я настою на том, что Дыбенко приедет в Москву.

— Вы уверены?

Я была уверена, потому что я любила Павла и верила ему… Я была опьянена своим чувством к Павлу… Начало 1918 года было самое страшное время всей моей жизни. Конфликт между чувством и моими партийными обязанностями. Ни для кого в мире и ни для чего я не поступалась тем, чем поступилась — партийной дисциплиной ради Павла…

Раз Павел не вернулся всю ночь. Что это была за ночь! Чего-чего не передумала я. Страдала до отказу. Наутро Павел пришел сконфуженный, с виноватой улыбкой. Уверял, что был за городом у товарища, там не было телефона и никаких средств сообщения.

В те дни я еще не знала, что Павел пьет. И, конечно, ту ночь кутил…

На другой день после отъезда Павла в здании соцобеза мне устроили проводы как наркому. Был оживленный митинг. Мне было жалко, что это дело ушло из моих рук. Сама виновата. Всё из-за Павла. Москва томила меня. Хотелось быть с друзьями. Поделиться пережитым. Разобраться: что же дальше?..»

И она, в свою очередь, уехала в Петроград.

«Бедная Коллонтай, — писал француз Жак Садуль, — она безумно влюблена в своего прекрасного Дыбенко и совершает в последнее время одну нелепость за другой… Она отчаянно кинулась в оппозицию…»

Только что назначенный председателем революционного трибунала Николай Крыленко потребовал арестовать Дыбенко, а заодно и Коллонтай.

Ядовитая Зинаида Гиппиус записала в дневнике: «Дыбенко пошел на Крыленко, а Крыленко на Дыбенко, они друг друга арестовывают, и Коллонтайка, отставная Дыбенкина жена, тоже здесь путается…»

Члены ЦК требовали судить Дыбенко и Коллонтай как дезертиров. Арманд Хаммер пишет, что Ленин нашел остроумный выход: «На заседании Центрального комитета партии, посвященном этому вопросу, Ленин подождал, пока все выскажутся, и затем спокойно сказал:

— Вы правы, товарищи. Это очень серьезное нарушение. Я лично считаю, что расстрел будет для них недостаточным наказанием. Поэтому я предлагаю приговорить их к верности друг другу в течение пяти лет.

Доброта сердца Коллонтай была хорошо известна, да и Дыбенко недаром заслужил репутацию победителя женских сердец. Комитет встретил предложение Ленина взрывом хохота, и на этом инцидент был исчерпан. Но говорили, что Коллонтай так никогда и не простила этого Ленину».

Владимир Ильич не хотел ссориться с человеком, популярным среди матросов. Поэтому из Москвы дали знать, что Дыбенко и Коллонтай ничего не грозит. И Дыбенко приехал на суд, который проходил в Гатчине.

Павел Ефимович не признал себя виновным в сдаче Нарвы. Он уверенно говорил суду:

— Я не боюсь приговора надо мной, я боюсь приговора над Октябрьской революцией, над теми завоеваниями, которые добыты дорогой ценой пролетарской крови… Нельзя допустить сведения личных счетов и устранения должностного лица, несогласного с политикой большинства в правительстве… Нарком должен быть избавлен от сведения счетов с ним путем доносов и наветов. Крыленко пачкает мое имя до суда на митингах и в газетах… Во время революции нет установленных норм. Все мы чего-то нарушали!.. Говорят, я спаивал отряд. А я как нарком отказывал в спирте судовым командирам. Мы, матросы, шли умирать в защиту революции, когда в Смольном царила паника и растерянность…

Дыбенко говорил, что его действия — «красный террор» и он действовал на основании декрета Совнаркома «Социалистическое отечество в опасности!», который разрешал расстреливать врагов.

Крыленко ответил:

— Есть террор, вызываемый политической необходимостью, и террор ненужный — бессмысленно жестокого человека. Нельзя называть «красным террором» ничем не оправдываемые убийства, пятнающие революцию.

Семнадцатого мая 1918 года суд оправдал Дыбенко. В приговоре говорилось: перед ним поставили такие сложные задачи, как «прорыв к Ревелю и Нарве, к решению которых он, не будучи военным специалистом, совершенно не был подготовлен…».

Моряки вынесли его из зала суда на руках. Дыбенко на радостях загулял. К великому огорчению Коллонтай, уехал сначала в Москву, потом в Орел, к брату. А позднее пустился в совершенно авантюристическое предприятие: с документами на чужое имя отправился в Крым для нелегальной работы. Это было сделано в надежде заслужить прощение. ЦК еще в апреле исключил его из партии. Впрочем, партбилет ему вскоре вернут, восстановив партийный стаж с 1912 года.

Трудно было найти человека, менее подходящего для подпольной работы. Приметного, шумного Павла Ефимовича, не привыкшего сдерживать себя и не знающего, что такое конспирация, быстро арестовали. Он сидел в тюрьме в Севастополе. Товарищи вновь не бросили его в беде. Через месяц Совнарком сложным путем договорился об обмене Дыбенко на нескольких пленных немецких офицеров.

Много раз возникал вопрос: почему Ленин так снисходительно относился к выходкам Дыбенко? Настоящим преступлением Владимир Ильич считал только выступления против советской власти. Да и большевиков было не так много, чтобы легко отказываться от тех, кто нарушает все мыслимые и немыслимые правила и законы.

Осенью 1918 года Дыбенко вступил в Красную армию. Так и для него началась Гражданская война. Сначала его сделали военным комиссаром полка, потом командиром батальона. Отправили в Москву и зачислили в военную академию. Но учиться Дыбенко не хотел. Заставлять его не стали.

Для Коллонтай это были очень трудные месяцы. И то, что происходило в стране побеждающего социализма, ей совсем не нравилось: «Я пишу эти строки для себя, правдиво до дна. Пишу потому, что в вихре борьбы, строительства, среди гущи людской — я всё же одна, очень одна… Я должна позволить себе роскошь поговорить сама с собою, будто говорю с другом.

Доброты нет среди нас — вот, что мне жутко. Кругом царит столько злобы! И будто каждый стыдится проявить сострадание, сочувствие, доброту… Доблесть быть жестоким. И сама я ловлю себя на том, что стыжусь порывов жалости, сочувствия, сострадания… Точно это измена делу! Точно проявить тепло, доброту — значит не быть хорошей, закаленной революционеркой!.. И все кругом такие же сухие, холодные, равнодушные к чужому горю, привыкшие не ценить человеческие жизни и как о самом пустом факте говорящие о казнях, расстрелах и крови…»

Президиум ВЦИКа утвердил декрет, в соответствии с которым люди лишились права на собственное жилье. Теперь они не могли ни продать дом или квартиру, ни передать по наследству. Зато их самих в любую минуту могли выселить, просто выгнать на улицу…

Председатель Моссовета Лев Борисович Каменев провел муниципализацию жилья: москвичей «уплотняли», к ним подселяли целые семьи, так создавались коммунальные квартиры.

«В одном из домов Советов проживали в частице своей прежней квартиры престарелый князь Волконский с семьей и старик восьмидесяти лет граф Ливен, — писала Коллонтай. — Кажется, их снабдил ордером Енукидзе (секретарь ЦИКа. — Л. М.). Помогло частное знакомство, а может быть, понял, что суть гражданской войны не в том, чтобы гнать аристократов с квартир, лишая их всякого крова. Но наши красные генштабисты — Павел (Дыбенко. — Л. М.) и компания — это разузнали. И вот они решили, человек пять-шесть молодых, холостых людей, притом лишь временно проживающих в Москве, «выселить графов» и занять их квартиру…

Особой надобности в этой квартире у генштабистов не было. Но из «принципа» и ради спорта решили «допечь» графов и князей — что, мол, их селят в советских домах? И добились! В двадцать четыре часа семью престарелых людей выбросили. Куда? Не знаю. А победители, начдивы и начбриги 22–28 лет, въехали в «роскошные комнаты» и им всё налицо — и белье, и посуда… Ну зачем, зачем это? И теперь, не проживши и месяца, они, эти победители, уехали на фронт. К чему отравили жизнь семье?.. Это дико, не нужно, а проистекает всё из того же — из отсутствия доброго чувства к людям, отсутствия добра, какой-то моральной тупости. И Павел их еще поощрял!..»

Вселение в квартиры «богатеев» казалось восстановлением справедливости. На самом деле это было беззаконие, которое никому не принесло счастья. Тех, кого вселили в квартиры «помещиков и капиталистов», в 1930-е годы с такой же легкостью выкидывали из квартир новые хозяева. В ходе массовых репрессий города очищались не только от «врагов народа», но и от их семей. «Освободившуюся» жилплощадь передавали чекистам, как и имущество арестованных. Впрочем, самих чекистов тоже планомерно уничтожали, так что одни и те же квартиры по несколько раз переходили из рук в руки…

Александра Коллонтай, несомненно, переживала кризис. И в общественной, и в ее личной жизни всё происходило не так, как она рассчитывала. В ее заметках за 1919 год сохранилась запись о крестьянах, посаженных большевиками в лагерь: «Недоуменный вопрос: за что? Долго ли? И будто видишь отражение полей, избенку, корову… У меня к сердцу подступает — ненависть, гнев, досада бессилия… У меня нервный криз… На другой день встала с решением — добьюсь их освобождения. Кинулась туда, сюда, по инстанциям — заторы. Пошла «по знакомству». К Надежде Константиновне — расписала, убедила. Обещала вступиться… Пошла к Ленину. Через два дня приказ — выпустить 260 человек. Крестьянок! К чему же законы и правила? Кумовство всего проще… Тошно и стыдно… Стыдно и горько…»

Владимир Антонов-Овсеенко, назначенный командовать войсками юга России, попросил направить Дыбенко в его распоряжение. Антонов-Овсеенко поставил старого друга командовать Особой группой войск, наступавшей на Екатеринослав.

Коллонтай записывала в дневнике: «16 января. От Павла нежное письмо, и сердце полно нежности к нему, к моему большому ребенку — мужу. У него уже опять трения с комиссаром. Всегда я за него трепещу. Еще далеко не залечилась рана от всего пережитого во время суда… Странно, что я никогда не опасаюсь за его жизнь. У меня одна забота: чтобы он проявил себя дисциплинированным партийцем. Как бы опять чего-нибудь не натворил своей неукротимостью и чрезмерным усердием, а иногда и просто — как бы не наговорил глупостей…

11 февраля. Получила разрешение от партии на два дня съездить в Екатеринослав навестить Павла… Поезд, ты злостный вор… Ты крадешь у мены часы свидания с Павлом. Говорят, нет топлива… На станциях ужасные картины. Люди спят на голом полу. Кошмар… Оттепель. Снег лежит, но весь талый, грязный. Люди спят прямо в лужах, и никто не следит за порядком…

19 февраля. Харьков. Вагон особой группы штаба Дыбенко. Промелькнули эти четыре ярких, светлых дня, полные новых впечатлений. Работа сплеталась со счастьем свидания с Павлом. Почти пять дней счастья, вырванных из обычной работы. Они стоили того, чтобы преодолевать все эти мелкие трудности и препятствия путешествия…

Павел за мной выслал паровоз и вагон в Лозовую. Вагон разделен на две половины. За перегородкой постель и умывальник, спереди ковер, стол и самовар. Адъютант Дыбенко объясняет мне, что это постель бывшего архиерея. Стол накрыт красным сукном. Очень тепло, а на столе масло, булки… На перроне в Екатеринославе меня встречают несколько официальных лиц с цветами. Не столько встречают меня, сколько жену командира. Здороваюсь с Павлом официально, за руку. И так о нас много шума…

За пять дней Екатеринослава — восемь больших митингов. Но я не устала. Выступала также на съезде. Почему-то мне при Павле трудно говорить. Точно я — не совсем я. А Павел после моего выступления на съезде не преминул сказать:

— Ты сегодня хуже говорила, чем всегда…

Много рассказывают о том, как Павел под огнем штурмовал мост. Но мне неприятно, что я здесь не столько Коллонтай, сколько жена Дыбенко. Павел уговаривает меня перейти на работу на Украину. Нет, не годится. Что будет тогда с А. Коллонтай? Я окажусь только при Дыбенко. Но вместе с тем я горжусь и радуюсь его успехам. Только бы он удержался на правильной линии. Спрашиваю адъютантов — пьет ли Павел? Они уверяют, что не пьет, но ведь друзьям верить нельзя.

Павел бесконечно рад моему приезду. Он прямо говорит:

— Если бы ты не приехала, а они бы меня не отпустили отсюда, я бы уехал в Москву, не спросившись. Я больше не могу жить без тебя…

Павел раньше меня уехал из Екатеринослава прямо на передовые позиции, и когда мы прощались, у него были такие добрые и несчастные глаза. У меня защемило сердце. И всё-таки это большое счастье — наша любовь и наши встречи».

Появление Александры Михайловны Коллонтай на Украине было событием для местных советских работников. Ее уговаривали перейти на работу в Украину:

— Вы, москвичи, там засиделись, а надо поднимать самую глубь страны. Здесь непочатый край работы, мы вас сделаем украинским наркомом.

Коллонтай записывает:

«Я отшучиваюсь и, конечно, не собираюсь ехать на Украину».

Александра Михайловна вернулась в Москву, участвовала в восьмом съезде партии и даже выступала. Но в Москве она чувствовала себя неуютно — уже не нарком и не член ЦК. И ее тянуло к мужу.

Глава третья БОРЬБА ЗА ЖЕНСКОЕ СЧАСТЬЕ

«Лично у меня итог зимы производительный, — записала Коллонтай в дневнике. — Организационное начало работы среди женщин положено. Но с «верхами» — особенно с Зиновьевым и Троцким — у меня нелады».

Среди руководителей партии и государства ее предложения о переустройстве семейной жизни практически отклика не встречали. Ленин, как и другие большевистские вожди, не принимал ее феминистских идей. В воспоминаниях Александра Михайловна писала, что понимание находила, пожалуй, только у председателя ВЦИКа и секретаря ЦК Якова Михайловича Свердлова. Но он рано умер.

Человеком номер два в большевистском руководстве тогда был председатель Реввоенсовета Республики Троцкий. Но Льва Давидовича она сильно не любила.

Троцкий (уже после того, как Сталин выслал его из страны) вспоминал: после революции «Коллонтай встала в ультралевую оппозицию не только ко мне, но и к Ленину. Она очень много воевала против «режима Ленина — Троцкого», чтобы затем трогательно склониться перед режимом Сталина».

Снова вместе

Коллонтай рвалась из Москвы поближе к Дыбенко. Еще перед партийным съездом Александра Михайловна повела беседы с партийным начальством о том, что она поедет к мужу, находившемуся в Харькове. 28 февраля 1919 года Коллонтай и Дыбенко общались по прямому проводу. Она телеграфировала мужу:

— Вчера говорила со Свердловым относительно моего перехода на Украину. Решено, что я еду туда, переговорив с Пятаковым, как целесообразнее использовать мои силы. Посылаю письмо Пятакову. Могу приехать после нашего партийного съезда. Если бы потребовалась экстренно моя работа, то смогу выехать и раньше, однако восьмого я должна быть в Москве на праздновании дня работниц…

— Завтра переговорю с Пятаковым и Затонским, — ответил Дыбенко. — Передам ответ вечером. Если можешь, приходи к аппарату.

— Завтра буду в одиннадцать часов вечера у аппарата, — обещала Коллонтай. — С Яковом Михайловичем говорили относительно комиссариата труда. Прими это во внимание при разговоре с Пятаковым. Но предложение Якова Михайловича для меня неприемлемо. Я бы взяла работу только при предоставлении мне полной инициативы. Но не в качестве помощника. Вам виднее, что сейчас требуются люди с инициативой.

— Хорошо, до свидания, до завтра.

— Очень хорошо, что ты меня сегодня вызвал…

Георгий Леонидович Пятаков, который родился на Украине, а в дни революции был председателем Киевского комитета большевиков, возглавил Временное Рабоче-крестьянское правительство республики. Владимир Петрович Затонский входил в состав первого советского правительства Украины, был председателем украинского ЦИКа и в дальнейшем занимал разные руководящие должности в республике, пока не был уничтожен Сталиным в 1938 году.

Находясь в Москве, Коллонтай заботилась о том, чтобы военные успехи молодого полководца Дыбенко своевременно освещались газетами.

Третьего марта 1919 года Дыбенко продиктовал для Коллонтай оперативную сводку:

«После упорного боя красные войска подошли к городу Херсону и обстреливают город из тяжелых орудий. Немцы и греки панически бежали. Французы отказались принимать участие в бою. Англичане во время боя не замечены. Немецкий бронепоезд, шедший из Николаева в Херсон, сбит нашей артиллерией и свален с рельс. Вокзал и депо Херсона горят. Наши конные разведчики ворвались в город, бой завязался на улицах».

Александра Михайловна телеграфировала ему:

— Твои оперативные сводки регулярно передаю в наши газеты. Наши очень радуются таким свежим и утешительным новостям. Пресненский район вынес тебе благодарность за муку, а теперь Замоскворецкий район просит: не дашь ли ты муки детям?

Дыбенко:

— Могу послать. Колоссальные запасы хлеба имеются. Но вывоз его зависит теперь всецело от Центра. Нужны маршрутные поезда. Поговори с Владимиром Ильичом. Я только могу послать как подарок от Красной армии.

Коллонтай:

— Завтра же поговорю с Владимиром Ильичом. Сделаю всё возможное, чтобы добиться разрешения на маршрутные поезда. А ты со своей стороны, если нельзя иначе, пошли хлеб Пресненскому району именно как подарок Красной армии. У меня других новостей нет. Вызовешь меня завтра? Удобнее позднее. Или рано утром.

Дыбенко:

— Утром я буду у товарища Антонова и товарища Подвойского. Вечером могу вызвать — около двенадцати.

Коллонтай:

— Хорошо, буду около двенадцати. До свидания, милый Павел!

Вопрос о переводе Александры Михайловны на Украину зависел от республиканского руководства. Но среди украинских большевиков царил раздрай. В Харькове созвали третий съезд компартии Украины, а вслед за ним — третий съезд Советов. Туда 27 февраля выехал Яков Свердлов, руководивший всем партийным аппаратом, эта поездка окажется для него роковой, он заболеет и 16 марта уйдет из жизни…

Дыбенко связался с Коллонтай по телеграфу:

— Сегодня говорил с Затонским. Он рад, что ты приезжаешь. Сегодня относительно тебя вопрос не решен, так как он зависит от окончания съезда. Сегодня на съезде произошел маленький бой между двумя лагерями. Успех пока за Пятаковым, что дальше будет, не знаю. Приехал товарищ Свердлов, который останется до конца съезда. А теперь передаю тебе оперативную сводку по моей дивизии…

Коллонтай:

— Здравствуй, Павел. Задержалась — не было автомобиля. У нас шло заседание в Кремле с приехавшими товарищами из других стран. Что на съезде?

Дыбенко:

— Сегодня начался бой двух течений. Ни из речи докладчика, ни из дебатов по его докладу я абсолютно не мог выяснить, в чем принципиальные расхождения. Большей частью были упреки чисто персональные. Товарищ Свердлов выступал как бы примирителем и указывал недостатки одних и других. По существу же безусловно ЦК Украины настоящего состава, на мой взгляд, является безжизненным и не имеющим определенной политической линии и слишком неустойчив. Течение Пятакова более революционное. Завтра будет голосоваться резолюция по докладу ЦК. Этим голосованием будет решена участь ЦК…

А в Москве с 18 по 23 марта 1919 года тоже проходил съезд — VIII съезд партии. Коллонтай участвовала в нем как представитель Центральной комиссии работниц при ЦК РКП(б). Перестав быть наркомом и членом ЦК, Коллонтай не ушла из активной жизни. Главной ее заботой оставался женский вопрос.

Утром 22 марта на шестом заседании съезда Александра Михайловна получила слово для доклада о работе среди женщин:

— Мы рассчитывали на то, что раз мы ведем общую агитацию за коммунизм, естественно, что работницы услышат наш голос и, поняв, что такое коммунизм, начнут притекать в наши ряды. Но сама жизнь ставит этому определенные преграды. Не нужно забывать, что до сих пор даже в нашей Советской России, хотя работница, женщина трудового класса уравнена в правах с товарищами мужчинами, она закрепощена домашним бытом, она закабалена непроизводительным домашним хозяйством, которое до сих пор лежит на ее плечах. Домашнее хозяйство отнимает у нее время, отнимает силы, мешает ей отдаться непосредственному активному участию в борьбе за коммунизм и строительной работе. Приходится считаться с женщинами-работницами, как с наиболее отсталым кадром рабочего класса, и потому нужно найти способ, как к ним подойти. Только тогда, когда наша партия выработает, наконец, определенный план работы среди женского пролетариата, можем мы быть уверены, что разобьем последний оплот для контрреволюционной агитации, победим тьму, царящую среди работниц и крестьянок… Мы в течение последних лет разрабатывали план этой работы и, наконец, на нашем Всероссийском съезде пришли к определенному организационному плану, который затем в циркулярах ЦК был одобрен и разослан по партийным организациям…

Что же предложила Александра Коллонтай? Ее план включал создание разветвленной «женской» структуры внутри партийного аппарата:

— Прежде всего при каждом партийном комитете, городском, районном или уездном, образуются комиссии по агитации и пропаганде среди работниц… Тут нужны митинги, издание листовок, собрания работниц, курсы, то есть обыкновенная партийная работа… Встает еще одна задача: агитация делом… Образуются группы работниц, среди которых могут быть еще и не коммунистки, и эти группы состоят при соответствующих отделах социального обеспечения, просвещения, здравоохранения, труда, питания… Мы говорим работницам и крестьянкам: «Идите к нам, и мы научим вас, как строить новую светлую жизнь на коммунистических началах». В первую очередь нам нужны люди. Мы свяжем вас через ваши группы с соответствующими отделами Советов. Вы станете помогать комиссариату социального обеспечения строить ясли, дома материнства и так далее…

Коллонтай и ее единомышленники уже проделали немалую организационную работу:

— Только в ноябре был созван Первый Всероссийский съезд работниц. За четыре месяца мы успели установить связь со всеми губернскими организациями, где образованы партийные комиссии работниц, мы имеем живой обмен мнениями в целом ряде городов. В комиссию работниц при ЦК летят письма, запросы из глухих сел и деревень… Мы сейчас уже, товарищи, имеем первый выпуск красных агитаторш. Восемьдесят пять работниц прошли в течение шести недель специальные курсы… Есть своя газета, которую следовало бы выписывать на местах и распространять среди работниц. В Москве при «Коммунаре» два раза в неделю издается специальная страничка, посвященная агитации и пропаганде…

Александра Михайловна разрывалась между своим любимым Павлом Дыбенко и партийными обязанностями. Понимала, что не стоит оставлять молодого мужа одного. Но и бросать работу, превращаться в мужнину жену, домохозяйку категорически не собиралась. Это противоречило и ее характеру, и принципиальным представлениям о роли женщины. Она не желала стать женой комдива, как он впоследствии не пожелает стать мужем посла…

Коллонтай решила всё-таки ехать к мужу, но совместить приятное с полезным. Обратилась за помощью к Льву Борисовичу Каменеву, попросила подыскать ей работу на Украине. Мягкий и интеллигентный, Каменев был председателем Моссовета и членом политбюро. В 1902 году он женился на сестре Троцкого Ольге, которая была далека от брата. Лев Борисович легко организовал решение ЦК об откомандировании Александры Михайловны на Украину. Ей поручили вести агитационную работу среди красноармейцев, а также рабочих и работниц Харькова.

Сюда перебрались украинские большевики из Киева, где власть принадлежала Центральной раде, которая объединила социалистические партии, культурные и общественные организации и превратилась в парламент самостоятельной Украины. В Харьков же прибыл народный комиссар по военным делам Владимир Александрович Антонов-Овсеенко, тот самый, который взял Смольный и арестовал Временное правительство. Его назначили командующим советскими войсками по борьбе с контрреволюцией на юге страны. Он должен был помешать Украине отделиться.

Тринадцатого декабря 1917 года в Харькове I Всеукраинский съезд Советов провозгласил Украинскую Советскую Республику, назвал ее «федеративной частью России» и образовал свое правительство. Москва обещала украинским большевикам братскую помощь. 4 января 1918 года Харьков объявил войну Киеву. Ответом стал Четвертый универсал Центральной рады, принятый в ночь на 12 января: «Отныне Украинская Народная Республика становится самостоятельной, независимой, вольной, суверенной Державой Украинского Народа… Народная Украинская Держава должна быть очищена от направленных из Петрограда наемных захватчиков…»

Одна Украина пошла войной на другую…

Коллонтай записала в дневнике: «Каменев одобрил мое решение уехать на Украину и помог его провести:

— Поработайте с другими людьми. Потом вернетесь сюда, в Москву.

Когда по районам узнали, что я уеду из Москвы, — послали к Свердлову делегацию просить меня оставить. Это рассказала мне Елена Дмитриевна Стасова…»

Елена Дмитриевна Стасова занимала пост ответственного секретаря ЦК партии, в ту пору это была не политическая, а административная должность.

Коллонтай гордо покинула Москву. Они с мужем вновь вместе!

Женщина на войне

Дивизия Павла Дыбенко весной 1919 года вошла в Крым. Реввоенсовет Республики наградил его орденом Красного Знамени.

«В период боев с 25 марта по 10 апреля 1919 года под городами Мариуполь и Севастополь он, умело маневрируя частями вверенной ему дивизии, лично руководил боем, проявил истинную храбрость, мужество и преданность делу революции; своим примером воодушевлял товарищей красноармейцев, способствовал занятию вышеуказанных пунктов и полному уничтожению противника на северо-восточном побережье Черного и Азовского морей».

Шестого мая 1919 года в освобожденном от белых Крыму было провозглашено создание Крымской Социалистической Советской республики и образовано Советское Временное Рабоче-крестьянское правительство. Республиканский Совнарком разместился в Симферополе. Персональный состав крымского руководства определили в Москве.

Политбюро решило: «Во главе Крымского правительства поставить тов. Кристи, затем ввести двух мусульман и не более двух русских. Ввиду настойчивого предложения Раковского ввести в состав Крымского правительства Дыбенко с назначением его наркомом военных и морских дел, разрешить ему это, но обязательно разъяснить Дыбенко, что ЦК соглашается на это по настоянию Раковского и под его ответственность, и отобрать у Дыбенко подписку о беспрекословном подчинении всем велениям ЦК и указаниям общего военного командования».

Михаил Петрович Кристи, старый деятель социал-демократического движения, недолго руководил правительством. Видный искусствовед, он займет пост директора Третьяковской галереи в Москве.

Павел Дыбенко стал наркомом по военным и морским делам Крымской республики. Его дивизию преобразовали в Крымскую Красную армию. А Коллонтай в мае 1919 года утвердили наркомом пропаганды и агитации Крымской Советской республики и одновременно — начальником политотдела Крымской армии. Так что они с мужем опять были вместе — и дома, и на службе, в одном правительстве. Это устраивало решительно всех. Большевистское руководство воспринимало ее прежде всего как комиссара при Дыбенко.

Александра Михайловна записала в дневнике: «3 июня 1919 года. Неожиданно меня назначили членом правительства Крымской республики. Нечто вроде наркома пропаганды, но больше работать по военным частям…

Косиор (секретарь ЦК компартии Украины. — Л. М.) сказал мне доверительно:

— Мы назначили наркомвоен Крымской республики Дыбенко. Вы имеете на него большое влияние, и сейчас это необходимо. Мы всегда боимся за его самостийность. Вы сумеете его сдержать и направить настроение в военных частях по правильной политической линии.

Еду с неохотой, хотя быть с Павлом большая радость и к тому же у меня сознание, что я ему действительно помогу. Недисциплинированный он, самолюбивый и вспыльчивый».

Коллонтай: «10 июня, Симферополь. Вот я и в Крыму. Я член Крымского правительства. Во главе — брат Владимира Ильича, Дмитрий Ильич… Моя работа пока не определилась. Ну, конечно, выступаю на митингах, пишу статейки для местной газеты и прочее, но это не работа, не творчество. Но в общем я что-то вроде политкомиссара при штабе Дыбенко…»

Младшего брата Ленина — Дмитрия Ильича Ульянова, который с 1914 года жил в Севастополе, назначили наркомом здравоохранения и заместителем председателя Совнаркома. Дмитрий Ульянов писал сестре: «Передай Володе, что в Евпатории в лучшей санатории у самого берега моря я приготовлю ему помещение, чтобы он хоть две-три недели мог отдохнуть, покупаться и окрепнуть. Там у нас есть все приборы для электро-гидро-механо- и гелиотерапии, и можно полечить ему руку. Тем более что он никогда не видел нашего Черного моря…» Ленин презрительно сказал наркому внешней торговли Леониду Борисовичу Красину:

— Эти идиоты, по-видимому, хотели мне угодить, назначив Митю… Они не заметили, что хотя мы с ним носим одну и ту же фамилию, но он просто обыкновенный дурак, которому впору только печатные пряники жевать…

Крымскими санаториями Ленин заинтересовался. Но не для себя.

Коллонтай: «От Ленина запрос Дмитрию Ильичу: нет ли хорошего санатория у Черного моря, куда хочет приехать Марья Ильинична, его сестра. Дмитрий Ильич, конечно, ответил, что положение здесь очень неспокойное, но всё же потребовал, чтобы я немедленно поехала на берег Крыма, в Гурзуф и Ялту, посмотреть на всякий случай, в каком состоянии находятся наши санатории и нельзя ли что-нибудь устроить для Марьи Ильиничны»…

Но крымская эпопея, начинавшаяся так удачно, оказалась жестоким испытанием для Александры Михайловны. Вместо счастливой жизни с любимым мужем в курортных условиях — скандал из-за мужниной неверности.

Она делилась с Зоей Шадурской: «Зоюшка, дорогая! Никогда бы не поверила, что это может стрястись со мною. Это хуже, чем в самом нелепом, бульварном и пошлом романе… Павел, как всегда, неожиданно вернулся из военкомата:

— Сейчас еду на фронт. Собери мои мелочишки, главное, не забудь портфель с бумагами…

Машина подана, и я спешно собираю вещи Павла, укладываю в сумку. Щупаю, нет ли носового платка в кармане френча, и вытаскиваю два письма: одно письмо — женский почерк и подпись — «твоя, неизменно твоя Нина». А другое — письма в ответ этой самой Нине…

Павел всегда искренен со мной. Я ведь это чувствовала, особенно в момент прощания с ним. Конечно, я ему ничего не сказала. Но, Зоюшка, признаюсь, я сделала маленькую женскую подлость: я переложила оба письма из внутреннего кармана в наружный, пусть заметит, что я их читала. И когда он переодевался, он, конечно, это заметил.

Когда машина ушла, я заметила на столе записку Павла:

«Шура, я иду в бой, может, не вернусь. Моя жизнь, как и всех нас, нужна республике. Прости меня. Помни, ты для меня единственная. Только тебя люблю. Ты мой ангел, но мы ведь с тобою месяцами врозь. Вечно твой»…

Главное сознание: неужели Павел разлюбил меня как женщину? Самое больное было, что его письмо к этой девушке, или женщине, начиналось: «Дорогая Нина, любимая моя голубка…» Зачем он назвал ее голубкой, ведь это же мое имя? Он не смеет его никому давать, пока мы друг друга любим. Но может быть, это уже конец?

Ты скажешь, Зоюшка: «Тем лучше, твоя жизнь с Павлом сплошная мука. Ты к нему приспособляешься, ты себя забываешь, ты теряешь свой облик ради него. Выпрямись, Коллонтай, не смей бросать Коллонтай ему под ноги. Ты не жена, ты человек»…

14 июня. А я-то думала, что во мне атрофировано чувство ревности! Очевидно, это потому, что раньше я всегда умела уйти прежде, чем меня разлюбят. Страдали другие, а уходила я. Иногда жалела того, которого раньше любила, и всё же уходила. А теперь, видимо, Павел уходит от меня. Ночью написала ему длинное-предлинное письмо и, конечно, утром разорвала. Всё во мне бурлит…

Это всё еще во мне сидит проклятое наследие женщины прошлого. Пора призвать Коллонтай к порядку. Ведь и в Крым попала только для Павла. Не хочу быть женой! Пусть это будет мне уроком, и хорошим, заслуженным. Так тебе и надо, Коллонтай. Не сворачивай своего знамени человека-работника, не становись чьей-то женой».

На самом деле от такого жестокого удара не просто оправиться… Александра Михайловна бросала мужчин. И не раз. Но к мужским изменам не привыкла.

«17 июня, Гурзуф…

Павел на фронте и, может быть, в смертной опасности, а я всё еще упрекаю его за какие-то глупые поцелуи. Всё это «мой грех». Все эти месяцы на Украине я — точно не я, точно не Коллонтай. Вьюсь вокруг Павла, точно ползучее растение. Но этого я больше не хочу. Нельзя сводить все свои чувства к одному полюсу, всё отдавать одному человеку. Я же люблю мою работу, и она для меня главное. Зачем же я делаю вид, что я просто жена Павла? «Руку, товарищ Дыбенко, я твой соратник и товарищ. Но Коллонтай я тебе больше под ноги бросать не буду!»

И мне вдруг стало легко и светло на душе. Перед лицом великих событий и великой опасности для нашего дела, для Советской власти нечего возиться с психологическими драмами, да и что произошло?.. Нет, Павел меня не разлюбил, это я знаю. А разлюбил — поговорим серьезно. Словно я не учу всегда своих сотрудниц: героини Октября должны с достоинством нести свое знамя партиек»…

Коллонтай недолго пробыла в Крыму. Надо сказать, что с самого начала неуверенность царила среди крымских большевиков:

«Нет веры в то, что это прочно. Атмосфера такая, будто воздух насыщен одним вопросом: когда эвакуация? Мы стараемся показать, что наша власть крепка и что мы не собираемся уходить. Но бои идут, и десанта опасаются все…»

Худшие опасения большевиков оправдались.

Двенадцатого июня 1919 года войска генерал-майора Добровольческой армии Якова Александровича Слащева высадились в районе Коктебеля, выбили части Дыбенко из Крыма и легко свергли на полуострове советскую власть.

Покровитель Дыбенко командующий Украинским фронтом Владимир Антонов-Овсеенко потерял свою должность, потому что фронт был расформирован. Крымскую дивизию Дыбенко включили в состав 14-й армии под командованием Климента Ефремовича Ворошилова.

Крымские ответственные работники эвакуировались в Киев, занятый Красной армией.

Коллонтай записала в дневнике:

«30 июня. В Никополе нагнал нас Дыбенко со своим штабом. С Павлом ведь не виделись после того жуткого часа, когда он с письмом от той, другой женщины, уехал на фронт. Я была счастлива, что он цел и жив, никаких упреков ему не делала, только объяснила, что если разлюбил, пусть скажет. Мы же — соратники прежде всего, значит, должна быть честность и правдивость. Сказала, что и я рвусь на свободу от нашего брака.

Павел заплакал…»

Александре Михайловне поручили руководить комиссией ЦК компартии большевиков Украины по агитации и пропаганде среди работающих женщин.

«5 июля. Еще новая задача: партия назначила меня наркомом пропаганды Украины, и вот я в Киеве… До Киева тащились больше недели… Не забыть, как на одной из небольших станций нам удалось захватить в плен несколько десятков белых. Начальник штаба дивизии Сергеев сказал мне:

— Я велел поезду двигаться немедленно, вы не вынесете картину, когда из живых людей делают котлеты.

Он был прав. Когда я слышала пулеметный огонь, направленный не против боевой линии, а на пленных, мне стало нехорошо. Странно, когда убивают пленных людей… Была благодарна Сергееву, что наш поезд скоро отошел».

Историю Украины, как говорил один историк, нужно читать с бромом. Настолько она драматична. В те решающие послереволюционные годы нигде власть не менялась так часто, как в Киеве — Центральная рада, большевики, гетман, опять Рада, Директория, снова большевики. То немецкая армия приходит, то польская, то Добровольческая. И каждый раз смена власти сопровождалась погромами и расстрелами.

Окончание Первой мировой войны стало счастливым моментом в исторической судьбе многих народов Центральной и Восточной Европы. Они обрели собственное государство. Революция пробудила большие надежды и среди национально мыслящих украинцев. Однако же лозунг независимости, национальная идея вдохновляли в основном городскую интеллигенцию, мелкую буржуазию, студентов, гимназистов — не самый многочисленный социальный слой. Остальные скорее пассивно наблюдали за происходящим.

Среди жителей Киева в 1917 году украинцев было всего 20 процентов. Остальные — русские, поляки и евреи. В восточной части Украины, например в Харькове, русских было еще больше. Так что в городах на стороне Рады был только немногочисленный слой националистов. А деревня ее не поддержала.

Летом 1918 года власть в Киеве взял провозглашенный гетманом Павел Петрович Скоропадский, генерал-лейтенант царской армии, с помощью немецкой армии, которая пришла на Украину после подписанного в Брест-Литовске мира.

О Скоропадском принято говорить пренебрежительно-иронически, но это не справедливо. Правительство он сформировал из профессионалов, без этнических предпочтений. Он выражал интересы зажиточных крестьян, помещиков, промышленной, финансовой и интеллектуальной элиты. Украина в те месяцы стала землей обетованной. Кто мог, бежал от советской власти в Киев, потому что здесь благодаря гетману установилась жизнь, близкая к нормальной.

При гетмане Скоропадском открылись государственный театр, национальная галерея, национальный музей. По приглашению правительства Скоропадского в Киев переехал выдающийся ученый — Владимир Иванович Вернадский, чтобы способствовать созданию Академии наук Украины и духовному возрождению республики.

«Для украинского возрождения, — писал академик Вернадский, — совершилось почти историческое чудо, дав возможность достигнуть никем серьезно не чаянного благодаря стечению исключительно благоприятных обстоятельств… Но едва ли при условиях, какие есть в стране, может возродиться Украина с чисто украинским языком и культурой. Для этого нет ни одного слоя, который бы поддерживал и был охвачен этой идеей.

Удивительно мало кругом веры в силу духовного возрождения Украины, и всюду стремление проводить силой то, что может проводиться только жизнью. Я чувствую, насколько вредит движению низкий моральный уровень украинских деятелей…»

Украинская революция превратилась в погром деревни — погром социальный, экономический, культурный. Крестьяне разграбили самые продуктивные хозяйства — помещичьи, частновладельческие. Разрушили самый эффективный сектор производства — рентабельные хозяйства с высокой агрокультурой. Сельскохозяйственные машины крестьяне не поделили между собой, а просто разломали.

Революция на селе не привела к социальному миру и равенству, а связала всех круговой порукой совершенного преступления: одни злились на других, что те успели награбить больше. Когда растаскивали помещичьи хозяйства, выиграли богатые крестьяне: у них были лошади и подводы, чтобы вывозить чужое добро.

У кормила власти в Киеве Скоропадского сменил Симон Васильевич Петлюра. Ровесник Сталина, он тоже учился в семинарии, в Полтаве, и тоже был исключен за членство в украинской революционной партии. Пробовал свои силы в журналистике, в армии не служил, но пожелал стать военным министром. Петлюра был в ту пору, пожалуй, самым знаменитым и популярным украинским вождем.

Родители назвали Петлюру Семеном. Но он предпочитал именовать себя на французский манер — Симон. У него было плохое зрение, но очки он носил только в школе. Считал, что политику, военному диктатору очки не к лицу. Постоянно щурился и, судя по его политической карьере, не всегда отчетливо разбирал, что вокруг него происходит.

Петлюра с юности интересовался сценой. Но художественному театру предпочел политический. В политике он был очень театрален. После первой русской революции жил в Питере, где работал бухгалтером в чайной компании, потом в Москве, служил там в страховом товариществе «Россия», которое занимало дом, где позже обоснуется ВЧК. Противостоять большевикам армия Петлюры не могла, потому что, как и всякое крестьянское войско, добившись первого успеха, она сразу же начала распадаться. Крестьяне, взяв Киев, решили, что дело сделано, и двинулись в родные деревни.

Пятого февраля 1919 года город был взят красноармейцами Антонова-Овсеенко.

«Весной 1919 года в Киеве, — вспоминал писатель Николай Александрович Равич, — почти все ответственные советские работники жили в гостинице «Континенталь». Там продолжал работать открытый для всех ресторан со знаменитым румынским оркестром под управлением Жана Гулеско и Корнелия Кодолбана…

Александра Михайловна Коллонтай тоже поселилась в «Континентале». И по характеру своей работы и потому, что наши номера были неподалеку один от другого, мне приходилось часто с ней встречаться…»

Рядом с ней опять был Дыбенко. Они оба делали вид, будто его измена — всего лишь досадный эпизод, оставшийся в прошлом.

«Вечером мы отправились погулять в Купеческий сад над Днепром, — писала Коллонтай. — Белый от цветущих яблонь и черемухи, розовато-лиловый от сирени, весь наполненный одуряющим ароматом весны, сад этот был так хорош, что не хотелось уходить отсюда. Солнце уже пряталось, и его красноватые лучи, как огни прожектора, скользили по ровной глади Днепра. В ресторане над обрывом музыка играла старинный вальс…»

Но жизнь под большевиками мало кому понравилась — аресты, бессудные расстрелы. Советская власть рассматривала Украину как огромный амбар, откуда надо черпать зерно, чтобы решить продовольственные проблемы революционной России. Большевики в глазах крестьянина превратились в еще одну чужеземную армию, которая их грабит.

В 1919 году произошел мощный всплеск национальных чувств — «Украина для украинцев». Это был ответ на диктатуру большевиков, военный коммунизм и акции чекистов. Вспыхнуло восстание. Оно носило характер и социального протеста — против тех, кто забирал хлеб, и национального — против чужаков, не-украинцев. По всей Украине действовали крестьянские отряды под лозунгами «Да здравствует Советская власть! Долой большевиков!». Повстанцы требовали «настоящей» советской власти, а не той, которую им навязали «москвичи».

Целые регионы были охвачены грабежами и насилием. Национальное самосознание пробудилось в самой грубой и примитивной форме: этнические чистки, погромы. Врагами стали московские большевики, русские и польские помещики, немецкие колонисты и, как водится, евреи. Антисемитизм на Украине вылился в массовые убийства и грабежи. Стимулом погромов стало желание грабить.

«Это был настоящий взрыв национал-социализма на крестьянской почве, — считают современные историки. — Ненависть деревни обратилась на всех представителей новой власти, которая держалась только на поддержке Москвы и «чуждых» крестьянину городов. Почвой для этой ненависти послужило превращение государства в чистый аппарат насилия над деревней».

Убийство Федора Дыбенко

Когда Павла Дыбенко поставили во главе 1-й Заднепровской советской стрелковой дивизии, которую составили бывшие партизанские отряды, в его подчинении оказались отряды Нестора Ивановича Махно и Николая Александровича Григорьева. Знаменитый анархист Махно совершил в тот момент один из многих поворотов в своей бурной политической карьере и присоединился к большевикам, нуждавшимся в любых союзниках, пусть и самых ненадежных.

Но иметь с Махно дело было трудно и опасно. Как, впрочем, и с бывшим штабс-капитаном Григорьевым, который успел послужить всем, кто брал власть на Украине — Центральной раде, гетману Скоропадскому и Симону Петлюре… После поражения петлюровцев Григорьев перешел в Красную армию.

Отряды Григорьева и Махно переформировали в бригады.

В марте 1919 года Дыбенко докладывал в Москву об успешном наступлении бригады Григорьева на Херсон, где находились войска союзников. Гордый своим подчиненным, пересказал разговор Григорьева по телеграфу с греческим комендантом города, которому задал вопрос: будет ли он сопротивляться вступлению советских войск в Херсон?

Комендант ответил:

— Мы сегодня находимся на окраине Херсона по приказанию высшего командования и не можем ни уехать, ни сдать это место другим. Только получив приказ.

Григорьев:

— В таком случае мы будем вас бить! Какого черта вы, греки, тут сидите? Я думал, что имею дело с серьезным человеком, в противном случае не подошел бы к аппарату. Вы имеете дело с людьми, которые разбудили Европу. Вы же — ничтожные наемники буржуазии, пришли в нашу страну, забрались в наш дом и еще хотите устранить хозяина с оружием в руках. Бросьте затею и немедленно уезжайте. В противном случае поступим с вами так, как поступаем со злейшими врагами угнетенного класса. Затея мировой буржуазии потерпела крах, как будто вам не известно, что происходит сейчас в Англии, Франции и Германии. Наша буржуазия ослепила вас. Откройте глаза, проснитесь. Вас в Херсоне так мало, что вы для нас не представляете силы, способной на сопротивление. Прошу ответить: будете драться или нет?

Комендант:

— Мы вас не тронем, а кто нас тронет, мы будем бить по-гречески. Спокойной вам ночи.

Григорьев:

— Спать еще рано. Мы драться умеем и по-гречески, и по-французски, и по-немецки, и по-чехословацки, и по-красновски, и по-дениковски, и по-кадетски. Слава богу, выдержали экзамен перед целым светом. Через два или три месяца все в один голос скажете: «Мы ученики Великороссии и Украины в борьбе за право быть свободным человеком, а не рабом буржуя и капитала». До свидания…

Николая Григорьева вскоре повысили — из командиров 1-й Заднепровской бригады он в апреле 1919 года стал командиром 6-й Украинской сводной стрелковой дивизии.

«На Крещатике, 25, в пятиэтажном здании помещалось Украинское телеграфное агентство, — вспоминал Николай Равич. — Агентство превратилось в БУП — Бюро печати и информации рабоче-крестьянского правительства Украины… На пятом, верхнем этаже расположился отдел осведомления правительства. Задача отдела — получение всесторонней информации из разных источников. Информация эта предназначалась не для печати, а для осведомления Совнаркома УССР.

Отдел особого осведомления имел, естественно, в лице военных представителей БУПа информаторов на всех фронтах и при всех командующих до командиров бригад включительно. В бюллетенях Отдела особого осведомления БУПа УССР, начиная с № 6, всё больше уделялось внимания атаману Григорьеву…»

В бюллетене № 6 говорилось: «Григорьев производит впечатление человека бесстрашного, с огромной энергией, крестьянского бунтаря. Среди крестьян Григорьев популярен. К горожанам относится скептически. Штаб Григорьева состоит из украинских левых эсеров (начальник штаба — Тютюнник), так же как и командный состав. Себя Григорьев считает беспартийным».

Но с красными он оставался недолго. 7 мая 1919 года Григорьев отказался выполнить приказ перебросить дивизию из Елисаветграда в Бессарабию и поднял мятеж против советской власти.

Лев Борисович Каменев, который командировал Коллонтай на Украину, сам был назначен уполномоченным Совета обороны на Южном фронте. 10 мая 1919 года он телеграфировал Ленину: «Дорога на Екатеринослав, Знаменку, Киев отрезана бандами Григорьева. Мои сведения и сообщения из Киева дают картину полного восстания Григорьева…

Григорьев, вчера отложивший свидание со мной в Знаменке, сегодня отказывается разговаривать. Он пытается сноситься с Махно. После личного свидания с Махно и посещения Гуляй-поля полагаю, что Махно не решится сейчас поддерживать Григорьева…

Мобилизация рабочих идет полным ходом. Нет денег, нет оружия. Сейчас выезжаю в Киев с твердым решением привести сюда войско и вооружение».

Под началом Григорьева оказалось 20 тысяч штыков, 50 орудий и шесть бронепоездов. Он возглавил повстанческое движение на юге Украины под популярными лозунгами «Украина для украинцев», «Вся власть Советам без коммунистов». Его войска захватили несколько городов — Кременчуг, Черкассы, Херсон, Николаев.

Григорьев был серьезной опасностью. Боялись, что к нему начнут переходить другие части Красной армии. Но в июне 1919 года командующий Украинским фронтом Антонов-Овсеенко с облегчением доложил: «Григорьевщина была экзаменом для нас, и экзамен армией выдержан, несмотря на ужасающие условия, в которых эта армия находится, полубосая, полураздетая, политически невоспитанная и еще далеко не оформленная. Из первой и второй дивизии ни один полк не присоединился к Григорьеву, в пятой к нему пристал только один эскадрон и один батальон, из частей второй армии к Григорьеву перешло всего несколько сот человек…»

Борьба с отрядами Григорьева представляла особую сложность, потому что повстанцы при подходе частей Красной армии прятали оружие и притворялись мирными крестьянами, а когда красноармейцы уходили, опять брались за оружие.

Вскоре красных покинул и Махно, который тоже не любил никому подчиняться. Григорьев поспешил к нему присоединиться и совершил ошибку. Нестор Иванович в союзниках не нуждался. 27 июля он распорядился убить бывшего штабс-капитана. Отряды Григорьева были разбиты и частично опять включены в Красную армию.

Председатель Реввоенсовета Республики Троцкий приказал: «Пленных григорьевцев можно использовать на других фронтах, только проведя их предварительно массами через трибуналы, которые, покарав зачинщиков, рядовую массу могут условно приговорить к расстрелу, дав двухмесячный срок для исправления…»

Рядом с бригадой Нестора Махно держала фронт 42-я стрелковая дивизия, которой командовал Федор Ефимович Дыбенко, брат Павла.

Федора Дыбенко, бывшего прапорщика, успевшего после революции послужить петлюровцам, взял к себе командующий армиями Украинского фронта Антонов-Овсеенко. Он всячески поддерживал и покрывал братьев Дыбенко.

На Павла Ефимовича потоком шли жалобы, что он окружил себя темными личностями и выступает с антисоветскими лозунгами. Павлу Дыбенко благоволил и Николай Ильич Подвойский, назначенный наркомом по военным и морским делам Советской Украины. Все же они трое — Подвойский, Дыбенко и Антонов-Овсеенко — были в составе первой коллегии Народного комиссариата по военным и морским делам России.

Но если Павла Ефимовича Дыбенко им удалось уберечь от неприятностей, то Федор Ефимович погиб. Обстоятельства его смерти вызывают споры историков.

В 1957 году в Киеве в издательстве «Радяньский письменник» вышел сборник воспоминаний «Путь славных». Автор одного из очерков Л. Л. Федоренко писал и о Федоре Дыбенко, который именовал себя «анархистом-коммунистом»: «Редко когда можно было видеть нашего комдива трезвым. Грубиян отчаянный… он знал только один метод наказания — расстрелы, не вдаваясь ни в какие объяснения».

Тридцать первого марта 1919 года части кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта Андрея Григорьевича Шкуро прорвали участок фронта 374-го полка, входившего в состав 42-й стрелковой дивизии Федора Дыбенко. Когда конница белых оказалась в тылу, полк стал беспорядочно отступать. Командир и комиссар полка бежали вместе со своими бойцами. Белые без боя захватили несколько населенных пунктов.

Полк отошел к станции Дебальцево. Начальник дивизии Дыбенко прибыл туда на бронепоезде «Истребитель» и в гневе приказал расстрелять за отступление каждого одиннадцатого командира и бойца 374-го полка. Но бойцы не позволили ему устроить массовый расстрел и убили его самого.

Расследованием гибели Федора Дыбенко занялась комиссия во главе с Александрой Михайловной Коллонтай. Все, кого опрашивали, повторяли:

— Собаке собачья смерть.

Расследование закончилось, когда появились сведения о том, что Федор Дыбенко вступил в контакты с Нестором Махно и вообще готовил предательство…

Но за честь Федора Дыбенко вступились другие бывшие красноармейцы его 42-й дивизии (Гатченко П. Б., Пацула Д. И., Синченко Е. А. Правда о Павле Ефимовиче Дыбенко // Вопросы истории. 1965. № 3). В их описании события выглядят иначе.

Начдив Федор Дыбенко, возмущенный отступлением своих бойцов, приказал выстроить 374-й полк и потребовал от бойцов занять прежние позиции. «Однако красноармейцы и даже некоторые командиры, подстрекаемые контрреволюционными агентами, проникшими в полк под видом бойцов, отказались выполнить приказ. Федор Ефимович Дыбенко, видя создавшееся положение, начал выявлять зачинщиков беспорядка и разоружать их. Тогда один из белогвардейских агентов закричал:

— Товарищи, у нас отбирают оружие, а нас хотят расстрелять!

Провокация возымела свое гнусное действие, и начдив был предательски убит выстрелом в спину после того, как направился к бронепоезду».

Бывшие подчиненные Федора Дыбенко утверждали, что начдива убили белогвардейские лазутчики. Политработники давно докладывали в политотдел дивизии: «Получены сведения о ведущейся преступной агитации какими-то темными личностями среди красноармейцев 374-го полка против Советской Красной Армии и ее командного состава».

Уже после убийства Дыбенко помощник командира 374-го полка и комиссар полка доложили новому начальнику дивизии: «Полк вторично отказался выступить согласно оперативному приказу. С командным составом полка, а также и свыше не желают считаться, примите экстренные меры, мы бессильны…»

Едва ли стоит говорить о белогвардейских лазутчиках, погубивших начдива Федора Дыбенко. Поведение солдат его дивизии определялось не только близостью свободолюбивых бойцов-анархистов Нестора Махно, но и общими настроениями в армии. Долгая борьба против дисциплины и порядка воспитала привычку не подчиняться приказам, которые не нравятся.

Бойцы Федора Дыбенко поступили так же, как и годом прежде моряки Павла Дыбенко под Нарвой: захотели — пошли в наступление, столкнулись с сильным врагом — побежали. В обоих случаях они считали себя вправе поступать именно так — власть-то народная, им самим и решать, как себя вести…

Советская власть, большевики установили на Украине жесточайший террор: брали заложников, расстреливали, сжигали непокорные деревни. Стоит ли удивляться, что население с такой радостью встречало приход белой армии? В июле 1919 года перешли в наступление Вооруженные силы Юга России под командованием генерала Антона Ивановича Деникина. Это было время наибольших успехов Белого движения.

Девятого августа 1919 года Ленин телеграфировал: «Обороняться до последней возможности, отстаивая Одессу и Киев, их связь и связь их с нами до последней капли крови. Это вопрос о судьбе всей революции».

Коллонтай часто выступала на митингах, стараясь поднять боевой дух отступающей Красной армии. Однажды на проводах красноармейского отряда на фронт среди ее слушателей оказался Николай Равич: «Я увидел, как у Коллонтай потемнели зрачки и она сорвала платок с головы и оглянулась. Кто-то подставил ящик. Александра Михайловна вскочила на него и заговорила. Ее звонкий певучий голос разносился далеко во внезапно наступившей тишине, щеки раскраснелись, глаза сияли. Иногда она непроизвольным движением поправляла непокорную прядь волос, спадающую на лицо. И я тогда любовался ею так, как может любоваться молодой человек двадцати лет женщиной, которая стала для него идеалом».

А как Александра Михайловна чувствовала себя на фронте? Похоже, вполне уверенно. Она была не из пугливых. В Гражданскую войну появилась целая генерация женщин, которые во фронтовой обстановке ощущали себя как рыба в воде. Коллонтай интересовалась судьбами таких женщин…

Киев большевики не удержали, через два месяца им пришлось спешно эвакуироваться. В сентябре 1919 года войска генерала Деникина вошли в город.

«Улицы были запружены радостным, праздничным народом, — вспоминали очевидцы. — Офицеры изредка говорили речи, благодарили за то сочувствие, с которым их встречают, скромно просили прощения в том, что так долго заставляли себя ждать…»

Академик Вернадский писал одному из друзей: «Я прожил в Киеве гетманско-немецкий период, директории Винниченко, большевиков, и теперь, надеюсь, уже более прочный период Добровольческой армии, возрождающейся России. Я очень верю, что это уже начало нового, может быть, и очень тяжелого, но во всяком случае не будет того рабства и тех несчастий, к которым привел социалистический строй. В Киеве мы испытали при нем в XX веке рабство…»

Александра Михайловна вернулась в Москву в сентябре 1919 года. И едва не погибла…

Двадцать пятого сентября 1919 года в здании Московского комитета партии в Леонтьевском переулке, дом 18, шло совещание. С докладом выступил Николай Иванович Бухарин. Ждали и Ленина, но он не пришел. Около девяти вечера раздался взрыв — в окно бросили бомбу. Погибли 12 партийных работников, среди них самым заметным был секретарь столичного горкома Владимир Михайлович Загорский, соратник Свердлова и близкий к Ленину человек. Среди жертв могла быть и Коллонтай.

«Пережили большую встряску со взрывом в Леонтьевском переулке, — вспоминала Александра Михайловна. — Совершенная случайность, что я избежала гибели. Мы с Инессой (Арманд) за полчаса до бомбы ушли из зала: спешили в ЦК, где нас ждала Надежда Константиновна, сидели близ дверей, где взорвалась бомба…

Павел как раз эти дни находился в Москве. Вбегает ко мне ночью Павел, лица на нем нет, расстроенный, взволнованный. Оказывается, узнал о взрыве, рыскал по всему городу, отыскивал «мой труп» по больницам и моргам. Кто-то сказал, что видел, как будто меня «вынесли»!

— Что ты со мной сделал, голубь мой беспокойный! Чуть ума не решился, — а сам не выпускает из объятий.

Владимир Ильич тоже очень беспокоился: где Инесса? Звонил в отдел».

Ответственность за теракт взяли на себя анархисты — они мстили за своих товарищей и наказывали большевиков за предательство идеалов революции. Чекисты их нашли и уничтожили.

Заведующая отделом ЦК

Александра Михайловна писала скульптору Марии Николаевне Кисляковой, с которой познакомилась в Швейцарии еще в 1909 году: «Я была на Украине и в Крыму, оттуда пришлось спешно эвакуироваться. В сентябре обосновалась в Москве. Но с ноября я расхворалась и очень серьезно. Лежу уже три месяца. У меня воспаление почек (уремия) и воспаление легкого. Сейчас дело идет на поправку…»

Крепкое здоровье Александры Михайловны всё же не выдерживало испытаний, которые на нее обрушила Гражданская война. Спасали воля к жизни и железный характер.

Коллонтай утвердили заместителем заведующей женотделом ЦК РКП(б).

«В конце ноября 1920 года я был в Москве, — вспоминал Николай Равич, — и шел по Тверской улице мимо «Националя», направляясь на Воздвиженку. Вдруг из подъезда гостиницы легкой походкой вышла женщина и пошла впереди меня. Что-то знакомое показалось мне в ее облике…

Бог ты мой, Александра Михайловна! Но как она изменилась! Лицо заострилось, глаза как будто потухли, волосы коротко подстрижены…

Она вздохнула:

— А я болела, тяжело болела. Брюшной тиф, заражение крови, да и сейчас сердце пошаливает. Теперь работаю в ЦК…

Около здания ЦК мы расстались…»

С 16 по 21 ноября 1918 года в Москве прошел I Всероссийский съезд работниц и крестьянок, о котором Коллонтай рассказывала на восьмом съезде партии. Это была ее идея. Когда Александра Михайловна была еще наркомом государственного призрения, она проехала по подмосковным городам. И одна из текстильщиц ей сказала: почему бы не собрать в столице работающих женщин со всей страны?

На подготовку съезда ушел почти год. Приехали 1400 делегаток — от фабрик, заводов, профсоюзов и партийных организаций. На съезде постановили образовать аппарат для ведения работы среди женщин. Так появились партийные комиссии по агитации и пропаганде среди граждан. Они создавались при всех партийных комитетах; их задачей было: политическое воспитание женщин, вовлечение в социалистическое строительство, охрана женского труда, материнства и детства.

Коллонтай прочитала на съезде основополагающий док-клад «Семья и коммунистическое государство», составивший целую книгу. Фактически она наметила модель новой семьи в новом обществе, определив его как «товарищеский и сердечный союз двух свободных и самостоятельных, зарабатывающих, равноправных членов коммунистического общества».

В ее представлении женщина избавляется социалистическим государством от всей домашней работы — жилье предоставляется бесплатно, появляются прачечные, мастерские, столовые, в результате жизнь станет «богаче, полнее, радостнее и свободнее». В таких благоприятных условиях женщина больше не боится остаться одна, брошенная мужчиной, потому что на ее стороне государство.

«Не должно быть одиноких, брошенных девушек-матерей, покинутых жен с младенцами на руках, — говорила Коллонтай. — Трудовое государство ставит своей целью обеспечить каждую венчанную и невенчанную мать, пока она кормит младенца, построить повсюду дома материнства, ввести при каждом предприятии ясли, колыбельные, чтобы дать возможность женщине совместить полезный труд на государство с обязанностями материнства».

И в резолюции съезда записали: «Теперь, при переходе к социализму, домашнее хозяйство является вредным пережитком старины… Отсталое домашнее хозяйство должно исчезнуть».

И воспитание детей — тоже забота государства. Дети растут в яслях и детских садах, где за ними присматривают профессиональные воспитатели: «Пусть не пугаются работницы-матери, коммунистическое общество не собирается отнять детей у родителей, оторвать младенца от материнской груди или насильно разрушить семью. Ничего подобного!.. Государство берет на себя материальную обузу воспитания детей».

Александре Михайловне доверили на съезде и заключительное слово:

— Мы здесь исполняли общегосударственное политическое дело, теперь каждая из вас должна больше уверовать в свои силы, теперь вы уже не одиноки, за вами стоит I Всероссийский съезд. Довольно нам старых сказок о том, что женщина не в состоянии исполнять общегосударственные дела! Ваша первая задача, вернувшись на места, — организовать комиссии работниц, а самим вступать в сочувствующие при местных организациях партии.

В съездовскую резолюцию «По организационному вопросу» записали: «Работа среди женщин должна проводиться коммунистической партией, партийными комитетами на местах через посредство специальных органов пропаганды и агитации при партийных комитетах».

Руководство большевиков прислушалось к пожеланиям женщин. В ноябре 1918 года при ЦК РКП(б) была образована комиссия по агитации и пропаганде среди женщин. В нее включили и Коллонтай. Председателем стала Инесса Федоровна Арманд.

А меньше чем через год сбылась мечта Коллонтай. В сентябре 1919 года ЦК образовал по всей стране женотделы — подразделения партийных комитетов по работе среди работниц и крестьянок (вместо комиссий по пропаганде и агитации среди женщин). Женотделы должны были позаботиться о ликвидации неграмотности среди женщин и подготовке женских кадров.

Девятый съезд партии потребовал вести «самую усиленную работу среди крестьянок и работниц». Но мужчины по-прежнему считали политику исключительно своим делом. Женщин среди делегатов съездов по-прежнему было мало. Партийные работники не воспринимали их как равных. В губкомах относились к женотделам презрительно, и существование их было «жалким», как это прозвучало на одном из съездов партии.

В аппарате ЦК партии образовали отдел по работе среди женщин. Руководить им в сентябре 1919 года поставили опять же Инессу Арманд. Отдел был небольшой — пять членов коллегии, шесть ответственных инструкторов, девять организаторов, два помощника секретаря, две машинистки, регистратор и курьер.

А Коллонтай обиделась, что ее обошли. В большевистском руководстве она считала себя женщиной номер один. Но вместе с Лениным из эмиграции приехала Инесса Арманд и стала самой влиятельной женщиной в Москве. Это был удар для самолюбивой Коллонтай, которая считала, что выбор в пользу Инессы Федоровны был продиктован ее особыми, личными отношениями с вождем…

Ленин был одним из самых знаменитых деятелей той эпохи. Люди шли за него на смерть, горы сворачивали и правительства свергали. Наверное, он, став таким популярным, нравился и женщинам. Но только одна из них любила его так сильно, горячо и бескорыстно, так слушалась его во всем.

Француженка Инесса Федоровна Арманд появилась на свет в Париже как Элизабет Стеффен. Девочкой ее привезли в Москву. Здесь она вышла замуж за Александра Арманда, чьи потомки обосновались в России еще в годы Наполеоновских войн.

У них родилось трое детей. Но брак быстро разрушился. Инесса полюбила младшего брата своего мужа, Владимира Арманда, который был моложе ее на 11 лет. Их связывал среди прочего интерес к социалистическим идеям. В те времена, кажущиеся нам пуританскими, Инесса нисколько не стеснялась адюльтера. Не считала себя развратной женщиной, полагала, что имеет право на счастье.

Инесса родила сына и от любовника, назвала его Андреем. Муж Инессы оказался на редкость благородным человеком, он принял ее ребенка, как своего, дал свое отчество. Роман оказался недолгим. Ее любовник заболел туберкулезом и умер.

Инессу Арманд волновала не только личная свобода, но и общественная. В России это самый короткий путь за решетку. Инессу сажали три раза. Из ссылки, которую она отбывала в Архангельске, она бежала за границу. Здесь и познакомилась с Лениным. Потеряв любимого человека, Арманд была открыта для новой любви.

Жена вождя, Надежда Константиновна Крупская, на фоне Арманд сильно проигрывала. Она рано утратила женскую привлекательность, располнела и подурнела. Глаза у нее были навыкате, ее зло называли селедкой. Крупская страдала базедовой болезнью. Не знали тогда, что базедова болезнь — одно из самых распространенных эндокринных заболеваний и заключается в нарушении функции щитовидной железы. Сейчас бы ей помогли, а тогда жена Ленина фактически осталась без медицинской помощи. Базедова болезнь сказалась и на характере, и на внешности Надежды Константиновны: несоразмерно толстая шея, выпученные глаза плюс суетливость, раздражительность, плаксивость.

Но вот что важно. Ленин не оставил жену. А ведь это были самые счастливые дни его недолгой жизни. Страстная и опытная Арманд открыла Владимиру Ильичу новый для него мир наслаждений. Это оказалось почти так же увлекательно, как заниматься революцией. И тем не менее этой любовью он пренебрег. Не имея детей, Надежда Константиновна Крупская посвятила ему свою жизнь. Их объединяли общие идеалы, взаимное уважение. Нельзя сказать, что их брак был неудачным. Владимир Ильич ценил жену, сочувствовал ее страданиям.

Говорят, Крупская готова была уйти, дать мужу развод, чтобы он был счастлив. Но Ленин сказал: останься. Оценил ее преданность? Арманд смущала его свободой взглядов на интимную жизнь. Она считала, что женщина сама вправе выбирать себе партнера, а в этом смысле революционер Ленин был крайне старомоден… Роман с Инессой так или иначе тянулся лет пять, пока Ленин не прервал любовные отношения.

«Расстались, расстались мы, дорогой, с тобой! И это так больно. Я знаю, я чувствую, никогда ты сюда не приедешь! Глядя на хорошо знакомые места, я ясно сознавала, как никогда прежде, какое большое место ты занимал в моей жизни.

Я тогда совсем не была влюблена в тебя, но и тогда я тебя очень любила. Я бы и сейчас обошлась бы без поцелуев, только бы видеть тебя, иногда говорить с тобой было бы радостью — и это никому бы не могло причинить боль. Зачем было меня этого лишать?

Ты спрашиваешь, сержусь ли я за то, что ты «провел» расставание. Нет, я думаю, что ты это сделал не ради себя».

Это единственное сохранившееся личное письмо Инессы Федоровны Арманд Владимиру Ильичу Ленину. Остальные письма она уничтожила. Такова была просьба Ленина. Он уже был лидером партии и думал о своей репутации. Но Арманд осталась его близким и интимным другом. Возможно, единственным.

А у Коллонтай отношения с Лениным не складывались.

«У Ленина глаза были карие, в них всегда скользила мысль, — вспоминала Александра Михайловна. — Часто играл лукаво-насмешливый огонек. Казалось, что он читает твою мысль, что от него ничего не скроешь. Но «ласковыми» глаза Ленина я не видела, даже когда он смеялся».

Возможно, дело в том, что Владимиру Ильичу категорически не нравились ее идеи относительно решения женского вопроса. И он знал о ее соперничестве с Арманд, хотя в основных принципах обе они были единодушны.

Инесса Федоровна тоже считала, что женщину надо освободить от всех семейных забот, дабы она отдала все силы коммунистическому строительству: «Нельзя провести всеобщей трудовой повинности, нельзя провести коммунистических форм труда, не освободив женщин от заботы о семье, от печного горшка. При проведении трудовой повинности это становится ясным даже для самых слепых и упрямых».

В августе 1920 года Ленин написал Инессе, желая хотя бы на время избавить ее от разногласий с Коллонтай:

«Дорогой друг!

Грустно очень было узнать, что Вы переустали и недовольны работой и окружающими (или коллегами по работе). Не могу ли я помочь Вам, устроив в санатории?

Если не нравится в санаторию, не поехать ли на юг? К Серго на Кавказ? Серго устроит отдых, солнце. Он там власть. Подумайте об этом.

Крепко, крепко жму руку».

Спасая Инессу от женских дрязг в коридорах ЦК и желая сделать ей приятное, Ленин уговорил ее отдохнуть в Кисловодске. Инесса поехала с сыном. Организацией ее отдыха вождь мирового пролетариата занимался сам, уже убедившись, что созданный им советский аппарат провалит любое дело.

Восемнадцатого августа Ленин связался с председателем Северо-Кавказского ревкома Серго Орджоникидзе: «т. Серго! Инесса Арманд выезжает сегодня. Прошу Вас не забыть Вашего обещания. Надо, чтобы Вы протелеграфировали в Кисловодск, дали распоряжение устроить ее и ее сына как следует и проследить исполнение. Без проверки исполнения ни черта не сделают…»

Отдых не получался. Инесса Арманд грустила. 1 сентября 1920 года записала в дневнике: «Раньше я, бывало, к каждому человеку подходила с теплым чувством. Теперь я ко всем равнодушна. А главное — почти со всеми скучаю. Горячее чувство осталось только к детям и к Владимиру Ильичу. Во всех других отношениях сердце как будто бы вымерло. Как будто бы, отдав все свои силы, всю свою страсть Владимиру Ильичу и делу работы, в нем истощились все источники работы, которыми оно раньше было так богато… И люди чувствуют эту мертвенность во мне, и они оплачивают той же монетой равнодушия или даже антипатии (а вот раньше меня любили). А сейчас — иссякает и горячее отношение к делу. Я человек, сердце которого постепенно умирает…»

Отношения с Лениным, теплые и сердечные, были ограничены известными рамками, которые он сам установил. А ей хотелось настоящей любви, обычного женского счастья.

Ленин тревожился и напоминал Орджоникидзе: «Очень прошу Вас, ввиду опасного положения на Кубани, установить связь с Инессой Арманд, чтобы ее и сына эвакуировали в случае необходимости…»

Вот и напрасно сорвали ее из безопасного Кисловодска. Боялись одного, а беда подстерегла с другой стороны. На Кавказе, в Беслане, Инесса заразилась холерой и умерла. Местный телеграфист отстучал телеграмму: «Вне всякой очереди. Москва. ЦЕКа РКП, Совнарком, Ленину.

Заболевшую холерой товарища Инессу Арманд спасти не удалось. Кончилась 24 сентября. Тело перепроводим в Москву. Назаров».

С транспортом были большие проблемы. Восемь дней ее тело лежало в морге в Нальчике, пока искали оцинкованный гроб и специальный вагон. Через две недели, ранним утром 11 сентября 1920 года, гроб доставили в Москву. На Казанском вокзале поезд встречали Ленин и Крупская. Гроб поставили на катафалк и повезли в Дом союзов.

Дочь члена Реввоенсовета Республики Сергея Ивановича Гусева, писательница Елизавета Драбкина, вспоминала: «Мы увидели двигающуюся нам навстречу похоронную процессию. Мы увидели Владимира Ильича, а рядом с ним Надежду Константиновну, которая поддерживала его под руку. Было что-то невыразимо скорбное в его опущенных плечах и низко склоненной голове».

Владимир Ильич шел за гробом через весь город. О чем он думал в эти часы? О том, что напрасно отказался от любви Инессы Арманд и жестоко обделил себя? Ощущал свое одиночество? Чувствовал неотвратимо подступающую неизлечимую болезнь, которая скоро, очень скоро превратит его в полного инвалида?

«На похоронах Ленина было не узнать, — писала Александра Коллонтай. — Он был раздавлен горем. Нам казалось, что в любой момент он может лишиться сознания».

После смерти Инессы Арманд она стала заведовать отделом ЦК по работе среди женщин. В декабре 1920 года VIII съезд Советов избрал ее членом ВЦИКа.

Партийным аппаратом коллегиально управляли трое секретарей ЦК, избранных IX съездом партии: Николай Николаевич Крестинский, занимавшийся экономическими вопросами Евгений Алексеевич Преображенский и Леонид Петрович Серебряков, недавний начальник политуправления Реввоенсовета Республики.

Аппарат был еще сравнительно небольшим: отдел информации, учетно-распределительный (кадровый), организационно-инструкторский, школьно-просветительный, отдел по работе в деревне, издательский, управление делами.

Любовь пчел трудовых

Первого октября 1918 года «Правда» опубликовала статью Коллонтай ««Крест материнства» и Советская республика» о том, как облегчить неимущим женщинам тяготы материнства:

«В наших собственных интересах, в интересах крепости коммунистического строя — разбить во всех слоях, во всех классах устои старой, эгоистической, узко-замкнутой буржуазной семьи. Жизнь и та великая ломка былых устоев, которая совершается на наших глазах, очищают путь для строительства новых форм семьи — семьи социалистической, то есть для воспитания детей в детских колониях, детских общежитиях…

Первая сейчас насущная задача — накормить детей и этим помочь матерям. Надо наладить немедленно же широкую, обнимающую всю Москву, а затем и другие города сеть центральных кухонь для детей. Дети ведь уже сейчас все на учете, детские продовольственные карточки налицо. Не трудно разбить районы на мелкие участки, найти подходящее помещение для центральной детской кухни и оборудовать ее при помощи посменного дежурства и контроля матерей данного участка…

Для государства получается сразу экономия: вместо топки двухсот кухонных печей — топка одной центральной печи. Получается экономия и на провизии: из центрального котла легче накормить двести детей, чем из 200 отдельных мисок. А какое громадное, колоссальное сбережение сил и времени самих матерей! Вместо того, чтобы ежедневно простаивать за плитой полдня — дежурство в центральной кухне раз в неделю, раз в десять, даже в пятнадцать дней!»

На VIII съезде Коллонтай внушала товарищам по партии:

— Не забудьте, что революция сейчас глубоко коснулась устоев семьи. Семья разрушается на наших глазах, и от этого страдают более всего дети и женщины… Нам необходимо сейчас идти на помощь уничтожающемуся на наших глазах непроизводительному домашнему хозяйству, заменяя его сетью потребительских коммунистических учреждений. Не бойтесь, будто мы сознательно разрушаем дом и семью, не думайте, что женщина так крепко держится за свои ложки, плошки и горшки. Наоборот, когда мы идем с агитацией на фабрики и заводы и говорим: «Стройте общественные столовые и общественные прачечные» — женщины не дают нам прохода и требуют, чтобы мы немедленно осуществили намеченный план. Если мы разъясняем значение социалистического воспитания, говоря, что такое детские колонии, трудовые коммуны, матери спешат к нам с детьми, несут их нам в таком количестве, что мы не знаем, куда их поместить… Надо идти навстречу этому стремлению работниц и крестьянок к своему полному раскрепощению. Работница должна перестать быть хозяйкой на дому, выполняющей непроизводительный домашний труд, она должна внести свою лепту в общенародное хозяйство…

Идеи коммун, как их себе представляла Коллонтай, не реализовались (пожалуй, к счастью для всех). А общий быт стал тягостной реальностью в виде наскоро сколоченных бараков для рабочих, неустроенных общежитий и огромных коммунальных квартир, где женщины были лишены минимального комфорта, а часто и радостей личной жизни.

Главной заботой Коллонтай было решить проблему трудовых ресурсов. Освободить молодую женщину от воспитания детей — значит «обеспечить трудовой республике непрерывный приток свежих работников в будущем… Трудовая республика подходит к женщине, прежде всего как к трудовой силе, единице живого труда; функцию материнства она рассматривает как весьма важную, но дополнительную задачу, притом задачу не частно-семейную, а социальную».

Вот почему женщина, по ее словам, «должна соблюдать все предписания гигиены в период беременности, помня, что в эти месяцы она перестает принадлежать себе — она на службе у коллектива — она «производит» из собственной плоти и крови новую единицу труда, нового члена трудовой республики…».

Это было характерное для функционеров тоталитарных обществ представление: детей рожают во имя интересов общества. Родила, вскормила материнским молоком — и свободна… Заметим, что сама Александра Михайловна невероятно трогательно относилась к сыну. И вовсе не воспринимала его лишь как «члена трудовой республики».

Но она искренне мечтала освободить женщину от всех тягот: «Стонет работница под семейным ярмом, изнемогает она под тяжестью тройных обязанностей: профессиональной работницы, хозяйки и матери».

В ее представлении до революции «забота о детях и их воспитании являлась бременем, приковывающим женщину к дому, закабаляющим в семье». Что меняет советская власть? «Своей коммунистической политикой в области обеспечения материнства и социального воспитания государство решительно снимает с женщины это бремя, перекладывая его на социальный коллектив, на трудовое государство».

Александра Михайловна доказывала, что задача женщины — родить, а все заботы о ребенке обязано взять на себя государство: «Снять с матерей крест материнства и оставить лишь улыбку радости, что рождает общение женщины с ее ребенком — таков принцип Советской власти в разрешении проблемы материнства».

Коллонтай надеялась облегчить участь женщины, избавив ее от бытовых трудностей. Обещала открывать молочные кухни, ясли, прачечные, медицинские консультации. Законодательно сокращать рабочий день для молодых мам. И обязательно платить пособие беременным…

А что получилось на деле?

Советская власть — в том числе и стараниями Коллонтай — приняла важнейшие декреты: о восьмичасовом рабочем дне, о введении равной оплаты за равный труд для мужчин и женщин, об охране материнства и детства. В первой советской конституции, принятой V съездом Советов в июле 1918 года, утверждался принцип равенства женщин с мужчинами в государственной, хозяйственной, культурной и общественно-политической жизни…

Но равенство оказалось равенством тяжких обязанностей.

Вводился так называемый «трудовой паек», что означало: нетрудящихся не кормить. В городах ввели всеобщую трудовую повинность, в том числе для женщин — с восемнадцати до пятидесяти лет. Начали с Петрограда, где первой же революционной зимой женщин отправили на расчистку улиц и железнодорожных путей от снега. «Бездельниц» угрожали выселить из квартир. Колка дров, топка печек, таскание мешков, попытки раздобыть какую-то еду преждевременно состарили это поколение. Исключая тех, кто пристроился к новой власти.

«Декреты о национализации, социализации, ограничение торговли, а затем почти полное ее прекращение, — вспоминал один бывший царский генерал, — поставили обывателя в такое положение, что даже если у него и были деньги, он должен был или голодать, или идти на советскую службу, где получал пищевой паек. Был установлен принцип, что имеет право на существование только тот, который приносит свой труд на пользу Рабоче-крестьянской республике…»

«Понемножку лишаемся всяких культурных приспособлений для здоровой жизни, — вспоминал один из москвичей, — лишились трамвая, центрального отопления, частично электрического освещения и водопровода (иногда по суткам огня и воды не дают), а сегодня что-то неладное случилось и с канализацией, так что уборные закрыты. В бане обходятся без мыла. Или выпросят у соседа, или стащат его в тот момент, когда обладатель мыла идет за водой».

Вениамин Петрович Семенов-Тян-Шанский, географ и картограф, вспоминал о жизни в Петрограде после революции: «Электроэнергии не хватало для трамвайной сети. И вот один из зиновьевских мудрецов придумал: центральные части города населены буржуями, которые могут ходить и пешком, а окраины — рабочими, нуждающимися в трамвайном сообщении и между собой, и с центром. Поэтому трамвайное движение было сохранено только на рабочих окраинах, а через центр сохранены только две-три линии…»

Ночью 10 марта 1918 года специальный поезд № 4001 отошел от станции Цветочный Пост — он увозил в Москву советское правительство. Жить в Петрограде стало невозможно из-за роста преступности. В городе бродили несколько десятков тысяч вооруженных матросов, а еще уголовники, которые благодаря двум революциям вышли на свободу. Милиция ничего не могла сделать, потому что профессионалов — из царской полиции — не брали, а новые люди расследовать преступления не умели. Процветали наркомания и проституция. В 1920 году в Петрограде насчитывалось 300 притонов и полтора десятка тысяч проституток. Город опустел. Население Петрограда в 1916 году составляло почти два с половиной миллиона человек, к 1920 году петроградцев стало втрое меньше.

Большевики отменили плату за проезд на транспорте, за пользование почтой, телеграфом, телефоном, водопроводом, электричеством… Результатом этой пародии на коммунизм стало то, что у рабочих напрочь исчезло желание трудиться. Тогда их стали заставлять работать. В большом количестве понадобились надсмотрщики.

Ленин обещал, что после революции государство отомрет, люди сами станут управлять своей жизнью. Происходило обратное: государство как аппарат управления и принуждения рос как на дрожжах. А с ним разрастался и класс чиновников-бюрократов.

Вольница первых послеоктябрьских дней быстро сменилась жестким бюрократизмом. Новой власти нужна была хорошо организованная государственная машина.

«При входе в круглую белую башню у Александровского сада, — вспоминал современник, — у меня были затребованы пропуск и документы. На другом конце моста, в воротах Боровицкой башни контроль был повторен с еще большей строгостью. Лишь после телефонного запроса в канцелярию, действительно ли комиссаром ожидается такой-то, я получил разрешение войти в Кремль. Идя через мост, я спиною чувствовал взоры не спускавших с меня глаз чекистов.

Здесь не было ни грязи, ни тесноты, ни беспорядка. Здесь все было чисто, чинно и просторно. Чисто и бело от нетронутого снега на тротуарах и по-старинному подтянутых солдат. Менее, чем в любом ином месте Москвы, была здесь видна революция. Здесь, откуда она исходила, еще царило старинное благообразие. В Кремле большевизм ощущался не разнузданным произволом революции, а твердою революционною властью».

Но изменить положение советской женщины к лучшему не удалось.

Коллега Коллонтай по женскому движению Анжелика Балабанова писала: «Женщины, которые были обязаны революции всеми своими новыми правами и положением, вдруг стали старыми и изнуренными, физически покалеченными своими страданиями и бесконечной тревогой за детей. Мало-помалу их единственной заботой стало достать карточку, которая могла дать им возможность когда-нибудь в ближайшем или отдаленном будущем получить платье, пальто или пару ботинок для детей».

На съезде партии Коллонтай хотела внести поправку в новую партийную программу относительно женского вопроса и семьи.

«Я прямо к Ленину, — вспоминала она. — Читает мою поправку, а по лицу вижу — не одобряет.

— Что вы хотите сказать этим выражением — «исчезновение замкнутой формы семьи»? Ишь, куда вы хватили — «при коммунизме»? Где сказано, какая форма семьи будет в осуществленном коммунизме? Программа ведь вещь актуальная, надо исходить из практических надобностей. Нам, наоборот, надо семью удержать от развала, особенно сейчас, надо детей сохранить. А вот вы куда махнули… Успеем и эти вопросы решить, как с белыми покончим…

Но в кулуарах вокруг меня, как всегда, собирался народ, и я разъясняла им мою резолюцию, что раз нет собственности, раз мы перейдем на общественное питание, раз дети будут на социальном воспитании, изменится и форма теперешней семьи. Государству она уже не будет нужна, это остаток буржуазного строя.

Брачная пара — дело другое. Мать и дитя, главное — широкое обеспечение и охрана материнства государством и общественностью.

— А отец при чем будет? — спрашивают товарищи.

— А отец пусть дает любовь и заботу о детях добровольно.

Это кто-то услышал, подхватил, и пошло по съезду: «Коллонтай хочет отцов в добровольцев превратить».

Одни понимали иронию и смеялись, другие возмущались всерьез…»

Александру Михайловну много лет осуждали за пропаганду свободных отношений между мужчиной и женщиной.

Иван Алексеевич Бунин в книге «Окаянные дни» приводит слова Щепкиной-Куперник о Коллонтай:

— Я ее знаю очень хорошо. Была когда-то похожа на ангела. С утра надевала самое простенькое платьице и скакала в рабочие трущобы — «на работу». А воротясь домой, брала ванну, надевала голубенькую рубашечку — и шмыг с коробкой конфет в кровать ко мне: «Ну, давай, дружок, поболтаем теперь всласть!»

Обозленный революцией Бунин добавил от себя: «Судебная и психиатрическая медицина давно знает и этот (ангелоподобный) тип среди прирожденных преступниц и проституток».

Многие были к ней несправедливы… Призыв Коллонтай позволить женщине самой определять свою судьбу был реакцией на прежнее подчиненное положение женщины.

Александра Михайловна писала в журнале «Рабочий суд» в 1926 году: «Когда говорят о слишком свободных отношениях, то при этом забывают, что эта молодежь почти совсем не прибегает к проституции. Что, спрашивается, лучше? Мещанин будет видеть в этом явлении «разврат», защитник же нового быта увидит в этом оздоровление отношений».

Коллонтай вошла в межведомственную комиссию по борьбе с проституцией при Наркомате государственного призрения, который она когда-то возглавляла. В тезисах комиссии говорилось:

«1. Проституция тесно связана с основами капиталистической формы хозяйства и наемным трудом.

2. Без утверждения коммунистических основ хозяйства и общежития исчезновение проституции неосуществимо. Коммунизм — могила проституции.

3. Борьба с проституцией — это борьба с причинами, ее порождающими, то есть частной собственностью и делением общества на классы».

Шестнадцатого февраля 1921 года Коллонтай писала Горькому:

«Дорогой Алексей Максимович,

пересылаю Вам тезисы по новой коммунистической морали, которые мы будем разбирать в среду 23 февраля на Межкомиссии соцобучения по борьбе с проституцией. Крайне желательно Ваше присутствие, будут заинтересованные товарищи и те, кто хочет не только в брачных отношениях, но и в других областях внести большую ясность и четкость нарождающейся новой коммунистической морали…»

В годы Гражданской войны количество проституток уменьшилось. Во-первых, упала роль денег. Во-вторых, молодые женщины из деревни перестали перебираться в город — деревня жила лучше. В-третьих, с проститутками расправлялись довольно жестоко. Владимир Ильич Ленин рекомендовал проституток расстреливать (см.: Вопросы истории. 2004. № 9).

Коллонтай рассказывала о своем выступлении на конференции в Гааге:

«Поразило слушателей, что за годы советской власти и государственной деятельности по охране материнства и младенчества количество преступлений детоубийства брошенными женщинами-матерями резко снизилось в судебных анналах.

— У нас нет больше брошенных женщин, само понятие тоже исчезает, — это мое заявление вызвало горячий отклик.

— Какие у вас практические меры борьбы с проституцией? — послышались настойчивые вопросы делегаток конференции.

Я ответила одним словом: труд. У нас все граждане и гражданки привлечены к труду, полезному для общества и государства. Мы ведем борьбу не с проституцией, а с ее первопричиной, то есть трудо-дезертирством».

Объяснения кажутся смешными. Напомним, что в 1920 году в Петрограде насчитывалось 17 тысяч проституток и 300 притонов. Окончание Гражданской войны, если можно так выразиться, пошло проституции на пользу. Количество продажных женщин выросло.

Сарра Наумовна Равич (первая жена Григория Зиновьева и сама старая большевичка) писала в теоретическом органе ЦК журнале «Коммунист»: «Старые, гнилые устои семьи и брака рушатся и идут к полному уничтожению с каждым днем. Но нет никаких руководящих начал для создания новых, красивых, здоровых отношений. Идет невообразимая вакханалия. Свободная любовь лучшими людьми понимается как свободный разврат».

А что еще могло произойти в годы Гражданской войны, когда мораль и нравственность были почти полностью разрушены? Рабочий-большевик, который в составе конвоя сопровождал группу офицеров на место расстрела, рассказывал: «Жена одного из них следовала за отрядом и предлагала каждому пойти с ней, чтобы мужа отпустили. Я отошел с ней в сторону, совершил акт пролетарской справедливости, но мужа все равно расстрелял».

Стакан воды

Имя Коллонтай связывают с так называемой «теорией стакана воды»: дескать, удовлетворить свои интимные потребности так же просто, как выпить стакан воды. Но это вовсе не ее идея. Воздержание, отказ от секса она считала в корне неверным, потому что во имя сохранения здоровья необходимо полное и правильное удовлетворение потребностей человека. Себя она характеризовала как «сексуально эмансипированную коммунистку».

Она придумала два термина «бескрылый эрос» (интимные отношения без любви) и «крылатый эрос» (с любовью). Статья под названием «Дорогу крылатому Эросу!» (журнал «Молодая гвардия», № 3 за 1923 год) считается призывом к свободной любви. Вероятно, так кажется тем, кто статью не читал. В реальности Коллонтай говорила о новых отношениях, которые назвала «любовь-товарищество».

На каких основаниях они могут строиться?

Коллонтай перечисляет:

«1) равенство во взаимных отношениях (без мужского самодовления и рабского растворения своей личности в любви со стороны женщины);

2) взаимное признание прав другого, без претензии владеть безраздельно сердцем и душой другого (чувство собственности, взращенное буржуазной культурой);

3) товарищеская чуткость, умение прислушаться и понять работу души близкого и любимого человека (буржуазная культура требовала эту чуткость в любви только со стороны женщины)».

Важный мотив в ее рассуждениях — отказ от права собственности на любимого человека. Она часто возвращалась к этой мысли:

«Буржуазная идеология воспитала в людях привычку смешивать чувство любви с чувством собственности над другим человеком. Первые ласкательные слова, какими обмениваются влюбленные, — это «я твоя, ты мой». Пора этой привычке исчезнуть, это остаток буржуазного представления, что «собственность» — это высшая ценность. Хорошему товарищу, созвучной подруге не скажешь же «мой» или «моя».

Без этих ложных представлений исчезнут и муки ревности. Надо уметь любить тепло и не ради себя, а вместе с тем всегда помнить, что ты «ничья» кроме своего дела. Тогда другой, любимый человек, не сможет ранить тебя. Ранить сердце может только «свой», а не «чужой».

Возможно, Александра Михайловна инстинктивно искала способ избежать страданий, связанных с ревностью, поскольку сама очень болезненно будет переживать разрыв с любимым мужчиной…

Коллонтай считала, что мужчина и женщина равноправны в браке, что секс так же важен для женщины, как и для мужчины, и что женщина имеет право на аборт и на рождение ребенка вне брака.

В ноябре 1920 года Совнарком согласился разрешить аборты в медицинских учреждениях. Но руководители большевиков конечно же еще не осознали права женщины на выбор. Это было решение, продиктованное чудовищными реалиями Гражданской войны.

Коллонтай записала в дневнике: «Я с увлечением рассказывала норвежской общественной деятельнице Тове Мур, врачу по профессии, какие благоприятные результаты принесло нам проведение закона, допускающего аборты. Во-первых, уменьшилось количество женских заболеваний от варварским образом проведенных нелегально абортов; во-вторых, уменьшилось число детоубийств, совершаемых чаще всего одинокими, брошенными женщинами. Это огромные достижения за короткий срок действия закона об абортах…

Когда она ушла, я вспомнила, как у нас без сопротивления прошел закон, допускающий аборты. На заседание Женотдела при ЦК партии, на которое собрались руководительницы московского и районных женотделов, пришла Надежда Константиновна Крупская, и Вера Павловна Лебедева как заведующая отделом Материнства и младенчества сделала доклад и горячо высказалась за рассматриваемый проект закона об абортах.

Но я помню, как при встрече Ленин сказал мне, что хотя он считает это мероприятие своевременным, но с укреплением социалистического хозяйства, с поднятием благосостояния всего советского населения и широкого развития всей сети охраны и обеспечения материнства и младенчества закон об абортах отомрет сам собою, он станет тогда излишним.

Я думаю, что еще долго в Советской России нам нужны будут врачебные консультации для женщин как в отношении общей гигиены, так и по вопросу превентивных методов».

Семья будущего

«Мне попалась книга Коллонтай «Мораль и рабочий класс», — вспоминала Маргарита Ивановна Рудомино, создатель Всесоюзной государственной библиотеки иностранной литературы. — Я поняла, что брак это что-то нужное и честное, что он должен заключаться по любви… Мораль Коллонтай — жить в браке на свободных началах. Но вместе с тем быть верными супругами. Это самое главное. Но в чем свобода? Коллонтай проповедовала однолюбие, но свободное, — жить отдельно, но быть верными супругами, а детей отдавать в детские сады или совместно воспитывать, не иметь общих денег, одной кухни, что, по Коллонтай, портит жизнь».

«Не должно быть брачной пары как узаконенного коллектива, оторванного от главного основного союза всех граждан трудовой республики… — писала Александра Михайловна. — Какая форма брака отвечает интересам трудового коллектива? Выделение брачной пары в обособленную ячейку не отвечает интересам коллектива».

Общественное важнее личного, это твердили тогда все певцы нового строя.

«Эмоциональность была одним из типичных свойств женщины прошлого, она служила одновременно и украшением, и недостатком женщины. Современная действительность, вовлекая женщину в активную борьбу за существование, требует от нее умения побеждать свои эмоции… Чтобы отстоять у жизни свои еще не завоеванные права, женщине приходится совершать над собой гораздо большую воспитательную работу, чем мужчине».

«Современная женщина может простить многое из того, с чем всего труднее примирилась бы женщина прошлого: неумение мужчины доставить ей материальное обеспечение, небрежность внешнюю к себе, даже измену, но никогда не забудет, не примирится она с небрежным отношением к своему духовному «я»… Современная женщина желает и ищет бережного отношения к своей личности, к своей душе. Деспотизма она не выносит».

Для Коллонтай вынужденный брак по расчету — форма нелегальной проституции, когда женщина, не имеющая способов устроить свою жизнь, а то и просто прокормить себя, должна удовлетворять потребности мужчины. И при этом еще делать вид, что она его обожает и счастлива…

«Прежняя женщина не умела ценить личной самостоятельности. Да и что могла она с ней начать? Что может быть более жалкого, беспомощного, чем брошенная жена или любовница, если это женщина прежнего типа? С уходом или смертью мужчины женщина теряла не только материальное обеспечение, но и рушилась ее единственная моральная опора… Современная, новая женщина не только не боится самостоятельности, но и научается ею дорожить по мере того, как интересы ее все шире и шире выходят за пределы семьи, дома, любви».

Коллонтай отстаивала право женщины получать наслаждение, как это всегда позволяли себе мужчины: «В то время как женщины прошлого, воспитанные в почитании непорочности мадонны, всячески блюли свою чистоту и скрывали, прятали свои эмоции… характерной чертой новой женщины является утверждение себя не только как личности, но и как представительницы пола. Бунт женщины против однобокости сексуальной морали — одна из наиболее ярких черт современной героини».

Александра Михайловна призывала женщину избавиться от пассивности, неуверенности в себе, внутренней слабости. Не страдать от мужской измены, не считать уход мужчины жизненной катастрофой, концом жизни: «Пора научить женщину брать любовь не как основу жизни, а лишь как ступень, как способ выявить свое истинное «я». Пусть и она, подобно мужчине, научится выходить из любовного конфликта не с помятыми крыльями, а с закаленной душой».

Коллонтай не принимала принцип нерасторжимости брака, потому что видела в этом форму «безраздельного владения». Такой брак не охраняет счастье, ограничивает свободу личности, мешает любви.

Это, надо заметить, ее давнишняя идея. Еще в написанной в 1913 году статье «Новая женщина» она восклицала: «Как трудно современной женщине сбрасывать с себя эту воспитанную веками, сотнями веков способность в женщине ассимилироваться с человеком, которого судьба выбрала ей во властелины, как трудно ей убедиться, что и для женщины грехом должно считаться отречение от самой себя, даже в угоду любимому, даже в силу любви…»

Но много лет спустя она с сожалением признала, что и сама не в силах соответствовать собственному идеалу: «Как далека я еще от типа настоящей новой женщины, которая к своим женским переживаниям относится с легкостью и даже, можно сказать, с завидной небрежностью… Я же до сих пор принадлежу к поколению женщин, выросших в переходный период истории. Любовь со всеми своими разочарованиями, трагедиями и ожиданием неземного счастья так долго играла в моей жизни большую роль. Слишком большую роль!»

В 1921 году Коллонтай читала лекции в Университете им. Я. М. Свердлова — «О коммунистической морали в области брачных отношений».

Настоящая любовь, связывающая мужчину и женщину, — это идеал, редкий дар судьбы. Как же быть остальным? Что остается на их долю? Брак без чувств? Платная любовь? Нет, что бы ей ни приписывали, «свободную» любовь, легкую смену партнеров Коллонтай тоже отвергала.

Она предлагала свой вариант: «эротическая дружба», «любовь-игра». Если отношения разовьются, партнеры вступят в брак. Если ничего не выйдет, разойдутся: «Общество должно научиться признавать все формы брачного общения, какие бы непривычные контуры они ни имели».

Александра Коллонтай раньше других увидела, как важно самой женщине отказаться от традиционной роли — приспосабливаться к интересам и потребностям мужчины, думать лишь о том, как удовлетворять его желания, — и осознать свою самостоятельность, самоценность (см. работу профессора Татьяны Осипович «Коммунизм, феминизм, освобождение женщин и Александра Коллонтай»).

Коллонтай была даже сторонницей военной службы для женщин, считая ее признаком равенства: «С призывом женщины в войска окончательно закрепляется представление о ней как о равноправном и равноценном члене государства». Но Александра Михайловна слишком опередила время.

Мужчина должен отказаться от своего эгоизма и увидеть в женщине личность. Вот что Коллонтай называла самым важным: «Женщины всегда учились этому, а мужчинам не было нужды; и покуда они не разовьют в себе способности к коллективной жизни, требующей этих качеств, не может быть хорошего социалистического брака».

Да и сама женщина должна измениться, считала она, осознать свои права и возможности. И не стоит ожидать, что всё необходимое сделает мужчина. Мужских ответов на женские проблемы было недостаточно. Счастливые и полноценные отношения сложатся только при условии взаимного уважения и доверия между женщиной и мужчиной.

Она продолжала думать об этом, отправившись за границу. 22 марта 1932 года писала из Стокгольма своей подруге актрисе Юреневой: «Хотелось бы, чтобы удался Женский день. Хотя он уже всё менее и менее нужен. Проблемы, которые сейчас больно еще ударяют по женщине, — общего характера. И одна из проблем: перевоспитание мужской психологии. Ой, как это необходимо! Как мало в них товарищества и дружеской созвучности и как много «самодовления». У них глаза не открыты, чтобы воспринимать и все оттенки нового бытия, и нас, новых женщин. Отсюда — ой, ой, сколько боли…»

Прощание с Коминтерном

Александра Коллонтай призывала выдвигать больше женщин на руководящую работу, разумеется, женщин пролетарского происхождения:

— Среди так называемых «советских барышень», которые сидят в различных комиссариатах, имеется очень много мелкобуржуазного, чуждого нам элемента. Нам надо других работников — идейных! Откуда мы их возьмем? Из работниц, из крестьянок, из пролетарок. Часто бывает, что мы ставим во главе какого-нибудь учреждения специалистку — возьмем детские колонии, ясли. Она знает свое дело, но дух у нее чужой. У нее не хватает здорового классового инстинкта… Мы возьмем эту специалистку как руководительницу по определенной отрасли, но во главе учреждения должна быть работница. Классовый инстинкт поможет ей правильно наметить путь работы…

Такой подход приводил к тому, что должности занимали непрофессионалы, хуже того — неспособные к работе люди.

Классовый инстинкт не помогал хорошо работать. Нелюбимый Александрой Михайловной Троцкий это понимал. Лев Давидович внушал соратникам по партии: не может быть какой-то особой пролетарской науки. Ехидно замечал: «Тот, кто думает, что с помощью марксизма можно наладить производство на свечном заводе, слабо разбирается и в марксизме, и в изготовлении свечей».

Появилась когорта женщин — профессиональных партийных работников, но они не радовали сердце Александры Михайловны. Вместо современных женщин-энтузиасток — скучные партсекретари, еще большие догматики, чем мужчины.

Идеи Коллонтай, связанные с сексуальной свободой, с равенством мужчины и женщины в интимных отношениях, явно опередили свое время. Ее воззрения казались невероятно радикальными. Партийные секретари, воспитанные в ханжеском духе, были в шоке.

«Всю свою жизнь, — отмечает Ирина Игоревна Юкина, заведующая кафедрой гендерных исследований Невского института языка и культуры, — она проработала в мужской среде — в среде политических эмигрантов, партийных функционеров, пытаясь играть при этом главные роли. Партия большевиков была весьма консервативной и патриархальной именно в вопросах гендерного строительства партии. Женщин в принципе было в партии мало, и выполняли они второстепенную работу».

Возмущенная реакция аппарата породила, как отмечают специалисты, «сексуальную контрреволюцию». Через несколько лет власть начнет отменять то, что было принято в годы, когда Коллонтай состояла в правительстве и ЦК партии. В официальной жизни восторжествует ханжество, а в неофициальном бытии огромного аппарата — тщательно скрываемый разврат.

Разочарование следовало за разочарованием. В аппарате накопилось множество претензий к женотделам и к самой Коллонтай. Партийные секретари хотели от нее избавиться. Одни считали «бабью работу» вообще излишней роскошью, буржуазным феминизмом, другие выражали недовольство излишней активностью женотделов, вмешательством в дела других подразделений партийных комитетов. Встал вопрос о ликвидации всей структуры.

На IX съезде партии Александра Михайловна Коллонтай ждала, что будет сказано о женском движении. Об организационной деятельности, о работе отделов ЦК отчитывался секретарь ЦК Николай Николаевич Крестинский. Похвалив отдел работы в деревне, перешел к слабому полу:

— Не меньшей была роль отдела по работе среди женщин. Не претендуя на то, чтобы являться партийным главком, этот отдел провел в октябре всероссийское совещание товарищей, руководящих в губерниях работой среди женщин, разработал ряд инструкций по привлечению товарищей работниц и крестьянок, далеко стоящих от политики, к участию в советской работе. В этом отношении мы с удовлетворением отмечаем, что отдел работы среди женщин дал немалые результаты.

На X съезде партии в марте 1921 года секретарь ЦК Крестинский вновь делал отчет по организационным вопросам. Отметил среди прочего и работу Коллонтай:

— Женский отдел развил в текущем году очень большую работу. В печатном отчете вы найдете более детальные цифры. Я укажу только на то, что в отчетном году женским отделом были организованы два всероссийских совещания, из которых одно происходило немедленно после окончания IX партийного съезда, а другое — в декабре. На декабрьском совещании было около двухсот пятидесяти товарищей. На нем обсуждался вопрос о работе среди крестьянок, среди домашних хозяек, среди женщин Востока и среди женщин национальных меньшинств. Все виды этой работы поставлены очень хорошо. Отдел развил большую агитационную работу. Он имеет постоянно выходящий теоретический журнал «Коммунистка», издает бюллетени, которые являются информационным органом, и большое количество брошюрной и листовочной литературы. Женский отдел принимает активное участие в советской работе и вовлекает в советскую работу работниц и крестьянок…

До избрания Сталина генеральным секретарем головное партийное ведомство не было таким уж влиятельным. Хотя аппарат ЦК быстро рос: к VIII съезду состоял из тридцати сотрудников, к IX — из ста пятидесяти, к XI — из шестисот.

Какие отделы были ключевыми в аппарате ЦК?

Учетно-распределительный — он ведал мобилизациями коммунистов на войну и всякие кампании, а также учетом ответственных работников;

организационно-инструкторский — он состоял из четырех подотделов: инструкторский — обучение местных организаций методам работы; информационный; кодификационный (собирал, редактировал и выпускал циркулярные письма ЦК); конфликтный — сюда передавались все жалобы;

отдел агитации и пропаганды — он состоял из подотдела пропаганды (партийная учеба), агитационного (проведение различных кампаний), редакционно-издательского (выпуск «Вестника агитации и пропаганды» и «Известий Центрального комитета») и подотдела распространения литературы.

Для сотрудников этих влиятельных подразделений женотдел был лишним, только мешал. В мае 1921 года Коллонтай отправила резкую записку в политбюро. Фактически это был ультиматум: или руководящие партийные органы изменят свое пренебрежительное отношение к женотделам, или она подает в отставку. Конфликт погасили, но она ощущала, что не особенно-то и нужна. Для нее это было крайне болезненно. С революционных лет, когда ее буквально рвали на части, привыкла стоять в первом ряду, а не жаться у стеночки.

Ключевую позицию в сфере, которая ее особенно интересовала, — международные связи, занимал Григорий Евсеевич Зиновьев, старый друг и соратник Ленина.

После революции Владимир Ильич сделал Зиновьева членом правящего в стране политбюро, хозяином Петрограда и всего Северо-Западного края России. Кроме того, Ленин поставил Зиновьева во главе Третьего коммунистического интернационала, объединившего все коммунистические партии мира. В те годы эта должность имела особое значение. Российская партия большевиков считалась всего лишь одной из секций Коминтерна, таким образом, Зиновьев формально руководил мировым коммунистическим движением, намеревавшимся обратить в свою веру весь земной шар. На заседании политбюро постановили: «…тов. Зиновьев должен уделять половину времени Коминтерну и половину работе в Питере».

Коллонтай записала в дневнике: «10 марта 1919 года. В Кремле четыре дня заседал III Коммунистический Интернационал. Собрание было конспиративное, закрытое… С Зиновьевым у меня нелады. Обидно, что его поставили во главе Интернационала. Его недолюбливают и не понимают иностранные товарищи…»

Соответственно другие люди занимали посты, на которые рассчитывала Коллонтай: «Анжелика Балабанова избрана секретарем III Интернационала и ходит, как на крыльях. Ну что ж, она подходящий человек, хорошо знает иностранную обстановку и имеет связи во многих странах. Она будет полезна, хороший и умный работник. Это, конечно, объективно хорошо. Но я могла бы быть полезна там и в других областях».

У Балабановой, которая была и членом первого бюро, и секретарем Исполкома Коминтерна, тоже не сложились отношения с Зиновьевым и его командой. Разногласия были настолько значительными, что в конце концов она отказалась от всех постов и уехала в Швецию. На заседании политбюро ей предложили «ни в коем случае не допускать того, чтобы ее индивидуальная линия, которую ЦК считает в высшей степени неправильной, получила за границей какую бы то ни было огласку». Иначе говоря, отпустили, но настоятельно просили молчать.

Конечно, Коллонтай видела себя на работе в Коминтерне. Она знает иностранные языки, жила за границей, у нее много видных знакомых за рубежом… Но в Исполкоме Коминтерна хозяин — Зиновьев.

Бледный и болезненный, Григорий Евсеевич Зиновьев страдал одышкой и казался флегматиком. Но он был умелым митинговым оратором. Он зажигался во время речи и говорил с больным нервным подъемом, призывая своих слушателей к победе коммунизма во всем мире.

Михаил Афанасьевич Булгаков слушал Зиновьева перед съездом железнодорожников в Колонном зале Дома союзов (бывшее Благородное собрание): «В половине восьмого вечера появился Зиновьев. Он быстро прошел круглый зал, с наигранной скромностью справляясь, где раздеться, прошел в комнату президиума, там разделся и поднялся на трибуну. Его встретили аплодисментами, прервавшими предыдущего оратора, который что-то мямлил. Опять засветили юпитера, и его снимали… Речь его интересна. Говорит он с шуточками, рассчитанными на вкус этой аудитории».

Оказавшись у власти, Зиновьев, как это случается со слабыми натурами, преобразился и вел себя крайне жестоко. На совещании руководителей Питера кто-то заметил, что в Зоологическом саду умирают носороги. Максим Горький поинтересовался: чем вы их кормить будете, ведь в городе голод? Зиновьев ответил: буржуями. И партийные руководители города начали обсуждать вопрос: резать буржуев или нет? Всерьез обсуждали…

Географ и картограф Вениамин Семенов-Тян-Шанский вспоминал о жизни в Петрограде после революции: «Зиновьев держался типичным сатрапом в Петрограде… Но самое замечательное было тогда, когда Зиновьев разговаривал по телефону в качестве председателя Коминтерна. Лица, при этом присутствовавшие, говорили, что он говорил таким тоном «владыки мира», каким никогда не говорили еще никакие монархи на свете…»

Но в минуту откровенности Зиновьев признался художнику Юрию Анненкову, что скучает по Парижу, где до революции скрывался от царской полиции. Главный революционер земного шара вспоминал о лиловых вечерах, о весеннем цветении каштанов на бульварах, о Латинском квартале, о библиотеке Святой Женевьевы, о шуме парижских улиц. Зиновьев горевал, что Париж теперь для него недоступен:

— Революция, Интернационал — всё это, конечно, великие события. Но, ей-богу, я разревусь, если и в Париже свершится революция!

«Ленин знал, что в лице Зиновьева у него есть надежное и послушное орудие, и он никогда не сомневался в своем умении управлять этим оружием для пользы революции… — вспоминала Анжелика Балабанова. — Ленин был больше озабочен тем, чтобы его решения были действенными, нежели способом, которым они выполнялись. Его главной психологической ошибкой было то, что он не предвидел того, что случится с революцией, когда эти средства станут целью…»

Коллонтай обиженно записала в дневнике: «Зиновьев определенно не хотел, чтобы я работала в III Интернационале, хотя Владимир Ильич меня предлагал туда. С Зиновьевым у нас острые взаимоотношения, еще с Октября. Он не прощает мне, что я тогда его разоблачала за трусость и организовывала «поход» к нему работников с запросом. Да и Лилина меня за это не терпит».

Упомянутая Коллонтай Зинаида Ионовна Лилина — жена Зиновьева. Коллонтай крайне не нравилось, что на женских совещаниях Лилина «держала себя хозяйкой».

Во время II конгресса Коминтерна, проходившего с 19 июля по 7 августа 1920 года, состоялась Международная конференция коммунисток. Представительницы разных стран обсуждали работу коммунистических партий среди трудящихся женщин. Родилась идея создать Международный женский секретариат, который помогал бы коммунистическим партиям вовлекать женщин в пролетарскую классовую борьбу.

Исполком Коминтерна (ИККИ) 8 августа 1920 года утвердил Международный женский секретариат как составную часть Коминтерна. Его возглавила Клара Цеткин.

Накануне III конгресса Коминтерна решили во второй раз собрать конференцию коммунисток. Коллонтай поручили подготовить основной доклад. 31 мая 1921 года на заседании политбюро Коллонтай представила предложения о составе российской делегации на Международной конференции коммунисток. Политбюро поручило «тт. Зиновьеву и Молотову несколько сократить делегацию».

Конференция проходила с 9 по 15 июня 1921 года. 13 июля ИККИ вновь утвердил Клару Цеткин генеральным секретарем Международного женского секретариата. Коллонтай тоже избрали в его состав. Но это был утешительный приз. Другие люди руководили делом, которое она считала своим.

В ноябре 1921 года разочарованная Коллонтай попросила освободить ее от заведования отделом ЦК партии по работе среди женщин. Ее сменила Софья Николаевна Смидович, жена Петра Смидовича — она перешла в ЦК из Московского комитета партии.

Софья Николаевна продолжила линию Коллонтай. На совещании заведующих женотделами инструктировала своих подчиненных: «Рабочие жилища, дома-коммуны являются базой нашей работы по реорганизации быта на общественных началах. Вынести кухню за пределы семьи, организовать общую столовую, общее место пребывания детей и этим положить начало нового быта в домах-коммунах — вот наша задача».

Женотделы больше не нужны

Уйдя на дипломатическую работу, из прекрасного далёка Коллонтай всё равно испытывала желание высказаться на волнующие ее темы. И выбрала литературную форму — художественную прозу.

Вообще-то она уже пробовала себя в беллетристике. Послала свою повесть редактору журнала «Русское богатство» Владимиру Галактионовичу Короленко. Тот повесть печатать не стал, ответил автору: «Если бы вы писали пропагандистские листовки, вы бы могли достигнуть большего. К беллетристике у вас меньше данных». Короленко оказался прав. Тем не менее Коллонтай как-то заметила: «Ведь и я все-таки немного писатель».

Первой появилась повесть «Большая любовь», в которой многие усмотрели автобиографические мотивы. Возможно, сюжет навеян ее романом с Петром Павловичем Масловым.

Коллонтай описывает сложные взаимоотношения незамужней революционерки с женатым революционером. Естественно, оба вынуждены таиться и скрывать свои чувства. Но революционерка обижена тем, что он встречается с ней с одной целью — отдохнуть, расслабиться и получить удовольствие. А для нее любовь — главное в жизни. Как настоящий большевик он произносит правильные слова о равноправии мужчины и женщины, но в реальности всё происходит по правилам, которые установил он. И думает он только о себе, а не о ней. В конце концов она уходит от него.

Героиня второй повести Коллонтай «Василиса Малыгина» тоже оставляет мужа, когда он требует от нее исполнения роли, традиционной для женщины, — служить мужу (этот сюжет — отражение сложных взаимоотношений Коллонтай с Дыбенко). А для нее это неприемлемо. Причем она уходит, будучи в положении. Но верит, что трудовой коллектив лучше поможет ей воспитать ребенка, чем отсталый муж, которого она больше не любит. Однако же попытка создать коммуну у нее тоже не получается.

Обе повести и три коротких рассказа Коллонтай, вошедшие в книгу «Любовь пчел трудовых», изданную в Ленинграде в 1924 году, рисуют не слишком оптимистичную картину. Революция совершилась, социализм строится, а женского счастья нет. Отношение к женщине не изменилось. Пессимистический настрой автора был замечен. И это ей не простили.

Партийная печать обрушилась на Коллонтай с возмущенной критикой. Ее обвиняли в мелкобуржуазности, пропаганде половой распущенности и требовали, чтобы она избавилась от «феминистского мусора»:

«Как могла она так долго считаться одним из вождей не только русского, но и международного женского коммунистического движения? Встает невольно вопрос, почему она имеет еще до сих пор читателей, читательниц и почитателей? Почему идеалистическая фразеология по форме и архиинтеллигентское содержание ее произведений могли увлекать и нравиться даже рабочей среде?

Почему эта Жорж Санд XX века, опоздавшая своим появлением на полстолетие и копирующая свой оригинал так, как фарс копирует трагедию, могла быть властительницей дум женской части пролетариата, совершившего величайшую революцию в мире и указывающего путь к освобождению пролетариата других стран?»

Александра Коллонтай была слишком опытным человеком, чтобы не понимать: в советской печати такие нападки не бывают несанкционированными. Ее просили замолчать.

«За организацию «Рабочей оппозиции» и феминистские наклонности, — пишет профессор Татьяна Осипович, — Коллонтай устраняют от политики, а ее публикации подвергают злобной «критике», обвиняя их в мещанстве, буржуазности, порнографии и бульварщине. Серьезно относиться к Коллонтай и ее феминистским идеям после таких обвинений было невозможно.

Советская литература создает свой образ «новой женщины». В отличие от героинь Коллонтай новая героиня преимущественно мужской советской литературы — асексуальна, лишена каких-либо серьезных внутренних конфликтов и не видит в традиционных любовно-брачных отношениях никаких препятствий к своей независимости. В начале тридцатых годов окончательно формируется миф о новой советской женщине. Ей, оказывается, удалось гармонически совместить в себе героический труд на благо советской родины с традиционными обязанностями матери и жены».

Александра Михайловна и ее идеи стали предметом злых шуток и анекдотов. Над ней было разрешено подшучивать, поскольку товарищи по партии не воспринимали ее всерьез.

Художник-карикатурист Борис Ефимович Ефимов сохранил в своих мемуарах один из таких анекдотов — не шибко смешной, по существу издевка над нерусской фамилией:

Она, знакомясь, протягивает руку и представляется:

— Коллонтай.

— А это так? — недоуменно спрашивает мужчина…

В 1923 году, когда Коллонтай уже получила назначение в Норвегию, бывшая заместительница предложила ей вернуться на работу в женотдел. Александра Михайловна ответила ей искренне и с нескрываемой горечью: «Неужели Вы думаете, что мне легко стоять от нее в стороне и вместо того давать концессии на бой тюленей, «распределять» русскую рожь и «дипломатничать» с членами консервативного кабинета. Но, к сожалению, я не вижу для себя возможности работы в этой области при существующих взаимоотношениях… Проводить «свое»? Да неужели Вы серьезно думаете, что для меня это возможно в наших современных условиях? Через месяц был бы новый конфликт, и пришлось бы либо ретироваться, либо работать «по указке». Я могу не давать всю себя в любой другой области, но в любимой работе нужен известный минимальный простор. Нельзя, чтобы «аппарат» урезывал живое искание. Быть же только «чиновником», «аппаратчиком» в дорогом мне деле — я просто не в силах».

Шестого апреля 1924 года Александра Михайловна писала Зое Шадурской из Христиании: «На днях получила книжечку: женское движение, организация работниц в России. Исторический очерк. Сознательно — всюду опущено мое имя. А составляли — свои… Ученицы, соратницы… И было больно до отчаяния. Не укол самолюбия. Боль глубже. Клевета на историю, искажение действительности, правды жизни…»

В один из приездов в Москву она записала в дневнике: «В Москве провела работу с рабфаковцами. «Быт», новый быт, с чисто практическими задачами. Уже нет увлечения сексуальными проблемами. Это новый тип молодежи. И девушки «приоделись», не стараются быть похожими на мужчин…

При осмотре выставки «Охрана материнства и младенчества» меня задело, что там нет моего портрета. Если кто поработал над охраной материнства и младенчества в первые годы революции и до нее, так это я. Здесь мой портрет по праву был бы на месте…»

В руководстве страны брал верх утилитарный взгляд на женщину, в первую очередь — это рабочая сила.

В 1925 году «Известия» — по случаю Женского дня — поместили слова Сталина: «Трудящиеся женщины, работницы и крестьянки, являются величайшим резервом рабочего класса. Выковать из женского трудового резерва армию работниц и крестьянок, действующих бок о бок с Советской армией пролетариата — в этом решающая задача рабочего класса».

Приезжая в Советский Союз, Александра Михайловна не могла не видеть, что происходит. В 1926 году записала неутешительные наблюдения: «Конечно, женщины получили все права, но на практике они всё еще живут под старым игом: без реальной власти в семейной жизни, порабощенные тысячью мелких домашних дел, несущие полное бремя материнства и даже материальных забот о семье».

Ее бывшая сотрудница Вера Павловна Лебедева, перешедшая в Наркомат здравоохранения заведовать отделом охраны материнства и младенчества, свидетельствовала: «Разрушив основы старой семьи, введя институт гражданских браков, допустив небывалую легкость развода, мы ничем не вооружили женщину, которая беспомощно стоит перед своим разрушенным семейным очагом, освобожденная политически, но экономически всё еще зависимая от мужа, потому что справиться одной с ребенком при нашей безработице и низкой заработной плате для одинокой женщины вещь непосильная».

Лебедева опубликовала в журнале «Коммунистка» статью с пугающим названием «Самоистребление человечества». Она писала: «Мы не можем обращаться к женщине с призывом рожать, когда мы ежегодно хороним до двух миллионов младенцев… Не на отвлеченных призывах к деторождению должны мы сосредоточить наше внимание, а на борьбе с детской смертностью».

Но теперь Коллонтай больше волновало признание ее личных заслуг перед женским движением. Она была очень чувствительна к тому, что ее имя забывается и даже бывшие подчиненные не выказывают ей должного почтения.

С 10 по 17 октября 1927 года в Андреевском зале Большого Кремлевского дворца и в Большом театре проходил II Всесоюзный съезд работниц и крестьянок. Пригласили и Коллонтай. 15 октября она выступила с приветствием. Но в президиум ее не выбрали. Это расстроило Александру Михайловну, о чем она написала Щепкиной-Куперник:

«Эта неделя была для меня морально очень болезненная, вроде как если муж изменяет или ребенок вдруг тебя больше знать не хочет. Но я уже победила в себе остроту огорчения. Поняла всю историческую неизбежность факта и стараюсь видеть во всем этом признак роста. Только знаешь, странно это в жизни: с годами надо всё чаще и чаще учиться отрекаться…»

И новая запись в дневнике: «Виделась с женотделками. Но всё, что касается женотдела, болезненно меня задевает. Любимое дело в руках других людей, я от него в стороне. О том, что было больно, писать не хочу…»

Она по-прежнему воспринимала себя как лидера женского движения. Работая в Мексике, записала в дневнике 1 января 1927 года: «Когда ехала сюда, всё во мне протестовало. Будто «выхожу замуж по рассудку». Но так надо было. Уйти из Наркоминдела после Норвегии — значило уйти из дипломатии. И получилось бы, что «попробовали поставить женщину на дипломатический пост, побыла три с половиной года и ушла сама — не выдержала». Я должна доказать, что женщина может быть дипломатом не хуже, а порой и лучше мужчины. «Пробить путь». Мое назначение на новый пост утверждает нас, женщин, на этой работе, право наше и в этой области труда…»

К этой мысли она не один раз вернется: «Я преодолела в себе чрезмерную эмоциональность, присущую женщинам прошлого, — именно то, что больше всего вредит в дипломатии. В дипломатии нужно: бесчувствие, объективность, холодный рассудок и никаких эмоций… Я всегда чувствую, что на меня женщинами возложена миссия показать человечеству, что мы, женщины, можем сделать часто гибче и лучше мужчин во многих областях, а особенно в дипломатии».

Одновременно со II съездом работниц и крестьянок в Москве с 10 по 12 ноября 1927 года проходил Всемирный конгресс друзей СССР. Коллонтай даже пригласили в тщательно охраняемую комнату, где в перерывах между заседаниями собирались члены высшего партийного руководства. Это был знак особого доверия.

«Политбюро совещалось по поводу текста резолюции съезда. Принесли чай, бутерброды. Ели на ходу, курили до невозможности. Но настроение веселое. Рассказывали анекдоты. Особенно Бухарин. Рыков шутит над «свободной выпивкой» после отмены стеснений по продаже алкоголя.

Подошел Иосиф Виссарионович, выслушал анекдот, посмеялся. Рыков отошел к другой группе. Сталин спрашивал меня, как Ольга Давидовна (сестра Троцкого) реагирует на совершающееся?

Сталин выглядит хорошо. Он спокойнее других и меньше всех «ораторствует». Больше внимательно слушает. Глаза его явно не видят окружающее. Послушает, даст высказаться, даст поспорить, но последнее четкое и веское предложение за ним.

Несколько раз видалась с Надеждой Константиновной. Вспоминали Инессу Арманд, работу по женотделу. Сейчас женотделы выполняют другие задачи: не сосредотачиваются на «женских делах», а втягивают женщин в общую работу. Но женские запросы в тени…

Надежда Константиновна рассказывала мне о своем детстве и о том, что Владимир Ильич любил, чтобы дочери Инессы часто заходили. Придут, а он спрашивает:

— Это вы начерно или начисто пришли?

Начерно, значит не надолго.

На ее полке стоят портреты Инессы и Владимира Ильича рядом:

— Это был верный друг — нам и партии.

Оппозиции не касались. Обе — избегали».

Наконец наступил момент, когда детище Коллонтай было ликвидировано — за ненужностью. В конце 1929 года Сталин распорядился избавиться от женотдела. Он изначально относился к этой структуре пренебрежительно. А что касается роли женщины, то генсек определил ее так: «Работницы могут искалечить душу либо дать нам здоровую духом молодежь в зависимости от того, сочувствует ли женщина-мать советскому строю или плетется в хвосте за попом, за кулаком, за буржуазией».

Женотдел оставался к тому времени самым старым отделом внутри постоянно перекраиваемого центрального партийного аппарата. Он состоял из пяти секторов: труда и быта; массовой работы; кадров; работы по Востоку; связи с массами.

Против ликвидации возразила только наследница Коллонтай — Александра Васильевна Артюхина, которая с 1926 года заведовала в ЦК отделом работниц и крестьянок и одновременно редактировала журнал «Работница». Она железной рукой проводила политику партии.

В 1930 году Артюхина, выступая на пленуме Московского комитета партии, призвала отвергнуть «предложения о том, что надо создавать специальную индустрию, специальную промышленность, которая бы занималась улучшением личного домашнего хозяйства по образцу западноевропейских стран»:

— Задача состоит не в том, чтобы облегчить только индивидуальный быт. Наша задача — строить быт общественный. Сейчас лучше пострадать со старыми мочалками, утюгами, сковородами, с тем, чтобы имеющиеся средства и силы бросить для устройства общественных учреждений.

К Артюхиной прислушались. Со старыми утюгами и сковородками женщины страдали аж до самого крушения советского строя…

Александру Васильевну ввели в состав оргбюро ЦК и сделали кандидатом в члены секретариата ЦК. Артюхина стала самой высокопоставленной женщиной в стране. Но ненадолго.

На заседании оргбюро ЦК 30 декабря 1929 года выступал Сталин:

— До сих пор как было в аппарате ЦК? Всё дело подбора, выдвижения и распределения кадров по всем отраслям нашей промышленности находилось в одном отделе. Это не годится, это старо. Вот, товарищ Артюхина, одно из оснований, говорящее о том, что при старом аппарате надо его реорганизовать. Надо разбить работу по подбору, распределению и выдвижению кадров по всем отделам; один отдел с этим никак не сможет справиться, зашьется…

Мы функции подбора, выдвижения и распределения кадров разбиваем на все отделы, распределительному отделу мы оставляем кадры по хозяйственному, советскому строительству. Это очень важные и очень серьезные кадры. Что же касается всех остальных, каждый отдел сам подбирает себе людей — конечно, с санкции ЦК…

Я думаю, что у нас достаточно имеется оснований для того, чтобы старую организацию аппарата заменить новой для того, чтобы поставить аппарат целиком на принципе функциональности. Не должно быть отдела, который занимается всем. Отдел чем-либо специфическим должен заниматься. Особенно я считаю, что таким отделом не должен быть отдел по работе среди работниц и крестьянок. Ничего кроме обиды нет, ни одного аргумента не видно.

Артюхина прервала генерального секретаря:

— В чем обида?

— Нас обидели, ликвидировали, — снисходительно пояснил Сталин. — Вот отдел деревенский ликвидировали тоже, почему они не обижаются? Неужели вы думаете, крестьян меньше, чем женщин. Так нельзя всё-таки. Уж какая-то особая раса получается. Неверно же выделять и консервировать, нехорошо это, товарищи. По линии профработы ведь никакого отделения нет.

— И не надо, — добавила Артюхина.

— Очень важная работа, — заметил Сталин, — однако тут никакого разделения нет между мужчинами и женщинами. По линии партработы тоже никакого отделения, специальной организации для женщин работниц и крестьян мы не заводим… Ничего такого не осталось при новом темпе работы и при новой основной перестройке, реорганизации всего аппарата, что бы давало основание для существования женотделов… Нет оснований, чтобы женотделы, которые являются универсального типа организацией, оставались. Насчет быта, так тоже это дело слилось с общим вопросом быта. Новый быт, он касается не только женщин, он, пожалуй, касается мужчин больше, чем женщин, и, мне кажется, когда одни руководители женщин стараются отстоять, из этого ничего не выйдет…

Как сделать, чтобы не замыкаться? Может быть, поставить во главе женской секции мужчину, может быть, так сделать, чтобы мужчина дрался за права женщин. Может быть, лучше пойдет. Женотдел сейчас превратился в место, где слезы льют и плачут.

— Сейчас требуют, а не льют, — уточнила Артюхина. — Не льют сейчас, товарищ Сталин. Пусть товарищ Каганович подтвердит, какие слезы там, там кулаки.

Лазарю Моисеевичу Кагановичу, члену оргбюро и секретарю ЦК, вождь поручил руководить всей кадровой работой в партии.

Сталин стоял на своем:

— Женотдел был местом, где можно слезы лить. Конечно, этими слезами не время заниматься, не стоит, нам работа нужна.

— Мы и не плачем, — заявила Артюхина.

— Причем крайне невыгодная позиция получается у отдела работниц, — как ни в чем не бывало продолжал Сталин, — если он только отстаивает права женщин… Догадов (руководитель ВЦСПС. — Л. М.), он что? Он доволен, в ЦК есть женотдел, пускай он работает, а сам хихикает. (Смех в зале.) Не потому ли это происходит, что дело отстаивания бытовых интересов и прочих интересов работниц и крестьянок отдано целиком только в руки женщин. Не лучше ли впрячь в это дело весь ЦК… Тут докладывает Артюхина, поэтому и хихикали — да что она может сделать одна? Надо, чтобы все впряглись, тогда и косности не будет.

— Тогда во всех отделах, — вмешалась приглашенная на заседание Надежда Константиновна Крупская, — а не только в отделе агитации и пропаганды.

Сталин:

— Я не знаю, я бы не хотел, чтобы этакая расовая разница проводилась.

Голос из зала:

— В отделе кадров можно.

Сталин согласился:

— В отделе кадров специальную часть иметь, которая занималась бы специально, это было бы очень хорошо, потому что масса способных людей из женщин пропадает, их никто не выдвигает, лежат под спудом. Это важный отдел, отдел распределения.

— Можно в отделе кадров и пропаганды, — предложил кто-то.

Сталин возразил:

— Чем отличается, например, пропаганда ленинизма среди женщин-работниц от пропаганды ленинизма среди мужчин?

— Ничем, конечно, — заметила Артюхина.

— Ничем абсолютно, — охотно повторил Сталин. — В отделе кадров можно создать такую часть, это важно, так как мужская половина дает громадное большинство кадров, а женская половина имеет очень много способных кадров, но их не выдвигают, отчасти — не хотят конкуренции, отчасти — смешливое отношение, отчасти потому, что забиты эти товарищи, не умеют двинуться… Затем, что вы на Кагановича нападаете? Инициатива это его, это факт, но мы все, члены секретариата, согласны с этим. Запросили Молотова, у нас полное единство в секретариате, так что мы единым фронтом пойдем.

Смех в зале… На этом обсуждение закончилось. История созданных когда-то Коллонтай женотделов завершилась.

Пятого января 1930 года политбюро утвердило постановление «О реорганизации аппарата ЦК ВКП(б)». Функции упраздненных отделов по работе в деревне и среди работниц и крестьянок передали отделу агитации и массовых кампаний ЦК ВКП(б). Ликвидация женотдела была неприятным сюрпризом для Коллонтай.

Александра Михайловна почувствовала себя реабилитированной только в марте 1933 года. 9 марта записала в дневнике: «Вчера неожиданная огромная радость. Я награждена орденом Ленина. И главное, за мою революционную работу среди женщин».

Орденами наградили несколько бывших работников женотделов — «за выдающуюся самоотверженную работу в области коммунистического просвещения работниц и крестьянок». В советской колонии в Стокгольме это событие пышно отмечалось. Торгпред Давид Владимирович Канделаки произнес прочувственную речь. «Сотрудницы обнимают, плачут, подносят цветы. Я и сейчас еще как в тумане», — записала Коллонтай в дневнике.

Семнадцатого марта признательная Александра Михайловна написала Сталину: «То, что награждение орденом Ленина проводилось в связи с 8 марта — это очень хорошо. За награждение не благодарят, но я хочу, чтобы Вы и ЦК знали, какую ценность данный факт имеет для меня в связи с женским движением».

Глава четвертая ОППОЗИЦИЯ

В Советской России ни следа не осталось от предреволюционного большевистского лозунга равенства. Только поначалу вожди испытывали те же трудности, что и все.

В сентябре 1918 года журналист Давид Заславский, будущий член редколлегии газеты «Правда», бежал из Петрограда, где свободную журналистику уже придушили, в Киев. Он поразился среди прочего тому неравенству, которое уже сложилось в Советской России: «В поезде, которым мы едем, — два вагона со спальными местами, один вагон второго класса и теплушки, набитые народом — простым народом, вот той беднотой, которая объявлена хозяином страны. В зале второго класса на вокзале чисто, пусто. В большом помещении столики с белой скатертью, пустой буфет и скучающие лакеи. А внизу, в зале третьего класса, на полу, в грязи, в духоте, на скарбе валяются пролетарии и пищат их дети, и ходят по их головам носильщики. На каждом шагу красноармейцы. Они водворяют порядок. Он заключается в том, чтобы простую публику не допускать в чистые помещения. И как строги эти красноармейцы, и как забита эта публика!»

В январе 1919 года Коллонтай записала в дневнике: «Заходил Александр Гаврилович Шляпников, он сейчас губернатор Астраханского края. Он меня высмеивает за то, что во мне много интеллигентщины».

Александр Гаврилович — фигура в ту пору более чем заметная. Во время Первой мировой войны Шляпников, с которым у Коллонтай был бурный роман в эмигрантские годы, нелегально вернулся в Россию и был введен в состав ЦК. В феврале 1917 года он оказался единственным членом ЦК партии большевиков на территории России. Остальные вожди находились либо в ссылке, либо в эмиграции.

После Октября они с Коллонтай вместе входили в состав правительства. Шляпников — нарком труда, затем нарком торговли и промышленности. В Гражданскую войну — уполномоченный по продовольствию на Северном Кавказе, член Реввоенсовета Южного фронта и 16-й армии Западного фронта.

— Вы говорите, что вас смущает совесть, что вы живете в Доме Советов и имеете обед и более или менее теплую комнату, а на окраинах один ужас, — говорил ей Шляпников. — Но ведь с чего-то нам начинать надо. Кто живет в домах советов? Не враги же народа, а те же рабочие-партийцы. Это вы всё ищете себе самой оправдание и как бы обеляете себя тем, что разводите жалобу по поводу страданий народа. Выбейте из себя эту интеллигентщину. А так вы неплохой человек, товарищ Коллонтай…

Коллонтай занимала комнату № 555 во 2-м Доме Советов — это гостиница «Националь», там селили партийных работников.

Сыр для вождя революции

Леонид Борисович Красин писал семье, оставшейся за границей: «Тут у нас такое идиотское устройство, что сами народные комиссары питаются в Кремле в столовой, семьи же их не могут из этой столовой получать еду, и потому Воровский, например, питается в столовой, а Д. М. Воровская и Нинка пробавляются неизвестно как и чем. Купить же что-либо можно лишь за невероятные цены. Как вообще люди живут — загадка».

Вацлава Воровского, поскольку он давно жил в Стокгольме, сразу после революции назначили полпредом в Скандинавских странах. Вменили ему в обязанность установить контакты с державами Антанты и предложить им прекратить враждебные действия против Советской России. Но он ничего не успел сделать. 6 декабря 1918 года Швеция решила разорвать дипломатические отношения с Советской Россией. Воровский сколько мог пытался задержаться в Стокгольме, но 30 января 1919 года всем советским представителям пришлось уехать из Швеции в пломбированном вагоне.

Коллонтай:

«Когда мы, собственно, ели? Помню только раз, после Совнаркома. Кажется, это было в три часа ночи, в столовой Совнаркома. Нам принесли огромные ломти хлеба с паюсной икрой. Это было удивительно вкусно. Теперь, когда мы сыты, понимаем, что мы, в сущности, голодали всю зиму.

В ноябре шведские товарищи привезли нам (Совнаркому) ящик с провизией: консервы, колбасы, сыры. Мы делили провизию с канцелярией. Я резала круглый красный голландский сыр, когда Владимир Ильич вышел из своего кабинета и, увидев сыр, остановился:

— Сыр всё-таки вещь хорошая.

— Хотите кусочек?

— Давайте.

Я отрезала ему полумесяц. И себе — поменьше. Но тотчас началось заседание Совнаркома. Неудобно было идти с сыром, оставила в канцелярии вместе с пакетиками консервов. На столе возле Ленина лежал еще не начатый им полумесяц с кусочком свинцовой бумажки, приставшей сбоку. Всё заседание поглядывала я на этот кусочек и радовалась своей доле, что съем дома после заседания. Но когда заседание окончилось, в канцелярии не оказалось ни сыра, ни пакетиков с консервами. Кто-то уже «экспроприировал». И тогда это было настоящее «огорчение».

Но страдания были недолгими. Советская власть организовала своим вождям усиленное питание. 14 июня 1920 года Малый Совнарком (правительственная комиссия, занимавшаяся относительно мелкими вопросами) утвердил «совнаркомовский паек».

Ответственным работникам ЦК партии полагалось на месяц в фунтах (один фунт равен 400 граммам): сахара — четыре, муки ржаной — 20, мяса — 12, сыра или ветчины — четыре, два куска мыла, 500 папирос и десять коробков спичек. Наркомам и членам политбюро давали больше. Им, к примеру, полагалась красная и черная икра. В последующие годы пайки для руководящего состава всё увеличивались и увеличивались.

Всё быстро менялось. Советские чиновники стремительно отдалялись от народа и с раздражением воспринимали жалобы на тяжкую жизнь.

«Была у Зиновьева, — записала в дневнике Коллонтай. — Характерна фраза Зиновьева: «Они все жалуются на голод! Преувеличивают! Все прекрасно одеты. Просто они (кто они? рабочие?) привыкли, что когда они вопят, мы сейчас забеспокоимся и сделаем для них всё. Набалованность!»

Ну и язык! И кто такие эти «мы и они»? Впрочем, у меня от Петрограда именно такое жуткое впечатление… Не жаль мне прошлого Петрограда — барства и нищеты. Я тот ненавидела. Но не люблю и этого города новых властителей, где убита инициатива масс, ее самодеятельность, где есть «мы» и «они» и где царит взаимная ложь, недоверие, фиглярство верхов и подобострастие, страх низов… Это о Зиновьеве».

Заводские рабочие негодовали: они голодают, лишены самого необходимого, а советские чиновники «носят галифе шириной в Черное море», сытно едят и не интересуются судьбой пролетариата (см.: Россия нэповская. М., 2002). В городах ввели карточки и сразу же установили систему привилегированного снабжения начальства.

«Что касается коммунистического сословия, — писал лидер меньшевиков Юлий Мартов, — то его привилегированное положение почти неприкрыто, или, лучше сказать, менее скрыто, чем в прошлом году. Такие люди, как Рязанов, Радек и Рыков, которые раньше воевали против неравенства, теперь не скрывают на своих столах белый хлеб, рис, масло, мясо… бутылку неплохого вина или коньяк. Карахан, Каменев, Бонч, Демьян Бедный, Стеклов и другие просто наслаждаются жизнью. Только Анжелику (Балабанову), Бухарина и Чичерина из звезд первой величины всё еще можно отметить за их простоту нравов».

ЦК социалистов-революционеров констатировал: «Заканчивается перерождение большевизма из его первоначальной анархо-охлократической фазы в фазу бюрократическую с окончательным оформлением советской аристократии и советской бюрократии».

И это происходило на фоне невероятной нищеты и полнейшего презрения к правам трудящихся. Весной 1919 года в Москве забастовали типографские рабочие. Глава правительства Ленин и председатель Моссовета Каменев распорядились: «Московскую Чрезвычайную комиссию обязать произвести аресты беспощадно, не считаясь с прошлыми соображениями, среди забастовщиков».

Власть, называвшая себя рабочей, не признавала за рабочими даже права на забастовку.

В начале 1921 года под бременем Гражданской войны и военного коммунизма рухнула экономика. Ведь большевики сразу взяли курс на плановую экономику без частной собственности. Национализация в России началась в конце 1917 года. В 1920 году промышленное производство сократилось до пятой части довоенного уровня. Остановился железнодорожный транспорт из-за нехватки топлива. В Петрограде и Москве начались перебои с хлебом. В середине февраля 1921 года промышленность Петрограда остановилась. С октября 1921-го по май 1922 года цены выросли в 50 раз.

Голодала и Красная армия, состоявшая из крестьян. В результате власть не могла рассчитывать на собственные вооруженные силы. «Очень часто красноармейцы просят милостыню по дворам», — докладывал в Москву 11 февраля 1921 года секретарь Петроградского губкома Сергей Семенович Зорин.

Люди бежали из городов, где нечем было прокормиться. За годы Гражданской войны количество промышленных и горнозаводских рабочих сократилось вдвое. Промышленностью руководили большевики без образования, они умели только приказывать. Рабочие жаловались, что «красные директора» ведут себя как «царские жандармы». В феврале 1921 года восстали столичные металлисты: забастовка за забастовкой. Винили во всем коммунистов. Бывший нарком труда, а тогда председатель профсоюза металлистов Шляпников бил тревогу:

— Сейчас коммунистов из заводских комитетов вышибают. Основа наших союзов — фабрично-заводские комитеты становятся беспартийными.

И вот тогда Александра Михайловна Коллонтай вместе с Александром Гавриловичем Шляпниковым выступила против бюрократизма в партии.

В историю их выступление вошло как манифест знаменитой «Рабочей оппозиции», о которой говорилось во всех учебниках. В советские времена с осуждением. На самом деле старая большевистская гвардия сожалела об утрате пролетарской чистоты, пыталась бороться с разлагающим влиянием буржуазности и требовала рабочей демократии.

«Наглупили достаточно»

Противоречия в монопольно правящей страной партии накапливались давно. Верхушка пребывала в уверенности, что всё делает правильно и одерживает победу за победой.

С 29 марта по 4 апреля 1920 года в Москве в Большом театре проходил IX съезд партии. Он открылся вступительной речью Ленина:

— Внутреннее развитие нашей революции привело к самым большим, быстрым победам над противником в Гражданской войне, а, в силу международного положения, эти победы оказались не чем иным, как победой Советской революции в первой совершившей эту революцию стране, в стране самой слабой и отсталой, победой над соединенными всемирным капитализмом и империализмом… Поворот к рабочей власти не только в массах городских рабочих, но и в сельском пролетариате Германии… дает нам уверенность, что недалеко время, когда мы будем идти рука об руку с немецким Советским правительством.

Зал отозвался восторженными аплодисментами.

В отчетном докладе Ленин говорил об успехах советской власти:

— Гражданская война была войной против всемирного капитала, и этот капитал распадался сам собою в драке, пожирал себя, тогда как мы выходили более закаленными, более сильными в стране умирающего от голода, от сыпного тифа пролетариата…

Неудачи и провалы объяснил трудностями, которые всегда подстерегают первопроходцев:

— Мы наглупили достаточно в период Смольного и около Смольного. В этом нет ничего позорного. Откуда было взять ума, когда мы в первый раз брались за новое дело! Мы пробовали так, пробовали этак… Это прошлое, когда царил хаос и энтузиазм, ушло. Документом этого прошлого является Брестский мир. Это исторический документ, больше — это исторический период. Брестский мир навязан был нам потому, что мы были бессильны во всех областях…

Ленин твердо поддержал политику продразверстки, обещал и впредь забирать хлеб у крестьянина, чтобы отдать горожанину:

— В 1918 и 1919 годах рабочие потребляющих губерний получали семь пудов в год, а крестьяне производящих губерний потребляли семнадцать пудов в год, до войны они же потребляли шестнадцать пудов в год. Вот две цифры, показывающие соотношение классов в продовольственной борьбе. Пролетариат продолжал приносить жертвы. Кричат о насилии. Но он оправдал и узаконил это насилие и доказал правильность этого насилия тем, что он принес наибольшие жертвы. Большинство населения, крестьяне производящих губерний нашей голодной разоренной России в первый раз ели лучше, чем за сотни лет в царской, капиталистической России. И мы скажем, что массы будут голодать до тех пор, пока не победит Красная армия…

Коллонтай, сидя в зале, внимательно следила за разгоравшейся дискуссией о методах управления страной и партией. Ленин весьма определенно высказался относительно вреда внутрипартийной демократии, считая, что излишние дискуссии и выборность руководителей должны остаться в прошлом:

— Это был период сплошной коллегиальности. Из этого исторического факта не выскочишь, когда говорят, что коллегиальность — школа управления… Нельзя же всё время сидеть в приготовительном классе школы! (В зале аплодисменты.) Этот номер не пройдет. Мы теперь взрослые, и нас будут дуть и дуть во всех областях, если мы будем поступать, как школьники… Все эти крики о назначенцах, весь этот старый, вредный хлам, который находит место в разных резолюциях, разговорах, должен быть выметен… Некоторые меньшевики и эсеры требуют замены единоличия коллегиальностью. Извините, товарищи, этот номер не пройдет! От этого мы отучились…

Но в партии еще существовали дискуссии и несогласные не молчали.

Тридцатого марта на утреннем заседании съезда выступил Константин Константинович Юренев, член Реввоенсовета Восточного фронта и бывший председатель Всероссийского бюро военных комиссаров. Бюро существовало при Высшем военном совете и руководило всей политической работой на фронте и в тылу.

— Я позволю себе остановиться, — говорил Юренев, — на одном из методов управления ЦК нашей партии — это система ссылок, высылок под разными видами: один едет в Христианию, другую шлют на Урал, третьего — в Сибирь. ЦК, говорят, «играет человеком», но пусть играет хорошо, но ЦК не умеет хорошо играть, он поступает так, как ему заблагорассудится. Мы читали о товарище Шляпникове, что он тепло принят норвежскими рабочими, но для нас не секрет, почему он гуляет в Норвегии, а не у нас на съезде…

Ленин ему ответил:

— Я перейду к обвинению, которое делалось товарищем Юреневым насчет товарища Шляпникова. Если бы ЦК удалял Шляпникова как представителя оппозиции перед самым съездом, такой ЦК несомненно сделал бы гнусность. Когда мы установили, что Шляпников едет, то мы в политбюро сказали, что не даем ему директив перед отъездом, и Шляпников накануне отъезда приходил ко мне и заявил, что он едет не по директивам ЦК. Таким образом, до Юренева дошел просто-напросто слух, и он его распространяет.

Юренев возразил с места:

— Шляпников говорил мне это лично.

Ленин стоял на своем:

— Я не знаю, как он мог вам говорить это лично, когда он перед отъездом был у меня и говорил, что он едет не по директивам ЦК…

Вскоре после съезда самого Константина Юренева отправили в Курск председателем губисполкома, а потом и вовсе командировали за границу.

Делегаты, выразившие недовольство методами руководства, очень скоро войдут в состав «Рабочей оппозиции», как и Коллонтай. Юрий Хрисанфович Лутовинов, член президиума Всероссийского центрального совета профессиональных союзов (ВЦСПС), критиковал бюрократический аппарат, пытающийся управлять всем и вся и упускающий из виду самое главное:

— ЦК и в особенности оргбюро превратился из высшего руководящего органа в орган исполнительный самых мелких ничтожных делишек, как, например, назначение для какого-нибудь учреждения коменданта, заведующего хозяйственной частью и т. п., и на это тратилось девять десятых времени…

Юрий Лутовинов, подпольщик, участник революции и Гражданской войны, работал в профсоюзе металлистов. Он выступал от имени коммунистической фракции ВЦСПС, которая не согласилась с точкой зрения Ленина, что «коллегиальность превратилась в болтовню» и нужно единоначалие.

Член бюро ЦК партии большевиков Украины и председатель Харьковского губкома Яков Аркадьевич Яковлев высказался на сходную тему:

— Когда встал вопрос о том, что на Украине надо создать такое ядро, которое сможет создать организации, в это время Украина превращается в место ссылки. Ссылаются туда товарищи, почему-то неугодные Москве.

В те годы партработников постоянно перемещали из одного города в другой, и создавалось ощущение, что таким образом убирают подальше строптивых и излишне самостоятельных.

Критикам возразил председатель Воронежского губисполкома Лазарь Моисеевич Каганович, которого вскоре приметит Сталин и сделает своим главным кадровиком:

— Обратимся к вопросу об единоличии и коллегиальности. Я спрошу: а что у нас, на местах, проводится коллегиальность? Есть ли коллегиальность в исполкомах? Разве в губернском комитете партии не предрешаются вопросы? Разве в отношении к уездным комитетам партии не проглядывает единоличная диктатура? Такая диктатура — факт. На местах проводится самая суровая диктатура. Правда, эта диктатура проводится иногда через три-четыре лица, но по существу это лицо едино… Что подразумевается под почетной ссылкой? Отправка товарищей-центровиков на места? Я должен сказать, что переброска товарищей необходима. Мы говорили и говорим, что работники засиживаются на месте и получается часто вместо товарищеских отношений прямо-таки приятная компания… И мы на местах проводим принцип — не давать засиживаться и гоняем работников с места на место, и когда ЦК снимает прекрасных работников, то это вполне естественно. У нас получается так: когда с места работников снимают для работы в Центре, то это — почетное назначение, а когда центральный работник снимается с места, то это наказание…

Начало раскола

«Рабочая оппозиция» как фракция коммунистической партии (тогда это еще не запрещалось) оформилась в сентябре 1920 года. С 22 по 25 сентября проходила Всероссийская партийная конференция, на которой Иван Иванович Кутузов и Юрий Хрисанфович Лутовинов обвинили партию в разложении. Они потребовали отказаться от навязанных сверху назначений и вообще вмешательства ЦК в деятельность местных партийных и советских органов.

Протест вызывала система, при которой партия отнимала у рабочих то, ради чего совершалась революция: право выбирать. Голосование превращалось в пустую формальность.

Иван Кутузов, крестьянский сын, окончил два класса сельской школы, работал на текстильной фабрике, один из создателей профсоюза текстильщиков. После революции возглавил Всероссийский союз текстильщиков. Он был крупной фигурой. Его избрали в президиум ВЦИКа.

Сторонники оппозиции выступили на Московской губернской партийной конференции в ноябре 1920 года с резкой критикой политики ЦК. Конференция проходила в Свердловском зале в Кремле. Члены оппозиции собрались отдельно, в Митрофаньевском зале.

Ленин с раздражением вспоминал об этом на X съезде:

— В ноябре, когда была конференция с двумя комнатами, когда здесь сидели одни, а в другом помещении этого же этажа — другие, когда и мне пришлось пострадать и в качестве посыльного ходить из одной комнаты в другую, — это была порча работы, начало фракционности и раскола.

В состав Московского комитета партии вошли несколько представителей «Рабочей оппозиции».

— Сущность спора, — объяснял Шляпников профсоюзным активистам, — заключается в том, какими путями наша коммунистическая партия в переживаемый период будет проводить свою хозяйственную политику: через организованные в союз рабочие массы или через их головы — бюрократическим путем, посредством канонизированных чиновников и спецов.

В кризисной ситуации внутрипартийные дискуссии приобрели необычно резкий характер.

«21 января 1921 года, — вспоминал историк Николай Михайлович Дружинин, — я был на партийной дискуссии в Большом зале Консерватории: собрание было созвано Московским комитетом и заключало в себе весь цвет московских коммунистов. На это интимное собрание, из своих, я прошел с удостоверением Агитотдела.

Дальнейший хвост чающих доступа, растянувшийся по Никитской, тщательная проверка входных и партийных билетов; в вестибюле — часовые с винтовками; зал ярко освещен и полон живой, но сдержанной толпой — рабочих, красноармейцев, интеллигентов, на которой лежит особый отпечаток сухого и сурового демократизма…

Председательствует Каменев. Докладчики — Зиновьев и Троцкий, их дополняют представители различных точек зрения, на которых раскололась еще недавно крепко спаянная, единая партия… Расколовшиеся вожди апеллируют к массе; в воздухе носятся слова о болезни и кризисе партии, о возможности ее раскола… К идейным разногласиям примешиваются уязвленное самолюбие отдельных личностей и полемический задор увлекающихся противников.

Дипломатическая позиция Зиновьева, выражающая воззрения Ленина и других вождей из ЦК, — обща и расплывчата; длинная речь, произнесенная тонким охрипшим голосом…

Речь Троцкого была ясна, последовательна и сильна; он дополнял ее резкой и несколько угловатой жестикуляцией, много оправдывался и старался перевести вопрос в новую плоскость — изжитие кризиса профсоюзов и их усиление на новой основе — «производственной демократии».

Интересную и своеобразную струю внесла «Рабочая оппозиция» с ее синдикалистским уклоном, борьбой против бюрократии и государственности (по-видимому, это — то скрытое, могущественное течение, которое оказывает решающее влияние на группировки вождей)… Профсоюзы как независимая организация рабочей массы обречена на гибель, она мертвеет под гнетом давящей государственности…

Против выступает «Рабочая оппозиция», несущая в себе живое начало массового творчества; против комиссарства, назначенства, приказов сверху поднимается волна демократической оппозиции, которая желает воскресить старые заветы, а частью таит в себе анархические задатки. И главные вожди испугались грозящей перспективы — разрыва с передовым авангардом, а вместе с тем и с беспартийной массой…»

Лидеры «Рабочей оппозиции» были выходцами из профсоюзов. Особенно сильной поддержкой они пользовались среди металлистов, считавшихся передовым отрядом рабочего класса. Именно в этом союзе работали и Шляпников, и его главный соратник Сергей Павлович Медведев, в Гражданскую войну член Реввоенсовета 1-й армии.

Что бы ни говорили впоследствии о Сергее Медведеве, он был человеком здравомыслящим и неравнодушным. Осенью 1918 года он написал Ленину большое и честное письмо об истинном состоянии Красной армии: «Я убедился, что у нас есть толпы вооруженных людей, а не крепкие воинские части. Как только эти толпы занимали какую-нибудь деревню или село, они вызывали своей неорганизованностью и распущенностью величайшее озлобление всего населения.

Всякий мало-мальски самостоятельный житель и его дом рассматривался как белогвардейское пристанище и подвергался и явному, и тайному ограблению. Самовольные захваты лошадей, фуража, продуктов питания, обыски в домах и при этом грабеж…

Части нашей Красной Армии никакой военной выучке не подвергались, и поэтому слишком трудно совершать с ними военные операции. Они могут совершить партизанский набег, но чуть только попадут под военный, а не под партизанский огонь — они обнаруживают всю слабость свою и панически бегут от жалкой горстки опытного противника… У нас есть некоторое количество честных бывших офицеров. Они знают, что нужно сделать, чтобы превратить нашу борьбу в борьбу военную, но терроризированы негодным в военном отношении, а часто и в моральном, элементом…»

Немногие большевики в ту пору понимали, что Красная армия нуждается прежде всего в обучении и бывших офицеров нужно срочно призывать на помощь, а не расстреливать их и не топить, как это делал Сталин в Гражданскую войну — под одобрительные возгласы своих приверженцев…

Двадцать пятого января 1921 года «Правда» опубликовала тезисы Шляпникова «О задачах профессиональных союзов» — это была платформа оппозиционной группы. Существовавшая тогда внутрипартийная демократия еще позволяла несогласным с генеральной линией, если они получают достаточную поддержку в парторганизациях, излагать свои взгляды в центральных изданиях.

Требования оппозиции: передать профсоюзам управление народным хозяйством, создать орган управления промышленностью из самих рабочих-производителей, запретить партии подбирать и назначать хозяйственных руководителей… Разумеется, реализация всего этого комплекса идей привела бы к окончательной гибели экономики, где и так не хватало инженеров и профессиональных управленцев. Но призывы Шляпникова и Коллонтай к свободному обмену мнениями, к демократизму, к борьбе с бюрократической системой имели огромное значение.

Александра Коллонтай написала брошюру «Рабочая оппозиция»:

«Рабочая оппозиция — это передовая часть пролетариата… Рабочая оппозиция родилась из недр промышленного пролетариата Советской России. Ее взрастили не только каторжные условия жизни и труда семимиллионного промышленного пролетариата, но и ряд отклонений, качаний, противоречий и прямо уклонений нашей советской политики от четких, ясных, классово выдержанных принципов коммунистической программы…

Пролетариат геройски три года Гражданской войны нес неисчислимые жертвы революции. Он терпеливо ждал. Но теперь рабочий считает излишним «терпеть» и «выжидать»… К стыду нашему, не только в глухой провинции, но в сердце республики — в Москве — процветают вонючие, перенаселенные, антигигиенические рабочие казармы, куда войдешь, и кажется, будто революции-то и не было… Рабочий видит, как живет советский чиновник и как живет он сам, на котором держится диктатура класса».

Призывы оппозиции были созвучны настроениям рабочей массы. Экономический и политический кризис начала 1921 года мог бы развалить власть большевиков, если бы Ленин и другие члены политбюро не спохватились — буквально в последний момент.

Еще за год до этого член политбюро и председатель Реввоенсовета Лев Троцкий, видя, как гибнет экономика, и чувствуя мятежные настроения крестьянина, предложил заменить продразверстку натуральным налогом, что означало отказ от политики военного коммунизма.

Троцкий предупреждал руководство большевиков: «Продовольственные ресурсы грозят иссякнуть, и не поможет никакое усовершенствование реквизиционного аппарата». Сохранение продразверстки «грозит окончательно подорвать хозяйственную жизнь страны». Политическое чутье Троцкого не подвело. А вот Ленину не хватило прозорливости, и тогда политбюро отвергло предложения председателя Реввоенсовета.

«Я настойчиво добивался перехода к новой экономической политике, — вспоминал уже высланный из страны Лев Троцкий. — В Центральном комитете я собрал всего лишь четыре голоса против одиннадцати. Ленин был в то время против отмены продовольственной разверстки и притом непримиримо. Сталин, разумеется, голосовал против меня. Переход к новой экономической политике произведен был лишь через год, правда, единогласно, но зато под грохот кронштадтского восстания и в атмосфере угрожающих настроений всей армии».

На тонком кронштадтском льду

К «Рабочей оппозиции» примкнули 45 делегатов X съезда партии. Возможно, обсуждение платформы оппозиции пошло бы иначе, если бы не вспыхнуло восстание в морской крепости Кронштадт.

Советские газеты опубликовали правительственное сообщение «Новый белогвардейский заговор!». В нем говорилось, что происходящее в Кронштадте «несомненно подготовлялось французской контрразведкой».

На X съезде партии 8 марта 1921 года Ленин говорил:

— Несомненно, что белые генералы, — вы все это знаете, — играли тут большую роль… Совершенно ясно, что тут работа эсеров и заграничных белогвардейцев.

Это была ложь, прикрытие для массовой расправы.

Не стоит думать, что верхушка партии не знала реального положения. Расследованием ситуации в Кронштадте занимался особоуполномоченный при президиуме ВЧК Яков Саулович Агранов, которому очень доверял Ленин. Агранов составил секретный доклад, в котором, в частности, говорилось: «Кронштадтское движение возникло стихийным путем и представляло собой неорганизованное восстание матросской и рабочей массы… Следствием не установлено, чтобы возникновению мятежа предшествовала работа какой-либо контрреволюционной организации среди комсостава или работа шпионов Антанты. Весь ход движения говорит против такой возможности…»

Теперь, когда рассекречены и преданы гласности многие документы, становится ясно, что именно тогда произошло. Кронштадтский мятеж стал одним из проявлений массового недовольства политикой советской власти.

Уже в конце декабря 1917 года одна из петроградских газет писала о стремительном ухудшении ситуации с продовольствием:

«Холодильники на Черниговской улице, в которых хранятся скоропортящиеся продукты для населения всего Петрограда, в том числе и для гарнизона, в настоящее время всецело находятся под управлением большевистского комиссара Лаврентьева, бывшего слесаря на этих холодильниках, незадолго до переворота уволенного.

Хозяйничанье большевиков привело к тому, что огромные склады холодильников теперь почти совершенно пусты, в то же время новых поступлений нет.

Так солонины всего имеется 10 000 пудов, и завтра, в четверг, ее уже не будет.

Жиров — коровьего масла — имеется около 60 000 пудов. Их хватит максимум на полторы недели. Совершенно случайно вчера прибыл один вагон сливочного масла.

Яиц нет. Битой птицы также. Зато имеется 200 вагонов сельдей и 20 вагонов кеты.

В укромном месте «на худой конец» припрятаны окорока. Но их всего 3000 пудов, то есть 120 000 фунтов, предназначенных для трехмиллионного населения!

Ой, повторится картина, описанная поэтом:

У приказных ворот собирался народ
Густо.
Говорил в простоте, что у них в животе
Пусто».

Двадцать первого ноября 1918 года Совнарком принял ключевой для политики военного коммунизма декрет «Об организации снабжения населения всеми продуктами и предметами личного потребления и домашнего хозяйства», означавший полное запрещение товарооборота и частной торговли. Все торговые предприятия были национализированы, и снабжение населения продуктами и предметами первой необходимости взял на себя Народный комиссариат продовольствия — через сеть государственных и кооперативных магазинов. И сразу всё рухнуло.

«Люди сидят не то что без хлеба, но вот, например, нет дров, в доме лопаются трубы и всё замерзает, в квартирах 4–6 градусов, — писал Леонид Красин родственникам, оставшимся за границей. — Нет масла, нет молока, нет картофеля, нет мыла, нет возможности вымыться, всюду очереди и безнадежные хвосты. Мне-то еще не беда, я всё-таки в привилегированном положении, но обывательская жизнь — это прямо мука… Питер совершенно пуст, магазины все закрыты, вид довольно унылый… Люди по улицам ходят изрядно обшарпанные, как дома, с которых обваливается штукатурка, и часто, встречая знакомое лицо, останавливаешься, поражаясь переменам.

Купить же что-либо можно лишь за невероятные цены. Как вообще люди живут — загадка… Положение русских больших городов теперь почти как осажденной крепости».

Вениамин Семенов-Тян-Шанский вспоминал о жизни в Петрограде после революции: «Были устроены столовые общественного питания. Питались кониной (это был деликатес), затем тюлениной (о прибытии свежей тюленины в «столовках» вывешивалось торжественное объявление), пшеном, ржаной кашей, турнепсом и мороженой картошкой… В «столовках» обязательно подавался суп с «сущиком», то есть мелкой сушеной рыбой… Лев Семенович Берг, как ихтиолог с мировым именем, обязательно с большим терпением выуживал из супа мельчайшие рыбьи косточки, раскладывал по краям тарелки в порядке зоологической классификации и называл по-латыни и по-русски тот вид, которому каждая косточка принадлежала. Состав суповой фауны оказывался сложным, и в нем иногда попадались редкие виды…»

Экономисты пытались объяснить большевистскому руководству, что спасение от голода — возвращение к свободе торговли. Ленин же твердо стоял на своем. Писал 29 января 1919 года: «Свобода торговли при абсолютном недостатке необходимого продукта равняется бешеной, озверелой спекуляции и победе имущих над неимущими. Не назад через свободу торговли, а дальше вперед через улучшение государственной монополии к социализму. Трудный период, но отчаиваться непозволительно и неразумно».

Среди большевистского руководства Владимир Ильич был одним из самых образованных, с немалым жизненным опытом, с широким кругозором. Что особо важно подчеркнуть — не догматик, в случае необходимости легко отказывался от любых идей, которые только что проповедовал. В данном случае дело было не в слепом следовании формуле: при социализме торговля есть распределение. Вопрос о хлебе был вопросом о власти. У кого хлеб, у того и власть.

Десятого марта 1919 года Совнарком в принципе прекратил всякое пассажирское движение на железных дорогах. Ленин объяснил:

— Найдутся агитаторы, помогающие белогвардейцам, которые станут кричать: смотрите, народ голодает, а у вас отняли пассажирские поезда, чтобы вы не могли везти хлеб. Прекращение пассажирского движения освободит двести паровозов, даст возможность привезти несколько миллионов пудов хлеба. А если за это время возили бы хлеб в одиночку мешочники, голодные люди, которые бросаются кто куда, то они вывезли бы в лучшем случае полмиллиона пудов…

Ленин обещал накормить только армию и рабочих. Остальные были предоставлены сами себе. В реальности презираемые официальной пропагандой «мешочники» спасли многие жизни. Они везли в город хлеб из деревни, заменяя собой уничтоженную властью торговлю.

Деревня отказалась отдавать хлеб за обесцененные деньги. Попытки организовать социалистическое земледелие терпели неудачу. Насильственное создание совхозов провалилось — хлеба они не давали. Тогда продовольствие решили забрать силой. В деревню двинулись продотряды с полномочиями реквизировать хлеб.

Деревня возмущалась насильственной «выкачкой хлеба», что часто выглядело просто как грабеж. Крестьяне сопротивлялись. Горожане одновременно и зависели от деревни, и высокомерно относились к селянам. Пути города и деревни в революции разошлись. Противостояние города и деревни дошло до стадии ненависти, когда крестьянам надоело, что их грабят, и они взялись за оружие. По всей стране вспыхивали крестьянские восстания.

Государство обещало взамен хлеба обеспечить деревню промышленными товарами. Но промышленность развалилась, дать было нечего. И всё равно продотряды забирали хлеб. Что особенно возмущало крестьян? Реквизированный хлеб гнил на железнодорожных станциях, продармейцы им торговали или гнали из него самогон. Но советский аппарат продолжал упрямо отстаивать правоту созданной им безумной системы.

Тринадцатого мая 1919 года Александра Коллонтай опубликовала в «Известиях» статью «Борьба с царем-голодом»:

«Что делать в борьбе с дороговизной и голодом?

Уже полтора года бьется над этим вопросом Комиссариат продовольствия.

Уничтожить всякую свободу торговли?.. Помилуйте, запротестует обыватель, а за ним и менее вдумчивый рабочий — тогда пропадут с рынка все товары! Тогда-то и начнется настоящий голод!..

А между тем — национализация торговли, строгий учет и беспощадное преследование спекуляции — это единственный путь. Централизация продовольственного дела в руках государственного аппарата обеспечивает то, что и при минимальном подвозе продуктов рабочий класс в первую очередь получает свой паек; если подвезен хлеб, сахар, рыба, мясо — первый, кто получит свою долю, это — трудящийся класс».

Ее статья означала одно: рабочих накормим, остальные нас не интересуют. Такова была политика партии: распределять продовольствие по классовому признаку. Рабочим — повышенные нормы. Но система не работала, и рабочие тоже голодали. Гарантированный паек получали только высокопоставленные чиновники и военное командование.

Руководство большевиков верило в плановое хозяйство и централизованное управление, в то, что плановое распределение ресурсов и производственных заданий всё решит. А получилась система бюрократизированная, неэффективная и разорительная.

«Жесточайшими методами проводилась продразверстка в 1920 году, — пишет историк из Ульяновска Иван Альбертович Чуканов (Вопросы истории. 2001. № 3). — Во-первых, был расширен ассортимент сдаваемого продовольствия. Сдаче подлежали овощи, мясо, молоко, птица, яйца. Установили разверстку на сдачу соломы, шкур, пеньки, меда и т. д. Во-вторых, реквизиция носила более изощренный характер… В-третьих, продразверстка проходила в условиях неурожая, вызванного засухой и недосевом полей».

Крестьянин ответил на такую политику сокращением посевов. Сеяли только для себя. Развал экономики, продразверстки и невиданная засуха привели к страшному голоду. Умирали четверо из десяти новорожденных.

Жизнь стала вовсе не выносимой. Города голодали. Промышленность остановилась, деньги утратили свою ценность. Деревня взбунтовалась. И вспыхнула настоящая «война после войны». В одной только Сибири против советской власти восстало больше крестьян, чем там находилось бойцов Красной армии. На X съезд партии сибирская делегация отправилась с оружием в руках, предполагая, что по дороге ее ждут настоящие перестрелки. Массовые волнения прошли тогда и в Москве, и в Петрограде.

Возмущение не обошло армию и флот, состоявшие из вчерашних крестьян. Плохое питание («один хлеб и вобла»), невозможность учиться, возвращение к старому в смысле неравенства матросов и командиров, жесткость нового командующего Балтийским флотом Федора Раскольникова, запретившего отпуска, увольнения на берег и ночевки вне корабля, — всё это вызвало раздражение моряков.

«Недовольство масс Балтфлота, — докладывал начальник 1-го спецотдела ВЧК Владимир Дмитриевич Фельдман, — усугубляется еще письмами с родины. Почти все они несут жалобы на тягость жизни и сплошь указывают на несправедливости, вольные или невольные, местных властей.

Считая это явление одной из главных причин недовольства, притом не только в рамках Балтфлота, но и в общеармейском масштабе, необходимо на него обратить самое серьезное внимание. Все — и беспартийные, и партийные — в один голос жалуются на удручающие вести с родины: у того последнюю лошадь отняли, у другого старика-отца посадили, у третьего весь посев забрали, там последнюю корову увели, тут реквизиционный отряд забрал все носильные вещи и т. д.

На почве всех этих явлений вытекает и нечто весьма существенное: более сорока процентов членов РКП организации Балтфлота вышли из партии. Одни мотивировали свой уход религиозными убеждениями, другие усталостью: «надоело», третьи разочарованностью в лучшем будущем, четвертые просто порвали партийный билет…»

В те же дни Петроградская губчека сообщала в Москву, что военные недовольны отсутствием продовольствия, обмундирования и медленной демобилизацией: «Красноармейцы, где только возможно, стараются что-нибудь обменять на хлеб, ходят по квартирам обывателей после работы. В некоторых частях были случаи отказа от нарядов из-за отсутствия обуви».

Моряки были недовольны тем, что революция ничего не принесла. Другие люди вышли в начальники и наслаждались привилегиями. Балтийцы считали, что заслуживают большего.

«Когда вышел из вагона, — вспоминал профессор Московского университета Юрий Владимирович Готье, — прежде всего меня поразила надпись: «Въезд в Кронштадт воспрещен», красующаяся на перроне. Как будто в Петроград только и едут, чтобы попасть в эту ужасную лабораторию русской революции. И в этом видно самоупоение и самопереоценка революционного хамья…

За Николаевским мостом можно видеть довольно много судов Балтийского флота, спокойно стоящих у берега, в то время как «краса и гордость революции» в брюках клеш разгуливают по набережным под ручку со своими дамами. Их особенно много вокруг крепости и около Английской набережной, где они захватили весь квартал, выселив из него жителей».

Матросы переоценили свою популярность, в стране их не очень поддержали (Отечественная история. 2004. № 1): «Матросы и лица, одетые матросами (а таких очень много), всюду требуют для себя всевозможных удобств и преимуществ в воздаяние их заслуг по утверждению Советской власти в России… Все бывшие матросы при больших деньгах и в силу этого пользуются успехом у советских девиц. Если кто и позволит себе кататься на лихачах в тех городах, где они еще сохранились в России, то это обычно молодые люди, либо одетые в кожаные куртки, либо — в матросскую форму».

Бывший председатель Центробалта Павел Дыбенко, которого рядовая масса моряков давно не воспринимала как своего, подписал обращение к старым морякам Кронштадта: «Спасайте честь славного революционного имени балтийцев, опозоренного ныне предателями. Спасайте Красный Балтфлот». Но эти призывы не возымели действия. 27 февраля Григорий Зиновьев приехал на общефлотский митинг в Морской корпус. Но питерскому вождю не давали говорить. Он был в панике, о чем уведомил Ленина.

Организатором восстания был старший писарь линейного корабля «Петропавловск» Степан Максимович Петриченко. Его избрали председателем Кронштадтского временного революционного комитета.

Местная газета «Известия ВРК» писала: «Здесь, в Кронштадте положен первый камень третьей революции, сбивающей последние оковы с трудовых масс и открывающей новый широкий путь для социалистического творчества».

Один из моряков восхищался товарищами: «Свершилось! Лопнуло терпение, и все советы, чрезвычайки, особые отделы полетели вверх тормашками. Все коммунисты арестованы и обезврежены. Кронштадт готовится к новой жизни. Итак, ожидания сбылись. И всё это произошло без единого выстрела. Настроение у всех праздничное. Подъем духа — необыкновенный. Интересно, в какую форму выльется эта «третья революция».

Для ликвидации мятежа Троцкий приказал восстановить 7-ю армию (она была переведена на положение трудовой и называлась Петроградской революционной армией труда), назначил ее командующим будущего маршала Михаила Николаевича Тухачевского, подчинив ему все войска Петроградского округа и Балтийский флот.

В действующие части отправили примерно 300 делегатов X партийного съезда, имевших военный опыт, среди них был Павел Ефимович Дыбенко. Он принял под командование сводную дивизию Южной группы войск.

Какая невероятная коллизия! Александра Михайловна Коллонтай олицетворяла идеи, которые подняли кронштадтцев на мятеж. А ее любимый человек стрелял в них…

Общий приказ был такой: «Жестоко расправиться с мятежниками, расстреливать без всякого сожаления, пленными не увлекаться». Но красноармейцы не горели желанием сражаться против кронштадтских матросов.

В Южной группе войск, докладывали работники особого отдела своему начальству, «561-й полк, отойдя полторы версты на Кронштадт, дальше идти в наступление отказался. Причина неизвестна. Тов. Дыбенко приказал развернуть вторую цепь и стрелять по возвращающимся. Комполка 561 принимает репрессивные меры против своих красноармейцев, дабы дальше заставить идти в наступление».

Три полка — 235-й Невельский, 236-й Оршанский и 237-й Минский — наотрез отказались штурмовать Кронштадт.

«В два часа дня сегодня, 14 марта 1921 года, — докладывал малограмотный, но бдительный уполномоченный 1-го Особого отдела, — были выстроены три вышеозначенных полка. На приветствие тов. Дыбенко ответило лишь несколько человек.

В рядах говорили, что тов. Дыбенко хотел сказать речь, но красноармейцы говорили, что довольно, мы наслушались ваших речей. Из всего этого можно заключить, что прибывшие части неблагонадежны».

Непокорные части разоружили. Наиболее активных противников наступления на Кронштадт чекисты арестовали. В 237-м полку расстреляли сорок одного красноармейца, в 235-м — тридцать три. Такими мерами армию заставили штурмовать Кронштадт.

Шестого марта по радиотелеграфу бывший председатель Учредительного собрания и лидер эсеров Виктор Михайлович Чернов обратился к Кронштадтскому ревкому: «Шлю свой братский привет героическим товарищам матросам, красноармейцам и рабочим, в третий раз с 1905 года свергающим гнет тирании… Готов прибыть лично и поставить на службу народной революции свои силы и свой авторитет. Верю в конечную победу рабочего народа. Отовсюду приходят вести о готовности масс к восстанию во имя Учредительного собрания. Не поддавайтесь на удочку переговоров, начатых большевистской властью с целью выгадать время и сосредоточить против Кронштадта наиболее верные части привилегированной «советской гвардии». Слава первым, поднявшим знамя народного освобождения! Долой деспотию слева и справа! Да здравствует свобода и народовластие!»

Эсер Чернов верил, что восстание моряков — начало новой революции против деспотии большевиков. Но в реальности моряки не собирались свергать советскую власть. Они лишь хотели определенных перемен (Отечественная история. 2007. № 4). Лидер меньшевиков Юлий Мартов точнее оценил происходящее: «Это восстание, по существу, есть бунт большевистских масс против большевистской партии».

В ночь на 18 марта оставшиеся члены Кронштадтского ревкома по льду ушли в Финляндию. За подавление мятежа, то есть за расстрел недавних товарищей-моряков, Павел Дыбенко получил еще один орден.

В приказе Реввоенсовета Республики от 24 марта 1921 года говорилось: «Награждается орденом Красное Знамя… начальник Сводной стрелковой дивизии тов. Дыбенко за подвиги личной храбрости, самоотверженность и искусное управление частями войск, проявленные при штурме крепости Кронштадт и взятии города Кронштадт».

Дыбенко вообще не был обижен наградами. В автобиографии он писал, что помимо трех орденов Красного Знамени он получил золотые часы от ВЦИКа, серебряные часы от Ленинградского совета, а также лошадь.

После подавления восстания Павел Ефимович ненадолго стал комендантом Кронштадта и крепости, участвовал в работе следственной группы. Все, кто в момент восстания находился в Кронштадте, прошли через трибунал. В общей сложности расстреляли 2103 человека, шесть с половиной тысяч бывших солдат и матросов посадили. Несколько сотен семей выселили из Кронштадта.

А Коллонтай в Москве на съезде партии решительно спорила с ленинской политикой!

Пугающие резолюции

«Рабочая оппозиция» многим нравилась своими призывами к борьбе с бюрократами. Рабочие коллективы за нее голосовали и делегировали оппозиционеров на съезд партии. На заседании 9 марта утром слово получил лидер «Рабочей оппозиции» Шляпников:

— Мы должны констатировать, что, несмотря на существующее по форме единство, у нас в партии нет органической связи между членами партии и руководящими членами ее. Это я могу сказать не только по личному опыту, но опираясь на положение дела на местах, и об этом каждый из нас знает прекрасно. Мы, Владимир Ильич, не имеем в нашей партии той былой спайки, которая у нас имелась в прошлые, не менее трудные моменты жизни нашей партии, в дореволюционный период… Тогда и спайка, и единство мысли и чувств, всё было у нас налицо. Теперь этого нет. Вот это, товарищ Ленин, и породило то, что вы называете здесь «Рабочей оппозицией»… У нас нет расхождений в основных вопросах нашей внутренней и международной политики… Но у нас много расхождений в тактических вопросах, в способах осуществления нашей общеполитической линии…

Органическая болезнь, которая наблюдается в нашей партии, заключается в оторванности наших центров от партийных масс и всего партийного аппарата от рабочих масс. Следы этой болезни несет в себе и сам Центральный комитет… Наша партия перерождается — в нашей партии замечается прилив чуждого нам элемента. Состав партии резко изменяется. Это грозит нам не только усилением влияния мелкобуржуазной стихии в нашей партии, но и тем, что эта мелкобуржуазность совьет довольно прочное гнездо внутри нашей партии…

Методы партийной работы также нуждаются в коренном изменении. Необходимо немедленно покончить с единоличием в партийной работе, прекратить ставку на уполномоченных… Не перегибайте палки в сторону борьбы с нами. Здесь вы, может быть, нас и подавите и разобьете, но от этого вы только проиграете…

На трибуну вышла и Александра Коллонтай. Она рассказала, как ей мешали излагать ее взгляды и в результате она с трудом издала брошюру «Рабочая оппозиция» тиражом всего полторы тысячи экземпляров:

— Товарищи, каждый из нас, кто работает на местах, в массе, знает, что приходится сталкиваться с ужасающими картинами условий, в которых находятся наши товарищи-рабочие, и замалчивать этого нельзя, незачем, а, наоборот, нужно вскрыть эту болезнь…

Несмотря на всё наше личное отношение к Владимиру Ильичу, — я думаю, что мы все в глубине души имеем к нему исключительное чувство, — несмотря на это, мы не можем не сказать, что его вчерашний доклад мало кого удовлетворил… Присутствующие здесь товарищи ждали от него ответа на те события, которые происходят у нас в Советской трудовой России, — события грозные, чреваты последствиями. Мы ждали, что в партийной среде Владимир Ильич откроет, покажет всю суть, скажет, какие меры ЦК принимает, чтобы эти события не повторялись. Владимир Ильич обошел вопрос о Кронштадте и вопрос о Питере и о Москве…

К нам примазался целый ряд чуждых элементов. Постановления об очистке партии принимаются только на бумаге и не проводятся в жизнь. Я хотела бы спросить ЦК: почему до сих пор по существу не проведено постановление восьмого съезда партии относительно очистки нашей партии от чуждых ей элементов?

Почему постановление сентябрьской конференции, чтобы перестали отсылать в отдаленные места наших инакомыслящих, с точки зрения ЦК, товарищей, почему на самом деле оно не проводится в жизнь? Мы знаем, что закулисно ведется определенная оценка товарищей, расценка их, кого оставить, а кого убрать подальше от тех масс, на которые они оказывают влияние…

Мещанско-социальный состав нашей трудовой России с преобладанием крестьянства, с огромным количеством чуждых элементов, вышедших из буржуазного мира и засевших в советских учреждениях, влияет сначала на советские органы, а затем косвенно и на Центральный комитет… Я опять-таки спрашиваю ЦК: что сделал он для того, чтобы создать условия, при которых возможна была бы самодеятельность масс? О самодеятельности масс говорят на каждом партийном съезде, на каждой конференции, выносятся резолюции… Но что сделал ЦК, чтобы дать возможность осуществить на местах эту самодеятельность, чтобы облегчить проведение этой самодеятельности не только широким массам, но самим партийным работникам?..

Александре Коллонтай ответил секретарь ЦК Николай Крестинский:

— Я считаю своим долгом указать на то, что нет назначенства, нет репрессий. Я утверждаю, что и прежде в практике ЦК этих репрессий почти не было, и указания Коллонтай на то, что были репрессии, являются голословным заявлением. Я ей крикнул с места: «Назовите имена» — она не назвала. Этих репрессий нет… Товарищ Коллонтай заведует крупным отделом ЦК: по нашей конституции все заведующие отделами являются членами организационного бюро с совещательным голосом; они имеют право посещать все заседания, и все решения обсуждаются совместно. А товарищ Коллонтай приходит на заседания только тогда, когда вопрос касается женотдела… Разве она может назвать хотя бы одно предложение о посылке того или другого циркуляра по этим больным вопросам, которое она внесла и которое не было бы обсуждено или было отклонено? Может быть, она свое время тратила на то, чтобы подготовить материал к выступлению на партийном съезде от «Рабочей оппозиции», но в практической работе она никаких подобных указаний не делала, и поэтому она меньше, чем кто-либо другой, имеет право выступать с подобными заявлениями…

Человеку не ведома его судьба. Пройдет не так много лет, и бывший секретарь ЦК Николай Николаевич Крестинский пройдет через все круги ада. В марте 1938 года его посадят на скамью подсудимых вместе с другими недавними руководителями партии и правительства. И, надеясь сохранить себе жизнь, они все подтвердят слова обвинителя, что «составили заговорщическую группу под названием «правотроцкистский блок», поставившую своей целью шпионаж в пользу иностранных государств, вредительство, диверсии, террор, подрыв военной мощи и расчленение СССР…». Крестинского, когда-то уверявшего Коллонтай, что «репрессий нет», расстреляют…

Сергей Павлович Медведев, председатель Всероссийского союза рабочих-металлистов, говорил о бедственном положении рабочих при власти, которая называет себя пролетарской:

— Мы предлагаем, чтобы каждый член нашей партии ежегодно не менее трех месяцев отбывал трудовую повинность на заводе, фабрике, руднике, на железной дороге, чтобы он, при-шедши оттуда, знал, как живут теперь рабочие, как эти рабочие, жившие во время царизма в ужасных условиях, спавшие на нарах, теперь не имеют даже этих нар. Тогда эти члены партии будут тоже говорить, что они сторонники «Рабочей оппозиции»…

На X съезде от имени оппозиции выступил и Иван Николаевич Перепечко, заместитель председателя Южного бюро ВЦСПС, член президиума съезда. К оппозиции присоединились видные фигуры: Алексей Семенович Киселев из Иваново-Вознесенска — член ЦК, председатель ЦК Всероссийского союза горнорабочих и председатель Малого Совета народных комиссаров, Кирилл Никитич Орлов — заместитель председателя Совета военной промышленности, Александр Федорович Толоконцев — член Центрального правления артиллерийских заводов, член ЦК профсоюза рабочих-металлистов, член президиума ВЦИКа, Михаил Иванович Челышев — член Центральной контрольной комиссии партии (состоявшей в 1921 году всего из семи человек).

Критиковал оппозицию ответственный редактор «Правды» Николай Иванович Бухарин:

— В тот момент, когда нам до чрезвычайности приходится напрягать все силы, когда приходится напрягать весь остов коммунистического аппарата, чтобы удержать всеми пальцами эту расползающуюся мелкобуржуазную ткань, в это время одна из группировок «Рабочей оппозиции» проповедует выборность в нашей армии!.. То, что мы можем себе позволить внутри нашей партии, это еще не значит, что то же самое мы можем перенести на другие организации.

Он объяснял:

— Когда мы оцениваем, скажем, кронштадтские события, разве для нас главным образом опасно то, что генерал Козловский и эсеры подняли военный мятеж в Кронштадте? Нет, товарищи, самым опасным для нас является то, что накануне перед этим в Питере были волынки на ряде заводов, что у нас среди московских рабочих собирается конференция кожевников, которая выносит эсеровскую резолюцию, собирается конференция беспартийных металлистов, которая выносит тоже эсеровскую резолюцию. В этом заключается опасность, и в этом мелкобуржуазная зараза, которая захватила в своей гангренозной форме и часть рабочего класса. В этом заключается наибольшая опасность текущего момента, а вовсе не в том, что тот или иной генерал поднял военное восстание.

Ефим Никитич Игнатов, состоявший во время революции в Московском революционном комитете, затем стал членом исполкома и президиума Моссовета, выступал от рабочей оппозиции:

— Партия должна решительно встать на сторону принципов рабочей демократии, отбросить мелочную опеку и перейти на доверие к сознательности «низов». В этом заключается выход из кризиса. Без самодеятельности коммунистических «низов» и пролетарских масс, одними циркулярами, распоряжениями и так далее мы из этого кризиса не вылезем… Партия не должна бояться, а твердо идти по пути рабочей демократии не тогда только, когда везде тишь и гладь, а когда всё волнуется кругом… А для того, чтобы наша партия сама по себе не перерождалась, благодаря тому, что она находится у власти, необходимо сделать так, чтобы все члены партии регулярно отбывали определенный срок на заводах и фабриках. Это полезно, поскольку все члены партии считаются революционерами… Далее необходимо, чтобы назначенство на партийные посты было безусловно отменено. С этим институтом уполномоченных и назначенцев нужно покончить!

Секретарь Петроградского комитета и Северо-Западного бюро ЦК Ивар Тенисович Смилга резко ему возразил:

— На протяжении всего периода после революции всяким разговорам о действительной демократии мы противопоставляли твердый военный режим, формальный демократизм и даже уклон от конституции, но всё это во имя победы, чтобы во что бы то ни стало сохранить рабоче-крестьянскую республику. И мы победили…

Ивар Смилга в Гражданскую войну был членом Реввоенсовета Республики и поддерживал Троцкого, поэтому вскоре лишился работы и партбилета. В 1929 году он заявил, что рвет с троцкизмом. Его восстановили в партии, назначили заместителем начальника мобилизационного управления ВСНХ. А после убийства Кирова в декабре 1934 года Смилгу арестовали и держали в Верхне-Уральском политизоляторе, а в феврале 1938 года расстреляли. «Твердый режим», который он когда-то защищал от Шляпникова и Коллонтай, убил и его самого…

Тринадцатого марта вечером на одиннадцатом заседании Коллонтай вновь получила слово:

— Наша «Рабочая оппозиция» твердо настаивает, что необходимо не только реорганизовать весь аппарат, но надо твердо и ясно сказать, что во все времена, а не только в момент передышки, необходима система широкого развертывания демократии, доверие к массам и обеспечение свободы мнений для товарищей не только на бумаге, но и фактически. Для этого мы вносим пункт о свободе дискуссий: надо признать за партийными течениями право устраивать дискуссии и дать возможность представителям различных течений защищать свои взгляды, то есть издавать на счет ЦК такую «вредную» брошюру, как изданная мной брошюра «Рабочая оппозиция»… Не забудьте, товарищи, что «Рабочая оппозиция» связана с широкими рабочими массами.

— И с Кронштадтом, — прозвучал голос из зала.

— Товарищи, вы знаете о том, что не было никогда случая, когда бы «Рабочая оппозиция» отказывалась от работы и не шла бы туда, куда ее посылают. На Кронштадт кто первый откликнулся, кто первый поехал туда, как не представители «Рабочей оппозиции»? Это не красный Генеральный штаб туда поехал, туда поехали представители «Рабочей силы». Вот кто первый поехал. (В зале смех.) И повторяю дальше: когда нужно, мы умеем подчиниться партии и исполнить наш долг во имя коммунизма, во имя мировой рабочей революции…

Коллонтай на съезде досталось, пожалуй, больше всех. Рабочих Шляпникова и Медведева особо трогать не решались — с учетом настроений в стране. Александра Михайловна с ее женскими идеями представлялась более удобной мишенью.

Николай Бухарин издевательски цитировал статью Коллонтай из журнала «Коммунистка» под названием «Крест материнства», опубликованную в начале 1921 года:

— Нам говорят: «Вы вели непролетарскую политику»… Это обвинение повторяли все представители «Рабочей оппозиции», но никто не привел ни одного аргумента. А вот что касается особливой «четкости» линии «Рабочей оппозиции», то я должен привести одну небольшую характеристику из статьи представительницы «Рабочей оппозиции» товарища Коллонтай, которую умиляет, что на одном из театральных представлений женщины с умилением относились к следующей религиозно-либеральной белиберде в пьеске.

Бухарин с чувством омерзения прочитал несколько фраз, в которых восхищенно говорилось о материнстве: «Мадонна-Богоматерь, символ, олицетворение высшего начала в материнстве; любви-сострадания, любви-всепрощения; любви действенной, творческой, мудрой. Мадонна — мать, скорбящая за боль людскую, за слепоту «детей земли». Величайшими страданиями, крестом материнства дошла Мадонна до той ступени всепонимания, когда познание граничит со святостью, всепрощение — с мудростью. Для нее нет того, что люди зовут «грехом». Для нее раскрыты тайны природы, а перед ними человеческие законы и нормы морали — игра детей…»

Бухарин призвал делегатов съезда разделить с ним возмущение позицией Коллонтай:

— И то, что этим умиляются наши женщины в противоположность мужчинам, это приводит в умиление Коллонтай. А для меня это — отвратительная сентиментальная католическая пошлость!

Голоса из зала:

— Правильно!

И, ясное дело, раздались аплодисменты.

— Если мы сравним, с одной стороны, брошюру Коллонтай, — продолжал Бухарин, — со всякими характеристиками насчет палочного воспитания и прочего, а с другой стороны, ее святейшее, наивное в своей святости, умиление перед образом всепрощающей Мадонны, то «четкость» классовой линии «Рабочей оппозиции» выявится достаточно ясно.

Николай Иванович, который считался самым либеральным из большевистских руководителей, не стеснялся в выражениях, когда говорил о Коллонтай. По другому поводу высказался крайне оскорбительно:

— Очевидно, у нее на почве религиозных воспоминаний отшибло совершенно те остатки памяти, которые должны были сохраниться.

Настанет время, когда и самого Николая Ивановича будут смешивать с грязью и в зале — возможно, те же партчиновники, которые ему еще недавно аплодировали, — станут кричать: «Сволочь! Предатель!»

Григорий Григоров, участник революции и Гражданской войны, оставил воспоминания, в которых идет речь о Коллонтай: «Она считалась крупнейшим оратором в международном рабочем движении, умела быстро овладевать вниманием любой аудитории, могла два-три часа говорить без бумажки… Пожалуй, главная ее черта — свободолюбие.

Что же привело к революции, к социал-демократии, к ее крайнему крылу — большевизму?.. В пролетариате Коллонтай увидела класс, который, по ее мнению, должен был выполнить историческую роль Геракла, очищающего авгиевы конюшни от всего, что накопилось в России за века крепостничества и деспотизма.

А в 20-е годы эти же убеждения и те же черты характера привели Коллонтай к рабочей оппозиции, которая боролась против абсолютизма ЦК, против вождизма и ограничений личной свободы… Думаю, что и в личной жизни, отстаивая принцип «крылатого эроса», свободной любви, она выражала протест против рутины в общественных и личных отношениях, протест против браков по расчету…

Я часто встречал ее во 2-м Доме Советов в сопровождении руководителей рабочей оппозиции Шляпникова и Медведева. Обычно Коллонтай что-то горячо доказывала, а мужчины слушали ее, почему-то опустив головы, иногда подавали реплики, на которые она бурно реагировала… Выступления А. М. Коллонтай отличались аргументированностью, глубиной анализа, логичностью и убедительностью:

— Партия требует голого подчинения, механической дисциплины, а мы должны обеспечить широкую, развернутую демократию… Если партия не хочет превратиться в секту, оторванную от народа, надо признать право различных партийных течений на свободные дискуссии, дать им возможность защищать свои взгляды через массовую печать, выпускать любые «вредные» брошюры, как, например, моя брошюра «Рабочая оппозиция»…

На партийном съезде Ленин заклеймил «Рабочую оппозицию». Владимир Ильич, вообще говоря, был человеком резким и, по-видимому, злым. По словам одного из его соратников, Ленин был суровым диктатором. Он с презрением относился ко всем своим соратникам, в том числе к тем, кого сам вознес на высокие посты и приблизил.

Владимир Ильич отверг покушение оппозиции на право партии монопольно управлять всем и вся: «Пока мы, Цека партии и вся партия, будем администрировать, то есть управлять государством, мы никогда не откажемся от ‘перетряхивания’, то есть смещения, перемещения, назначения, увольнения и пр.».

Отвечая лидерам «Рабочей оппозиции», Ленин обильно цитировал брошюру Коллонтай:

— Мы переживаем время, когда перед нами встает серьезная угроза: мелкобуржуазная контрреволюция, как я уже сказал, более опасна, чем Деникин… Вы на партийный съезд пришли с брошюрой товарища Коллонтай, с брошюрой, на которой написано «Рабочая оппозиция». Вы сделали последнюю корректуру, когда знали о кронштадтских событиях и поднимавшейся волне мелкобуржуазной контрреволюции. И в этот момент вы приходите с названием «Рабочей оппозиции»! Вы не понимаете, какую ответственность на себя берете и как нарушаете единство! Во имя чего? Мы вас допросим, сделаем вам тут экзамен… Этот экзамен должен теперь произойти, и, я думаю, он будет окончательным. Довольно, нельзя так играть партией!.. Нельзя вести такую игру в такой момент, когда сотни тысяч разложившихся боевиков разоряют, губят хозяйство, — нельзя к партии так относиться, нельзя так действовать…

Владимир Ильич доказывал, что поскольку промышленность из-за Гражданской войны остановилась, рабочие ушли в деревню и перестали быть рабочими. Пролетариат деклассирован, поэтому диктатура пролетариата заменяется диктатурой партии:

— Не надо теперь оппозиции, товарищи: не то время! Либо — тут, либо — там, с винтовкой, а не с оппозицией. Это вытекает из объективного положения, не пеняйте. Не надо теперь оппозиции, товарищи! И я думаю, что партийному съезду придется этот вывод сделать, что для оппозиции теперь конец, крышка, теперь довольно нам оппозиций! (аплодисменты). Почему товарищ Шляпников, когда он был наркомом, почему товарищ Коллонтай, когда она тоже была наркомом, не научили нас борьбе с бюрократизмом?.. У вас есть желание дискутировать, но, кроме общих заявлений, вы ничего не даете. Вместо этого вы занимаетесь чистейшей демагогией… Это — демагогия, на которой базируются анархистско-махновские и кронштадтские элементы…

Ленин установил опасную для участников «Рабочей оппозиции» связь между ними и кронштадтскими мятежниками. Изменилось его отношение к несогласным. Если раньше он старался переспорить своих оппонентов, привести такие аргументы, которые бы убедили в его правоте партийную массу, то теперь он просто заявил о вреде любой оппозиции, что было воспринято партийным аппаратом и чекистами как сигнал к действию».

«Александра Коллонтай часто бывала причиной личного и политического раздражения для партийных вождей, — писала деятельница Коминтерна Анжелика Балабанова. — Она имела мужество отпечатать брошюру для распространения среди делегатов партийного съезда.

Я никогда не видела Ленина таким разъяренным, как в тот момент, когда на съезде ему вручили одну из этих брошюр. Ленин осудил Коллонтай как злейшего врага партии и как угрозу ее единству. В своих нападках он дошел до намеков на некоторые эпизоды из личной жизни Коллонтай, которые вообще не имели никакого отношения к данному вопросу. Это была полемика такого рода, которая не делала Ленину честь… Я восхищалась Коллонтай за спокойствие и самообладание, с которыми она ответила на выпад Ленина».

Массированная атака Ленина и других руководителей партии на Шляпникова, Коллонтай и других возымела действие. При голосовании проект резолюции «Рабочей оппозиции» поддержали всего 45 делегатов.

Шестнадцатого марта на утреннем заседании съезд принял резолюцию «О единстве партии»: «Съезд предписывает немедленно распустить все без изъятия, образовавшиеся на той или иной платформе, группы и поручает всем организациям строжайше следить за недопущением каких-либо фракционных выступлений. Неисполнение этого постановления съезда должно вести за собой безусловное и немедленное исключение из партии… Съезд дает ЦК полномочие применять в случаях нарушения дисциплины или возрождения или допущения фракционности все меры партийных взысканий вплоть до исключения из партии, а по отношению к членам ЦК перевод их в кандидаты и даже, как крайнюю меру, исключение из партии…»

Фактически эта резолюция ставила крест на внутрипартийных дискуссиях, что тогда осознали немногие. Видные большевики голосовали за резолюцию, которая потом будет использована и против них. Запрет на фракции превратился в полицейскую дубинку. Пункт — об изгнании из партии членов ЦК — тогда не публиковался. Его предали гласности после XIII съезда.

Приняли и резолюцию «О синдикалистском и анархистском уклоне в нашей партии», где говорилось: «Взгляды «Рабочей оппозиции» и подобных ей элементов не только теоретически неверны, но и практически служат выражением мелкобуржуазных и анархических шатаний, практически ослабляют выдержанную руководящую линию коммунистической партии и на деле помогают классовым врагам пролетарской революции… Признать пропаганду этих идей несовместимой с принадлежностью к РКП».

Шляпников возмутился:

— Ничего более демагогического и клеветнического, чем эта резолюция, я не видел и не слышал в своей жизни, за двадцать лет пребывания в партии!

Но его личный авторитет оставался высоким. На X съезде Шляпников был избран в президиум, ему поручили доклад по профессиональным союзам. И вновь включили в состав членов ЦК партии.

После съезда многие отошли от оппозиции. Ивана Кутузова избрали в ЦК, а после съезда даже сделали кандидатом в члены оргбюро. Но ровно через год, в апреле 1922-го, его вывели из оргбюро. Кутузов работал в различных комиссиях президиума ЦИК СССР — бюджетной, наградной, по борьбе с детской преступностью. В 1937 году его поставили во главе комиссии содействия государственному кредиту и сберегательному делу. А вскоре арестовали и в августе расстреляли. Алексея Киселева избрали членом президиума ЦКК и заместителем наркома рабоче-крестьянской инспекции, что, впрочем, не помешало расстрелять его в октябре 1937-го. Александра Толоконцева избирали в ЦК, он стал одним из руководителей военной промышленности. В 1937-м его тоже уничтожили…

X съезд распустил «Рабочую оппозицию» и объявил принадлежность к ней несовместимым с членством в партии. Но Шляпников и некоторые его единомышленники решению съезда не подчинились. Они не смирились, продолжали отстаивать свои взгляды.

Нэп: надежды и разочарования

Вынужденный (от страха перед крестьянскими восстаниями и повторением Кронштадтского мятежа) отказ от продразверстки, то есть от организованного ограбления крестьянства, был первым шагом в проведении новой экономической политики. Это было освобождение от провалившихся принципов военного коммунизма и попыткой вернуться к почти нормальной экономике.

Семнадцатого мая 1921 года советское правительство приостановило национализацию мелкой и средней промышленности. 7 июля разрешило создавать частные предприятия, на которых могло быть занято не более двадцати человек. Вскоре появились частные магазины. Государственные предприятия переводились на хозяйственный расчет.

Кронштадт настолько испугал партийное руководство, что в Петрограде помимо экономических свобод на некоторое время вернули и политические. Чекистов попросили умерить пыл. Можно было почти свободно высказываться. Новая экономическая политика оказалась успешной. Восстановление страны шло быстрыми темпами. К 1926 году промышленное производство достигло довоенного уровня. Сельское хозяйство, которое сократилось почти вдвое, тоже восстановилось к 1926 году.

Нэп был с энтузиазмом поддержан партийной молодежью, но отвергнут старыми коммунистами. Возвращение денег, частный бизнес казались им отказом от революционных идеалов. Они выходили из партии, разваливались целые партийные организации. Для участников «Рабочей оппозиции» нэп был предательством интересов рабочего класса, потому что возвращал частную собственность и наемный труд.

Двадцать девятого июля 1921 года Шляпников выступил на партийной конференции Бауманского района Москвы, говорил о тяжелом положении рабочего класса. Он считал, что «неправильно использовались экспроприированные блага». Бауманцам доклад Александра Гавриловича понравился. Они с ним согласились и записали в резолюции: «Мы за всё время существования Советской власти не сумели использовать экспроприированных благ буржуазии для улучшения положения рабочего класса».

«Рабочая оппозиция» руководством партии воспринималась как серьезная опасность. О выступлениях Шляпникова докладывали членам политбюро. Ленина его речи выводили из себя. 9 августа 1921 года на объединенном пленуме Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии Ленин потребовал осудить нарушение Шляпниковым партийной дисциплины. Возмущался: как он смеет критиковать линию ЦК, одобренную съездом? Поставили вопрос об исключении Александра Гавриловича из состава высшего партийного руководства. По уставу нужно было собрать две трети голосов. Не собрали.

Двадцать первого февраля 1922 года в Москве состоялся первый расширенный пленум Исполкома Коминтерна, в котором участвовало 150 делегатов из тридцати шести стран.

Двадцать два советских коммуниста, в основном бывшие члены «Рабочей оппозиции», 26 февраля обратились к участникам пленума с письмом. Они просили мировое коммунистическое движение высказать свое мнение относительно их спора с политбюро.

Участники оппозиции критиковали внутренний режим в партии, писали о необходимости остановить влияние буржуазной стихии (нэп) и прекратить репрессии против инакомыслящих в партии:

«Наши руководящие центры ведут непримиримую, разлагающую борьбу против всех, особенно пролетариев, позволяющих себе иметь свое суждение, и за высказывание его в партийной среде применяют всяческие репрессивные меры…

Объединенные силы партийной и профессиональной бюрократии, пользуясь своим положением и властью, игнорируют решения наших съездов о проведении в жизнь начал рабочей демократии…

Опека и давление бюрократии доходят до того, что членам партии предписывается под угрозой исключения и других репрессивных мер избирать не тех, кого хотят сами коммунисты, а тех, кого хотят интригующие верхушки. Такие меры приводят к карьеризму, интриганству и лакейству…»

Из подписавших письмо у Коллонтай был самый большой партийный стаж — с 1898 года. Шляпников присоединился к социал-демократам тремя годами позже.

Двадцать седьмого февраля политбюро, получив копию «заявления 22-х», решило представить Коминтерну «документы десятого съезда партии, свидетельствующие о том, что партийный съезд еще в прошлом году осудил взгляды и фракционную деятельность тех товарищей, часть которых подписала ныне заявление».

Однако в те времена политбюро не оспаривало «права отдельных товарищей обращаться к Коминтерну как к высшей инстанции».

«Заявление 22-х» было опубликовано в «Правде» 7 марта вместе с решением пленума Исполкома Коминтерна, который не признал жалобу двадцати двух правильной и призвал оппозицию к дисциплинированной работе в рядах партии.

Исполком образовал комиссию. Итоги работы комиссии изложил Карл Крейбих, один из создателей компартии Чехословакии и член президиума Исполкома Коминтерна: нанести ущерб сплоченности российской компартии — значит изменить революции.

Коминтерн не шел против руководства российской компартии. Формально все партии равны, но, в реальности, что есть мировое коммунистическое движение без РКП, находящейся у власти в огромной стране и предоставляющей колоссальную помощь братским движениям? «Правда» призвала оппозиционеров «положить конец игре» и подчиниться решениям партии.

Подруга Коллонтай Зоя Леонидовна Шадурская, работавшая в аппарате Коминтерна, тоже поддержала «заявление 22-х». Но в последний момент испугалась. Однако ее фамилия в общем списке осталась. И это стало предметом разбирательства. 8 марта, после разгромной публикации в «Правде», она обратилась в политбюро, заявив, что не ставила своей подписи, и напомнила о своих заслугах перед партией: «Я привлекалась по делу большевиков в семнадцатом году и нас совместно с Радеком, Ганецким, Коллонтай, Зиновьевым и др. клеймили «немецкими шпионами».

Центральная контрольная комиссия занялась подписавшими заявление, обвинила их в попытке расколоть партию. Каждому припомнили все их грехи. Александре Коллонтай поставили в вину, что она в анкетах указывает 1898 год как время вступления в партию большевиков, а на самом деле она долгое время поддерживала меньшевиков…

Спор продолжился на следующем партийном форуме. XI съезд партии собрался 27 марта 1922 года. Для Ленина он станет последним. Вождь выступил на открытии съезда:

— Мы в первый раз собираемся на съезде при таких условиях, когда вражеских войск, поддерживаемых капиталистами и империалистами всего мира, на территории Советской Республики нет… Три с половиной года неслыханно-тяжелой борьбы, но отсутствие вражеских армий на нашей территории — это мы завоевали! Конечно, мы далеко еще не завоевали этим всего и ни в каком случае не завоевали этим того, что мы завоевать должны, — действительного освобождения от нашествий и вмешательств империалистов. Наоборот, их военные действия против нас приняли форму менее военную, но в некоторых отношениях более тяжелую и более опасную для нас…

В редакционную комиссию съезда из трех человек избрали и Александру Коллонтай, она всё равно оставалась известным в партии человеком.

На съезде Коллонтай говорила об уходе из партии передовых рабочих:

— Партия оторвалась от рабочих, не выражает их интересы, из партии уходят «красные кровяные шарики», партия становится вялой, малоактивной, безынициативной, «лимфатической»…

Кандидат в члены ЦК партии, секретарь Петроградского и Северо-Западного бюро ЦК Иван Никитович Смирнов предупреждал Ленина накануне съезда, в марте 1922 года: «Под напором рабочей оппозиции (от тяжкого материального положения эта оппозиция) наша партия действительно может дать трещину».

Видя, что некоторые «упорствуют», съезд вернулся к обсуждению «Рабочей оппозиции». Решено было раз и навсегда покончить с мятежниками. Образовали комиссию, в которую вошли Дзержинский, Сталин, Зиновьев, Киров, Ярославский и другие видные партчиновники. Комиссия заявила, что партия «имеет дело не со случайно составленной группировкой, а с фракционной организацией». И предложила исключить из партии Коллонтай, Шляпникова, Медведева, Кузнецова и Митина…

Судьба их решалась на закрытом заседании съезда.

— Когда собираются близкие товарищи, то и то говорят между собой с опаской, — говорила об атмосфере в партии Коллонтай. — Я нахожу, что страшного не было бы, если бы была большая возможность обмена мнениями… Необходимо оздоровить режим партии. Это главное и основное для того, чтобы исчезла маленькая группировка небольших верхов, которая по существу всё решает…

Шляпников заверил делегатов:

— Не было подпольной организации. Если бы мы хотели, то могли бы организовать, так как все — с подпольным стажем работы.

Голосовали несколько раз. В конце концов ограничились тем, что предупредили Шляпникова, Коллонтай и Медведева: если они продолжат антипартийную фракционную деятельность, то будут исключены из партии. Двоих исключили сразу. Николая Владимировича Кузнецова — как «чуждый пролетариату элемент», и Флора Анисимовича Митина из Донбасса — как «злостного дезорганизатора».

XI съезд по существу покончил с «Рабочей оппозицией» как организованной силой, потому что симпатизирующие ей коммунисты должны были или отказаться от своих взглядов, или порвать с партией.

Коллонтай обиделась на резкие слова Ленина и съездовскую резолюцию. Широким жестом попросила освободить ее от работы в ЦК, интерес к которой утратила. Александре Михайловне любезно предоставили отпуск для литературной работы. На самом деле она отправилась к мужу.

Павел Ефимович Дыбенко к тому времени завершил (не без труда) учебный курс в Военной академии РККА, сдал экзамены экстерном и получил повышение — был назначен командиром и комиссаром 6-го стрелкового корпуса (как старый большевик он не нуждался в комиссаре, ему доверили самому руководить политической работой среди бойцов и командиров). Корпус дислоцировался в Одессе.

Выстрел в саду

Александра Коллонтай вспоминала: «Я проводила отпуск у мужа в Одессе. Жили мы на Большой Фонтанке, на нарядной вилле какого-то бежавшего с белыми богача. Ночь, томительно-жаркая южная ночь. Удушливо-сладко пахнут розы нашего сада. Лучи луны золотом играют в темных волнах Черного моря и алмазами рассыпаются в брызгах морской пены».

Дыбенко зажил на широкую ногу, занял особняк в пригороде Одессы, обставил его реквизированной мебелью и коврами, устраивал гулянки с боевыми товарищами. Нисколько не сомневался, что заслужил такую жизнь. А вот его отношения с Коллонтай ухудшились. Переехав к мужу в Одессу, она обнаружила неприятные перемены.

Павел Ефимович просто не знал, что такое супружеская верность. Ставший известным всему городу роман Дыбенко с одной из его пассий, Валентиной Александровной Стефеловской, превратился в повод для выяснения отношений с женой, что едва не закончилось трагически: «Павла вызвали в штаб. Павел поехал верхом без вестового, обещав скоро вернуться. Шел час за часом. Я не могла читать, я не любовалась морским прибоем, я не дышала красотой южной ночи. Я ждала Павла. Мы договорились вечером покататься на лодке. Я хотела «поговорить»… Слова этого я ему не сказала. Как и все мужья, он этого слова не любит. Но про себя решила: в лодке поговорим…

Часы в столовой громко пробили девять. Я слышала их бой, сидя в саду. Потом десять, одиннадцать, двенадцать… А Павла все нет. Адъютант, уходя, сказал, что совещания в штабе нет. Где же Павел? Опять кутит с «бывшими»? А потом попадет в историю, и я же должна избавлять его от партийных неприятностей.

Часы бьют час или половину второго. Нет, я больше не в силах выносить эту муку. Что меня удерживает в Одессе? К черту не использованный отпуск! В среду идет прямой вагон на Москву. Я уеду. Уеду от Павла совсем, навсегда. Мы — больше не товарищи.

Часы бьют, два звонких удара. И за ними вслед гулко стук копыт во дворе. Павел спешит ко мне, походка твердая. Нет, он не пьян…

До этой минуты вся картина той жуткой ночи четка, как на пластинке. Четко в памяти и бой часов, и цвет моря, и аромат роз, и мои собственные мысли. Но с того момента, как Павел быстрым шагом приближается ко мне, — всё расплывается, как во сне.

Мучительно-повторное объяснение между мной и мужем происходило в саду. Мое последнее и решительное слово сказано:

— Между нами все кончено. В среду я уеду в Москву. Совсем. Ты можешь делать, что хочешь, — мне всё равно.

Ухожу от него, от мужа, навсегда.

Ответил ли на это Павел? Я не поняла. Он быстро, по-военному, повернулся ко мне спиной и поспешил к дому. У меня мелькнуло опасение: зачем он так спешит? Но я медлила. Зачем, зачем я тогда не бросилась за ним? Четко прозвучал выстрел в ночной тишине удушливой ночи. Я интуитивно поняла, что означает этот звук, и охваченная ужасом, кинулась к дому…»

Самоуверенный Дыбенко не ожидал, что Коллонтай найдет в себе силы расстаться с ним. Но и она предположить не могла, что Павел Ефимович выстрелит в себя.

«Павел лежал на каменном полу террасы, с револьвером в руке, по френчу текла струйка крови. Павел остался жив. Орден Красного Знамени отклонил пулю, и она прошла мимо сердца».

Некоторые современники уверяли, что сама Коллонтай из ревности стреляла в Дыбенко. Но нет никаких оснований ее подозревать. Она никогда не теряла присутствия духа. Да и стрелять в неверного мужа, то есть выдать свою слабость, было бы ниже ее достоинства.

«Начались жуткие темные дни борьбы за его жизнь и тревог из-за его непартийного поступка. Я ездила для доклада и объяснений в парткомитет… Только позднее я узнала, что в тот вечер «красивая девушка» поставила ему ультиматум: «либо она, либо я». Бедный Павел! Рана оказалась менее опасной, чем вначале опасались. Павел стал быстро поправляться. Но ко мне он был нетерпим и раздражителен».

Павел Ефимович долго лечился. Руководство страны и командование армии сделали вид, будто ничего не произошло. Его перевели в Бобруйск командовать 5-м стрелковым корпусом. В 1923 году они с Валентиной Стефеловской поженились. Жизнь казалась молодому еще комкору бесконечным праздником.

Александра Михайловна укоряла Дыбенко в письме: «Твой организм уже поддался разъедающему яду алкоголя. Стоит тебе выпить пустяк, и ты теряешь умственное равновесие. Ты стал весь желтый, глаза ненормальные».

Коллонтай уже исполнилось 50 лет. В ту эпоху для женщины полувековой юбилей считался солидным возрастом. Измена Павла, ради которого она пожертвовала всем, была первым звоночком. Больше мужчины не станут из-за нее стреляться. Но она не собиралась ставить на себе крест. Поняла — она должна пересмотреть свою жизнь: «Голова моя гордо поднята, и нет в моих глазах просящего взгляда женщины, которая цепляется за уходящее чувство мужчины… Хочу разработать тему об отрыве любви от биологии, от сексуальности, о перевоспитании чувств и эмоций».

Понимая, что ей нужно вырваться из этой жизни, Коллонтай нашла в себе силы изменить всё! Рухнул брак, не удалась политическая карьера. Она решила не цепляться за прошлое, а начать всё заново на другом поприще.

Обратилась за помощью к Сталину. Она сознавала: в большую политику ей хода нет. Ленин на ее просьбы не откликнется — она дважды вставала к нему в оппозицию. Зиновьев ее не любит, а Троцкого не любит она сама. А только что ставший генеральным секретарем Сталин охотно обзаводился сторонниками.

Александра Михайловна пометила в дневнике: «Я написала Сталину всё, как было. Про наше моральное расхождение с Павлом, про личное горе и решение порвать с Дыбенко…»

Из Одессы отправила Сталину личное письмо. Откровенно поведала ему, что не может больше оставаться в Международном женском секретариате после весенней конференции Коминтерна и после XI съезда партии. Работа в близком сотрудничестве с председателем Исполкома Коминтерна Григорием Евсеевичем Зиновьевым для нее невозможна.

Александра Коллонтай просила генерального секретаря ЦК партии определить ее куда-нибудь подальше на новую работу. Может быть, на Дальний Восток, где Гражданская война затянулась и еще шла борьба за советскую власть. Или рядовым работником в одно из заграничных представительств, скажем, корреспондентом РОСТА (Российского телеграфного агентства, предшественника ТАСС)…

Сталин благожелательно отнесся к просьбе Коллонтай. Ответ пришел по телеграфу: «Мы вас назначаем на ответственный пост за границу. Немедленно возвращайтесь в Москву. Сталин».

Описывая это событие в воспоминаниях, Александра Михайловна добавила: «Этого счастливого, светлого дня, этого подарка в моей жизни я никогда не забуду». Правя рукопись, к слову «подарка» приписала: «огромного».

«Немного грустно мне сознавать, что я уже никогда не вернусь на свою любимую работу среди женских масс, работниц и других категорий трудящихся женщин, что на моем новом поприще порвутся дорогие мне связи с тысячами советских гражданок, которые встречали меня теплыми возгласами энтузиазма: «Вот она, наша Коллонтай!» Я перестану быть «наша Коллонтай!».

Но она мужественно преодолела хандру и в приподнятом настроении явилась к генеральному секретарю. Сталин сказал, что Петра Войкова отправляют полпредом в Канаду, а ее советником к нему:

— Подойдите к Чичерину в Наркоминдел, там уже сносятся с Лондоном по поводу вашего назначения в Канаду. В Наркоминделе вам всё скажут.

Канада была частью Британской империи, поэтому согласиться с кандидатурой посла просили Лондон, а не Оттаву.

Петр Лазаревич Войков, с которым Коллонтай предстояло работать, в юном возрасте присоединился к социал-демократам, в 1907 году участвовал в попытке убить ялтинского градоначальника генерала Ивана Антоновича Думбадзе, ненавидимого за самодурство и черносотенные взгляды. В коляску Думбадзе бросили бомбу. Но генерал был лишь контужен и полностью оглох. Войков уехал за границу, в Женеве окончил физико-математический факультет местного университета и там же познакомился с Лениным. После революции работал на Урале. Вошел в историю как участник расстрела царской семьи в Екатеринбурге в июле 1918 года. После Гражданской войны работал в Наркомате внешней торговли.

В августе 1922 года Войкова хотели отправить полномочным представителем в Канаду. Но он не получил агреман. Такова дипломатическая практика: соответствующую страну конфиденциально запрашивают, не будет ли она против, если этого дипломата назначат послом. И лишь когда поступает агреман, подписывается указ о назначении. Выдача агремана — дело интимное, государство имеет право отказать, не объясняя причин. В советские времена такое случалось — по политическим соображениям.

Соответственно, не поехала в Канаду и Коллонтай.

Александра Михайловна отправилась в «Метрополь», где с апреля 1918 года располагался немногочисленный пока аппарат Наркомата иностранных дел. Георгий Васильевич Чичерин жил рядом со своим кабинетом, считая, что нарком всегда должен оставаться на боевом посту, требовал, чтобы его будили, если надо прочитать поступившую ночью телеграмму или отправить шифровку полпреду. Дежурные секретари и шифровальная часть наркомата работали круглосуточно.

Поздно ночью Чичерин диктовал записки в ЦК и Совнарком, указания членам коллегии наркомата и полпредам, писал проекты дипломатических нот и статьи. К утру всё это перепечатывалось и раскладывалось на столе наркома, чтобы он мог подписать их и отправить. Он очень мало спал. Иностранных послов мог пригласить к себе поздно ночью, а то и под утро.

«Передо мной стоял человек, закутанный шарфом, среднего роста, с маленькими пронзительными карими глазами, бородкой и усами, и смотрел на меня поверх очков. Тонким голосом он сказал, указывая на кресло: «Садитесь». Таким представал нарком перед посетителями.

Георгий Васильевич, увидев Коллонтай, был крайне недоволен вмешательством партии в кадровые дела его наркомата. Они были хорошо знакомы по эмиграции. Чичерин знал Александру Михайловну как пламенного агитатора. Но ему нужны были не революционеры, а дипломаты, которые сумеют ладить с иностранцами! И нарком не счел нужным скрыть свое раздражение:

— Как это ЦК затевает такое щекотливое дело, не поговорив предварительно с Наркоминделом? Нашумевшая по всему свету большевистская агитаторша и вдруг — советник советского полпредства! Это неудобно! И особенно некорректно навязывать именно вас Англии. Вы для Британской империи особенно одиозная фигура. Не понимаю, — добавил Чичерин раздраженным тоном, — зачем нам провоцировать отказ в агремане, когда отношения с Лондоном и без того натянуты?

Коллонтай ушла от наркома ни с чем. Казалось, дипломатическая карьера рухнула, не начавшись.

Дельный совет ей дал Леонид Борисович Красин, остроумный и талантливый человек.

В годы первой русской революции инженер Красин руководил боевой технической группой при ЦК партии большевиков. Мечтал создать «бомбу величиной с грецкий орех».

Он пользовался немалым уважением в ЦК, потому что в свое время сыграл важнейшую роль в финансировании партии большевиков. Это он, в частности, убедил миллионера Савву Морозова и мебельного фабриканта Николая Шмидта передать большевикам огромные по тем временам средства. Борьба за эти деньги оказалась долгой и аморальной, с использованием фиктивных браков, но увенчалась успехом.

Леонид Красин занимался и нелегальной закупкой оружия для большевистских боевых отрядов. Царская полиция его арестовала. Он сидел в Таганской тюрьме, где сумел выучить немецкий язык, прочитал в оригинале всего Шиллера и Гете. После ссылки он отошел от революционных дел, окончил Харьковский технологический институт, четыре года строил в Баку электростанции, а потом уехал в Германию, где успешно работал по инженерной части в фирме Сименса и Шуккерта в Берлине. Немцы его высоко ценили.

Красин был одним из немногих большевиков, которые понимали, что такое современная экономика и торговля. Поэтому Ленин привлек Красина к государственной работе — Леонид Борисович некоторое время возглавлял Чрезвычайную комиссию по снабжению Красной армии и Наркомат путей сообщения, в 1918 году стал наркомом внешней торговли.

Красин симпатизировал Коллонтай. Он по-дружески сказал ей, что не стоит отчаиваться: если откажет Англия, надо попробовать в Норвегию. Александра Михайловна опять пошла в ЦК. Только генсек мог заставить наркома по иностранным делам все-таки согласиться с ее кандидатурой.

Сталин принял ее. Спросил сочувственно:

— Что же мы с вами будем делать? Не хотят вас. Есть ли страны, где вы меньше нашумели?

Коллонтай назвала Норвегию.

Сталин сделал пометку на листе бумаги, лежавшем перед ним:

— Попытаемся и там.

Идея оказалась разумной. Агреман пришел быстро. 1 октября 1921 года норвежский стортинг ратифицировал торговый договор с Москвой, в тот же день его утвердил король Хо-кон VII, это означало признание Советской России де-факто. Советское представительство, получившее задание добиться признания де-юре, именовалось в Норвегии торговой делегацией.

Перед отъездом Коллонтай еще раз побывала у Сталина. Генсек ее инструктировал:

— Говорят, у вас много личных друзей в Норвегии, сумейте использовать их. Пусть ваши друзья вам в этом помогут. Члены Рабочей партии? Пускай и они на нас поработают. Но в дела компартии не вмешивайтесь. Это особый участок, он вас как представителя государства не касается.

Политбюро финансировало среди прочих компартий и норвежскую. Это держалось в особой тайне. Сейчас мы знаем, что в конце 1924 года норвежским единомышленникам выделили 50 тысяч рублей золотом. Точно так же финансировали через Исполком Коминтерна и коммунистов Швеции, куда через несколько лет переведут Коллонтай.

В конце 1921 года НКИД переехал в шестиэтажный дом бывшего страхового общества «Россия» на пересечении Кузнецкого Моста и Лубянки, ныне — площадь Воровского. Отдельный подъезд был выделен для наркома и его заместителей. В подвале оборудовали столовую, завели собственные ателье, парикмахерскую и прачечную. Здесь дипломаты проработали три десятилетия, до 1952 года, когда Министерству иностранных дел передали высотную новостройку на Смоленской площади.

Победа в Гражданской войне показала, что советское правительство твердо контролирует всю территорию России. Противники большевиков бежали и превратились в эмигрантов. При всей симпатии к ним западные правительства больше не могли игнорировать реальность — Россия слишком большая страна, чтобы вовсе не поддерживать с ней отношения.

В марте 1921 года Англия признала Советскую Россию де-факто. Примеру Англии последовали некоторые другие европейские страны. Но это были лишь первые ласточки. Основная же часть мирового сообщества по-прежнему не желала иметь дело с коммунистическим правительством, поэтому советская дипломатия искала друзей в самых глухих уголках земли.

Советской дипломатией руководил родовитый дворянин Георгий Васильевич Чичерин. Он стал вторым после Троцкого наркомом иностранных дел и первым профессионалом на этом посту. В Первую мировую он разочаровался в либеральных меньшевиках и примкнул к более радикальным большевикам. Идеалист, глубоко преданный делу, он был трагической фигурой, не приспособленной для советской жизни. Зато он отлично подходил для дипломатии высокого уровня. Он ничем не уступал своим западным коллегам. На европейской конференции в Генуе советский нарком изумил всех тем, что легко разговаривал на разных языках, и готовностью запросто беседовать с журналистами. Это было золотое время советской дипломатии, когда она жаждала гласности, а не боялась ее.

В 1920-е годы внешнюю политику Москвы определяла неуверенность в собственных силах. Боязнь, что новая война может привести к свержению режима (царизм пал в результате Первой мировой войны), подталкивала руководство страны к нормализации отношений с соседями.

— Сама действительность, — говорил нарком Чичерин на заседании ВЦИКа 17 июня 1920 года, — привела нас и другие государства к необходимости создания длительных отношений между рабоче-крестьянским правительством и капиталистическими правительствами.

Георгий Васильевич продолжал свято верить в скорую мировую революцию, он готовил учредительный конгресс Коминтерна, по просьбе Ленина написал обращенную к немецким рабочим брошюру с призывом установить диктатуру пролетариата по образцу российской (см.: Новая и новейшая история. 2011. № 5).

Выступая в Генуе 10 апреля 1922 года, Чичерин говорил о возможности сосуществования и экономического сотрудничества государств с различным общественным строем. Слова Чичерина следовало понимать так, что Советская Россия отказывается от экспорта революции и намерена устанавливать нормальные отношения со всем миром. Бывший Государственный секретарь США Генри Киссинджер, автор классического труда об истории международных отношений, считает, что эта речь знаменовала возвращение России к традиционной дипломатии. Советский Союз пошел на прагматический компромисс между надеждой на мировую революцию и потребностями реальной политики.

Впрочем, надежда натравить одну капиталистическую страну на другую и таким образом что-то для себя выиграть не покидала советское руководство.

На X съезде партии Сталин высокомерно отчитал Чичерина за недооценку противоречий между различными капиталистическими странами:

— Смысл существования Наркоминдела в том и состоит, чтобы все эти противоречия учесть, на них базироваться, лавировать в рамках их противоречий. Поразительнейшим образом товарищ Чичерин недооценил этого момента… И переоценил момент объединения империалистических верхов и недооценил те противоречия, которые внутри этого треста имеются. А между тем на них базируется деятельность Народного комиссариата иностранных дел…

Переход в дипломатическое ведомство полностью изменил жизнь Александры Михайловны. Теперь ей предстояло отчитываться перед новым начальством — в наркомате. И ладить с «соседями». Так дипломаты именовали чекистов, потому что здание Наркомата иностранных дел на Кузнецком Мосту находилось рядом с ведомством госбезопасности на Лубянке. Отношения соседей складывались трудно.

Еще 3 июня 1919 года Совнарком принял постановление: «Вменить народному комиссариату по иностранным делам в обязанность при выдаче заграничных паспортов лицам, отправляющимся за границу по поручению советских учреждений, требовать представления постановлений соответственных коллегий и ручательства этих коллегий за добропорядочность командируемых лиц и лояльность их по отношению к Советской власти».

Лояльность уезжающего устанавливали чекисты. Назначение того или иного сотрудника за границу решалось на совещании в ОГПУ, которое устраивалось раз в неделю. Председательствовал начальник иностранного отдела или один из его помощников. Присутствовали представитель ЦК, он же заведующий бюро заграничных ячеек при ЦК, и представитель учреждения, которое командирует сотрудника. Решающее слово принадлежало представителю ОГПУ…

Заблаговременно заполненная и присланная в иностранный отдел ОГПУ анкета кандидата на выезд изучалась в аппарате госбезопасности. О нем наводили справки в архивах и в картотеке. Если его фамилия фигурировала в каком-нибудь донесении агента госбезопасности — без конкретных обвинений, без доказательств сомнительности его поведения, ему отказывали в поездке и Наркоминделу предлагали представить иную кандидатуру. Старались за границу никого без особой нужды не выпускать. Но поездка Александры Михайловны Коллонтай была санкционирована Сталиным.

По дороге к месту назначения она записала в дневнике: «Ну вот, я и на территории капиталистической Финляндии с ее духом белогвардейщины. За стеной полпредства враждебный нам мир…

Первое, что я сделала, — это купила себе две пары туфелек, такие легкие, красивые и по ноге. А свои на веревочной подошве хотела выбросить, но машинистка полпредства взяла их у меня:

— Это надо отдать в музей революции, это же реликвия. Вот в такой обуви вы агитировали на многотысячных собраниях и увлекали нас, женщин, на путь революции и большевизма».

Из советского полпредства в Финляндии Коллонтай отправила в Москву свою первую шифротелеграмму. Ей не сразу это разрешили.

— Вы не удивляйтесь нашим строгостям, — объяснил сотрудник полпредства. — Шифровалка — святая святых всех наших полпредств за границей. Должна быть сугубая осторожность, враги работают повсюду.

Когда-то молодая революционерка Коллонтай, направлявшаяся на пароходе в Америку, чтобы агитировать американцев за социализм, гневно писала: «Ненавижу этих сытых, праздных, самовлюбленных пассажиров первого класса! Таких чужих по духу! Ненавижу эту бестолковую, праздную жизнь, убивание времени на еду, пустую болтовню, какие-то маскарады, концерты».

Прошли годы, и Александра Михайловна — после скудной советской жизни — откровенно наслаждалась комфортом на шведском пароходе «Биргер Ярл»: «Завтрак был чудесный. Длинный, во всю столовую каюту стол, уставленный закусками. Целые пирамиды аппетитного финского масла с соленой слезой, рядом пирамиды разных сортов шведского хлеба, селедки со всякими приправами, блюда горячего отварного картофеля, покрытого салфеткой, чтобы не остыл, копченая оленина, соленая ярко-красная лососина, окорок копченый и окорок отварной с горошком, тонкие ломтики холодного ростбифа, а рядом сковорода с горячими круглыми биточками, креветки, таких крупных нет и в Нормандии, блюда с холодными рябчиками, паштеты из дичи, целая шеренга сыров на всякие вкусы, к ним галеты и на стеклянной подставке шарики замороженного сливочного масла.

И за все эти яства единая цена за завтрак, ешь, сколько хочешь. Если блюда на столе опустеют, их пополняют. Таков обычай в Швеции. Я набрала себе тарелку по вкусу и, сев за отдельный столик, заказала полбутылки легкого финского пива».

Норвежский пограничник, увидев ее, спросил:

— Вы мадам Коллонтай? Добро пожаловать к нам.

Она вовремя покинула Москву, где происходили большие перемены.

Полпреда вызывают на допрос

В 1922 году страшный голод охватил треть территории Советской России. Нэп уже начался, но надо было дотянуть до нового урожая. Самый страшный голод разразился в двенадцати губерниях Поволжья и Приуралья, откуда продотряды год за годом выкачивали хлеб, не оставляя зерна, необходимого для новых посевов и для корма скота. Владимир Короленко, избранный председателем Всероссийского комитета помощи голодающим, писал Максиму Горькому: «У нас голод не стихийный, а искусственный». Тогда умерло несколько миллионов человек…

В 1921–1922 годах из партии вышли три четверти вступивших в нее крестьян. Партийный аппарат в деревне почти перестал существовать. Зато больше чем в полтора раза увеличили чекистский аппарат. В сентябре 1921 года в местных структурах госбезопасности сформировали экономические отделы для «борьбы с капиталом и его представителями».

Восьмого июня 1922 года политбюро одобрило предложение ведомства госбезопасности осуществить фильтрацию студентов. Имелось в виду ограничить прием в вузы непролетарской и политически неблагонадежной молодежи, свести к минимуму собрания студентов и преподавателей. 23 ноября все чекистские подразделения, которые вели работу в высших учебных заведениях, получили приказ завести на каждого политически активного профессора и студента дело-формуляр и накапливать в нем информацию, поступающую от осведомителей.

ЦК оправился от растерянности, вернул себе уверенность и поставил перед чекистами задачу окончательно ликвидировать политическую оппозицию. В 1923 году Феликс Эдмундович Дзержинский предложил вменить в обязанность всем членам партии сообщать органам госбезопасности о любых фракционных выступлениях. Это было воспринято с энтузиазмом. Недостатка в доносах не было. А наказание за инакомыслие становилось всё более суровым.

Один социал-демократ, слушатель эмигрантской партийной школы в небольшом французском городе Лонжюмо, вспоминал, что молодой тогда Ленин предсказывал: в революции меньшевики не будут союзниками, они могут только мешать. После занятий он сказал Ленину:

— Уж очень вы, Владимир Ильич, свирепо относитесь к меньшевикам.

Всё-таки и большевики, и меньшевики принадлежали к одной и той же партии — социал-демократической, разделяли базовые ценности и идеи. До 1917 года революционеры легко переходили из одного крыла в другое. Разногласия касались тактики и методов. Меньшевики, скажем, были противниками терактов и ограблений банков, как тогда говорили, — эксов, которыми занимались большевики.

Ленин, усевшись на велосипед, посоветовал:

— Если схватили меньшевика за горло, так душите.

— А дальше что?

— Прислушайтесь: если дышит, душите, пока не перестанет дышать.

И укатил на велосипеде.

На XI съезде партии избранный членом политбюро председатель профсоюзов Михаил Павлович Томский ернически сказал:

— Большевиков за границей упрекают, что мы установили однопартийный режим. Это неверно. У нас много партий. Но в отличие от заграницы у нас одна партия у власти, остальные в тюрьме.

Тогда еще Томский принадлежал к вождям партии и не думал, что высокое положение не вечно. В апреле 1927 года на пленуме ЦК Михаил Павлович с удовольствием вспоминал:

— Как с Троцким боролись? Троцкого оставляли в руководстве, а троцкинят снимали везде и всюду.

В какой-то момент Троцкий сказал Томскому:

— Помяните мое слово, вы на очереди.

Лев Давидович оказался прав. Разделавшись с мнимыми «троцкистами», Сталин занялся «правым уклоном», который сам же и придумал. В реальности это было устранение конкурентов и соперников, а потом уже и тех, кто имел собственное мнение и не считал нужным его скрывать. Томского вывели из политбюро, убрали с поста председателя ВЦСПС. Он был причислен к «правой оппозиции» вместе с бывшим главой правительства Алексеем Ивановичем Рыковым и партийным идеологом Николаем Ивановичем Бухариным. Рыков и Бухарин были расстреляны, а Томский в августе 1936-го покончил с собой, чтобы избежать ареста и расправы…

Александра Михайловна Коллонтай одна из первых осознала, как меняется политическая атмосфера. То, что еще недавно считалось товарищеской дискуссией, спором единомышленников о методах, теперь воспринималось как антипартийная и антигосударственная деятельность. И столь же легко, как с Павлом Дыбенко, Александра Коллонтай рассталась и со своими недавними соратниками по борьбе за общие идеалы…

Ее интимный друг Александр Гаврилович Шляпников, лидер распущенной X съездом «Рабочей оппозиции», никак не желал понять, что наступили новые и жестокие времена. Человек прямой и простодушный, он сожалел об утрате пролетарской чистоты.

Весной 1923 года его радикально настроенные единомышленники, которых партийные кары не напугали, образовали «Рабочую группу РКП» и Временное организационное центральное бюро. Участники группы требовали соблюдать принципы рабочей демократии, избавить партию от непосредственного управления хозяйством и устранить оторвавшуюся от народа партийную верхушку. Они выдвинули лозунг «Освобождение рабочих должно быть делом рук самих рабочих».

Аббревиатуру «нэп» оппозиционеры расшифровывали как «новую эксплуатацию пролетариата». Хотя в реальности нэп позволил восстановить промышленность и дал людям работу. И у крестьянина появилась материальная заинтересованность в напряженном труде. Конечно, частное владение землей запрещалось, но можно было брать ее в аренду. Разрешили нанимать работников себе в помощь, и это позволило быстро поднять эффективность сельского хозяйства. Историки обращают внимание на то, как много в деревне появилось середняков, сегодня их назвали бы средним классом — опорой общества. В 1924 году более 60 процентов хозяйств считались середняцкими (см.: Россия нэповская. М., 2002).

В июне 1924 года Григорий Зиновьев провозгласил лозунг «Лицом к деревне!». Это означало перемену в отношении к крестьянину, которого прежде грабили и гнобили. В середине апреля 1925 года Николай Бухарин призвал: «Обогащайтесь!» Но экономическое развитие деревни рассматривалось партийным аппаратом как фактор, ведущий к буржуазной реставрации. Предприимчивость фактически приравнивалась к преступлению. Нэп в определенном смысле погубил идеологию. Коммунисты не выдержали искушения и спешили обогатиться сами.

В манифесте «Рабочей группы РКП» с гневом и возмущением говорилось о «перерождении» правящей верхушки: «Члены правления какого-нибудь треста получают ставку в 200 рублей золотом, имея при этом бесплатную машину, дешевую хорошую квартиру, имея тысячи возможностей приобрести предметы потребления дешевле рабочего, а рабочий (тоже коммунист) получает сверх госснабжения 4–5 рублей в месяц, да и из этого же платит за квартиру и свет. Разница получается значительная».

Вообще говоря, примерно о том же 28 марта 1923 года Дзержинский писал своему заместителю в чекистском ведомстве Генриху Григорьевичу Ягоде: «На почве товарного голода НЭП, особенно в Москве, принял характер ничем не прикрытой, для всех бросающейся в глаза спекуляции, обогащения и наглости. Этот дух спекуляции уже перебросился и в государственные, и в кооперативные учреждения и втягивает в себя всё большее количество лиц вплоть до коммунистов. Этому надо положить конец».

Разница состояла в том, что правящая группа считала справедливыми привилегии для начальства и возмущалась теми, кто берет не по чину. Оппозицию же в принципе возмущала воцарившаяся в советском обществе сословность, когда к должности прилагаются материальные блага, недоступные другим гражданам.

Радикальных оппозиционеров возглавил старый большевик Гавриил Иванович Мясников, бывший член ВЦИКа и глава Пермского губкома партии. Тот самый, который убил великого князя Михаила Александровича, младшего брата императора Николая II.

Второго марта 1917 года император отрекся от трона в пользу младшего брата. Но тот, недолго подумав, подписал акт отречения: «Принял я твердое решение в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, выраженная Учредительным собранием».

После Октябрьской революции, в марте 1918 года, Совнарком выслал великого князя Михаила Александровича в Пермь, где он должен был находиться под надзором. В ночь на 13 июня Мясников с группой чекистов и милиционеров вывел бывшего великого князя из гостиницы, где тот жил, и вывез за город; там его и расстреляли. Это было не исполнение приказа Москвы, а местная инициатива.

Еще Гавриил Мясников прославился страстным письмом Ленину: «Я хочу свободы слова и печати, для меня, пролетария, который состоит в партии шестнадцать лет и состоит не за границей, а в России. Из одиннадцати лет (до 1917 года) моей партийности я семь с половиной лет сижу в тюрьмах и каторге… Был нещадно избиваем, подвергался пыткам. Остальные три с половиной года проходят в бегах… Вы разве не знаете, что за такой разговор, который веду я, не одна сотня и тысяча пролетариев сидят в тюрьмах. Если я хожу на воле, то потому, что я коммунист шестнадцать лет, который свои коммунистические взгляды омыл страданиями, ко всему этому меня знает рабочая масса…»

Мясников предложил: «Отменить смертную казнь, провозгласить свободу слова, которую в мире не видел еще никто от монархистов до анархистов включительно. Этой мерой мы закрепили бы за нами влияние в массах города и деревни, а равно и во всемирном масштабе».

Ленин на это послание честно ответил: «Мы самоубийством кончать не желаем и потому этого не сделаем… Свобода слова сегодня — это свобода международной буржуазии покупать нашу прессу, свобода для контрреволюции, это гибель Советской России, между тем, мы должны сломать челюсти буржуазии».

Его доводы Мясникова не убедили: «Беда в том, что, поднимая свою руку на капиталиста, вы наносите удар рабочему. Вы очень хорошо знаете, что за такие слова, которые я сейчас произношу, сотни, возможно, тысячи рабочих томятся в тюрьме… Если бы я был обычным механиком, где бы я был теперь? В тюрьме Чека или, что более вероятно, мне устроили бы «побег» также, как я устроил «побег» Михаилу Романову. Повторяю еще раз: вы поднимаете руку на буржуазию, но получается, что я харкаю кровью, и именно нам, рабочим, ломают челюсти».

В мае 1921 года непримиримый и бескомпромиссный Гавриил Мясников вновь обратился в ЦК. Жестко критиковал бюрократизм в партии и неравенство. В Пермской губернии он был очень популярен, особенно среди молодежи, комсомольцев. Тем не менее в марте 1922 года его исключили из партии — за разложение. Борец по натуре, он не смирился. Вместе с соратниками из Перми и Мотовилихи создал тайную организацию «Рабочая группа».

На гектографе Мясников размножил «Манифест Рабочей группы», который хотел представить XII съезду партии. Но в мае 1923 года Гавриила Ивановича арестовали. Всё его преступление состояло в том, что он, будучи правоверным большевиком, не соглашался с какими-то действиями партийного руководства.

Из камеры Мясников обратился в ЦК: «На XII съезде РКП в заключительном слове тов. Зиновьев заверил съезд, что ЦК будет бороться с Мясниковым идейно. Только успели делегаты разъехаться, как я арестован. Предъявив мне самые нелепые обвинения, срочно высылают за границу. Для идейной борьбы у ЦК РКП, как видно, необходимых для этого рода борьбы вещей не хватает. Я хочу, чтобы меня до высылки за границу освободили из-под ареста и дали бы мне возможность выехать без конвоя…»

В надежде избавиться от популярного смутьяна Гавриила Мясникова выслали в Берлин. Уже без него «Рабочая группа», к которой присоединились активисты «Рабочей оппозиции», в июле провела конференцию, на которой избрали секретариат из четырех человек и бюро для работы среди молодежи. После ареста Мясникова группой руководил Николай Владимирович Кузнецов. В деятельности «Рабочей группы РКП» не было ничего антисоветского, лишь тон критики стал более жестким. Но сам факт создания группы был воспринят как выпад против существующей власти.

В Москве рассчитывали, что, оказавшись в эмиграции, Гавриил Иванович успокоится и перестанет заниматься политикой. Но он продолжал активно выступать и критиковать советское партийное руководство. Тогда было решено заставить его замолчать.

Седьмого сентября 1923 года Дзержинский отправил письмо полпреду в Германии Николаю Крестинскому (недавнему секретарю ЦК партии):

«Прошу Вас по возможности лично вызвать Мясникова к себе и объявить ему об отмене высылки и разрешении ему вернуться в пределы СССР. Отмена высылки совершена ввиду того, что пребывание Мясникова в Германии является нежелательным вследствие развитой им антипартийной и антисоветской работы и установления им контакта с левым крылом германской компартии. Необходимость непременного возвращения Мясникова в СССР признана руководящими кругами.

Просьба к Вам: принять все меры к тому, чтобы Мясников выехал немедленно обратно в Совроссию. Из беседы с Вами у Мясникова должно создаться впечатление, будто вопрос о репрессиях против него отпал».

Крестинский не отказался исполнить сомнительное поручение, хотя понимал, что ждет на родине оппозиционера, которого он уговаривал вернуться. Мясников с радостью поехал в Россию. Ему обещали, что ЦК проведет с ним переговоры и он сможет нормально работать. Старый большевик и предположить не мог, что его обманули.

Дзержинский сокрушался:

— Нам по линии ГПУ следить за «Рабочей группой» было очень трудно, потому что их идеи находят свое распространение среди группы коммунистов. Мы узнали от товарища Лутовинова, что за последнее время «Рабочая группа» становится довольно сильной организацией, что она насчитывает до двухсот человек, что она имеет на ряде заводов ячейки более крупные, чем ячейки нашей партии…

В сентябре арестовали 28 его единомышленников. Самого Юрия Лутовинова отправили заместителем торгпреда в Берлин. В мае 1924 года Лутовинов покончил с собой.

Второго октября 1923 года Дзержинский обратился в политбюро, которое должно было заседать на следующий день: «В пункте 19 повестки заседания Политбюро поставлен т. Молотовым вопрос о моем отпуске. Считаю, что давать мне сейчас отпуск вредно для дела и для меня лично по следующим соображениям… По линии партийной: в связи с неликвидированным еще вопросом о «Рабочей группе» уезжать мне тоже не следует, ибо могу понадобиться…»

Арестованный чекистами один из руководителей «Рабочей группы» Николай Кузнецов из следственного изолятора обратился в Исполком Коминтерна: «В чем моя вина и вина всех товарищей по заключению: в том, что мы нравственно сочувствовали друг другу, одинаково близко понимали нищету, страдания, горести, принуждения и несправедливость, переживаемые рабочими массами, пороки, преступления и безнаказанность одних, преследование за всякую малую попытку что-либо сказать — других…»

Закончить и отправить письмо ему не позволили. Уже написанные листки отобрали. Президиум Центральной контрольной комиссии (партийная инквизиция) постановил: «Считать необходимым более решительную борьбу с этой группой; одобрить меры, принятые по отношению к этой группе — арест этой группы… Особенно суровое отношение должно быть к Кузнецову».

Жертвой этого дела вполне могла стать Александра Михайловна Коллонтай. 25 июля 1923 года она приехала в Москву и оставалась в Советской России до 6 сентября. Она много общалась со старыми товарищами. Встречалась и с членами «Рабочей группы РКП», вероятно, не зная, что за оппозиционерами пристально следят чекисты.

Задним числом она записала в дневнике: «Заходил два раза Кузнецов из бывшей «Рабочей оппозиции». Раз приводил двух незнакомых с завода. Один мне очень не понравился. Ставил вопросы какие-то провокационные».

В сентябре 1923 года Николая Кузнецова допросил заместитель начальника секретного отдела ОГПУ Яков Агранов, будущий первый заместитель наркома внутренних дел. Агранов в чекистской среде считался интеллектуалом. Ему благоволил Ленин. Впоследствии Яков Саулович станет доверенным лицом Сталина.

Агранова интересовала и Александра Коллонтай, ее роль в оппозиции. В протоколе допроса записали показания Кузнецова: «Наше совещание с А. Коллонтай состоялось в июле месяце с. г. (в ее последний приезд в Москву). Она одобрила (принципиально) наше организационное оформление и не возражала против выдвинутых нами задач: лозунга восстановления Советов рабочих депутатов на фабриках и заводах и выпрямления линии партии. Она обещала сообщить о своем согласии войти в Центр…»

Участие Коллонтай в оппозиции не было забыто. В кругу профессиональных партийных аппаратчиков и в чекистской среде Александра Михайловна числилась по разряду неблагонадежных. А гайки закручивались быстро.

Девятнадцатого ноября 1923 года Дзержинский обратился к секретарю ЦК Вячеславу Михайловичу Молотову: «Считаю пребывание Мясникова на свободе сугубо опасным. Во-первых, для всех это непонятно и является доводом, что ЦК боится его или чувствует свою неправоту в отношении «Рабочей группы». Затем Мясников, вернувшись сюда и не находя того, за чем сюда приехал (переговоров и договора с ЦК), теряет всякую почву и, будучи психически неуравновешенным, может выкинуть непоправимые вещи… Поэтому я думаю, что Мясников должен быть арестован. О дальнейшем необходимо решить после его ареста. Думаю, что надо будет его выслать так, чтобы трудно было ему бежать».

Так и было сделано. Мясникова арестовали и упрятали за решетку. А с полпредом в Норвегии было велено разобраться Центральной контрольной комиссии. 24 ноября политбюро поручило председателю Центральной контрольной комиссии Валериану Владимировичу Куйбышеву: «Вызвать тов. Коллонтай и переговорить с ней». Указание было исполнено.

После беседы Куйбышев составил записку, которую отправил в два адреса: в политбюро и в президиум ЦКК:

«Для меня совершенно очевидно, что т. Коллонтай скрывает свое истинное отношение к «Рабочей группе» и что на деле она близка к ней. Это с очевидностью вытекает из материала, добытого следствием по делу «Рабочей группы»…

Следствием установлено следующее:

Во время пребывания т. А. М. Коллонтай в Москве (июнь — сентябрь 1923 г.) на ее квартире было устроено два совещания с представителями «Рабочей группы»: Кузнецовым, Махом и Кочновым… Ответы т. Коллонтай на мои вопросы в связи с данными следствия явно уклончивы и неискренни… Следствием не установлено, что т. Коллонтай состояла членом «Рабочей группы» или входила в заграничное бюро «Рабочей группы». Но безусловно установлен факт ее связи с активными деятелями этой группы, устройства с ними конспиративных совещаний, одобрения ею организационного оформления и общей политической линии этой группы…

На основании изложенного и ввиду высказанного т. Коллонтай недоверия к партии и нежелания ее сказать всю правду, партия имеет право не доверять т. Коллонтай ту ответственную работу, которая она сейчас ведет. Тов. Коллонтай должна быть отозвана из-за границы, и дело ее должно быть передано на рассмотрение ЦКК».

Валериан Владимирович Куйбышев был одним из верных помощников Сталина на всех постах, которые ему доверил вождь. Но он рано ушел из жизни. Причиной смерти Куйбышева, как считается, стало пристрастие к горячительным напиткам… Вообще говоря, записки Куйбышева было достаточно для того, чтобы остаток своей жизни Коллонтай провела в общении с чекистами. Все ее бывшие товарищи по «Рабочей оппозиции» погибли.

Ссылка за океан

Осень 1923 года — время острого социально-экономического кризиса в стране. «Свертывание промышленности, — говорилось в сводке информационного отдела ГПУ, — ухудшило материальное положение рабочих, усилив безработицу». Закрывались предприятия, без работы осталось больше миллиона человек. В крупных промышленных центрах рабочие ответили забастовками.

Одновременно обострилось недовольство новым правящим классом — партийно-государственные чиновники без всякого стеснения наслаждались благами власти. Они безоговорочно поддерживали линию Сталина, который устроил аппарату комфортную жизнь. В этом лагере всё было просто: привилегии в обмен на лояльность и беспрекословное исполнение указаний.

Троцкий предупреждал, что в партии исчезает демократия, дискуссии становятся невозможными, партийные организации привыкают к тому, что не избранные, а назначенные сверху секретари ими просто командуют. 5 октября 1923 года Лев Давидович отправил в политбюро очередное письмо, в котором писал, что «секретарскому бюрократизму должен быть положен предел… Партийная демократия должна вступить в свои права, без нее партии грозит окостенение и вырождение».

Президиум Центральной контрольной комиссии декларировал: «В переживаемую нами историческую эпоху, когда на плечи нашей партии в связи с наступающей революцией в Германии ложатся исключительно трудные задачи, выступления, подобные выступлениям т. Троцкого, могут стать гибельными для революции»…

Пятнадцатого октября 1923 года 46 известных в стране людей, старые большевики, активные участники революции и Гражданской войны, члены ЦК и наркомы, обратились в ЦК и ЦКК с письмом: «Продолжение политики большинства Политбюро грозит тяжкими бедами для всей партии» и требовали создать внутри партии режим «товарищеского единства и внутрипартийной демократии». Обеспокоенные положением в стране авторы письма выступили против диктата высшего руководства.

Правящая группа была занята не поиском решений, которые позволили бы вывести страну из кризиса, а целиком сосредоточилась на уничтожении Троцкого. Для Сталина и его окружения главным было сохранить и укрепить свою власть. Аппарат сплотился против инакомыслящих: партийцев, которые хранили верность идеалам, призывали учесть интересы рабочего класса и требовали свободного обсуждения ситуации в стране и сохранения внутрипартийной демократии.

Троцкий воспринимался как лидер оппозиции, которая в реальности никак не оформилась. Льва Давидовича обвинили в том, что он создает в партии оппозицию, представляющую опасность для государства, поскольку в поддержку председателя Реввоенсовета высказывались партийные организации в вооруженных силах и молодежь.

После допроса у Куйбышева Александра Михайловна Коллонтай бросилась к Сталину: уверила, что полностью поддерживает генеральную линию партии. Эта клятва верности имела для Сталина большое значение.

Ленин еще был жив. И никто не знал, что будет. А вдруг он каким-то чудом поправится? И вернет себе рычаги управления? 18 декабря 1923 года Ленина в последний раз привезли в Кремль, он побывал у себя в квартире. Сталин знал, что Ленин им очень недоволен и уж точно не позволит разделаться с Троцким… Так что в тот момент Сталину требовались любые союзники, которых он только мог привлечь в свой лагерь. Ради этого он мог простить Коллонтай ее прежние шашни с «Рабочей оппозицией», потерявшей политическое значение.

На прощание Александра Михайловна с чувством произнесла:

— Я вам за многое неизменно благодарна. Ваша товарищеская отзывчивость, вы такой чуткий…

Сталин насмешливо переспросил:

— Даже чуткий? А говорят — грубый.

Движением руки отвел ее возражения:

— Может, я и в самом деле грубый, но не в этом дело…

Генеральный секретарь взял Коллонтай под свое покровительство. Докладная записка Куйбышева, который во всем прислушивался к Сталину, отправилась в архив.

«В Стокгольме, по дороге в Москву, — записала в дневнике Коллонтай, — полпред в Швеции Осинский сказал мне, что «дело» обо мне связано с письмом Мясникова и посещением меня Кузнецовым летом в Москве. В партии идут жаркие дискуссии, арестован Богданов и многие из «Рабочей группы». В Москве только и живут разногласиями… Неизвестность отравляла дни в Москве. По телефону справилась в ЦК, когда же мне прийти за ответом, так как я должна уехать в Норвегию. Мне ответили, что приходить незачем, так как «дело» выяснено и снято с меня…»

Сталин выполнил свою часть обязательств. Она — свою.

Благополучно вернувшись в Осло, Александра Михайловна записала в дневнике: «Я рада, что в Москве повидала Александра Гавриловича и Медведева, и в этот раз встреча была хорошая, товарищеская. В прошлый приезд у них в отношении меня был злобно-иронический тон:

— Вам, товарищ Коллонтай, значит, нравится ваша «почетная ссылка»?

Или:

— Конечно, вы теперь на большом посту, где же вам со старыми товарищами дружбу водить!

Это было очень неприятно и несправедливо, да и не похоже на всегда доброго Александра Гавриловича, которого мы в годы эмиграции звали «золотое сердечко». Но, конечно, это всё влияние Медведева. Не люблю его».

К этой теме она вернется не раз: «Но пережить пришлось много и глубоко. Было много тяжелых встреч с товарищами. Дороги разошлись. Александр Гаврилович Шляпников меня не понимает и считает «карьеристкой». Это больно».

В 1923 году Шляпникова утвердили членом редколлегии Госиздата. На следующий год отправили советником посольства во Францию. Но в отличие от Коллонтай дипломатическая стезя его не влекла. Скучал вдали от России, жаждал возвращения к активной жизни. В 1924 году его вернули в Москву. Пребывание за границей никак на него не повлияло. Александр Гаврилович остался таким же бунтарем, каким был.

А пути их с Коллонтай расходились всё больше. Она понимала, что ее вывели из-под удара и что за благодеяние нужно платить. И платила.

Двадцать первого января 1924 года Ленину стало плохо, а вечером он умер. Отмучился, как сказали бы раньше. Его жизнь закончилась после страшной агонии. Владимир Ильич болел долго, сознавал свое бедственное положение и страдал невероятно.

При вскрытии обнаружилось: позвоночные и сонные артерии сильно сужены. Левая внутренняя сонная артерия просвета вообще не имела. Из-за недостаточного притока крови произошло размягчение ткани мозга. Непосредственная причина смерти — кровоизлияние в оболочку мозга.

После смерти Ленина борьба за власть в Москве обострилась. Коллонтай издалека непросто было разглядеть все ее хитросплетения и угадать исход подковерных сражений. Страной фактически правила тройка — Сталин, Зиновьев и Каменев. Из этой тройки Коллонтай предпочитала Сталина. И ориентировалась на генсека.

В июне 1924 года Коллонтай написала «Письмо другу», которое начинается обращением «Дорогой Александр». Надо понимать, это полемика со Шляпниковым. Она пыталась доказать, что теперь рабочий класс не должен вести борьбу за свои права, потому что нынче задача номер один — «поднять производительность, содействовать непрерывному нарастанию общественной прибавочной стоимости». А борьба рабочих за свои права, выходит, этому только мешает: «Тот, кто у нас будет защищать «догму» классовой борьбы, явится реакционером, врагом прогресса, врагом человечества, живущего под знаком плановости, координации сил и накопления общественной прибавочной стоимости… Ошибочен клич Бухарина — «обогащайтесь». Дело не в росте индивидуальной прибавочной ценности, а в повышении производительности… Высшая добродетель — умение повысить интенсивность своего труда до высшей точки».

Вот и всё: близкий (а еще недавно очень близкий) человек и товарищ — превратился в «реакционера» и «врага человечества». Наверное, Коллонтай и сама не заметила, как легко она предала своего любовника и единомышленника. А может быть, и понимала прекрасно, что делает. Зато спаслась! А тех, кто упорствовал, в покое не оставили.

Десятого июля 1926 года в «Правде» появилась разгромная статья «О правой опасности в партии». Сергей Медведев был обвинен в том, что призывал передать крупную промышленность страны в аренду иностранцам. Его и Шляпникова назвали идейными руководителями «бакинской оппозиции» — никогда не существовавшей.

Статья появилась по личному распоряжению Сталина. Он получил полуторамесячный отпуск и уехал из Москвы. Находясь на отдыхе, 26 мая 1926 года написал Молотову: «Надо напомнить Бухарину о статье против «Рабочей оппозиции». Откладывать дальше нельзя. Надо написать ее незамедлительно. Нам выгоднее, чтобы она была написана Бухариным…»

Поводом для новой кампании репрессий стало давнишнее (от января 1924 года) письмо Сергея Медведева, адресованное единомышленнику — Валериану Барчуку, который работал в Баку в республиканском Наркомате просвещения. В объемном послании один из лидеров «Рабочей оппозиции» изложил свои взгляды. Два десятка членов партии, в основном рабочих, собрались, чтобы обсудить его идеи.

Об этом стало известно чекистам. И в Баку затеяли дело. Первым секретарем ЦК компартии Азербайджана был Сергей Миронович Киров, считающийся почему-то либералом. Несколько бакинских коммунистов исключили из партии. Обвиняли их в намерении образовать «подпольно-оппозиционную группу» под руководством Шляпникова и Медведева. А реальным их «преступлением» было всего лишь чтение медведевского письма. Любое несогласие, крит