Куриный бог (СИ) (fb2)

- Куриный бог (СИ) 575 Кб, 108с. (скачать fb2) - (Minotavros)

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



========== 1. ==========

*

— Смотри, какой смешной!

Мальчик действительно выглядел довольно забавно: выбритые виски и остатки волос — от шеи ко лбу — тщательно поставленные торчком, этаким «петушиным гребнем». По-детски оттопыренные уши, широкий лягушачий рот. Но главное — голос: высокий, звонкий, но при этом словно бы слегка надтреснутый. Ну и костюмчик — как и у всех остальных: псевдоафриканская юбочка из разноцветных лоскутов поверх белоснежных форменных шорт и две пластмассовых ракушки там, где у женского пола полагается находиться бюсту, а у мальчика обнаружилась только не слишком внушительная грудная клетка. Удивительно, но нелепый наряд, ничуть не мешающий остальным мужчинам из компании аниматоров выглядеть брутальными красавцами, этого делал до ужаса смешным и нелепым, похожим на длинную и нескладную девочку-подростка.

— Дамы и господа, уважаемые гости! — опять резанул по ушам странный, но одновременно и словно бы завораживающий голос. — Сегодня в восемь часов возле «Блю-бара» состоится детская пляжная дискотека! В девять тридцать для взрослых — пенная вечеринка!

Вероника презрительно скривила свой красивый яркий рот:

— Педик! Надо же! Никуда от них не деться.

Данилов поднял на нее от бокала с пивом тяжелый взгляд. Ну вот и первый звоночек! Как-то слишком быстро… Впрочем, ссориться в день приезда совершенно не хотелось, и он в меру сил попытался сгладить ситуацию:

— Да тебе-то до него какое дело? Лишь бы он своих работодателей устраивал.

— Не люблю я… этих, — буркнула, уже очевидно сдаваясь, его спутница. — Пародии на мужиков, бабы с членами.

Данилову почему-то стало жаль неизвестного парнишку: он ужасно не любил, когда вот так, с бухты барахты, начинали гнать на людей, которые тебе ничего, в сущности, не сделали… А еще он — так уж вышло! — ненавидел ярлыки. И, конечно, ссора в день приезда — дело довольно скверное, но… раз уж пошла такая пьянка…

— Можно подумать, что у тебя кто-нибудь из этих мерзких геев жениха увел!

— Можно подумать, у меня есть жених!

Это да. Данилов поморщился. Уже не раз и не два ему как бы мимоходом намекали на необходимость узаконить отношения. К подобному развитию событий готовы были все: и Вероника, и ее многочисленные подруги, и даже родители Данилова. Но только не сам Данилов.

Похоже, предполагалось, что совместная поездка в Турцию станет тем самым поворотным моментом, который наконец приведет все к нужному результату. Солнце, море, безудержный секс, романтика. Черт! Выходит, Данилов сильно лоханулся, когда предложил подруге совместную поездку. Он-то, наивный простак, полагал: море, солнце, фрукты, хамам, жаркий секс под кондиционером – и домой. Загоревшие и отдохнувшие. А может, тайно надеялся именно здесь, у моря, ощутить к красивой женщине, вот уже три месяца находившейся рядом, что-нибудь, кроме бесконечной скуки и изредка, совсем изредка – приступов похоти. При попытке представить, что вот эту мутную дрянь можно попробовать растянуть на всю жизнь, становилось нехорошо.

— Да не переживай ты так, Ника! Посмотри вокруг – сколько интересных мужиков! Вдруг где-то здесь бродит и твое счастье?

Кажется, утешение вышло не очень, потому что Вероника швырнула на стол салфетку, вскочила и, позабыв про недоеденный десерт, рванула прочь – очевидно, в номер: оплакивать свою печальную судьбу.

Рыдать при Данилове она не стала – и правильно сделала: к женским слезам он был абсолютно равнодушен. Даже собственная (любящая!) мать называла его чудовищем. А он и не спорил. Чудовище и есть: что внутри, что снаружи.

«Как отпуск начнешь, так и…» В эту поездку и дальше все пошло по… волнам. И даже не просто пошло, а побежало.

Вот казалось бы: буквально только что Данилов тихо-мирно валялся, точно овощ, на занятом с самого раннего утра лежаке во втором ряду с видом на прибой (и даже полоска влажного от набегавших волн песка была буквально в шаговой досягаемости) и прекрасная, аки наяда, Вероника щебетала рядом о волшебных свойствах хамама и тамошних весьма многообразных спа-процедур, а нынче уже та же, ничуть не менее прекрасная, дева превратилась в натуральную фурию из-за невиннейшей реплики по поводу несвоевременности и, если честно, откровенной тупости покупки шуб на морском побережье. Про то, что это была всего лишь, пусть и не слишком удачная, шутка, порожденная разомлевшим от жары мозгом, Данилов уточнить не успел — на его голову обрушилась натуральная лавина обвинений в жмотстве и прочих горьких упреков. Сначала Данилов слушал и даже вникал в суть предъявляемых претензий с некоторым интересом: ему все казалось, что Вероника вполне способна на что-нибудь оригинальное. Но нет. Он никогда не считал себя особым ценителем языковых изысков, но извергаемые бесконечным потоком банальности его по-настоящему угнетали. Кончилось дело тем, что он переместился в пляжный бар, где с каким-то злобным удовольствием отдал дань не такому уж и мерзкому, как выяснилось, местному пиву.

Вероника не разговаривала с ним почти двое суток. О сексе, разумеется, во время подобной «холодной войны» даже и заикаться не стоило. Казалось, кондиционер в номере кто-то увел сильно «в минус». Данилов чувствовал себя закаленным в боях ветераном, способным спать на голом снегу: на интиме не настаивал и наслаждался тишиной так, что аж самому становилось чуточку стыдно.

А еще он наслаждался ночным морем. Никто не спрашивал его: «Куда идешь?» Не нудил: «Лучше бы на променаде потусовались, там дальше кафешка есть прямо на пляже». Порой молчание — самая целительная штука в мире. И распластавшись, подобно какому-нибудь обломку потерпевшего крушение корабля, на едва колышущейся поверхности волн между звездным небом и его отражением, он никак не мог изгнать из головы крамольную мысль, что в этом тайном романе море — как раз на месте, а Вероника — совершенно лишняя.

Море Данилов любил больше всего на свете: страстно, безумно, до замирания сердца. Однако ему всегда казалось, что объект его пылких чувств не отвечает ему взаимностью. В шесть лет, перед школой, родители отвезли Данилова в Крым, где он едва не утонул, пытаясь самостоятельно научиться плавать. В десять жесточайшим образом простудился, купаясь в июле месяце в Финском заливе. (Правда, среди «тех, кто понимает», до сих пор ведутся жаркие споры: можно ли считать Финский залив морем? Данилов всегда считал.) Впервые отправившись с родителями за границу, в дружественную Болгарию, исхитрился заработать сальмонеллез, от которого его лечили долго и муторно. Каждый год с тех пор, как стал прилично зарабатывать, выбираясь в обожаемую Турцию, норовил то обгореть (чего старательно избегал, намазываясь антизагарным кремом, купаясь в футболке и соломенной псевдоковбойской шляпе, большую часть времени проводя на лежаке под зонтиком и на самые жаркие полдневные часы сбегая в номер), то каким-то образом заработать тепловой удар, то попросту перекупаться и валяться в номере с ознобом, температурой и головной болью. Правда, к концу пребывания приходил в норму, начинал от души наслаждаться жизнью и, возвращаясь домой, целый год, до нового отпуска, видел море во сне и страшно тосковал.

Данилов подозревал, что вся эта повторяющаяся с завидным упорством лажа связана с крайне эгоистическим характером его собственных чувств: он обожал смотреть на море, вдыхать его запах, купаться в волнах, но так и не стал ни моряком, ни рыбаком, ни каким-нибудь… океанографом. Даже служил не в морфлоте, а в ракетных войсках. А между тем общеизвестно: хочешь добиться взаимности — жертвуй ради нее, сука… хоть чем-нибудь.

Так и мучился всю жизнь с краю. Хотя, если подумать, и то — хлеб. Видел сны, летал в Турцию. Чего еще?

Данилову часто доводилось слышать, что отдыхать в Турции для современного продвинутого человека – дурной тон. Потому что есть Ривьера, Майорка, Багамы и что-то там еще. Для любителей экзотики, в конце концов — чуть менее попсовый Тай. На это Данилов обычно делал самую дебильную морду и отвечал по-простому: «А мне нравится». Приставать к Данилову, когда он смотрел вот так, исподлобья, набычившись и даже слегка угрожающе прищурив глаза, никто не рисковал.

Данилов всегда помнил о производимом его внешностью эффекте и даже довольно часто им пользовался. О своей физиономии, если честно, он имел весьма невысокое мнение. И немногочисленные барышни, приманенные на его огонь определенными признаками материального благополучия, именно в этом полностью с ним соглашались. У него было тяжелое лицо. С таким хорошо играть в кино бандита. Причем не изломанного жизнью интеллигента со сложной судьбой, а натурального братка родом из «лихих девяностых». Короткие спортивные стрижки шли ему, если можно так выразиться, больше, чем модельные. Потому он однажды и решил вовсе не тратить деньги на всякие там парикмахерские и попросту прикупил себе машинку, с которой отлично научился управляться, точно зная, какую длину оставить на затылке, а какую — на висках. Тело его вполне соответствовало лицу: не чтобы рыхлое, но с самого детства слегка нескладное, сутуловатое, без выразительных «кубиков» пресса и накачанных грудных мышц. Иногда Данилов, с легким отвращением косясь на себя в запотевшее зеркало ванной, думал, что для пущей аутентичности образа надо сделать наколку… где-нибудь. Как у классика:

А на правой груди — профиль Сталина,

А на левой — Маринка анфас…

Довести данную бредовую идею до логического конца мешали вечная занятость и совершенно сумасшедший рабочий ритм (на себя, чай, пахал — не на чужого дядю!), те же, что не давали каждый вечер посещать качалку, как советовали сторонники и сторонницы здорового образа жизни.

Впрочем, собственная отнюдь не гламурная внешность Данилова ничуть не напрягала. Трудновато, пожалуй, каждый раз давался тот неизбежный момент, когда в очередной пассии ненависть к даниловским недостаткам, тайно тлевшая под грузом меркантильных соображений, наконец перевешивала любовь к материальным благам, и ему во всех подробностях и весьма изобретательно излагали целый ряд причин, почему ни одна уважающая себя особа женского пола не станет спать с ним иначе, как за деньги. Честно выслушав все претензии, Данилов тяжело вздыхал и молча собирал вещи (свои или ее – в зависимости от места действия разыгрываемой перед ним трагедии). А затем делал своей несбывшейся любви ручкой, тайно испытывая при этом ни с чем не сравнимое облегчение – играть в сложные игры он не любил. Скорее всего именно по этой причине в его жизни так и не появилась «миссис Данилов». К лучшему, все к лучшему!

Вероника продержалась, пожалуй, дольше прочих. Возможно, потому что Данилов все-таки решился последовать совету матери: «Не там ты ищешь, сынок. Все какие-то тебе… прости-господи попадаются. До денег жадные, только о себе и думающие. Ты нормальных ищи, но с образованием. Чтобы не шалава была, значит».

Познакомился Данилов с Никой у общих друзей, где та оказалась совсем случайно — заглянула проведать школьную подружку. Слово за слово… Короче, наученный горьким опытом Данилов деньгами своими перед ней спервоначалу не светил, в дорогие кабаки не таскал, подарки на праздники делал осторожно, со значением. Вероника выглядела вполне счастливой. Вот он и решился позвать ее с собой в Турцию. К морю. Прикинуть, как она будет смотреться… на фоне. Смотрелась она, кстати, вполне ничего. И в постели, невзирая на некий отблеск интеллекта на челе, не ощущалась бревном. Если бы… Если бы.

Впрочем, на третий день после «шубной» ссоры Вероника сменила-таки гнев на милость, и в жизни Данилова вновь воцарился относительный покой. Они даже исхитрились прокатиться вдоль побережья на летающем парашюте, и Никины аккаунты в соцсетях украсились парой десятков однотипных фотографий, сделанных во время знаменательного полета. Данилову даже почудилось, что он выглядит на них несколько лучше обычного. (Что вряд ли.) А Вероника казалась и вовсе счастливой.

Отпускные дни снова потекли ленивой, неспешной чередой. И все это время Данилов краем глаза как бы невзначай следил за мальчиком-аниматором со странным, но каким-то цепляющим голосом. Пару раз даже поучаствовал в дневных кувырканиях в бассейне. (Сгорел, между прочим, жутко — Нике пришлось потом его с головы до пяток заливать толстым слоем «Пантенола».) А что было делать, если на громкие призывы группы аниматоров на конкурс явилось несколько энергичных, докрасна загорелых немцев (и немок) — и ни одного русского? Ленивы оказались наши соотечественники до водных увеселений как раз накануне расползания на обед, в тот час, когда турецкое солнце жарит особенно немилосердно. А мальчишка метался по краешку затейливо изогнутого бассейна и призывал, призывал. Последней каплей стал момент, когда Данилов вдруг заметил, как у смешного пацана дрожат губы: задуманный конкурс накрывался медным тазом, а кому в итоге прилетит за плохую работу? То-то же! И Данилов, во всю силу своих могучих легких завопив что-то пошлое, типа: «Да не посрамим же матушку-Россию!» — со всей дури ринулся в бассейн, увлекая своим энтузиазмом еще пару-тройку располагавшихся рядом достаточно бухих для подвигов мужиков и несколько юных, русалочьего вида девушек, давно уже в нерешительности маявшихся у бортика.

В первый раз задание их команде выпало достаточно легкое: при помощи доски для серфинга перетащить весь табор с одного бортика бассейна на другой. Фокус заключался в том, что на берегу никого из подобранных не оставляли: сначала плыл один, обратно — уже двое, потом — трое. Кто первым соберет и доставит весь набор — тот и победил. Команда Данилова навернулась на пятом заходе. Немцы вытянули шестой. Или мужики у них были все-таки посубтильней, или они просто чаще наших участвовали в подобных конкурсах. Самовызвавшийся в капитаны Данилов не унывал, только сказал: «В следующем мы их сделаем!» Ну и сделали.

На конкурсе по наполнению пустого ведра водой, отжатой с предварительно намоченных в бассейне футболок, они таки доказали всем, что есть русский дух и здоровая спортивная злость. А может, девушки им попались дюже хозяйственные, привыкшие отжимать мокрое белье не только в стиральной машине?

На следующий день командных конкурсов не проводилось, зато Данилов, стоя на все на той же плавающей доске прямо посреди бассейна, с азартом выпинывал с нее подаваемый аниматорами мяч. Пару заходов не смог удержать равновесие, один раз — исхитрился все ж таки допнуть до бортика и сразу же почувствовал себя героем. Короче, развлекался по полной.

Мальчик-аниматор при встрече смотрел на него благодарными глазами и неизменно здоровался, сияя самой доброжелательной из возможных улыбок. То ли впрямь радовался Данилову, то ли работу свою хорошо выполнял.

Вероника на даниловские спортивные закидоны смотрела чуть свысока — словно терпеливая мамаша на резвящегося на лоне природы непоседливого отпрыска. Дескать: чем бы дитя не тешилось — лишь бы не вешалось. Ну, не пилила — и то хлеб.

Рухнула их отпускная идиллия, как ни странно, из-за сущего пустяка. Хотя… можно ли назвать страстную любовь — пустяком? Даже если это любовь твоей собственной девушки к некой звезде отечественной эстрады.

Не зря, ох, не зря Данилов терпеть не мог отельных гидов! О самом отеле они, как правило, знали мало, времени отнимали много, а главной своей задачей почитали впаривание еще как следует не пришедшим в себя после прибытия на отдых туристам путевок на экскурсии по местным достопримечательностям. Причем по безбожно завышенным ценам. Данилов отлично понимал, что эти самые путевки и есть их основной бизнес и кусок хлеба с маслом, но чувствовать себя лохом категорически отказывался: прямо за углом все то же самое можно было прикупить значительно дешевле.

Так вот, их нынешний отельный гид Анечка почему-то решила, что Данилов с Никой просто-напросто обязаны посетить концерт великого российского певца Григория Лепса. По совершенно смешной цене — сто баксов за билет. Данилову денег на прекрасное жалко не было, но Лепса он ужасно не любил. Тот его раздражал и своей подчеркнутой «звездностью», и дружбой с Президентом, а главное — полным отсутствием голоса. Именно про такое даниловская мама со знанием дела говорила (кажется, цитируя некий древний фильм): «Ему бы только в туалете сидеть и кричать оттуда: «Занято!» В первый раз Данилов вежливо ответил на это заманчивое предложение: «Спасибо, нас не интересует», — за что после в номере получил от Вероники просто зверский нагоняй в стилистике: «Нельзя думать только о себе». «Ну так езжай. Хочешь, билет куплю?» Щедрости его Ника не оценила, долго дулась и периодически принималась напевать что-то, очевидно, из репертуара сиятельного. На взгляд Данилова, у нее это звучало в разы лучше, чем у первоисточника. Прошла неделя. Казалось, гид Анечка, поймать которую в отеле было совершенно невозможно, давно переключилась на других свежеприбывших «жертв», но у Данилова, как выяснилось, с судьбой сложились крайне сложные взаимоотношения.

Вообще-то, они в кои-то веки выбрались за пределы отеля, чтобы выпить настоящего турецкого кофе. Кофе Данилов не особо любил и не сильно понимал, как его можно без вреда для давления и сердца употреблять в такую жару, но девушку все же требовалось время от времени «выводить в свет» — и неплохая кофейня с национальным колоритом прямо за углом подходила для этой цели лучше некуда. Вот только на выходе из отеля им наперерез бросилась Анечка — уже привычно свежая и стильная, будто новенький холодильник «Самсунг».

— Здравствуйте! Как отдыхается? Не хотите ли пойти на концерт Григория Лепса? Уже послезавтра. У нас сейчас как раз акция. При покупке двух билетов…

Данилов решительно сказал:

— Нет.

Вероника (столь же решительно):

— Хотим!

Данилов вытащил портмоне:

— Вот, и иди одна.

Вероника (великолепно-небрежно):

— Жмот!

Доругивались они снова в номере. И хорошо, что там. Потому как иначе их вполне могли бы задержать за нарушение общественного спокойствия. При первых же намеках на назревающую ссору Анечка шустро юркнула в дожидавшийся ее фирменный минивэн с туристами, явно отправлявшимися на экскурсию или на очередной концерт (отечественные звезды в эту пору слетались в солнечную Анталию будто мухи на мед), и была такова. А вот Данилову прилетело по полной.

Оказывается, до того он даже не догадывался, сколь велик словарный запас у славной девушки Ники. И что, помимо русского и английского языков, она в совершенстве владеет русским матерным. Как говорится, без словаря. Если бы это не касалось его настолько близко, Данилов бы от души наслаждался. А так… Просто констатировал факт. Ведь вроде бы: ну что ему стоило сходить на проклятый концерт? Поспал бы себе под грохот якобы музыки и заунывные хрипы (якобы пение). Он однажды во время погрузки вагонов исхитрился заснуть, сидя на ящике с шоколадом — так устал. А тут уперся рогом. Или сто баксов внезапно жалко стало? Нет. Самому себе Данилов честно признался: ему требовалось поставить точку. Не просто — очередные разборки и многозначительное воспитательное молчание на несколько дней, а… Насовсем. К черту! И не ждать, когда самолет приземлится в родном слякотном аэропорту.

— Все сказала? — полюбопытствовал Данилов, когда стало очевидно, что децибелы потихонечку стали спадать, а по номеру больше не летают разнообразные предметы мужского и женского гардероба. (Например, собственные даниловские грязные трусы — ему же в рожу — были, если можно так выразиться, той самой вишенкой на торте.)

Вероника, стиснув зубы, кивнула.

— Тогда — всего наилучшего. С голоду ты не помрешь — все включено. Билеты на обратный путь имеются. Номер — твой, не претендую. Остальное — уволь. Думаю, кофе мы пить уже не пойдем.

Удивительно, но матерившийся в обычной жизни не хуже его же собственных грузчиков, Данилов в минуты холодного бешенства становился сдержан и отстранен, будто какой-нибудь английский лорд. (Из тех, что так любили показывать некогда в советском кинематографе.)

Вероника устало, но все еще грациозно и со скрытым значением в движениях опустилась на кровать.

— Ну ты и пидор, Данилов.

Данилов ничего не имел против сексуальных меньшинств, но себя к ним никоим образом не относил, поэтому на всякий случай полюбопытствовал:

— Надеюсь, исключительно в переносном смысле?

— Ну отчего же… — несостоявшаяся подруга жизни недобро скривила губы. — На мальчика своего ты, кобель, смотрел охуеть как выразительно. Что, анальных утех внезапно восхотелось? Ты бы сказал — я ведь не против расширения горизонтов. И задница у меня ничуть не хуже.

От захлестнувшей вдруг почти с головой ярости Данилов так стиснул кулаки, что довольно прочная ручка дорогого, испытанного во множестве поездок чемодана жалобно хрупнула в его пальцах.

— Ах ты ж блядь!

— Я-то, может, и блядь, Данилов, а вот ты сам — кто? — И она пропела тоненьким голоском девочки-первоклашки: — Пи-и-идор!

«Убью», — коротко и как-то даже буднично пронеслось в мозгу.

Говорят, больнее всего нас ранит правда. Данилов никогда не был силен в философии, хотя в зачетке по этому предмету у него и стояла четверка. Но тут… «Пидор!» Внутренности словно окатило огненной волной, в голове тяжело ухнул колокол. «Убью!» На мгновенье ему показалось, что убить вот… эту и впрямь легче легкого: схватить двумя руками и изо всех сил шабаркнуть виском об угол замаскированного под тумбочку мини-бара. Височная кость — штука хрупкая.

Данилов несколько раз глубоко вдохнул и медленно выдохнул, пытаясь загнать бешенство внутрь, как можно глубже. Молча нахлобучил на голову любимую ковбойскую соломенную шляпу, оглянулся, вспоминая. Вытащил из сейфа паспорт и планшет, дрожащими руками запихал их в наружный чемоданный карман и, не прощаясь, вышел.

Вероника так и осталась сидеть на кровати, глядя ему вслед ставшими совсем светлыми не то от испуга, не то от ненависти глазами.

Раненым буйволом Данилов промчался по коридору, едва не размазав по ковровому покрытию шумную стайку не то корейцев, не то японцев, на свою беду оказавшихся у него на пути. И только почти мгновенно подъехавший на вызов лифт помешал ему, ни минуты не думая о последствиях, ломануться пешком вниз по лестнице с четвертого этажа, наплевав на и без того изрядно пострадавший в сегодняшних разборках чемодан.

Девушка на стойке ресепшена отлично говорила по-турецки, по-немецки и еле-еле по-английски. По-русски — нет. Осознав этот грустный факт после нескольких совершенно провальных попыток вспомнить школьный курс английского и еще пятнадцати минут переговоров на жуткой смеси иностранных слов и размахивания руками, Данилов от души хряпнул кулаком по полированной поверхности рядом с вазочкой с разноцветными карамельками и с натуральной мукой в голосе выдохнул:

— Блядская блядь!

Кажется, не понимавшая по-русски девушка все же уловила эмоциональный посыл, потому что принялась судорожно нажимать кнопочки на своем служебном телефоне. Данилов, бросив проклятый чемодан возле роскошной белоснежной мраморной колонны, двинулся к бару, где, почти не глядя, залпом опрокинул в себя пару рюмок чего-то сильно крепкого. И уже потянулся за третьей, когда от стойки ресепшена к нему направился молодой черноглазый турок в форме работника отеля.

Вскоре Данилов обнаружил, что тот вполне сносно владеет русским, и совершенно воспрял духом.

— Номер! Мне нужен номер!

На попытки выяснить, зачем Данилову столь внезапно потребовался еще один номер, если у него уже оплачено проживание на две недели, Данилов на классической смеси «французского с нижегородским» (то есть отвратительного английского с сильно разговорным русским) занудно повторял, что расстался со своей «герл-френд» и возвращаться к ней более не намерен. Точка. «А мани ноу проблем, слышишь?» Очевидно, на нервной почве выпитое здорово шарахнуло ему по мозгам, сделав довольно молчаливого «по жизни» Данилова необыкновенно красноречивым.

Наконец, путем долгих переговоров удалось понять, что в связи с сезонным наплывом отдыхающих свободных номеров в отеле нет от слова совсем, но один (Увы, не самый лучший! простите! простите!) освободится сегодня ночью после двух. (Сорри! Сорри!) И если господин Данилов оставит вещи на ресепшене, а сам отдохнет, допустим, в баре или вот тут — в уютнейшем кресле…

Представив, в качестве альтернативы, как носится со своим дурацким чемоданом из отеля в отель и везде слышит: «Сорри! Сорри!» — Данилов решил, что хрен с ними. Он подождет. В конце концов, на крайняк можно и на лежачке возле бассейна приснуть. Мысль о том, чтобы вернуться в свой бывший номер и там потусоваться до двух в компании Ники, даже не пришла ему в голову. Данилов никогда не считал себя сторонником попыток повторного вхождения в одну и ту же реку. Или в одну и ту же постель.

Он глянул на висящие в холле часы: двадцать три тридцать. Ё-ё! Как время-то летит, когда делом занят! Уж какие-то жалкие два с половиной часа он перекантуется легче легкого. До скольки там бар у бассейна работает? До двенадцати? Вперед! Нужно успеть как следует отпраздновать свою свежеобретенную свободу.

И Данилов успел. Бармен, глядя на него равнодушными, уже все на свете повидавшими глазами, наливал решившему под занавес удариться в загул русскому все более и более забористые коктейли, названия которых Данилов после не смог бы вспомнить даже под угрозой расстрела. Уже перед самым закрытием он выклянчил у бармена целую бутылку отвратительного на вкус рома. Дело решила сумма наличных, за которую, как отлично понимал Данилов, он мог бы купить половину Ямайки и приличную часть Кубы. Но дело того стоило.

С этой самой бутылкой он и устроился в укромном уголке возле бассейна, под сенью чего-то сильно пахучего с яркими розовыми цветами. В голове навязчиво вертелось:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца!

Ио-хо-хо! И бутылка рому…

Больше ничего не вспоминалось, и Данилов залихватски горланил эти две строчки, вкладывая в них всю свою отправившуюся в свободный полет душу. А может, ему только казалось, что горланил, потому что никто к нему не несся на всех парусах с целью утихомирить разошедшегося буяна. Скорее всего, он просто тихо мурлыкал вот это самое себе под нос или, что вероятнее, пел исключительно душой.

Народу вокруг становилось все меньше и меньше. В амфитеатре отгремело очередное развлекательное шоу. Бар закрылся. Народ нога за ногу тащился к своим уютным кроваткам. Окна в отеле, который был в это время удивительно похож на отплывающий от причала куда-то в дальние страны корабль, потихонечку гасли — одно за другим. Дно в заветной бутылке никак не желало обнажаться, и это давало надежду на то, что ночь будет нескучной. Периодически Данилов поглядывал на телефон: времени до двух часов еще оставалось буквально дофига. Мимо, очевидно не заметив его, смеясь протопала компания аниматоров. Спустя некоторое время кто-то из отельной прислуги вежливо поинтересовался по-английски: все ли у него в порядке?

— Все окей, — отозвался с бесконечной искренностью Данилов. — Все у меня окей! Просто зашибись!

От него отстали. Мало ли отчего благородному русскому дону приспичило надираться из горлА под сенью… как ее?.. магнолии? Вспомнился старый анекдот: «Хочу ли я? Могу ли я? Говно ли я? Ах да! Магнолия!» Отличный отель. Все включено — вплоть до магнолий. Сервис!

В какой-то момент Данилов, похоже, все-таки вырубился, потому что, когда удалось разлепить глаза, оказалось, что вокруг как-то подозрительно тихо. Не темно, нет: фонари, всяческие там лампочки и подсветка бассейна не вырубались всю ночь, а вот звуки… затихали. Дневной нескончаемый многоголосый гомон сменялся тишиной, в которой имевшему нехорошую привычку изредка маяться бессонницей Данилову неизменно мерещился шорох тяжелых, набегающих на берег волн. Даже если стоял абсолютный штиль.

— Кажись, проспал, — хрипло сказал сам себе Данилов и принялся выцарапывать из объятий лежака свое внезапно ставшее непослушным и неповоротливым тело. «Отлежал все, что только мог — к хренам! А меня там, кстати, наверное, уже чемодан заждался…»

Мысль о том, что чемодан ждет его, словно верный пес, около мраморной колонны, страдает, поскуливает, перебирает колесиками и виляет полуоторванной ручкой, внезапно показалась Данилову чудовищно забавной, и он захихикал, мотая головой и слегка подхрюкивая. Надо же, чемодан! Чемодан-чемодан-чемоданчик!..

Нетвердо ступившая нога поскользнулась на так до конца и не высохшей после целого дня водных процедур плитке. Данилов взмахнул руками в тщетной попытке удержать равновесие, не удержал и начал падать. Все это он проделывал, как ему представлялось, ужасно медленно, будто в кино при съемке рапидом, и то, что при этом никакими силами не удается предотвратить проклятое падение, не умещалось в башке. А потом и сама башка вошла в весьма болезненное соприкосновение с чем-то гулким и жестким, и Данилов раненым кашалотом обрушился в бассейн.

«Да твою ж мать! Это же бассейн… тут глубины… надо просто встать…» Но голова кружилась, сознание уплывало, в нос и рот совершенно неотвратимо проникала вода, легкие разрывало от боли, и Данилов понял, что все, конец. И главное — ночь, рядом совсем никого. «Экая глупость, ёпт! — последним отзвуком шевельнулось где-то в мозгу. — В какой-то луже!» Словно бы в море и впрямь вышло бы более… достойно. Более осмысленно и благородно.

*

— Ну давай же, давай! Подъем!

Довольно увесистый, хорошо откормленный кабанчик яростно прыгал на груди Данилова, мешая сознанию и дальше пребывать в темноте и покое. «Что за?!» — успел подумать Данилов, и его вывернуло. Выворачивало долго и мучительно: водой, хлоркой, ромом, чем-то, что в прошлой жизни было ужином, и, кажется, собственными легкими.

— Живой, — устало и как-то растерянно выдохнул рядом по-русски внезапно показавшийся откуда-то знакомым голос. — А я уже думал: кранты…

Данилов собрался с силами и попытался сесть. Лежать в луже воды и собственной блевоты внезапно показалось ему ужасно унизительным. А ведь только что едва не сдох! Вроде бы даже свет в конце тоннеля успел углядеть.

— Это от недостатка кислорода, — со знанием дела пояснил откуда-то сбоку даниловский спаситель. — Ну, свет в конце тоннеля и все такое.

— Ты экстрасенс?

Отчетливо послышался смешок. Смешно ему, надо же!

— Ты вслух говорил.

Данилов устало подумал, что и со светом, и с тоннелями, и с экстрасенсами разберется потом, а сейчас имеются вещи куда более насущные.

— Полотенце бы… — вытолкнул он из себя, стуча зубами. — Холодно.

Снаружи холодно не было, да и быть не могло (Турция же, июль), но, похоже, до организма наконец дошло, что его бренное земное существование намедни едва не подошло к концу — и он поспешно выдал слегка запоздалую нервную реакцию.

— Тебе к врачу надо. А то вдруг… Ты воды наглотался, головой, похоже, приложился… Во-о-от тут, — чужие пальцы осторожно пробежались по волосам, нащупали что-то такое в районе затылка, что заставило Данилова зашипеть и дернуться.

— Шишка?

— Еще какая!

— Кровь течет?

— Нет.

— До свадьбы заживет. И где это я так?..

— Думаю, о лесенку. Ухватиться пытался, ну и… У тебя страховка медицинская есть? Не помню только, страховой это случай или нет. Если дело в деньгах, я мог бы…

Данилову показалось, что у него начались галлюцинации.

— Это ты сейчас мне деньги предлагаешь?

— Ну да. Если ты из-за денег к врачу не хочешь…

— Идиот, — Данилов заворочался, пытаясь встать. Спаситель, в котором Данилов, не особо изумившись, узнал знакомого мальчика-аниматора, протянул ему руку, подставил плечо. Росту он был среднего, примерно с самого Данилова, только весь какой-то… тонкий. Тонкие пальцы, тонкие запястья, тонкая шея, куда в какой-то момент Данилов, которого повело от головокружения, едва не ткнулся носом. Тонкие ключицы… Что?!

— Терпеть не могу врачей. Боюсь их ужасно. Всю жизнь — аж до обморока, — признался он, когда под задницей наконец образовалась привычная пластмасса лежака, а на плечи опустилось неожиданно пахнущее морем, а вовсе не бассейном полотенце. — Гребаная фобия.

Почему-то признаться в глупом детском страхе только что спасшему тебе жизнь постороннему человеку оказалось вовсе не стыдно, а даже как-то правильно.

— Кстати, я — Данилов, — он протянул усевшемуся на соседний лежак мальчику ладонь. Ответное рукопожатие было крепким, уверенным и каким-то теплым.

— Артем. Можно — Тёма.

Данилов кивнул, принимая к сведенью полученную информацию, потом вдруг вспомнил, что так и не сказал главного:

— Слушай, спасибо. Выходит, ты мне жизнь спас?

Артем пожал плечами.

— Я на море ходил. Купаться. Днем нельзя — работа. А ночью хорошо: народа — никого и звезды. Правда, нынче как днем волны расходились, так до сих пор угомониться не могут. Но поплавать удалось — и то хлеб!

Данилов про себя порадовался неожиданному совпадению: надо же, они, оказывается, оба любят ночное море! Только во времени, похоже, раньше не совпадали. А тут… совпали. Да так… Один в один.

— Все равно я твой должник.

В ответ послышалось пренебрежительное фырканье. Дескать, видали мы таких должников! Потом довольно быстро ставший серьезным Артем озабоченно заметил:

— Тебе бы переодеться. И под душ теплый. Вдруг простудишься.

Данилов посмотрел на свои еще совсем недавно вполне приличные, из нехилых брендовых магазинов футболку и шорты. М-да… Плачевно. Выглядел он, надо думать, ровно так, как и ощущал себя: мокрым. Тема был прав: даже в здешнем жарком климате ночь все-таки есть ночь. Само не высохнет. Да и номер, наверное, уже готов. Только удастся ли самостоятельно добраться туда в его-то состоянии?

— Давай помогу, — верно расценил даниловскую задумчивость Артем.

Тот зыркнул на него исподлобья.

— Я сам.

Почему-то внезапно взыграли совсем даже не свойственные ему в нормальной жизни комплексы «сильной личности» и «настоящего мужика». Мускулами захотелось поиграть? С чего бы вдруг?

Подняться удалось с третьей попытки. Артем терпеливейшим образом стоял рядом, молчал, с помощью больше не лез, не кудахтал и вообще, как ни странно, вел себя на редкость адекватно. «Несмотря на голос, да? Или на то, что пидор?»

— Тебе бы самому переодеться не помешало, — заметил Данилов, когда достаточно устойчиво утвердился на ногах и зашарил взглядом вокруг в поисках телефона. Неужели утопил? Будет жаль.

— Это ищешь?

Телефон, как и бумажник, и не допитая до конца бутылка рома, обнаружился чуть в стороне на пластиковом столике. Похоже, отправляясь в едва не ставший для него роковым путь, Данилов просто позабыл про все это «богачество». От сердца отлегло. Пустячок — а приятно.

— Полотенце-то твое? Ничего, если я им еще попользуюсь? Ежели что — сойду за позднего купальщика.

— Ну да, — серьезно кивнул Артем, — а не за внезапно воскресшего утопленника. Конечно, забирай. Для хорошего человека ничего не жалко — даже грязного полотенца. Бросишь завтра у бассейна в корзину.

— Брошу, — пообещал Данилов. — Спасибо тебе!

— Вот ей богу — не за что! — чуть кривоватые зубы Артема блеснули в какой-то удивительно открытой, светлой, как показалось Данилову, улыбке. — Обращайся, если что.

— Тьфу на тебя! — попытался изобразить ответную улыбку Данилов. По ощущениям, получилось скверно.

— Дойдешь сам-то? Или проводить?

Данилов представил свое феерическое явление на ресепшене: мокрый, пьяный, в сопровождении не менее мокрого мальчика-аниматора. Бр-р-р! Без сопровождающего картинка выглядела все же чуть менее отвратно.

— Сам дойду, — получилось резко, совсем не так, как он хотел, и пришлось добавить еще раз: — Спасибо. За мной — должок.

— На том свете — угольками! — непонятно отозвался Артем и нарочито неспешно, нога за ногу двинулся к главному корпусу, давая таким образом Данилову возможность, как бы подстраиваясь под этот неторопливый шаг, медленно, старательно держа равновесие, идти рядом.

Где-то далеко, в темноте за их спинами, привычно вздыхало море.

========== 2. ==========

*

Номер ему достался… ну, так себе. Двухместный (одноместных не нашлось), и не в главном здании, а в трехэтажном коттедже сбоку. Вроде бы живи да радуйся. Ан нет! Может, со второго этажа и открывался обещанный вид «на сад», но Данилова-то поселили на первом. И там все было неплохо, окромя того самого обещанного вида. Уютный балкончик с плетеным столиком и двумя креслами, а также раскладной сушилкой для плавок и полотенец располагался чуть выше уровня газона, а созерцать с него можно было только увитый очередной бугенвиллией забор, за которым уже проходила обыкновенная улица, а чуть сбоку — стену какой-то подсобной постройки, как и все здесь, украшенную яркими цветами. Разумеется, Данилов не собирался слишком много времени проводить на балконе, но все же от «вида на сад» подсознательно ожидал большего.

Впрочем, в первый день своего пребывания на новом месте он почти совсем не покидал номера: голова болела, настроение болталось где-то ниже плинтуса. Завтрак он проспал, обед проигнорировал, и только к ужину возмущенно урчащий желудок заставил его покинуть належанный матрас. Казалось бы: ты успел практически умереть и заново родиться, а люди вокруг все так же слоняются с тарелками, выбирая кусочек повкуснее, маются в очереди за картошкой-фри, едят, пьют, гремят приборами, смеются, флиртуют, ссорятся.

Данилов выбрал столик поближе к бассейну. Созерцание места своего невольного утопления почему-то вызывало в нем нынче буйную радость жизни и острый приступ аппетита. Правда, от вина он, по здравом размышлении, решил все-таки отказаться. Похоже, на ближайшее время ему хватило. Данилов вспомнил не допитую вчера бутылку рома, и его передернуло. Надо же, гадость какая! Смертоносная… Шишка на затылке все еще болела, хотя голова, в целом, уже вела себя более-менее пристойно.

«Съесть, что ли, еще арбуза? Или мороженого ухватить? Бананового и шоколадного? Эх, прощай фигура!»

Данилов вспомнил, как вчера, отчаянно смущаясь, перед входом в отель все-таки стянул с себя футболку. Нашел же, пьяный идиот, чего смущаться! Да еще и перед парнем. Если бы тут баба была…

На вопросительный взгляд следившего за его действиями Артема пояснил:

— Кто же ночью в одежде купается?! Достоверность, ёлки. По Станиславскому.

Он и сам не знал, откуда вдруг взялся в его речи этот Станиславский. Никогда прежде, ни перед одной из своих многочисленных пассий Данилов не стремился блистать интеллектом и казаться лучше, чем он есть. Раз уж фигура в плане блеска… хм… подкачала.

Не похоже, кстати, было, чтобы Артем даниловским интеллектом очень сильно впечатлился. Хотя вежливо сохранил серьезное лицо и кивнул понимающе.

— Ладно, тогда удачи. За тобой точно есть кому присмотреть?

— Найдется, — не моргнув глазом соврал Данилов. Маленький он, что ли? Башка у него по жизни крепкая. И сотряс, если что, в биографии далеко не первый. Главное, завтра от пребывания на солнышке воздержаться. Ничего, поваляется под кондиционером…

Прощаясь, они просто пожали друг другу руки. Данилов отметил, что ладонь у его нового знакомого (Да и не просто знакомого. Как еще назвать человека, которому на минуточку обязан жизнью?) сильная, хоть и тонкая, с узким запястьем.

— Какие люди — и без охраны! Дани-и-илов!

Вот черт! Задумался.

Данилов поднял голову и молча посмотрел на стоящую рядом с его столиком Веронику. Идеальный загар, едва заметный макияж, вызывающе-алые губы. Безупречна.

— Что, даже сесть не предложишь?

Данилов пожал плечами. Пусть садится, ему-то что? После вчерашнего показательного выступления от бывшей девушки следовало ожидать чего угодно — даже прилюдного скандала. А прилюдные скандалы Данилов не любил.

— Садись.

Вероника опустилась на стул напротив, изящно оправила юбку. Когда-то Данилову именно это в ней нравилось: изящество и сдержанность движений, умение держаться «золотой середины», а особенно — характер. Всегда уважал сильных личностей.

Мороженое на блюдечке таяло, странным образом смешивая светло-желтый банан и темно-коричневый шоколад. Данилов с видом скучающего эстета поводил по ним ложечкой, делая картинку еще более причудливой. И даже, войдя в роль, подумал, что здесь явно не хватает розового клубничного. Для гармонии. В сущности, молчать он умел и любил. В отличие от Вероники. Иногда он думал, что так у нее проявляется «Синдром педагога»: все держать под контролем и всех учить. Даже вот пусть хоть его — жизни.

— Кончай валять дурака, Данилов. Мы же, в конце концов, взрослые люди.

«Клубничное или фисташковое? Четыре цвета — это уже перебор».

— Возвращайся. Будем считать, что на этот раз я тебя простила.

Данилов оторвался от созерцания мороженого, посмотрел на Веронику с неподдельным интересом.

— Ты — меня? Ника, по-моему, ты не очень хорошо понимаешь ситуацию.

— Все я отлично понимаю, Данилов. Состоятельный мужик, привыкший к свободе, испугался, что сейчас его силой поволокут под венец. Сам себе придумал ерундовый повод — и сбежал. Чего уж проще.

В чем-то Данилов был с ней даже согласен. Действительно, Лепс в качестве причины ссоры — ну… так себе. Но вот все остальное…

— То есть ты в том, что произошло вчера, совсем ни при чем?

— Не совсем. В конце концов, я тоже человек. И мне неприятно, когда об меня вытирают ноги. Но, знаешь, одно из моих достоинств — я отходчивая.

Мороженое растаяло окончательно, превратившись в отвратительного цвета невнятную массу. Данилову стало скучно.

— Рад за тебя.

— Так ты вернешься? Думаю, деньги за тот номер, в котором ты живешь сейчас, можно попросить назад. Заплатишь за сутки — и будет с них. Или ты к своему мальчику под бочок вписался?

Данилов почти прихрюкнул от удовольствия. Надо же, не удержалась! Зацепило-таки ее, сердечную!

— И откуда столько грязи в такой прелестной головке? Ника, ты хоть сама-то себя слышишь? Какие еще мальчики в моей до отвращения простой жизни?

Если бы взгляды могли ранить, дубленая шкура Данилова уже слезала бы с него у-у-узенькими, окрашенными алой кровью ленточками, будто в каком-нибудь концептуальном ужастике. «Турецкая резня прекрасными глазами». Наверное, сейчас он, согласно сценарию, должен был чувствовать боль. Хотя бы душевную. Но нет, не чувствовал. И это дарило ни с чем не сравнимое ощущение свободы.

Данилов решил, что, пожалуй, на сегодня с него общения все же хватит, и совсем собрался уходить, когда, словно кто-то специально подгадал момент, из ресторанного зала, где отдыхающие наслаждались включенными на полную мощь кондиционерами, к расположившейся на улице вокруг бассейна публике потянулись аниматоры с призывами на нескольких языках поучаствовать в очередной вечерней развлекаловке. Данилов по образовавшейся с недавних пор привычке слегка прищурил глаза, высматривая среди них Артема. С годами зрение не становилось лучше и, пожалуй, стоило задуматься об очках. Чертов возраст! Хотя… Разве дело в возрасте? Разглядеть знакомую фигуру среди одетых в пиратские костюмы аниматоров так и не удалось, зато голос Данилов опознал безошибочно и сам не заметил, как губы растянулись в радостной улыбке. Захотелось сказать: «Привет! Как дела?» Может быть, еще раз: «Спасибо!» Руку пожать, что ли. Мало ли…

— Вот об этом я и говорила! — торжествующе заявила Ника. — Ты сейчас всю скатерть слюнями закапаешь. А я, между прочим, вполне согласна быть толерантной и понимающей спутницей жизни. И на твои «голубые» закосы смотреть сквозь пальцы. Разумеется, пока ты их не афишируешь.

— И даже ребенка родишь от извращенца? — все еще продолжая улыбаться, уточнил Данилов. — За некоторое, само собой, вознаграждение.

Вероника пожала плечами. Когда-то Данилову ужасно нравились ее плечи: женственные, что называется, точеные. Загорелые.

— Почему бы и нет? Гена гомосексуализма не существует — по наследству не передастся. Если воспитывать правильно: кружки, секции, постоянный надзор — глядишь, нормальный человек вырастет.

— А я, стало быть, ненормальный? — Данилов почувствовал подступающую тяжелую усталость. Ну что, в самом деле, за идиотская тяга к выяснению отношений?! Надо было сразу слать прекрасную Нику на три буквы. Невежливо, зато эффективно.

— Да ты и сам все прекрасно про себя знаешь, Данилов. Зато со мной ты сможешь быть честным.

— Честным? — Данилов помассировал затылок и поморщился, задев вчерашнюю шишку. — Честным… Какая же ты дура, Ника.

Наверное, она опять смотрела ему вслед, прожигая глазами спину. Он этого не чувствовал. Наверное, даже что-то кричала. Или шептала? Все — мимо. «Уходя — уходи». Отличный девиз!

*

Вечер Данилов провел словно какой-нибудь старик — сидя на балконе, попивая холодную минералку из мини-бара. После ужина и задушевного разговора с Никой он все-таки сходил на море и довольно долго плавал, пытаясь смыть с себя гадость и обрести привычное душевное равновесие. Чтобы, выходя уже в совершенно измотанном состоянии на берег, с горечью признать: в этот раз безотказное прежде лекарство оказалось бессильно.

«Старею?» Данилову только два года назад стукнул тридцатник, теперь он семимильными шагами двигался к «возрасту Христа» и раньше никогда не задумывался о возрасте. Любил говорить про себя: «Я — умный, в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил…» А сейчас отчего-то накрыло. То зрение напомнило, то вот… какая-то нехорошая пустота внутри. Друзья, которых у него было не так уж и много, смеялись: «Да мы же еще совсем салаги! Тридцать — это даже не середина. Не парься!» Он и не парился. Просто день такой. Дурацкий.

Хоть бы с работы позвонили, сволочи! Так нет же. Правда, он сам же им и запретил: «Только в случае ядерной войны! В остальных — справляйтесь сами. Обойдетесь без форс-мажоров — всем премию выпишу». Они, видать, и старались ради премии, мерзавцы. Пару раз Данилов все-таки взял в руки телефон и задумчиво повертел его, раздумывая: не потревожить ли мирно спящего в это время суток Лешку Ерофеева, своего зама? Но потом все же решил, что подобное поведение ощутимо отдает клиникой. Уехал отдыхать — вот и отдыхай себе на здоровье. Не отдыхается? Твои проблемы.

Спать, даже несмотря на устроенный после ужина заплыв, совсем не хотелось. Видимо, выдрыхался в первой половине дня. Телевизор показывал только на турецком и на немецком. Пойти нажраться после вчерашнего по-прежнему не казалось такой уж привлекательной идеей.

— Нет! Я сказал: нет! Иди на!..

Голос Артема он узнал бы из тысячи. А здесь был не просто голос, а злой, отчаянный выкрик. Словно бы до этого момента человек старался говорить тихо и сдержанно, а тут сорвался. И Данилову это совсем не понравилось.

Прежде чем он понял, что именно делает, его только что пребывавшее в состоянии совершенной расслабленности тело пружиной выкинулось из кресла, перемахнуло через балконные перильца и рвануло туда, откуда послышалось Артемкино «Нет!» Как еще тапки в прыжке не потерял, супергерой хренов!

Мысли работали, будто на полигоне, куда Данилов с друганами периодически наведывался поиграть в пейнтбол: «Где? Откуда? Как туда добраться с наименьшими потерями?» Хорошо хоть самому прятаться не приходилось. По всему выходило, что бежать ему следовало аккурат к той хозяйственной постройке, которую так роскошно декорировали очередные заросли бугенвиллии (или как ее там? магнолии?). Больше — некуда. Не за забором же посреди дороги Темка исхитрился в какие-то разборки влезть!

Тихо матерясь сквозь зубы (бег в пляжных шлепанцах по пересеченной местности, как выяснилось — тот еще олимпийский вид спорта!), Данилов обогнул загадочное строение, которое при ближайшем рассмотрении оказалось просто чем-то вроде сляпанного на скорую руку сарая для хранения самых разнообразных декораций и бутафорского реквизита, используемых в работе аниматоров. Внутри было темно, только свет уличного фонаря сквозь решетку, заменявшую одну из стен, не давал этой темноте сделаться совсем уж полной.

— Ах ты ж блядь! — донеслось до него из сумрака. — Пидовка малолетняя!

— Отстань, с-сука!

Данилов ринулся на голоса, сшибая по дороге какие-то куски натянутого на рейки холста и, кажется, стопку поставленных друг на друга запасных пластиковых стульев.

«Вот про такое и говорят: «Не ждали!»

Если бы Данилов столь отчетливо не расслышал отчаянье и ненависть в голосе Артема, если бы в реплике его собеседника не было столько злости, Данилов бы подумал, что стал свидетелем неких… постельных игр. В самом деле: море, курорт, устроили двое возню на лежачке в подсобке.

— Привет, — как можно более небрежно произнес он. — Не помешал?

— Помешал, вали отсюда! — рыкнул на Данилова мужик, прижимавший своим спортивным загорелым торсом Темку к означенному лежаку.

Кстати, сам Артем ничего не сказал, только таращился из-за загорелого плеча, и в глазищах у него (очень удачно падал на всю эту скульптурную композицию свет из-за решетчатой стены, просто очень!) плескался почти животный ужас пополам с надеждой.

Этот затравленный взгляд резанул Данилова прямо по сердцу — точно острой бритвой. А он раньше думал, что такое можно встретить только в бездарных романах. Руки сами ухватили, подняли, сжали ту тварь, что посмела причинить боль его Тёмке. Он и сам бы не смог сказать, в какой именно момент Тёмка стал «его». Может, как раз тогда, когда, ни секунды не раздумывая, нырнул за Даниловым на дно бассейна? А может, раньше?

— Ты разве не слышал, как тебе сказали «нет»?

Мужик в даниловских руках булькнул что-то неразборчивое. Трудно демонстрировать отменную дикцию, когда тебе со всей дури пережимают горло. А если учесть, что в жизни Данилова случались ситуации, когда приходилось самому выходить вместе с бригадой на погрузку-разгрузку вагонов, то руки у него были совсем не хилые.

— Отпусти его, — попросил разъяренного Данилова Артем, зябко обнимая себя за плечи, словно исхитрился замерзнуть при здешних тридцати с лишним градусах ночной температуры. Вчера, когда по бассейнам за всякими утопленниками нырял — ничего, а нынче вот… замерз. — Данилов, отпусти. Пусть убирается, мразь.

Данилов и отпустил. Раздался тяжелый удар тела о деревянный настил пола. Нет, ему же было сказано «отпустить», а не «поставить на ноги и трепетно придержать, чтобы не свалился», правда?

— Да ты!.. Да я!.. — прохрипел копошащийся возле даниловских ног мужик. Данилов посмотрел на него с интересом. Какой непонятливый товарищ попался, надо же!

Кстати, мужика этого ему доводилось встречать раньше: и в ресторане, и на пляже. В меру подкачанный, слегка за сорок, подтянутый и загорелый, он всюду появлялся с такой же ухоженной немолодой блондинистой спутницей. На пляже они неизменно игнорировали тенты, устанавливая лежаки прямо под палящими лучами солнца, с головы до ног обмазывали друг друга маслом от загара, а в море радостно и, можно сказать, вдохновенно кидали друг другу резиновый мяч с изображением дельфина. «Немцы», — глядя на эту пару, уверенно изрекала Ника. — «Почему ты так думаешь?» — «Да ладно, разве по ним не видно?» И завистливо вздыхала: видать, над чужим отменным заграничным семейным счастьем.

И вот теперь этот «немец» злобно сверкал на Данилова ярко-синими глазами, а с губ его стекали такие потоки вполне себе отборного отечественного мата, что при иных обстоятельствах Данилов, пожалуй, даже проникся бы некоторым уважением.

«Ничего, мы тоже, как говорится, не пальцем деланы!» — с какой-то веселой злостью подумал он и, сделав самую свою свирепую рожу, приблизился почти вплотную к противнику. Теперь ему хотелось, чтобы тот уже по-простому слинял отсюда и никогда в жизни даже не думал больше приближаться к Артему. К Тёмке. Впервые стало искренне жаль, что так и не набил себе какую-нибудь татуху из тюремной тематики. Купола там. «Не забуду мать родную». Или это уже не актуально? Самое время было рвануть на груди рубаху. Или — черт с ней! — футболку. Для пущей убедительности. И вспомнить все смотренные когда-то в глубокой юности вместе с батей сериалы про «братков».

— Ты, баклан, базар-то фильтруй! Мы таких, как ты, у себя на районе живыми в бетон закатываем. Думаешь, здесь бетона подходящего не найдется? А и не найдется… Море, оно, слышь, глу-у-бокое, со-о-леное… — последнее он почти пропел, полуприкрыв от мрачного восторга глаза.

Не требовалось быть особым знатоком человеческих душ, чтобы понять, почему «немец» вдруг нервно захлебнулся сдавленным выдохом и, почти припадая на четвереньки, ломанулся к выходу. Данилов насчет собственной выразительной внешности никогда не заблуждался, но, когда надо, умел извлекать из нее дивиденды. Остро захотелось рвануть за мерзавцем следом, нагнать и еще наподдать… Под откляченный накачанный зад.

На напряженную шею опустилась прохладная рука. Успокаивая, прогоняя кровавую пелену гнева. Это он вчера во время разборок с Никой думал, что готов к убийству? Да вчерашнее даже рядом по силе не стояло с… вот этим вот.

— Тс-с-с, Данилов. Хватит, пусть идет. Ты — мой герой.

— Разве это не мне положено сейчас тебя утешать? — повернулся Данилов к стоящему рядом с ним Артему.

Тот снова зябко поежился, но головой тряхнул решительно. Данилов вдруг подумал, что еще совсем недавно у мальчишки были длинные волосы. Подобный жест органично смотрелся бы именно при длинных волосах. И тут же в голове мелькнуло отчетливое: «Жаль».

— Чего меня утешать? Сам дурак. Он ко мне уже давно клеился. Как приехал две недели назад, так и начал подкатываться. А я его посылал — разумеется, исключительно вежливо. Он же клиент, чтоб ему. А нынче как-то… бдительность потерял.

— Ага, и то, что тебя сейчас едва не изнасиловали — исключительно твоя вина, — теперь основательно наподдать захотелось уже Артему. Данилов искренне ненавидел «комплекс жертвы» и не понимал, как может страдать подобной херней нормальный взрослый мужик. Ну ладно. Допустим, еще не совсем взрослый. Сколько там ему? Двадцать? Чуть больше? И все же…

— Послушай, я не хочу говорить на эту тему. Давай ты уже пойдешь к себе, а я — к себе?

«Размечтался! — скривил в мрачноватой ухмылке губы Данилов. — Я уйду, а ты тут будешь в одиночестве переживать отходняк и маяться собственной несуществующей виной?»

А вслух произнес:

— Знаешь, вообще-то я уже сегодня насиделся «у себя» по самое не хочу. Может, пройдешься со мной чуток по берегу? Просто за компанию? Или у тебя еще какие-нибудь… дела и обязанности?

Артем дернул плечом.

— Никаких дел. Пойдем.

Выглядело это так, словно злобный хмырь Данилов силой волочет бедного ребенка гулять в то время, когда тот как раз договорился с друзьями позависать в какой-нибудь сетевой игрушке. Ну, если кому-то так легче… Игры, понимаешь. Детский сад — штаны на лямках.

Выйдя из складского полумрака под свет фонарей, Артем помялся, но все же решился спросить:

— Слушай, а… как я выгляжу? Нормально? Побудь, пожалуйста, моим зеркалом.

Нормально он не выглядел. Алые пятна какого-то неестественного, лихорадочного румянца отчетливо видимые даже сквозь загар, слегка припухшие, точно после довольно грубых поцелуев, губы, надорванная у ворота футболка, только-только начавший проявляться синяк в виде отпечатков пальцев чуть выше правого локтя. «Ничего, — мстительно подумал Данилов, — этот козел тоже совсем скоро пожалеет об отсутствии в его гардеробе водолазки. Или прелестного голубенького шарфика. Кхе!»

— Почти, — он осторожно одернул на Артеме футболку, прошелся пальцами по взъерошенным волосам, придавая им хоть какое-то подобие порядка, покосился на яркие мальчишеские губы и вздохнул. — Сегодня уже темно, а вот завтра тебя вопросами замучают — не отвертишься.

— Завтра я придумаю что-нибудь. Скажу: споткнулся, чуть не упал, постоялец проходил мимо — успел поймать. Добрый самаритянин, блин. Тут таких полно, — улыбнулся в ответ Артем. И хотя это была всего лишь тень его обыкновенно яркой, солнечной улыбки, Данилов порадовался уже тому, что мальчишка не растерял способности улыбаться. Все-таки даже не окончившаяся ничем фатальным попытка изнасилования — та еще жопа. А этот улыбается.

— Тогда пойдем.

И они пошли. По аллее высоченных пальм с голыми стволами, похожими на слоновьи ноги, мимо теннисного корта и бара туда, где между пляжем и территорией отеля двигался, шумя, смеясь, переговариваясь на разных языках, вечно праздничный вечерний променад. Данилов почему-то вспомнил, какой пустынной выглядела эта раскаленная безжалостным солнцем белая дорога днем.

— Хочешь на пляж или здесь погуляем?

— Здесь. Понимаешь, на пляже сейчас слишком темно. Не хочу туда, где темно.

От того, как он произнес это «темно», у Данилова в груди натуральным образом перевернулось сердце, а рука сама собой потянулась, чтобы успокаивающе коснуться плеча Артема. Потянулась — и остановилась на середине жеста. Пришлось одернуть себя, идиота, и аккуратно засунуть до боли сжатые в кулаки пальцы в карманы широких «гавайских» шорт. Артему сейчас, поди, меньше всего нужны чужие прикосновения. Даже сочувствующие.

— Ты же понимаешь, что я бы никогда?..

— Понимаю. Ты совсем другой. Только… сегодня я немного без шкуры. Все нервы наружу. Это пройдет. Ладно?

В душу Данилова закралось нехорошее сомнение.

— И часто тебе приходится сталкиваться… с таким?

Артем вздохнул, поднял на него глаза.

— Случалось, — видимо, по даниловской физиономии пробежала некая многозначительная рябь, потому что он тут же поспешил добавить: — Не хуже, чем сегодня, правда. Обычно я успеваю сбежать. Можно сказать, большой специалист по стратегически выверенным побегам.

— Ладно, — вздохнул Данилов, опасаясь вот именно сейчас, из самых лучших побуждений, проехаться крупным наждачком по тому самому «совсем без шкуры». — Куда пойдем: направо или налево?

— К городу, — отозвался Артем. — В другую сторону променад заканчивается быстро. Не успели еще проложить. Отели есть, а дороги вдоль них — нет.

— К городу так к городу, — Данилову было абсолютно пофиг куда идти, если рядом идет Тёма.

Довольно долгое время они шли молча. Артем, прикусив и без того порядком потрепанную в сегодняшних баталиях нижнюю губу, мрачно думал о своем. Данилов — тоже невесело — об Артеме. Вот что у человека за жизнь, а? За какие такие грехи?

Вокруг привычно тёк променад. Проплывали, каждый со своим световым и музыкальным ритмом, отели. Разговаривали на совершенно сумасшедшей смеси разных языков туристы. Шумно предлагали свой незамысловатый товар торговцы — близкие родственники сына турецкоподданного Остапа Бендера: то смешные глиняные свистульки, еще долго заливавшиеся вслед веселым птичьим щебетом, то дурацкие светящиеся вертолетики, с завидным упорством взмывавшие в небо и через какое-то время падавшие на головы ни о чем не подозревающих прохожих. В одном месте попался даже мужик с огромной собакой неведомой Данилову местной породы. Перед псиной молчаливым укором всем проходящим мимо лежала видавшая виды соломенная шляпа, вероятно, собиравшая «на прокорм». Хозяин собаки при этом выглядел совершенно незаинтересованным и полностью погруженным в какие-то свои сложные, философские думы. Возле колоритной парочки Артем притормозил, словно старому знакомому, кивнул даже не взглянувшему на него турку и приблизился к собаке, выглядевшей, по мнению Данилова, довольно устрашающе. Нисколько не стесняясь, потрепал ее за короткими висячими ушами, погладил тяжелую лобастую голову (собака блаженно прикрыла глаза), сказал извиняющимся тоном:

— Я сегодня без денег. Завтра, ладно?

Собака, будто и вправду поняла обращенную к ней речь, благосклонно лизнула подставленную ладонь.

— Ну ты укротитель! — потрясенно выдохнул Данилов, когда Артем снова занял свое, уже привычное, место справа и они тем же неспешным шагом двинулись вперед.

— Да он же добрый!

— Да? А по виду и не скажешь.

— Внешность обманчива, — якобы продолжая шутливую перепалку, отмахнулся Артем, но Данилов заметил, как снова исчез свет из его глаз.

Дальше опять двинулись в привычном уже молчании. В конце концов оно так достало Данилова, что он готов был брякнуть любую глупость — хотя бы даже начать травить несмешные анекдоты. Однако, как ни странно, первым заговорил Артем:

— Вот скажи мне, Данилов, как лицо незаинтересованное: у меня что, все это на лбу написано?

Данилов аж вздрогнул от такого внезапного напора. И хотя сам себя он, пожалуй, с некоторых пор к незаинтересованным лицам отнести никак не мог, но от вопроса не уклонился. Только уточнил на всякий случай:

— Что написано, Тёма?

— Да вот это все. «Пидовка», «блядь», «валить и трахать»?!

Данилов тяжело вздохнул, зачем-то помассировал внезапно вспотевшей рукой затылок (от переживаний голова опять начала отвратительно ныть), скрипнул зубами.

— Ты еще скажи: «Я сама во всем виновата! Ходила в короткой юбке по неподходящему району, красилась ярко, совращала бедных невинных мальчиков!» Что за хрень, Тём?

— Хрень, да?! — взвился в ответ Артем. — Что бы ты понимал в моей жизни, Данилов! Сам-то, поди, натуральнее самых натуральных продуктов без ГМО и консервантов?! Или все-таки нет?

— Тём, ну при чем тут это?

— А при том!

На них оглядывались. Данилову было пофиг. Артем и вовсе не смотрел по сторонам. Не без грусти подумалось: «Сейчас грязные трусы в рожу полетят. А ведь я и вправду хотел как лучше…»

Но нелепая ссора затихла, так толком и не начавшись. Артем скривился, сморщил переносицу, посмотрел на Данилова чуть виновато.

— Извини, совсем мне нынче крышу снесло — на людей бросаюсь. Пойдем обратно, а? Кажись, я уже нагулялся.

Обратно шли значительно быстрее, будто раскаленные безжалостным полдневным солнцем белые плиты известняка даже сейчас, под покровом ночи, норовили обжечь сквозь подошвы легкой летней обуви их босые пятки. Данилову это, кстати, очень сильно напомнило побег. От себя или, наоборот, к себе?

В итоге он все-таки решился нарушить хрупкое равновесие. Тревога за странного, нелепого, будто бы изломанного мальчика не давала ему покоя. «Лучше уж пусть в рожу даст. Или ответит».

— Ты один живешь? Никто там до тебя не будет… доскребываться: типа, что и как?

Артем поморщился.

— Один. Раньше с Витькой жили, да он уехал.

В рожу не дали, и это обнадеживало.

— Витька — тоже аниматор? И куда он уехал? Сейчас же, вроде, самый разгар сезона? Вас разве отпускают… вот так?

— Его любовник увез.

Данилов едва не поперхнулся густым ночным воздухом. Ему никак не удавалось привыкнуть к тому, как легко и просто Артем рассуждал на… довольно скользкие и даже, порой, запретные темы. Или все эти запреты и табу существовали исключительно в даниловской голове, куда он сам же их когда-то поместил? Что такого? Понял парень, что Данилов — не гомофоб, вот и говорит с ним, будто со старым знакомым. Спасение жизни — вполне пригодная почва для откровений.

Данилов попытался представить, что это Ерофеев путано объясняет ему, почему в Сургут ушло три контейнера с продуктами, когда по накладной полагалось только два. Нормально же, да? И реагировать надо… адекватно.

— Так вот просто взял и увез? Наплевав на… что там у вас?.. контракт, обязательства, нагрузку, в конце концов? Насколько я понял, у них из русскоязычных один ты остался. «Один за всех», да?

— Витькин любовник — лучший друг хозяина нашего отеля. Богатый — жуть. Достаточно было только пальцами щелкнуть, и контракт растаял в утреннем тумане.

Что-то нехорошее шевельнулось у Данилова внутри.

— Завидуешь?

Артем посмотрел на него как на ненормального.

— Я? Витьке? Ну ты даешь! Ты бы видел этого Османа! Боже, да Витьке придется отработать каждый потраченный на него доллар. И можешь мне поверить, это не будет легким заработком.

— А если бы этот… Витькин олигарх был молодым красавцем? — неизвестно зачем продолжал гнуть свою линию Данилов. — Завидовал бы?

Шедший до этого довольно спокойно рядом Артем резко затормозил.

— Тоже считаешь меня блядью? Ты говори, если что, не стесняйся. Правду говорить легко и приятно.

Его голубые, какие-то по-детски наивные в иные минуты глаза потемнели. Данилов мысленно дал себе пинка. Да что же это он сегодня все портит?!

— Прости, ладно? Скажем так: для меня вопрос материальных благ — тема болезненная.

Сразу вспомнилось, как вчера Артем на полном серьезе предлагал оплатить ему, Данилову, лечение. Миллионер хренов! А его в ответ… приласкали. Данилов подумал, что сам с собой он после подобных наездов совершенно точно разговаривать бы не стал. И руки при встрече не подал. К счастью, похоже, Артем был значительно более отходчив.

— Для меня тоже, к твоему сведенью, болезненная. Я с семнадцати лет, как школу окончил, сам себя обеспечиваю, — короткий взгляд ожег Данилову щеку, точно хлесткая пощечина. Даже показалось, что след останется. — И совсем не тем, о чем ты подумал.

Данилов покаянно попыхтел.

— Я вообще ни о чем не подумал. Слушай, забудь. Лучше скажи: сюда тоже на заработки поехал?

— Ага. Витя сказал: хватит, чтобы на полгода учебу оплатить. Ну и море там. Заграница опять же. Я до этого никуда вообще не уезжал.

Из множества роившихся в голове вопросов Данилов предпочел задать самый нейтральный:

— На кого учишься?

— Гостиничное дело. В магистратуру хочу пойти на «управление персоналом». Я и здесь-то собирался на ресепшене работать. Опыт там, практика. У них даже и место как раз свободное было.

— Ну и?..

— Витька отговорил. «Отстой! Тоска зеленая! Вот аниматор зато — клево». «Будем все время вместе». Вместе…

— А Витька — это?.. — не удержался-таки Данилов. Вроде бы разговор у них пошел совсем-совсем мирный.

Артем устало вздохнул.

— Парень мой. Бывший. Ну… бойфренд. Дурацкое слово!

«Любопытство наказуемо». Непонятно почему Данилов ощутил весьма странную смесь эмоций: от ярости до облегчения. Однако от комментариев вслух благоразумно воздержался. Теперь требовалось не испортить все к такой-то матери.

— Тебе нравится работать аниматором?

— Пока Витя не уехал, неплохо было. Он заводной, Витька. Экстраверт такой… типичный. Со всеми дружит, все его любят. Общаться с кем угодно готов сутками. Идеями фонтанирует. Он у нас в городе — звезда кавээнов. Его даже по телевизору показывали. — Данилов приподнял брови, давая понять, что проникся. — А я… Ну… так себе. С людьми тяжело схожусь. Нет, просто пообщаться — не проблема. А вот дальше… Танцевать совсем не умею. Английский, правда, у меня неплохо. Спецшкола все-таки. В общем, хватает, чтобы понять, когда шеф на меня собак спускает. Устаю. Ужасно устаю, Данилов. По двенадцать часов работаем, а то и все четырнадцать. Один выходной в неделю.

— Может, плюнуть на них и уехать пораньше?

— Сам же сказал: контракт. Да и деньги мне нужны. Ты за меня не переживай, я сильный!

«Я заметил».

Растрепанные волосы, порванная, сползающая с плеча футболка, ссадины на коленях и локтях, видимо, полученные во время схватки с «немцем». Завтра, если в море сунется, щипать будет просто зверски. Гусенок. Не гадкий, но до лебедя еще расти и расти. А туда же! «Сильный…»

Внезапно Данилов понял, что обязательно подзадержался бы рядом с этим чудом природы — помогать и оберегать. А не только… Как там было сказано? «Валить и трахать»? Хотя и это тоже, да.

Четкое, какое-то отрезвляющее осознание происходящего будто кулаком с размаху садануло под дых. И не потому, что на Данилова обрушилось довольно внезапное осознание собственных желаний, а потому что ни разу в жизни он не ощущал настолько остро потребности «помогать и оберегать» Даже не догадывался, что в нем живет эта сопливая гадость, больше пригодная для каких-нибудь подростковых сериалов, чем для реальной жизни. «Вот что называется «опидерастился», — почти с ужасом подумал Данилов. — Раз — и готово».

К счастью, к этому времени они уже успели добраться до территории отеля и даже преодолели дорожку «слоновьих» пальм. «Мне нужен тайм-аут», — прозвучало как-то жалобно. Самым простым в данной ситуации казалось напиться, но бродили они долго, и бары уже не работали. Ладно, в целом, учитывая обстоятельства, возможно, это и не было такой уж замечательной идеей.

Артем бросил на Данилова понимающий взгляд. Почему-то временами начинало казаться: мальчишка видит его буквально насквозь. Ради собственного душевного равновесия оставалось надеяться, что это не так.

— Какой-то ты стал совсем смурной, Данилов. Выпить хочешь?

Не так, как же! От неожиданности (прямо экстрасенсорика, блин!) Данилов брякнул:

— Было бы неплохо.

— Так я тебе сейчас емкость вынесу. Витька, уезжая, непочатый пакет какой-то алкогольной дряни из дьюти-фри оставил. Вроде компенсация за моральный ущерб. Добрейшей души человек!

Данилову его настрой не особо понравился. Чувствовался во внезапном веселье, ни с того ни с сего обуявшем Артема, некий надрыв. Бывшего вспомнил? Или еще чего?

Сроду не являвшийся тонким душеведом Данилов все-таки рискнул осторожно спросить:

— Может, лучше к себе позовешь? Раз уж ты нынче без соседей. Вместе и выпили бы. Что-то мне кажется, тебе бы и самому не помешало расслабиться.

Улыбка на губах Артема стала какой-то уж совершенно ослепительной. До оскомины.

— А я, представляешь, не пью. Аллергия. Пару раз чуть не помер. Но спасибо тебе, Данилов, за дружескую заботу. Только вот завтра некоторым сранья на работу, денежку зашибать, людей веселить. Но принести заветный пакет по-прежнему могу. Будешь? Только, умоляю, не возле бассейна!

Данилов помотал головой. Внезапный кураж схлынул, оставив после себя довольно мутное послевкусие. Да чего же его сегодня булындает, точно на качелях?! Вверх-вниз…

— Тогда — спокойной ночи, — прощаясь, Артем, как и вчера, протянул ему для пожатия свою узкую ладонь. У Данилова в горле мгновенно образовался комок. Захотелось подольше задержать чужую руку в своей, согреть оказавшиеся почему-то совершенно ледяными пальцы, погладить косточку на запястье. Всякое такое, короче… Разумеется, он этого не сделал.

Просто отозвался слегка хрипло:

— Ладно. До завтра?

Уже почти нырнувший в открывшиеся перед ним огромные стеклянные двери главного корпуса Артем обернулся:

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Какая идея? — хотя Данилов никогда в жизни не был звездой кавээнов, но при желании валять дурака умел не хуже прочих.

— Нам с тобой встречаться в мое нерабочее время.

— Мы разве встречаемся? Просто ты мне, вроде как, жизнь спас. Не чужой теперь.

Почудилось или во взгляде Артема и вправду мелькнула жалость?

— Не бери в голову, Данилов. Я спас тебя вчера, ты меня — сегодня. Квиты. Больше никаких долгов.

И хотя Данилов всю жизнь терпеть не мог ходить у кого-то в должниках, отчего-то именно от этих довольно простых слов ему сделалось не по себе.

— Но я…

— Бай-бай, Данилов! Как у нас тут говорят: гутэ нахт! Спокойной ночи.

— Спасибо, я понял.

Его последней реплики уже никто не услышал.

========== 3. ==========

*

Хрена с два эта ночь была у него спокойной!

Наверное, к лучшему, что хватило ума не взять предложенный Артемом алкоголь. В подобном настроении вполне реальной перспективой могло бы стать очередное ныряние в бассейн. С той только разницей, что никто на всем белом свете не кинулся бы его, дурака, спасать. Долги розданы. Квиты.

Уснул Данилов на рассвете, когда небо за окном окрасилось в странный, почему-то тревожный серо-розовый цвет. Никаких снов не видел, проснулся, вопреки ночной бессоннице, рано — даже на завтрак успел. И был полон решимости изменить то, что произошло вчера.

Иногда, когда ему это всерьез требовалось, Данилов становился очень упорным. Очень. Раздавленные им на пути к некой поставленной перед собой цели конкуренты могли бы кое-что поведать миру по данному поводу. (Если бы кому-то взбрело в голову поинтересоваться их драгоценным мнением на сей счет.) Те, кто считал немногословного и даже довольно миролюбивого в обычной жизни Данилова чем-то средним между плюшевым мишкой и мальчиком для битья, обычно были весьма изумлены, обнаружив вместо этого прущий на них на полном ходу танк, радостно постреливающий «холостыми, то есть очень одинокими патронами». Собственные, многократно испытанные в самых разнообразных жизненных ситуациях подчиненные так и именовали его ласково: «Наш танк». Данилов про эту свою кликуху отлично знал и ни капельки против нее не возражал. Танк — штука хорошая. Надежная. Особенно, если не идти против него.

Воевать, кстати, он умел и любил.

И хотя нынешняя ситуация, слава богу, к войне не имела никакого отношения, но режим «танка» включился практически автоматически, и теперь оставалось только использовать его в мирных целях.

Мы — мирные люди, но наш бронепоезд

Стоит на запАсном пути!

— как часто пел по утрам на кухне батя, готовя себе завтрак.

— «Мы — мирные люди, — строго сказал себе Данилов, бреясь утром в ванной, — но!..» — и многозначительно поиграл бровями.

Обычно он придерживался принципа: «Уходя — уходи». Если пришло время расставаться, значит, так и надо. Отпусти. Забудь. Но с Артемом ни отпустить, ни забыть не получалось. Словно бы кто-то нашептывал на ухо (бес? ангел? шизофрения?): «Не проворонь, идиот!» Данилов не верил в судьбу и не очень хорошо понимал, что с ним творится. Но разобраться с непонятками собирался всенепременно. А для этого требовалось как минимум отвоевать себе исходные позиции, оставив гнусное «никто никому не должен» в прошлом. Данилов предпочитал сам выбирать: должен он кому-то или нет.

«Решительные действия? Их есть у меня!» Для начала — не дать о себе забыть. «С глаз долой — из сердца вон!»? Посмотрим!

После завтрака Данилов все же сгонял на море. Если намерен идти в бой, не грех подзарядиться энергией и положительными эмоциями. Море нынче с утра было лениво-ласковым, пребывающим в почти полном штиле, словно шелковым. И народ еще не успел набежать, чтобы создать возле берега компот из жаждущих прохлады тел. Данилов, пока пробирался сквозь них на глубину, всегда опасался, что его ненароком опрокинет какой-нибудь веселый ныряльщик или разыгравшиеся в водный волейбол зашибут во время очередного лихого броска. Зато на глубине, возле буйков, можно было не мешать совсем никому.

Наплававшись вволю, Данилов прошлепал к бассейну. Там, в тенистом уголке среди пальм, он еще с раннего утра застолбил уютный лежачок, с которого открывался просто отличный вид на бассейн и все происходящее вокруг него. Идеальное место для засады. Здесь он и залег рядом с гигантскими шахматами, в которые все равно по такой жаре никто не играл, напоминая самому себе аллигатора, следящего за потенциальной добычей из-под толщи мутной, пахнущей илом, воды. Щелк — и нет птички. Лети ко мне, птичка! Кис-кис-кис! Или как оно там? Ау!?

Данилов даже усмехнулся на такие кровожадные ассоциации. Что-то унесло его сегодня капитально. То танк вспомнился, то крокодил.

У бассейна, между тем, жизнь текла своим чередом: бултыхалась на мелководье шумная малышня, девицы в мини-бикини грациозно, почти без всплеска, ныряли с бортика, рядом с ними, ничуть не смущаясь подобного соседства, болтали в воде босыми ногами многодетные турчанки в многослойном черном, разнокалиберные мужики целеустремленно рассекали из конца в конец «взрослую» часть, заинтересованно косясь на девушек в бикини. Кто-то со смехом перебрасывался мячиком. Данилов на всякий случай вгляделся пристально: вчерашнего «немца» в резвящейся компании не обнаружилось. К счастью для него. Данилов всей душой надеялся, что мужику хватило мозгов или везенья уехать отсюда подобру-поздорову.

Вообще, Данилов никогда не понимал: зачем нужен бассейн, если совсем рядом плещется море, чистое и теплое, а не эта, нашпигованная черт знает какими химикатами, псевдо-голубая вода. Если бы не Тёмка, ноги бы Данилова тут не было. Если бы да кабы…

Артем вместе с дневной командой аниматоров появился возле бассейна ровно в двенадцать — хоть часы по этим ребятам сверяй! Сначала привычную уже водную разминку провела, выкрикивая по-немецки бодрую речёвку, заводная девчушка с совершенно вырвиглазными сиреневыми афро-косами на голове. Данилов разминку проигнорировал — ему требовался эффект внезапности.

И эффект удался на славу. Кажется, именно такое даниловская секретарша Ниночка именовала непонятным, но ёмким словцом «вау-эффект». А все дело в том, что конкурсом на сегодня были заявлены арабские танцы: танец живота или что-то вроде, — Данилов не очень понял, но мысленно сказал себе: «Мужик, это твой шанс!»

Призывы поучаствовать в веселухе на сей раз повторялись на двух языках: на немецком и на русском. Понятное дело, с Артемом в одной из главных ролей. Сначала в качестве наглядной демонстрации потрясла почти отсутствующей грудью и повращала бедрами сиреневоволосая девица. Потом с теми же движениями вышел Артем. И хотя ярко-алый шарф-пояс с золотыми монистами смотрелся на его узкой мальчишеской фигуре совершенно нелепо, да и живота, чтобы танцевать им, у Тёмки не наблюдалось, двигался он вполне неплохо, пусть даже и несколько гротескно. Может, с танцами у него и было не очень, зато с самоиронией все в порядке. А это качество в людях Данилов ценил.

Первыми, как и всегда, на призыв к участию ринулись подтянутые, спортивные, не очень молодые немки. Изгибались они не особо грациозно, зато энергично и старательно, за что были вознаграждены доброжелательными аплодисментами. Данилов хлопал вместе со всеми — дамы ему понравились.

Потом появилась роскошная дива с копной распущенных черных волос и фигурой «а-ля песочные часы». По тому, что помогать ей облачаться в переливающуюся танцевальную амуницию отправился Артем, Данилов опознал соотечественницу. Соотечественница со звонким именем Лидия России не посрамила — не иначе как прежде занималась арабскими танцами на профессиональной основе. Вот у нее все было на своем месте: и плечи, и грудь, и кисти рук, и ходивший волнами живот. Данилов покосился по сторонам: мужики смотрели на красотку точно зачарованные. Он их отлично понимал: сам несколько раз сглотнул слюну. На сей раз после окончания танца грянули не аплодисменты, а самые настоящие овации. Если бы Данилов являлся просто зрителем, а не потенциальным участником, то на данном этапе можно было бы уже и уходить — подобный успех не переплюнешь. (Что с блеском доказали юные нимфы, выходившие на пятачок возле бара одна за другой. Их кривляния с потугой на некоторую эротику на фоне предыдущих выступлений выглядели попросту жалко.)

Когда очередь из желающих поучаствовать в конкурсе плавно сошла на нет, настал звездный час самого Данилова. Под смех и доброжелательные подначки зрителей он подошел к ведущим и приглашающе развел в стороны руки: весь я ваш, прошу любить и жаловать! Правда, судя по враз помрачневшей физиономии Артема, любить Данилова тут явно никто не собирался. Хотя нет! Сиреневоволосая радостно защебетала, похлопала в ладоши, сунула Артему шарфик с монистами: вяжи! У Данилова от осторожных, почти невесомых прикосновений подобрался живот и плеснуло горячим на щеки и уши.

— Ты хоть танцевать-то умеешь? — шепотом поинтересовался у него Артем.

— Не-а, — честно признался Данилов.

— А зачем полез? Острых ощущений захотелось?

— Тебя хотел увидеть.

— Увидел?

— Да.

— Ну тогда иди танцуй.

Заиграла бодрая и одновременно томная восточная музыка. Чувствуя себя глупой стрекозой, той, про которую учили в школе («Так пойди же, попляши!»), Данилов решительно шагнул поближе к бассейну, перед которым нынче располагалась импровизированная эстрада. Псевдозолотые мониста звякнули на бедрах, пустив вокруг целый рой крохотных солнечных зайчиков. «Помирать — так с музыкой!» — весело подумал Данилов и на пробу осторожно двинул животом. Получилось, вроде, ничего. «Эх! Где наша не пропадала?!» — Данилов поднял руки над головой, старательно выгибая кисти под нужным углом. В груди поднимался знакомый кураж. «Словить волну» у него получалось редко, но если уж такое происходило…

Он и сам отлично понимал, что не создан для знойных арабских танцев. В самом деле: неспортивного вида мужик с бандитской рожей и волосатой грудью. Но отчего бы не оторваться по полной? И Данилов оторвался: мониста звенели, воздух искрил, публика ревела. (А может, рыдала.) Диджей за музыкальным пультом усилил звук. Данилов встал на цыпочки, изобразил животом «волну», а бедрами — «восьмерку», а потом замер, «изящно» выставив вперед «ножку» сорок последнего размера. Грянувшие вслед за этим овации едва не снесли его мордой в бассейн. Пожалуй, они звучали ничуть не хуже, чем те, что достались роскошной черноволосой «звезде». Или так ему показалось с этого края бассейна?

Не-ет, не показалось! У снимавшего с него танцевальную амуницию Темы подрагивали руки и восторженно сияли глаза.

— Понравилось? — на всякий случай уточнил у него хриплым голосом Данилов. Голос не слушался, словно только что пришлось не задницей вертеть, а петь.

— Не то слово! Ты был шедеврален!

— Достаточно для того, чтобы претендовать на приз зрительских симпатий?

— Безусловно. Я похлопочу перед организаторами и тебе вручат апельсинку.

— На хуй апельсинку! Ты увидишься со мной сегодня вечером?

— Данилов, на нас смотрят.

— Ты просишь автограф у заезжей знаменитости. Ну?

— Я заканчиваю поздно. В двенадцать.

— Меня устраивает.

— Возле бассейна. Только больше в него не ныряй.

— Я тебя дождусь.

Первое место и бесплатный фруктовый микс от витамин-бара, как и ожидалось, получила девушка Лида. Второе и третье не присуждались. А приз зрительских симпатий, о котором своим звонким голосом, ехидно улыбаясь, объявил Артем, достался Данилову. И апельсинка, которую Данилов тут же, торжественно расшаркавшись, вручил ему.

Потом все участники конкурса вместе танцевали финальный танец под некое африканское попурри и с воплями прыгали в бассейн. И Данилов прыгнул. От всей души.

*

День у Данилова удался — просто супер!

После танцев он с удовольствием пообедал, потом пару часиков вздремнул под кондиционером, потом подался на море, где доплавался до легкого звона в ушах, вволю покачался, обняв буек, на небольших упругих волнах, даже посидел малёха в баре с холодным пивком — под настроение.

Впрочем, что бы Данилов ни делал, внутри него происходило нечто, чему он пока еще не мог подобрать имени. Нечто важное. Точно вдруг очутился «в нужное время в нужном месте» и теперь главное — не профукать свой шанс.

Ужина он не запомнил. Было и было — не до того. Даже по-видимому приехавшая на сегодняшнее вечернее шоу группа совершенно роскошных чернокожих девочек (и мальчиков), фланировавших по ресторанному залу, его заинтересовала совсем чуть-чуть, краем. Вспомнилось, как целый день аниматоры то тут то там призывали посетить «Шоу Майкла Джексона». «Из гроба достанут и заставят развлекать, — усмехнулся Данилов. — Бедный Майкл!»

На шоу он не пошел — было не до того. Напряжение внутри нарастало с каждой прошедшей минутой. Не покидало ощущение, будто поднимаешься в горы. Еще шаг-другой — и нечем станет дышать. Оставалось надеяться, что рядом окажется кто-то, кто подсунет тебе под нос спасительный баллон с кислородом.

У бассейна Данилов появился задолго до полуночи, когда от амфитеатра еще вовсю доносились обрывки когда-то мегапопулярных мелодий, придававших вечеру оттенок ностальгии. Поддавшись настроению, Данилов решил взять в баре бокал местной красной кислятины и тянул его с загадочным видом, посмеиваясь над самим собой. Особенно смешно это выглядело, если вспомнить, как долго он перед тем задумчиво созерцал полки в собственном шкафу с разложенными на них аккуратными стопочками футболками, шортами и трусами. Учитывая, что к одежде Данилов всю жизнь был совершенно равнодушен, одни шорты от других отличались разве что цветом или практически незаметными невооруженным глазом деталями фасона. Чистые — ну и ладно. То же и с футболками. Трусы вообще делились на черные и белые — чтобы удобнее было стирать. Так что сам факт пристального, вдумчивого разглядывания одежды как бы намекал. «Да ты, похоже, на свидание собрался, мужик?» — с некоторым изумлением поинтересовался у самого себя Данилов. И сам же себе ответил: «На свидание, а что такого?» Ничего, конечно, кабы не уверенность, что ни одна барышня доселе не могла заставить его столь надолго зависнуть у гардероба. А вот тут уже выводы напрашивались как минимум интересные.

Данилов, кстати, от необходимости делать их попросту сбежал, натянув то, что лежало сверху (как и поступал практически всю жизнь). Но от себя-то не убежишь. Вот и маялся теперь, дурак-дураком, у бассейна с едва пригубленным (да, он знал это умное слово!) бокалом довольно хренового, зато бесплатного вина. Маялся, ожидая, когда пробьет полночь, Золушка не придет на бал, а он сам в лучших традициях жанра превратится в тыкву. Или в крысу.

Почему ему казалось, что непременно не придет? Потому что Данилов все про себя прекрасно знал. И особо не обольщался. «Что у тебя, Данилов, есть, кроме твоих чертовых денег? Кстати, похоже, Тёмке они не интересны. Ладно, если не появится, завтра опять отправлюсь изгаляться на конкурс. Надо будет — хоть «Лебединое озеро» спляшу! Танец маленьких, бля, лебедей».

— Привет, Данилов! Хорошо сидишь.

Все-таки явился! Пришлось сделать вид. будто ничуть не удивлен. Был договор — его выполнили. Всё путем.

— Привет! — сначала Данилов хотел подняться Тёме навстречу, но потом подумал, что это будет выглядеть как-то… чересчур. Тот, чай, не баба. Поэтому просто ограничился крепким рукопожатием. — Какие планы на сегодня? Гулять? Купаться? Может, в кафе? Кальян?

Артем устало повел плечами, похрустел шеей.

— Я бы посидел где-нибудь просто. В тишине. Если ты не против.

Данилов посмотрел на него пристально. Выглядел мальчишка и впрямь не очень. Заморенным выглядел.

— Не против. Здесь или пойдем к морю?

Он, кстати, был бы вовсе не против позвать Тёму к себе в номер и там… хм… посидеть. В тишине. Вдали от чужих глаз. Но отлично понимал всю преждевременность, а потому и вредность подобных мечтаний. Так ведь и отпугнуть человека можно. Насовсем.

— Не обижайся, Данилов, но чем меньше я буду сегодня двигаться, тем лучше. Болит все… — Артем поморщился, аккуратно усаживаясь на соседний лежак, — после вчерашнего.

«Вчерашнее» обрушилось на Данилова тяжеленным молотком — между глаз. Черт! Сцена «в подсобке» была именно тем, чем казалась — попыткой откровенного насилия. И в этой схватке Артем не валялся неподвижной, покорной сломанной куклой. Данилов точно знал, что он сопротивлялся изо всех сил. Только вот весовые категории оказались несколько разными. Так что, да. И болеть у него сегодня должно было все знатно. А кое-кто, дурак великовозрастный, его вчера после всего этого гулять таскал. По променаду.

— Алё, Данилов! Ты еще с нами?

Пришлось срочно прервать очередной сеанс самокопания.

— Окей, посидим здесь. Тебе удобно? Может, кресло добыть?

Артем посмотрел на него слегка прищурившись, будто пытался понять сакральный смысл даниловской мельтешни.

— Да не суетись ты так, Данилов. Лет мне мало, до старческой немощи еще жить да жить. Лежак вполне подойдет.

Какое-то время он регулировал откидную пластиковую спинку, добиваясь максимального комфорта, потом с блаженным вздохом устроился полулежа, вытянув длинные загорелые ноги с мосластыми коленками и время от времени слегка шевеля пальцами. Ей богу, прежде Данилов даже не подозревал, что его могут настолько волновать чужие ноги. Ладно бы еще женские… В целом, он даже всегда полагал, что силу воздействия данной части человеческого организма на выработку соответствующих гормонов основательно преувеличивают. До этого самого мига.

От окончательного позора, когда, как говаривали у них в школе, все задние мысли повылезли бы на передний план, Данилова спас спокойный голос Артема:

— Ну и о чем ты так хотел со мной поговорить, что даже влез в этот дурацкий конкурс?

— Я… не знаю, — внезапно растерялся вырванный из своих жарких мечтаний Данилов. — Просто поговорить с тобой. И он не дурацкий.

— Просто поговорить… Ты знаешь, что ты странный? Кстати, почему Данилов? Имя-то у тебя, как и у всех людей, имеется?

Данилов посопел. Оказывается, он уже позабыл, насколько это непросто — общаться «по душам» с человеком, который тебе… С посторонним, в общем, человеком. И даже без анестезии в виде водки.

— Меня зовут Альберт. Альберт Семенович Данилов.

Ну вот, одна из самых страшных его тайн перестала быть тайной. Что теперь? Торжественные фанфары? Финальные титры?

Светлые, выгоревшие на солнце Тёмкины брови неудержимо поползли вверх. Данилов вздохнул. Знакомая реакция!

— Ничего себе имечко! В честь родственника какого-нибудь осчастливили? Дед? Прадед?

— Хуже. У мамы в ту пору имелся любимый певец. Альберт Асадуллин. Ты его не знаешь. Никто не знает.

— Почему же? «Дорога без конца». Отличная песня. Я люблю ретро.

Данилов посмотрел на него, будто на дельфина, внезапно заговорившего на чистейшем русском. Чудеса да и только! Братья по разуму.

— Ты первый, кто знает. Серьезно.

— В детстве-то тебя как звали? Альберт — довольно… пафосно.

— Звали Аликом. Лучшее из возможного. Только я не хотел всю жизнь пробыть Аликом. Представляешь? Взрослый, серьезный мужик — и вдруг Алик! Как в институт поступил, так и стал представляться: Данилов.

— Тебе идет. Ты весь такой… основательный.

— В смысле, жирный? — решил на всякий случай уточнить Данилов.

— Вовсе нет! Надежный. С тобой не страшно.

От этого робкого, довольно-таки завуалированного комплимента сердце в груди подпрыгнуло и исполнило свой собственный африканский танец радости, что танцуют какие-нибудь зулусы в честь победы над соседним племенем или сошествия долгожданного ливня. Под бодрые звуки тамтамов и шорох маракасов.

— А ты? — чтобы скрыть мимолетную неловкость, решился задать Данилов встречный вопрос.

— А я — Артем Курицын. Тебе с именем не повезло, мне — с фамилией. Тоже достаточно… фатально. В школе всю дорогу Цыпой звали. Ужасно обидно. Да я еще и мелким был, тощим. Шея длинная, рот огромный, голос, как у девчонки — вылитая Цыпа.

— Весело! — со вздохом согласился Данилов. Похоже, не у него одного тут проблемы.

— Ладно, давай на этом завязывать с психоанализом. Думаю, в нашем с тобой случае имеет смысл придерживаться тем понейтральней.

Данилову не особенно хотелось нейтральности. В общем, вся эта хрень и задумывалась ради того, чтобы стать ближе. Добавить в отношения остроты и ясности. Открытости на грани полной обнаженности. И вообще — обнаженности. Во всех смыслах. Ну да, конечно.

Интересно, однако: с девушками его никогда особо не волновало, в какой момент перевести отношения в горизонтальную плоскость. Как получится, так и ладно. Страдания на тему «дала — не дала» всегда казались ему уделом прыщавых закомплексованных по «самое не хочу» подростков. «Наше дело — предложить, ваше дело — отказаться». Всегда думал: «Пошлет так пошлет. Ей же хуже. Найдем другую».

А с Артемом трепыхался зачем-то, вздрагивал. Хотя, вроде бы, у мужиков все должно происходить куда циничнее и проще. Даже без попыток в гребаную романтику и обязательного «миллион-миллион-миллион алых роз»… Тут и пожалеешь, что всю жизнь бегал от подобных отношений как черт от ладана. Разве что пару раз в армии. Ну там и было так, баловство, руки взаимопомощи. Отчего-то Данилов знал: тут не проканает. Тут все по-другому. Все совсем иначе.

— Расскажи мне лучше про себя, Данилов, — ворвался в его мысли голос Артема. — Что хочешь. А то усну я сейчас — будешь мой храп слушать.

Данилов с изумлением понял, что и храп послушал бы, и спящим Темкой полюбовался (и помечтал заодно… о всяком), но просьба есть просьба.

— А что я? Университет закончил железнодорожный по специальности «строительство железных дорог». Ни дня по ней не работал. Открыл свою фирмочку — продукты на север возил. Знаешь, все эти поселки вахтовиков с непроизносимыми названиями? Неплохо пошло. Теперь у меня несколько собственных вагонов. Ну… так, короче. Не бедствую.

Говорить о своей финансовой состоятельности было отчего-то стыдно. «Подумает еще, что хвастаюсь. Или, не дай бог — покупаю. Распушил, понимаешь, перья!»

Однако, похоже, на Артема вся эта захватывающая история даниловского восхождения «наверх» не произвела ровно никакого впечатления. Он только вежливо покивал, энергично потер явно слипающиеся глаза и задал вопрос, к предыдущей теме совсем не относящийся.

— А что с личной жизнью? Продолжатели династии и все такое? Тебе теперь по статусу положено.

Данилов смутился. Он ведь и впрямь в последнее время всерьез начал прислушиваться ко всем этим, прилетавшим от «доброжелателей», советам: «Пора уже о семье подумать. Как, ты все еще не женат?! Данилов, скоро поздно будет! Тебе еще детей поднимать». Данилов обычно переводил все в шутку, отвечал, что у него, в отличие от женской половины человечества, «биологические часы» не так чтобы «тикают», а поднимать никогда не поздно, дети — дело нехитрое. Вот и Ника в его жизни возникла аккурат из таких «прагматичных» соображений. И чем закончилось?

— Да не переживай ты так! — понял его затянувшееся молчание по-своему Артем. — Встретишь еще свою «половинку».

Данилов недовольно дернул щекой: нечто подобное он и сам впаривал Веронике в первый день пребывания в отеле. Конечно, в виде шутки, но, как известно, в каждой шутке… Моментально вспомнилась буквально прописавшаяся в последнее время на просторах интернета цитата из Фаины Раневской (великая женщина!): «Вторая половинка есть у мозга, жопы и таблетки. А я изначально целая». Данилов был совершенно согласен с этой простой мыслью. Какие еще, на хрен, половинки! Но на Артема, совершенно очевидно желавшего «как лучше», срываться не стал — он-то здесь причем!

Просто буркнул:

— Хватит. Нашел уже.

— Эту свою, что ли? — на всякий случай не без ехидства уточнил Артем. Похоже, разговор о личной жизни Данилова что-то в нем разбередил: сонный морок исчез с физиономии, а глаза засверкали неподдельным интересом. — От которой ты башкой вниз в бассейн сиганул?

— Ее Ника зовут. Вероника. Ну… она, да.

— Ну и дурак!

Это спокойное, даже как бы снисходительное «дурак» довольно болезненно царапнуло даниловское самолюбие.

— Много ты в бабах понимаешь! Она, между прочим, ни хухры-мухры — университет закончила. Учительницей в школе работает. Географии. Ее, может, скоро завучем сделают.

Гадский Тёмка посмотрел на него снисходительно, будто на детсадовца, даже немного сверху вниз. (Что было, пожалуй, довольно смешно, учитывая разницу их положения относительно земной поверхности: Данилов сидел, а Артем по-прежнему полулежал на своем шезлонге.)

— Учительницей? Нет, правда? С таким-то ртом?

— А какой у нее рот? — удивился Данилов.

— Минетный.

Данилов чуть не подавился вином, которое аккурат в это время все-таки решился допить и которое уже успело основательно нагреться на совершенно не желающем остывать к ночи воздухе.

— Надо же! А я и не замечал.

— В твоем возрасте пора бы разбираться, — снисходительно хмыкнул Артем. — Уверен, она им правильно… артикулирует.

Данилов шпильку про возраст пропустил мимо ушей. Подумаешь, тридцать с хвостиком!

А вот над всем остальным всерьез задумался. «Артикулировала» Ника и впрямь правильно, даже как-то старательно, словно делала заданное на дом упражнение или отрабатывала перспективную педагогическую методику. На оценку. Или сдавала нормы ГТО. «Красавица, спортсменка, комсомолка!»

На секунду в голове мелькнула шальная мысль: «А как это делает Артем?» Мелькнула и пропала, обдав Данилова с ног до головы внезапным жаром — даже затылок исхитрился вспотеть. И пятки. Данилов бросил на Тёмку короткий вороватый взгляд. Тот, как ни в чем не бывало, валялся на своем лежаке, подложив руки под голову, полуприкрыв глаза и тихонько улыбаясь: то ли Данилову, то ли каким-то свои мыслям. Улыбка у него была славная, губы — однозначно неминетные. Хотя опять же… хм… Данилов бы, пожалуй, проверил.

— А ты не такой милый, каким прикидываешься, — заметил он, наконец, в очередной раз коротко взглядывая на Тёмку. Просто не мог не смотреть. Не получалось. — Облил дерьмом мою девушку — и доволен.

— Бывшую ведь девушку? — лениво уточнил, потягиваясь, Артем. Гад! Как Данилов сегодня спать-то будет? Руки ведь по локоть сотрет…

— Ну, бывшую. И что?

— Так про бывших говорить гадости — дело святое. Это про нынешних вроде как… не комильфо. Ревностью отдает.

— А это… не отдает? — осторожно уточнил Данилов. Разговор становился совсем уж ночным. Давно замечено: ночные разговоры — самые откровенные, когда напрочь отказывают тормоза. А утром за собственную откровенность чаще всего становится чудовищно стыдно.

— Разве что совсем чуть-чуть. Ты мне нравишься, Данилов. И я ни черта не милый. А теперь можешь бежать. Теряя тапки.

«Не бежать, а взлетать! Как какой-нибудь жирный альбатрос. Я ему нравлюсь!» Данилов, стараясь сделать это незаметно, потер внезапно вспотевшие ладони о свои дурацкие «гавайские» шорты с пальмами.

— Не льсти себе. Не такой уж ты и страшный, чтобы от тебя бегать!

— И не такой уж милый, чтобы бегать за мной?

— А чем я нынче, скажи на милость, занимаюсь?

Артем аж сел.

— Ты это всерьез?

Данилов кивнул. Не мастак он был в слова. Ну вот… вроде бы что-то такое озвучил. Принимать решения, кстати, много легче, чем их выполнять. Внезапно сделалось страшно. Жизнь входила в крутое пике, из которого выберешься или нет — хрен знает. Он просто всем своим ливером чувствовал, как что-то внутри и снаружи непоправимо меняется. И, может, не так уж неправ, в конце концов, был Тёма со своей рекомендацией «сбежать»… А что? Нормальная жизнь, нормальные бабы, нормальная — чем черт не шутит! — семья. И ты среди этой всей красоты тоже — до отвращения нормальный.

Артем, похоже, лучше него самого считывал скачки даниловского настроения. Сказал мягко, этим своим странным высоким голосом:

— Тебе спать уже пора. Да и мне. У нас летучка в девять. Шеф за опоздание задницу надерет. В фигуральном смысле. Мне скоро ихний арабский мат по ночам сниться будет.

Данилов послушно встал, помог подняться Тёмке. Тот даниловской протянутой руки не оттолкнул, самостоятельность и мужественность демонстрировать не стал. Умный мальчик!

— Завтра увидимся?

Артем дернул загорелым плечом.

— Поглядим. У нас завтра день… напряженный. Меня днем у бассейна не будет — репетируем. Вечером — шоу. «Нотр-Дам де Пари». Придешь?

— Сами поете? — изумился Данилов, попытавшись представить сию фантасмагорию.

— Под «фанеру», — усмехнулся Артем. — Зато я — Феб. Так ты придешь?

Данилов кивнул. Конечно, придет. Что еще тут делать вечерами? Правда, и Ника наверняка притащится со своим очередным хахалем (Каждый день — новый, веселится девушка, судьбу свою ищет. Или кому-то что-то пытается доказать?), но не пофиг ли на нее? Данилов прислушался к себе: и впрямь — пофиг.

— Приду.

Посмотреть на смешного, слегка нескладного Тёмку в роли героя-любовника Феба хотелось ужасно, хотя Данилов и предполагал, что из знаменитого мюзикла местная интернациональная самодеятельность сотворит тот еще фарс.

— Данилов…

— А?

Артем внезапно оказался опасно близко, почти прижался своим тонкокостным, каким-то мальчишеским телом. Шепот ожег щеку у самых внезапно пересохших губ.

— Ты подумай все-таки. Хорошенько подумай. Я ведь не игрушка. Я живой.

Данилову хотелось сердито выдохнуть в ответ: «Что за мелодрама?!» — но он промолчал. Какая разница, как это все обозвать? Мелодрама или нет — Артем был прав. Он живой. И Данилов живой. А жизнь, она, падла, иногда бьет так, что потом до-о-олго в себя приходишь. Стоит ли этих всех сложностей обычный, в сущности, краткосрочный курортный роман? Стоит ли, а?..

Расставшись с Артемом (Данилов благоразумно не стал напрашиваться в гости), он зашел к себе в номер только, чтобы переодеться, а затем направился к морю. Требовалось срочно поставить на место расходившиеся до совершенно неприличного состояния нервы. И другие детали организма. Плавал Данилов долго, еще дольше лежал, покачиваясь на практически незаметных волнах, глядя наверх, на странно близкие звезды. Море шептало, смывало напряжение, расслабляло, гладило солеными ласковыми ладонями. Вот только почему-то не покидало странное ощущение, что это совсем не те ладони.

========== 4. ==========

*

Шоу они, как и ожидалось, просрали. Или это Данилов внезапно для себя вдруг заделался отъявленным театральным критиком? Во всяком случае, уже после первых пятнадцати минут ему отчетливо припомнилось, почему он всю жизнь ненавидел так называемую художественную самодеятельность. Всё слишком, всё чересчур. Неестественно, пошло. Можно было, конечно, прикрыться расхожим: «Так это же стёб!» — если бы Данилов не видел отчетливо, что и до качественного стёба они не дотянули.

Не являясь особым поклонником мюзиклов (и этого конкретного в том числе), Данилов тем не менее оригинал, пусть и не «вживую», но видел. И даже проникся: и музыкой, и вокалом, и хореографией. И актерами. А тут… Музыка и вокал никуда не делись (под «фанеру» же), но остальное… не дотянули. Ради тощей вертлявой Эсмеральды, в которой Данилов не без ехидства опознал давешнюю сиреневоволосую девицу с конкурса танцев (правда, на сей раз — в черном, локонами, парике), ни убивать, ни тем более умирать не хотелось. Смешны были загорелый и белозубый красавчик Фроло и отчаянно старающийся выглядеть максимально уродливо качок Квазимодо. Да и златокудрый Феб из Тёмки получился так себе. Данилову почему-то казалось, что тот собственную неуместность во всем этом действе отлично чувствует и оттого никак не может поймать кураж, попасть, хотя бы условно, в общее настроение. За Тёмку было мучительно-стыдно, словно за себя самого. Хотелось позорно сбежать и никогда не возвращаться. Удерживало на месте только данное вчера Артему слово. А еще — взгляды, которые тот периодически кидал в зрительный зал, будто проверяя: там ли еще Данилов? Не ушел ли? (Словно бы со сцены можно было что-то увидеть в этой людской толпе.) Как ни условно, даже иллюзорно выглядела в данной ситуации даниловская поддержка, не оказать ее страдающему на сцене Тёмке он не мог.

Сокровищ всей земли,

Сокрытых в глубине,

Дороже миг любви,

Что ты подаришь мне…

Тьфу!

«Позже. Сегодня. Чуть позже. В двенадцать», — билось в висках, перекрывая даже исполнявшуюся на три голоса давно уже у всех навязшую на зубах «Белль».

Артем опоздал. Заявился уже почти в половине первого (Данилов ждал и не роптал), злой, встрепанный, и даже под загаром очевидно бледный. Садиться не стал, наоборот — принялся бегать туда-сюда вдоль бассейна, периодически пытаясь запнуться о вытянутые вперед даниловские ноги. Данилов некоторое время терпеливейшим образом убирал свои конечности с его пути, а потом просто остановил мельтешение, от которого уже начинало рябить в глазах, ухватив Тёмку за локоть и уронив к себе на колени. С колен тот резво скатился в сторону (Ясно-ясно: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!» А это смотря на чьих коленях!), но совсем сбегать не стал, просто устроился рядом с Даниловым, слегка привалившись к нему боком, и посапывал громко, точно обиженный на весь мир ежик.

— Тём? — осторожно позвал Данилов. — Ну ты чего?

— Дерьмо! — мрачно фыркнул Артем. — Дерьмище. Оно, знаешь ли, случается.

Данилов понимающе кивнул.

— А то!

— Ты ведь видел это позорище?

— Великий мюзикл? — уточнил на всякий случай Данилов.

— Его.

— По-моему, вышло не очень.

— Вот! — и без того высокий Тёмкин голос взвился вверх почти в крике. — А я им говорил: «Не трогайте классику, опозоримся!» А они: «Пипл, дескать, схавает».

— Так ведь схавали, — осторожно уточнил Данилов. — Даже хлопали и «Браво!» кричали.

— У этих от бесконечного «все включено» к вечеру уже мозги в алкоголе плавают. Чего я тебе рассказываю? Перед ними Машка своей тощей задницей покрутит — вот вам и несравненная Эсмеральда.

«Тоже мне большой знаток по части женских задниц!» — мысленно усмехнулся Данилов, а вслух уточнил:

— Машка?

— Мария. Она из Германии.

Данилов ни капли не впечатлился. Да хоть из Тимбукту!

— А почему ты не отказался от участия, если знал, что в итоге получится именно так? — Тёмку он не осуждал, просто на самом деле было интересно.

— Ха! Да кто же меня послушает?! Мебели слова не давали. Знаешь, как меня наш милейший шеф именует, находясь в хорошем расположении духа? — Артем сложил губы трубочкой и протянул, смешно копируя некий слащавый восточный акцент: — «Рю-юский матрйошка»!

Шутка Данилову не понравилась. То есть абсолютно. Сразу зачесались кулаки. А ведь он никогда не считал себя сторонником силовых методов воздействия!

Артем глянул на него как-то грустно-понимающе.

— Только не вздумай и тут на мою защиту кидаться! Я без контракта работаю, виза у меня туристская. Стану нарываться — за первый и последний месяц вообще не заплатят. А мне эти деньги нужны, Данилов.

Деньги! Тоже мне проблема! Однако это пришлось проглотить, так же, как и уже почти сорвавшиеся с губ возражения пополам с русским матерным. У каждого своя жизнь, и вот так бесцеремонно лезть в чужую (разумеется, с самыми лучшими намереньями) — последнее дело. Тёмка — сам себе мужик. Ему про себя и решать. А деньги… Он сам кому хочешь денег в трудную минуту подкинет. Даже если после ему жрать нечего будет. Откуда это все Данилов про него знал? Да вот знал.

Поэтому тему развивать не стал, спросил совсем о другом:

— Ладно, не переживай, не полезу. Ты мне лучше скажи: выходные-то у тебя есть?

Артем хмыкнул.

— Выходны-ые! В теории, ага. Но их с нас за любой чих снимают. А я то налажаю где, то с начальством поспорю. Вот и вкалываю каждый день, как папа Карло. А тебе мои выходные зачем?

— Да вот, — пожал плечами испытывающий острое разочарование Данилов. — Хотел тебя на свидание пригласить. Вино там, кофе, мороженое — то-сё.

— Красивой жизнью у тебя в номере наслаждаться будем? — настороженно уточнил, чуть отодвигаясь, Артем.

Данилов разом ощутил, как в том месте, где к нему только что прижималось костлявое плечо, руке, несмотря на уже привычную ночную жару, стало холодно, и на всякий случай решил обидеться.

— Зачем обязательно в номере? Можно в кафе посидеть. Или к морю спуститься. Люблю ночное море. А ты?

Показалось, или улыбка Артема сделалась еще более напряженной?

— Лежаки неудобные.

— Для чего? — искренне изумился Данилов. Страшно далек он был в эту минуту думами от удобства пляжных лежаков. Сидят же они с Тёмой на одном из них — и ничего. На пляже, вроде бы, такие же.

— Для… ну… — по лицу Артема прошлась алая волна, словно кто-то макнул кисть в сценический грим, а потом небрежно помахал ею — во всех направлениях. Аж мочки ушей запунцовели. Тут дошло даже до туповатого насчет изящных намеков Данилова.

— А-а! Думаешь… э-э-э… трахаться зову?

— А разве нет? — Артем отвернулся, пристально разглядывая по-открыточному яркую в свете желтого фонаря «азалию» или «бугенвиллию».

Данилов обреченно вздохнул. Вот еще и здесь доказывай, что не верблюд!

— Ну нет. Никогда не был ни любителем экстрима, ни эксгибиционистом. Да и прав ты. Для этого самого они наверняка — полный отстой. С моей-то ловкостью!

— Отстой, — машинально согласился Артем. — А что такого с твоей ловкостью?

— Однажды вместе с девушкой с дивана упал! — озвучил один из своих самых страшных сексуальных секретов Данилов. — Так пойдешь со мной… завтра? Обещаю обойтись без интима.

— Все так говорят.

«Кто же тебя, бедолагу, настолько напугал?»

Это походило на то, как подзывают к себе недоверчивого уличного пса. Без всякого злого умысла — просто покормить, почесать за уже слегка потрепанными жизнью ушами. А ему, наученному собственным горьким опытом, и хочется, и страшно. Топчется, слегка подрагивая впалыми боками, принюхивается, чтобы в последний момент то ли жадно наброситься на предложенную еду, то ли удрать.

Последний вариант Данилова, по вполне понятным причинам, не устраивал. У него в запасе оставалось слишком мало дней.

— Тём, если всех вокруг грести под одну гребенку, можно и в одиночестве в конце концов остаться, в полном.

— Откуда ты знаешь? Вдруг мне так лучше, в одиночестве.

Данилов пожал плечами.

— Как по мне, так никому не лучше. Но ты сам решаешь. Со своей стороны, могу только сказать, что я не маньяк-насильник. Остальное зависит от тебя.

— Всё остальное?

— Всё.

Даже на расстоянии чувствовалось, как расслабился Артем. («Вот ведь глупый! А если бы я солгал?»)

— Почему бы и нет? Как говорится в одном старом фильме: «Море — это всегда хорошая идея».

— Париж, — машинально поправил его Данилов, уже потихонечку прикидывая в уме свои, прямо скажем, невеликие способности по организации романтических свиданий. — «Париж — всегда хорошая идея».

— Ты смотрел «Сабрину»? Не может быть! Мужики такое не смотрят! — в голосе Артема слышалось неподдельное потрясение, а глаза — ну точно! — глаза вдруг сделались, словно у той собаки из сказки Андерсена — с чайное блюдце. Что-то перло Данилова с Тёмки на собачьи ассоциации.

Впрочем, он не стал гнуть пальцы и строить из себя крутого киномана.

— Одна моя девушка была просто без ума от Гаррисона Форда.

— Я тоже, — внезапно смутился Артём, — тоже без ума от Гаррисона Форда.

— Да он же там, в «Сабрине», уже старый и страшный, — решил подшутить над ним Данилов. Отчего-то ему ужасно не понравилось, что его Тёмка (с чего бы вдруг его-то, а?!) принял так близко к сердцу образ незакатной голливудской звезды. — Сплошное ретрО: кожа дряблая, волосы седые. Ладно бы еще в первых «Звездных»!

Артем независимо вздернул подбородок.

— Что хорошо для Джулии Ормонд — сойдет и мне! — потом, хихикнув, несильно ткнул Данилова кулаком в плечо. — Слушай, о чем мы спорим?

— Об искусстве, — самым чопорным тоном откликнулся Данилов и тоже рассмеялся. — Ну так что, встретимся завтра? В полночь.

Немного подумав, Артем кивнул.

— А потом ты уедешь к себе домой, а моя карета снова превратится в тыкву.

Данилов пожал плечами. Чем он мог его утешить? Ничего не поделаешь: жизнь. «Долго и счастливо» — не про них.

— Зато оттянешься на балу. Обещаю.

— И то хлеб.

*

День он потратил с толком. Не так-то это оказалось и сложно — организовать свидание у моря. Ладно, и не так-то просто. Правда, как и всегда, деньги весьма способствовали. За это Данилов их и ценил. За возможности.

Днем никаких конкурсов у бассейна не обнаружилось. Похоже, у основного состава аниматоров все же случился выходной. Несколько человек из тех, что продолжали, несмотря ни на что нести вахту, перемещались по пляжу — разговаривали с отдыхающими, улыбались радостными, искренними улыбками. С точки зрения Данилова, это и было самое сложное в работе аниматора: общаться и улыбаться. Искренне. Он бы давно сдох. Хорошо, что его собственная работа предполагала разве что умение вежливо приподнимать уголки губ в подобии оскала. Остальное — побоку. Никаких тебе «цирлих-манирлих», никакой корпоративной этики. «Шеф не в духе». Идите лесом!

Он и был тем самым шефом, который не в духе. Или в духе. Проверьте степень своего везения. Как со всем этим многообразием чужих настроений справляется Тёмка, даже думать не хотелось.

Кстати, Артема на пляже он не увидел, даром, что смотрел очень внимательно. Плавал мало, урывками: все боялся его пропустить. Но, видать, тот общался с постояльцами у бассейна. Ничего, вечером… наобщаются.

Чего на самом деле Данилов ждал от этого ночного свидания, он и сам не знал. Бодрого траха под шорох волн? Однозначно, нет. Слюнявых поцелуев под луной? Фу! Тогда — чего?

Сам себе он мог честно признаться: ему был нужен Тёмка. Не в качестве одноразового сексуального партнера. Не как заменитель отсутствующей бабы. Не… Просто нужен.

Данилов потер лицо ладонями. «Один раз — не пидерас»? Да, Данилов?

— Данилов!

К кому-то незаметно подкрадывается писец, а к нему — Артем. Вот это задумался о многосложных вопросах бытия!

— Данилов?

— Привет.

Сразу позабылись все правильные слова и данные себе обеты. Захотелось и трахаться под шум волн, и целоваться под луной. Во бля! Белые шорты, белая футболка-поло, застегнутая почти под горло. Ему такому надо в теннис играть. На каком-нибудь Большом шлеме. Или как его?.. Длинные загорелые ноги, длинные загорелые руки с длинными загорелыми пальцами, длинная загорелая шея. Светлые глаза под выгоревшими ресницами. Олененок Бэмби, елки, а не мужик. «И я вот такое… хочу? — спросил сам себя Данилов. И сам себе ответил: — Хочу».

— Ну что, идем? Только мне тут нужно в одно место заглянуть.

— Данилов, а ты в курсе, который сейчас час?

— В курсе. Золушка, а как же! Не бойся, нас там ждут.

— Надеюсь, я не пожалею о том, что связался с тобой.

— Я тоже надеюсь.

Данилов, как ни в чем не бывало, двинулся к морю, фальшиво насвистывая себе под нос.

Через пять минут послышалось печальное:

— Уже жалею. Данилов, тут нормальным английским языком сказано: «Частная территория».

— У меня плохо с языками.

— Данилов!

— Молчи. Лучше помоги мне вытащить это чудовище.

— Данилов, что это, мать твою, такое?!

Данилов вздохнул. Быстро же он Тёмку допек!

— Э-э-э… Белый единорог.

— Кто?!

— Ну, понимаешь, меня столько раз упрекали, что я не принц на белой лошади, что нынче я решил подстраховаться. Вот. Лошадь.

Плотно сжатые Тёмкины губы подозрительно дергались, пытаясь не расползтись в совершенно несвоевременной при выяснении отношений счастливой ухмылке. Похоже, с конем… тьфу! с единорогом!.. был отличный ход.

— У него даже хвост и грива подходящей расцветки. Видишь? Радуга. Все как надо. Ладно, помоги. Один я его до воды не дотащу. Такой… двуспальный диван.

Темка все-таки не выдержал — заржал. Данилов тоже позволил себе поддаться моменту и слегка подхрюкнуть. Удался! Сюрприз удался! Ухватив чудовище за шею (Данилов шел впереди) и за хвост, они поволокли его к морю.

— Где ты эту радужную прелесть раздобыл? Только не говори, что купил! Слишком расточительно даже для тебя. Его же потом с собой не увезешь — ни в один чемодан не влезет.

— Почему сразу «купил»? — изобразил обиду Данилов. — С ребятами познакомился. Видел небось? Два миляги-гея. Все за руки держатся. У них, насколько я понял, свадебное путешествие.

— А! Хельмут и Отто, точно. Хорошие парни.

— Вот. Они по вечерам, когда все уходят на ужин, вытаскивают нашего красавца прогуляться в море. Для пущей романтики. А я однажды видел. Ну и договорился.

— Ты же языка не знаешь!

— Язык любви, он, понимаешь, штука интернациональная! Повздыхал, руками поразмахивал. Они мне и показали, где этого конягу на ночь паркуют. Так что не боись, не придется нам гнить за кражу в страшной турецкой тюрьме. Фух!

— Раздеваемся?

Было видно, что Артему не терпится занырнуть в море. Да и совершенно детское желание прокатиться на надувном единороге никто не отменял. Но у Данилова имелся план, от которого он пока что не собирался отступать. Дальше — ладно, как пойдет, но самое начало свидания испортить просто стыдно.

— Может, сначала мороженое?

— И поцелуи… Сладкие, — почти неслышно пробормотал себе под нос Артем. Почти.

— Что?

— Так, мысли вслух. Какое еще мороженое, Данилов? Ночь. Или ты тут сундук с пиратскими сокровищами прикопал?

Данилов многозначительно приподнял бровь. Дескать, может, и прикопал. Может, и с сокровищами.

— Подождешь минут пять? Я быстро.

— Только не засни там где-нибудь, в кустах.

— Будь уверен!

Через пару минут пришлось вернуться:

— Ты вообще какое любишь?

Артем сверкнул в полутьме улыбкой.

— Шоколадное. В шоколаде. Как можно больше шоколада. С орехами.

— Вас понял.

Ключ от холодильника с мороженым обнаружился аккурат там, где и пообещал бармен Али — под стойкой пляжного бара, в левом углу. Маленький серебристый ключик. «Так выглядят ключи от детского рая», — усмехнулся Данилов. Вскрывая в полной темноте ящик со стеклянной крышкой, он чувствовал себя практически «медвежатником», распечатывающим сейф в швейцарском банке. Честно говоря, относительно мороженого Данилов был абсолютно неразборчив и всеяден (даже дешевым фруктовым льдом в жару не брезговал), но из солидарности взял два здоровенных шоколадных-шоколадных эскимо. Они оба с Артемом будут сладкими. «И поцелуи», — вздрогнуло что-то внутри.

Если он хотел произвести впечатление, то, очевидно, произвел. Потому что на мороженое в его руках Артем даже не взглянул: во все глаза смотрел на внезапно засмущавшегося от такого восторженного внимания Данилова.

— Данилов, признайся честно: ты волшебник?

— Тём, ну что ты придумываешь какую-то хрень?!

— И вовсе не хрень. Вы разве не пели в детском садике?

Прилетит вдруг волшебник

В голубом вертолете,

И бесплатно покажет кино.

С днем рождения поздравит

И конечно, оставит

Мне в подарок пятьсот “эскимо”!

Вот ты и прилетел.

Данилов попытался разобраться в предоставленной ему информации, но получилось так себе. Наверное, стоило в свое время больше внимания уделять вопросам свиданий, чтобы не стоять теперь дуб-дубом.

— Тём, ты в кино хочешь? Так тут имеется конференц-зал с вон такенным экраном. Я договорюсь! У меня есть на ноуте пара-тройка фильмов. Можем «Стражей Галактики» посмотреть.

— Первых или вторых?

— Вторые — фуфло. Первых. Так что? Мне сбегать?

Данилов уже совсем хотел бежать и договариваться, когда Артем поспешно ухватил его за руку.

— Стоять! Ты все-таки больной на всю голову, Данилов. Совсем-совсем больной. Не хочу я кино. Даже бесплатно. Мороженое и катание на морском единороге — роскошная развлекательная программа. Сядь, неугомонный. И выключи уже моторчик в своей заднице. Что ты как Карлсон!

Про моторчик в заднице ему, кстати, уже говорили. Имелась у Данилова такая полезная в работе и довольно напряжная для окружающих в быту функция организма: раз уж понесло — остановить трудно. Но, наверное, человеку постороннему от такого должно сделаться слегка не по себе. А Данилов совершенно не хотел, чтобы Тёмке становилось не по себе.

— Прости, больше не буду. Мороженое так мороженое. Потом — единороги.

Никогда в жизни Данилов не считал, что смотреть на людей во время еды с какой-то радости может показаться интересным. Но Тёмка, почти с урчанием поедающий мороженое… Господи-боже-мой! Наблюдая за этим потрясающим зрелищем, Данилов и не заметил, как схомячил свою собственную довольно объемную порцию. Чего там губы! У этого сладкоежки даже щеки и подбородок оказались перемазаны шоколадом! Данилов поймал себя на странном, почти болезненном желании их облизать — широкими, влажными движениями языка: щеки… подбородок… нос… губы… даже веки. Кожа на них должна быть тонкой, нежной. Щекочущие ресницы, уголки глаз.

— Я что-то делаю не так?

Данилов мучительно сглотнул.

— Почему не так?

— Ты смотришь… — Артем явно не нашел подходящего слова, смутился и замолчал.

— Ты смешной. Весь в шоколаде.

— Сам-то!

— Я?! Где?

— «Где-где»! В гнезде, — пробормотал Тёмка и вдруг решительно переместился поближе к Данилову, сел рядом, обхватил ладонями лицо. — Здесь.

Вопреки странным, почти животным видениям, которые буквально только что одолевали Данилова, первый поцелуй у них вышел естественным и легким, почти невинным. Почти — потому что удержаться в границах пристойности все-таки ни тому ни другому не удалось: Тёмкин язык прошелся, словно и впрямь убирая остатки мороженого, по контуру даниловских губ, тот застонав, приоткрылся навстречу, впуская, отдаваясь, требуя большего. Зубы, языки, нёбо. Черт! Никогда, ни одна из его женщин не набрасывалась на Данилова так отчаянно-решительно, не стискивала внезапно оказавшимися довольно цепкими пальцами плечи, не роняла с лежака на прохладный вечерний песок.

— Ой! Прости, я случайно!

— Не останавливайся.

Артем был внезапно порывисто-пылок, страстен, юн и энергичен. Такой вот сводящий с ума коктейль. «Ничего себе, Тёмка-Тёмочка, мальчик-колокольчик! Этак меня сейчас попросту трахнут», — усмехаясь, подумал Данилов. Разумеется, ни в какую серьезную угрозу своей мужественности он не верил, но ощущения были странными: именно его тут, хоть и не в буквальном смысле, хотели, завоевывали, брали. Это… слегка сбивало с толку. И вдобавок почему-то невероятно льстило самолюбию и даже заводило. С другой стороны… В эту игру ведь можно играть вдвоем?

Данилов прикусил все еще отдающую на вкус шоколадом нижнюю губу разошедшегося Тёмки, рыкнул, опрокинул теперь уже его в песок, навис сверху, спустился поцелуями по запрокинутой шее, прихватил зубами выступающую ключицу, о которой, оказывается, все это время так отчаянно, так голодно мечтал. Артем тихо, явно из последних сил стараясь сдерживаться, застонал. Этот стон едва не снес Данилову ко всем чертям последние тормоза и в то же время произвел внезапное, словно ушат ледяной воды прямо на голову, отрезвляющее впечатление. «Еще мгновение, и я…» (Не остановлюсь.)

— Данилов?

Первый раз — на песке, под осуждающими или любопытствующими взглядами время от времени фланирующих по пляжу ночных гуляльщиков совершенно однозначно не входил в его планы. (Просто счастье, что сердобольные советчики, разгневанные моралисты и желающие присоединиться до сих пор не окружили их плотным кольцом. Повезло!) Однозначно, Данилов не являлся любителем подобных извращений. К тому же совсем недавно он обещал Тёмке, что на их свидании не будет никаких пластиковых лежаков. Надо думать, песок в этом плане выглядел ничуть не лучше. Оправдание: «Он первый начал!» — звучало абсолютно по-детски.

— Стоп! Тормозим.

Осторожно, стараясь не придавить все еще отчаянно цепляющегося за него Артема, Данилов встал. Сердце гулко билось о ребра. Шорты спереди просто неприлично топорщились. Впрочем, не у него одного.

Артем сел прямо там, в песке, совершенно не заботясь о сохранности своих белых одежд, посмотрел снизу вверх внезапно потемневшими глазами. Сказал отчего-то растерянно:

— Извини. Извини! Я больше не…

— Пойдем купаться.

На самом деле Данилову ужасно хотелось сказать: «Пойдем купаться, Тёмка!» Наверное, это прозвучало бы совсем по-другому, как-то… тепло, привычно, по-домашнему. Словно они знали друг друга лет сто. Может, росли в одном дворе, ходили в одну школу. Мысленно Данилов уже успел привыкнуть к этому казавшемуся невероятно правильным «Тёмка». Но вот произнести вслух так и не смог. Будто ощущал, что не имеет пока права на подобную степень… близости. Не заслужил.

— Ну пойдем, коль не шутишь!

Данилов протянул ему руку, помог встать с песка. Артем кивнул: «Спасибо!», решительно стянул футболку, шорты (Данилов сглотнул), остался в одних узких, ничего на данный момент не скрывавших черных плавках. (Почему-то Данилову казалось, что плавки должны быть красными. Ошибся, бля…) Чтобы не смотреть слишком пристально, Данилов принялся торопливо разоблачаться. Благо, одежки на нем, как и на Тёмке — раз-два и обчелся.

«Красавица и чудовище…» — невесело мелькнуло в сознании. Да что там! Все он всегда про себя знал.

Впасть в привычное самоуничижение не дал деловитый вопрос:

— Лошадь сразу с собой возьмем или пусть пока здесь попасется?

— То ж не лошадь, а грациозный единорог! Нет у тебя, Артем Батькович, чувства прекрасного!

— Увы мне!

Смеясь и дурачась, они все-таки сволокли двуспальную тварюшку в воду. На темном, почти черном шелке ночного моря выглядел радужный единорог слегка… сюрреалистично.

Артем что-то бормотнул себе под нос, прежде чем нырнуть.

— Молишься?

— Здороваюсь.

— С кем?

— С Посейдоном.

Данилов посмотрел на него весьма подозрительно. Издевается, что ли?

— Вежливый? Только, знаешь, я слышал, эти боги вот уже пару тысяч лет, как не у дел.

Сделавший бодрым «брассом» с десяток метров туда-обратно Артем улыбнулся слегка смущенно.

— В кого-то же мне надо верить. Адские сковородки не прельщают. А водичка сегодня хороша!

Данилов на неумелый перевод темы не повелся. Ему действительно было интересно.

— Я еще понимаю, если бы мы были в Эгейском море, но здесь…

— А какая разница? Море — всегда море. Ладно, хватит трепаться, иди сюда.

Артем лег на воду, раскинул руки и ноги, точно морская звезда. Данилов, сделав несколько гребков, расположился рядом ровно в той же позе. Подумав, дотянулся, ухватил за руку. Было что-то невероятно правильное в том, чтобы лежать вот так, где-то между звездным небом и звездами, отраженными в воде. Нынче им с Артемом, по мнению Данилова, повезло: полный штиль. Если бы не чужая рука — в ладони, если бы не едва заметное шевеление чужих пальцев… Можно было бы подумать, что ты летишь среди звезд, словно какой-нибудь… космический корабль, посылающий в сияющую пустоту отчаянные сигналы: «Пи! Пи! Пи! Спасите-помогите!» И вдруг — кто-то летит рядом с тобой, близко, буквально рукой подать. Короче, ты не один.

Всю свою осознанную жизнь Данилов потратил на то, чтобы казаться не тем, кто он есть. На то, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям. Маялся, совершал глупости (а иногда и подлости) — ах, да! — короче… суб-ли-ми-ро-вал! Дело вон нехилое раскрутил. Старался, чтобы было правильно. А, похоже, правильным, в конечном итоге, оказалось вот это все. Море. Ночь. Человек рядом. Так бы лежал бы и лежал. В душе царил совершенно оглушающий покой.

В теле… в теле шли совсем другие процессы. Проклятая физиология ни на миг не давала забыть, что человек рядом — не просто некая абстракция, посланная несчастному Данилову то ли в качестве награды, то ли испытания, а Тёмка. Живой, горячий, до дрожи желанный Тёмка. Как он там говорил? «Валить и трахать»? О да!

— Данилов, не спи!

— Я… — горло перехватило почти натуральной судорогой, — я не сплю.

— Пойдем покатаемся. Когда нам еще радужного единорога подгонят.

Надувная зверюга оказалась неожиданно верткой, и ее требовалось держать, пока Артем карабкался ей на спину. Данилову пришлось посложнее, но он справился. (А заодно и чуток отвлекся.) Чувствуя себя чертовым победителем родео, коснулся острого загорелого плеча. Сидящий, подобрав под себя ноги, Артем пристально взглянул в упор почти черными от наполнявшей их ночи глазами. Потом потянулся вперед, обнял своими тонкими, но сильными руками за шею, провел губами по заросшей к вечеру жесткой щетиной даниловской щеке, вздохнув, потерся носом о шею.

— Соленый.

— Сам-то!

Данилов пытки не выдержал. Рухнул на скользкую пружинистую поверхность, уронил на себя, прижал изо всех сил тяжелое и довольно костлявое, но при этом на удивление податливое тело. Губы быстро нашли губы — словно всю жизнь только тем и занимались, что целовали малознакомых мужиков посреди ночного, переполненного звездами моря. Мельком подумалось, что отчего-то до сих пор он так никого и не целовал в море: ни в оглушающем буйстве гормонов юности, ни в более зрелые и решительные годы. Что там говорят, когда делаешь что-то впервые? Нужно загадывать желание? Он и загадал.

И, кстати, похоже, Вселенная восприняла его мысли слишком буквально. Артем что-то невнятно промычал, вывернулся из объятий, гибким дельфином соскользнул в воду. За щиколотку потянул Данилова вниз, на себя. Но, вопреки ожиданиям, совсем с матраса не уронил, только заботливо устроил поудобнее, так, чтобы ноги оказались болтающимися в воде, а содержимое даниловских трусов гордо воспряло к небесам. Все это… бля… ощущалось как-то не слишком удобно и до жути развратно.

— Ты… Блин! Увидят! — попытался сопротивляться Данилов, чувствуя, как ловкие руки, стягивают с его бедер отчаянно липнущие к ногам мокрые купальные труселя. — Ты… не надо…

— Да что они там увидят, Данилов? — в голосе Тёмки даже сквозь сосредоточенное пыхтение («Ох, нелегкая это работа — тащить с Данилова труселя!» Пусть не в рифму — зато правда!) слышалась теплая, успокаивающая улыбка. — Ну плавают какие-то придурки на единороге в час ночи. Подумаешь, дело! В крайнем случае пострадает репутация Хельмута с Отто. Но им не страшно — они молодожены. — Сдавшая последний рубеж предательская мокрая тряпка звонко шлепнулась рядом с Даниловым на надувной матрас. — А так у нас на море правила те же, что и днем: главное — не заплывать за буйки.

— Я… не буду заплывать. Честно.

Чувствуя чужое горячее, даже жаркое, обжигающее дыхание возле своих интимных мест, Данилов отчетливо подумал, что его сегодняшний заплыв до буйков однозначно станет самым коротким в истории. И самым быстрым. Терпеть не было уже никаких сил.

Блядский мокрый единорог скользил под пальцами, не давая зацепиться и скомкать, как-то понадежнее зафиксироваться в этом сошедшем с ума мире, тело билось, словно выброшенный на сушу кит, Тёмкины губы оказались умелыми, решительными и неожиданно нежными. Убойное сочетание! И, кстати, оказывается, до сих пор Данилов ни хренулечки не понимал про полеты к звездам. Космический корабль, надо же!

В конце концов, он все-таки доплыл до буйков. А потом долго-долго и как-то мучительно приходил в себя, распластавшись на спине, омытый волнами посторгазменной неги и снисходительным светом звезд. Казалось, в мире осталось только это: море, звезды, черная пропасть неба, легкое покачивание надувного плота. И теплые Тёмкины губы, зачем-то покрывавшие легкими, едва ощутимыми поцелуями даниловское волосатое бедро. Смешно!

— Эй, а ты-то? — наконец нашел в себе силы поинтересоваться Данилов, когда вновь обрел способность нормально дышать и рассуждать относительно здраво.

— Перебьюсь, — хмыкнули снизу.

— Вот еще, «перебьюсь»! Подь сюды!

Наверное, хотя бы из обычной вежливости, стоило отплатить Тёмке той же монетой, но Данилов не решился: ни опыта, ни даже элементарных навыков, да еще и посреди моря. А вот руки его оказались вполне себе подходящим инструментом для выполнения спецзадания. Впрочем, мальчишка и сам, похоже, находился совсем на грани — оставалось только подтолкнуть. Данилов и толкнул. Со всей, так сказать ответственностью. А потом глушил громкий вопль губами, ощущая на языке соленый привкус — то ли моря, то ли свой собственный. Кто теперь разберет!

Единорог покачивался на почти незаметных волнах. Говорить не хотелось. Двигаться не хотелось. Где-то далеко вдоль береговой линии, несмотря на ночь, все еще играла музыка.

========== 5. ==========

*

На следующий день Данилов чувствовал себя совершенно больным. Про такое состояние друг Борька многозначительно говорил: «То ли перепил, то ли недоспал». Но тут… Вроде и пить не пил, и вырубился сразу, придя в номер после ночного свидания. И даже снов, вроде, никаких не видел. Но…

Завтракать не хотелось. Двигаться не хотелось. Даже — что самое странное — к морю не хотелось. Море, набитое туристами, точно дубовая бочка — сельдью, казалось каким-то… неправильным. Попсовым. Не то что ночью.

И вообще… Без Артема все выглядело не тем. Фальшивым. Данилов в своем, можно сказать, преклонном возрасте ощущал себя впервые влюбленным пацаном и в упор не понимал, что ему теперь со всем этим безобразием делать. Конечно, можно было утешаться тем, что скоро отъезд и волей-неволей придется как-то отвыкать от нежданно свалившейся на голову (и на другие части тела) бабской сердцедробительной чепухи, снова входя в уже давно ставший привычным режим одинокого бодрого танка. Но при мысли о подобном исходе отчего-то делалось настолько погано, что тянуло снова утопиться к чертовой матери в бассейне — на сей раз абсолютно по своей воле.

«А ведь мы еще даже по-настоящему не переспали!»

Кстати, надежды на то, что сам процесс гейского секса разобьет вдребезги даниловские радужные иллюзии, не было. Если его вчера столь лихо унесло с одного незамысловатого минета…

Данилов сжал зубы. Похоже, это работало как с тяжелыми наркотиками (есть ведь такие?). Принцип «я просто попробую» здесь не канал. Привыкание практически мгновенное. Самая настоящая зависимость.

И не только у него одного.

Во время обеда Тёмка отловил Данилова по пути в ресторан. Дождался, когда тот короткими перебежками доберется до тени, которую давала аллея пальм, и тут как раз и заступил ему дорогу. Вежливая, слегка отстраненная («рабочая», так про себя окрестил ее Данилов) улыбка казалась ужасно неуместной на его лице рядом с совершенно неприлично сияющими глазами. Как и дежурное:

— Привет! Как дела?

Данилов, у которого к этому моменту уже буквально по всему телу шел натуральный зуд от желания прикоснуться, обнять, вжать в себя, благовоспитанно буркнул в ответ:

— Спасибо. Все хорошо.

— Знаешь, не у одного тебя нынче проблемы, Данилов. И нечего на меня рычать.

На мгновение маска беззаботного массовика-затейника словно сползла с него, открыв ту же томительную жажду, что нынче терзала самого Данилова. Это почему-то показалось лестным. И — вот уж совсем внезапно! — милым.

— Прости. Я…

Пальцы Артема быстро, будто даже воровато коснулись его запястья, погладили, заставив пульс отчаянно толкаться навстречу.

— У меня перерыв через полчаса. Приходи туда, где ты меня героически спасал, — легкое движение головы в сторону знакомого склада декораций. — Придешь?

— На сеновал зазываешь? — попытался неуклюже пошутить Данилов.

— Главное, кузнеца с собой не бери, — хмыкнул Тёмка. — Зачем нам кузнец?

Пришлось кивнуть:

— Нам кузнец не нужен.

На обед Данилов, в итоге, не пошел, а оставшиеся полчаса провел на собственном балконе. (Благо, там присутствовала какая-никакая тень — иначе бы попросту спекся.) Да и этого времени толком не высидел: уже почти привычно перемахнул через перила и устремился к зарослям ярко-розовых цветов, правильное название которых так и не удосужился узнать. Внутри сарая, как показалось Данилову, практически ничего не изменилось с той судьбоносной ночи, когда он бил морду зарвавшемуся «немцу». Разве что слегка прибавилось обыкновенного рабочего хаоса. На переднем плане, возле самого входа, теперь красовался кусок фасада собора Нотр-Дам-де-Пари.

Данилов усмехнулся. Романтика! И на самолет до Франции тратиться не надо. (Можно подумать, ему было западло потратиться!)

Мысли о том, зачем его сюда позвал очевидно совершенно рехнувшийся Тёмка, ядовитыми подвижными шариками ртути скакали внутри ощущавшейся совершенно пустой черепной коробки, не давая покоя. Было непонятно: надеяться на спонтанный интим али как?

Хотя, конечно, место не самое подходящее и лучше бы в номере под кондиционером. Днем даже в тени стояла жара, от которой, казалось, должны были плавиться мозги и железо. И Данилов чувствовал себя неловко — совсем даже не героем любовником и ни в коем случае не объектом сексуального вожделения. Слишком потный, совершенно раскляклый, цветом напоминающий не совсем спелый помидор. Пельмень в кетчупе, а не человек. Оставалось надеяться, что Тёмке нравятся пельмени. И кетчуп.

А вот, кстати, интересно: имеется ли у них тут что-то вроде надежной горизонтальной поверхности? Очередной лежак? В прошлое свое пребывание на складе декораций Данилов как-то не обратил внимания на подобные красноречивые подробности.

— О чем задумался?

На него напрыгнули со спины. Напрыгнули, оплели загорелыми руками и ногами, прижались костлявым, основательно разогретым на солнце телом.

— О Париже, — брякнул в ответ Данилов. Не признаваться же, в самом деле, что о лежаке и кондиционере.

— Данилов, ты меня поражаешь! — к шее сзади прикоснулись чужие влажные губы. Поцеловали нежно, совсем неагрессивно, обдали поцелованное место прохладным воздухом, словно подули. Надо же! Никто никогда до этого не дул Данилову в шею.

Тёмку он с себя решительно стряхнул (сопротивления ему не оказали), поставил «к лесу — задом, к себе — передом», внимательно посмотрел глаза. Тот молча дернул выгоревшей бровью: «Что?» Данилов эту бровь осторожно огладил подушечкой большого пальца, качнул головой: «Ничего. Просто».

— Данилов, я соскучился будто черт знает что!

Артем пожевал нижнюю губу, вздохнул, снова прижался всем телом — на сей раз к груди. Сердце Данилова рванулось к нему навстречу так, что едва не проломило грудную клетку. И не только сердце, м-да…

Так что же здесь, на самом деле, с горизонтальными поверхностями?

Пришлось отвечать как есть:

— Я тоже. Соскучился.

— Это заметно, — хихикнул Артем. — Очень даже заметно.

Даниловская физиономия, и без того изрядно красная от жары, полыхнула пожаром.

— Издеваешься?

— Чуть-чуть… — Артем сделал какое-то почти незаметное движение бедрами, и Данилов вдруг явственно ощутил, что не один здесь такой… озабоченный. Это было непривычно: знать все вот так — откровенно и наверняка. С женщинами всегда оставалась вероятность, что тебя просто наё… обводят вокруг пальца, всего лишь удачно имитируя животную страсть.

— И что теперь? Сделаем это прямо здесь или подождем до вечера?

Ждать не хотелось. Какое там, когда вот-вот взорвешься! Но и торопливый перепих под сенью готического собора на груде пыльных декораций вовсе не казался Данилову такой уж заманчивой идеей. Куда ни кинь…

Рука Артема скользнула вниз, к даниловским «гавайским» шортам, туда, где изнывало от недолюбленности даниловское мужское достоинство, слегка погладила, заставив зажать зубами рванувшийся наружу стон.

— Я поэтому и хотел с тобой поговорить. Вечером ничего не выйдет. Везем немцев в город на ночное шоу. Буду часа в два, а то и в три. Сам понимаешь, уже не до…

Данилов едва удержался, чтобы не сказать по этому поводу что-нибудь на русском матерном. У него не было нынче времени на… немцев и их идиотское шоу. Совсем-совсем не было.

— Поменяться? — прозвучало жалобно, почти по-детски.

— Увы. Меня здесь держат в ежовых рукавицах. Не соскочить.

— А сейчас? Пойдем ко мне в номер. Тут рядом.

Артем наклонил голову, уперся лбом Данилову в плечо. Тяжело вздохнул, будто сейчас заплачет.

— Нельзя нам, Данилов. Увидят — будет плохо. Очень плохо, поверь.

«А счастье было так возможно, так близко…» Глупое даниловское счастье золотой рыбкой выскользнуло на песок, забило хвостом, отчаянно топорща жабры в поисках хоть какого-то варианта спасения.

— Я уезжаю завтра. — Он не хотел говорить, но промолчать не сумел. Определенно, Артем имел право на что-то в этом роде. На долбанную правду. — Совсем с утра. У меня автобус в шесть.

Артем осторожно освободился из все еще сжимавших его тело рук, осторожно отступил на полшага, словно боясь упасть. Такое бывает, когда стоишь на краю пропасти. (Почему Данилову вдруг пришло в голову подобное странное сравнение?)

— Может, это и к лучшему.

— Что?! — совсем не такой реакции ждал Данилов на свои слова: обида, негодование, даже насмешка. Но не вот такое вот… смирение?

— К лучшему. Все к лучшему. Ты не успеешь втянуться. Для тебя ведь это впервые, правда?.. Я не успею…

Услышать, что именно не успеет Тёмка, Данилову не удалось — вход в душную пещеру, где они скрывались от мира, заслонила тень.

— Тё-ё-шка-матрё-ё-шка! — насмешливо протянул загорелый черноглазый красавец, тот, что играл в «Нотр-Даме» Фроло. Дальше последовало несколько коротких фраз по-немецки, из которых Даниловское ухо уловило только «Карим» и «капут».

— Иди на хуй! — на чистейшем русском отозвался Артем. — И Кариму своему передай, чтобы туда же шел! — А потом вежливо-вежливо добавил: — Окей. Гуд.

Красавец многозначительно улыбнулся и кивнул, словно отлично понял и «на хуй» и неискренний «гуд». Отчетливо произнес почти по складам:

— Пи-дов-ка! — и исчез в солнечном мареве.

— Поговорили… — устало констатировал Артем. Выволок откуда-то из завалов потертый деревянный стул — очевидно, часть очередных декораций, уселся на него верхом, опустив голову на скрещенные на спинке руки. Несколько раз шумно вдохнул и так же шумно выдохнул. — Достало, Данилов. Ты не представляешь, как же меня все достало.

— Шеф ищет? — на всякий случай уточнил Данилов. Мало ли! Он немецкий представлял только по старым фильмам про фрицев. Но, конечно, «Карима» с чем-нибудь другим перепутать сложно.

— Он, сука. Какие-то срочные дела у него. Общий сбор.

— Так тебе бежать надо?

— Не хочу.

— Неприятности будут.

— Насрать!

— Тёма…

— Ты меня сейчас, Данилов, не трогай. А то ка-ак рванет — мало не покажется.

Данилов совету внял — убрался на поиски другого стула. «Всякой твари — по паре». Ну… он на это надеялся. Стул обнаружился в самом дальнем углу. И даже не стул, а трон, с фанерной спинкой, явно стилизованной под какую-то этакую готику. Вместе с обшарпанным Тёмкиным они смотрелись странно — принц и нищий.

В молчании прошло еще минуты три, когда Артем поднял на Данилова глаза (слава богу, сухие) и шепотом сказал:

— Теперь можешь спрашивать. Я ведь вижу — тебя распирает.

Данилова и впрямь «распирало». Но вопрос он на всякий случай выбрал, с его точки зрения, довольно невинный:

— Как он тебя здесь нашел? Следил?

— Да ясен пень, Данилов! Я вообще сюда всех своих мужиков таскаю, чтобы потрахаться. Общеизвестный факт. Ежели «Тёшка-матрешка» пропал куда — значит, уже какому-нибудь козлу в зад дает. Приходи и наслаждайся бесплатным зрелищем. Хорошо еще, они тут все пра-а-вильные, настолько гетеро — хоть вешайся. Просто постоянными подъебками ограничиваются.

Смотреть на такого — злого, униженного, колючего — Тёмку было больно почти физически. Только вот, что принято говорить в подобных ситуациях, Данилов не знал. Похоже, что бы ни сказал — все выйдет боком. В результате выдал единственное, пришедшее в голову:

— Херню порешь. Нашел блядь подзаборную! Откуда они вообще это все про тебя взяли? Не думаю, что у турков самое популярное русское слово «пидовка». Да и у немцев тоже.

Артем взглянул на него подозрительно: издевается или как? Данилов был сама серьезность.

— А это Витька перед отбытием подгадил. Он у нас полиглот. И на русском, и на немецком, и на английском. И даже по-турецки малёхо. Вот и объяснил всем нашим, почему ему не жалко бросить тут своего «бойфренда». Меня то есть. Что это не он — шлюха, рванувшая в чужую постель по первому зову богатого папика, а я — пидовка, которая дает всем желающим направо и налево. Раньше они просто улыбались… понимающе. Толерантность, чтоб ее! А теперь… Вот так как-то. А я здесь просто прячусь. Когда передохнуть хочу чуть-чуть. В одиночестве.

Данилов ненавидел чужие исповеди. Совершенно не знал, как себя при этом вести, что делать. «Бесчувственный чурбан» — было его вторым именем. «Чугунная чурка». А здесь его словно вело что-то: он решительно встал, стащил несчастного Тёмку со стула, уселся на усыпанный, как и все здесь, вблизи от моря, песком пол, прислонясь спиной у Нотр-Даму, заставил сесть рядом, притянул к себе плотно, обнимая узкие плечи. Тот посопротивлялся несколько секунд — для приличия, а потом сдался: расслабился в даниловских объятиях, хлюпнул носом. Все-таки, похоже, слезы копились в нем все это время, а когда он оттаял — закапали. Данилов подумал — стянул с себя футболку, сунул в руки в качестве носового платка. Запашок от нее шел, конечно, после некоторого времени пребывания на солнце вместе с Даниловым, так себе, но вряд ли у Тёмки в карманах шорт нашелся бы более приличный носовой платок.

— Спасибо, — благодарно прогудел в ответ Артем и смачно высморкался. Данилов аж крякнул с уважением.

— На здоровьице. Слушай, а как это твой… Витя вдруг нижним заделался? С тобой-то он, вроде, был… Разве это бывает, чтобы… ну…

Из футболки послышались очень странные звуки: сначала — всхлип, потом — что-то вроде хрюканья. Данилов с ужасом подумал, что опять полез куда не надо и потоптался на нежных эдельвейсах ранимой Тёмкиной души. Впрочем, долго угрызаться ему не дали: Артем утер физиономию, убрал выполнившую свою функцию изрядно обсопливленную футболку в сторону, смущаясь взглянул на Данилова. Физиономия его при этом выглядела на диво ехидно, уголки лягушачьего рта подрагивали в усмешке, а глаза и вовсе смеялись.

— Что?! Что я сказал не так?!

— Ну, Данилов, ты и дремуч! Неужели никогда не слышал слова «универсал»? Витя, в отличие от меня — такой… многоплановый. И сверху может, и снизу.

— То есть он не «пидовка», даже когда снизу и за деньги?

— Нет, — притворно вздохнул Артем, — он просто… блядь. И при этом — не поверишь! — все равно мачо. Знаешь… Такие нижнее белье в мужских журналах рекламируют. То есть среди всего этого… — он махнул в сторону выхода из сарая, куда еще совсем недавно скрылся их незваный посетитель, — тестостерона смотрелся вполне органично и сходил за своего. Ему все прощали, понимаешь? И любовь к деньгам, и нетрадиционную ориентацию.

— А тебе?.. — Данилов обнял его еще плотнее, зарылся носом в пушистые волосы на макушке. Разговор получался тяжелым, но чувствовалось, что без этого… совсем никак. А Данилов уедет завтра — и унесет все тайны с собой. Синдром случайного попутчика.

— А мне нет. Ты же видишь. Я, в их представлении… ну…. то самое. Пидовка. Не просто шлюшка, а шлюшка женственная. Такой манерный гей с тонким голосом.

— Ты не манерный, — Данилов был искренен. Слово совершенно не подходило Тёмке.

— Знаешь ли… — тот повел плечом, — мужественным меня тоже не назовешь.

Данилову определенно не нравилось направление, которое принимал их разговор. «Немужественный»! — надо же!

— Ты еще мелкий. Тебе сколько лет? Двадцать?

— Девятнадцать, — грустно пискнул Тёмка.

Данилов мысленно закатил глаза, враз почувствовав себя не просто стариком, а стариком-педофилом. Правда, вслух ничего не сказал и вообще свое отношение к данной информации никак не продемонстрировал. Не ему сейчас следовало мозги вправлять и поднимать самооценку. С самим собой он как-нибудь разберется. Потом. Что-то подсказывало, что времени для этого будет предостаточно.

— Ты еще мелкий. Вырастешь — заматереешь.

— «Маленькая собачка — до старости щенок». У нас в семье все такие — тонкокостные. И мама, и бабушка. Говорят, в прошлом какие-то поляки водились. Шляхтичи — голубая кровь. Откуда только Курицыны затесались — непонятно.

Данилов хмыкнул.

— Вопросы крови…

— А еще я глаза крашу, — решительно, словно спрыгивая с обрыва, выдохнул Артем.

— Всегда? — уточнил не особенно впечатлившийся этой страшной тайной Данилов.

— Что «всегда»?

— Всегда красишь? В институт? Дома?

— Не, только когда в клуб. Или на какую-нибудь тусовку. Вообще-то, я тот еще тусовщик… А ресницы у меня белесые. Их не видно.

— А губы?

— Что?

— Губы тоже красишь?

Казалось, Артем готов был провалиться от стыда сквозь землю: даже в здешнем полумраке было видно, какими пунцовыми стали его уши. (Данилов видел только ближайшее, правое, но и того вполне хватало, чтобы сделать определенные выводы.)

— Когда остаюсь один. Такая, знаешь, розовая помада. С перламутром. И лак.

— Тоже розовый с перламутром?

Откуда-то из-под мышки булькнуло:

— Да. Теперь ты станешь меня презирать?

— С чего бы вдруг? — искренне удивился Данилов. — Я бы посмотрел на тебя… в образе.

— И трахнул, — закончил за него, горько усмехнувшись, Тёма. Пусть и почти незаметная глазом, эта горечь разлилась в воздухе, точно настойка полыни. Данилов не знал, растет ли в здешних краях полынь.

— И трахнул. Но я бы тебя и без образа… трахнул. Ты… мне нравишься. Очень.

На выразительном, подвижном лице Артема, который внезапно оказался невероятно близко и теперь жадно смотрел Данилову прямо в глаза, краска стремительно метнулась от ушей к щекам.

— ЧУдное признание в любви, — заметил он наконец. — На пять с плюсом. Сил нет вдохновляет.

— Ничего не понимаю в любви, — пожал плечами Данилов. — Сказал как есть. Не нравится — не буду больше так говорить.

Алая волна на Тёмкином лице неудержимо рванула вверх, захватив даже лоб и нос, что казалось практически невозможным при его глянцевом загаре.

— Да нет, отчего же, говори.

Данилов смотрел на него, внутренне умиляясь: ишь какой стеснительный! А туда же! «Пидовка»!

— Послушай, а волосы… волосы у тебя когда-нибудь длинные были?

Артем стрельнул на него глазами, точно пытался понять: издевается? нет?

— Были. Как раз перед отъездом остриг. Вот такие, — и он провел ребром ладони чуть ниже плеча.

— А остриг зачем? — Данилову действительно важно было знать. Про Тёму его интересовало все — даже раздражавшие в других «подробности».

Артем помялся:

— Вик посоветовал. Сказал, так будут меньше цепляться. Вроде… как все. Хотя… где я, а где «как все»? — последнее прозвучало почти отчаянно.

«И слава богу», — подумал Данилов. «Как всех» в его жизни хватало.

— Похоже, тебе хорошо было… с волосами, — сделал он неуклюжий комплимент. — Сейчас тебе… не очень.

— Знаю. Уши торчат, — вздохнул Артем. — Зато не девчонка.

— Ты не девчонка. Ты… — слов катастрофически не хватало.

Внутренний крокодил оскалился и с энтузиазмом лязгнул острыми зубами. «Ну-ну! Скажи ему, чтО он. Любовь (о которой ты не умеешь) — бла-бла! — и все дела. А потом съебись в туман под алыми парусами».

Данилов ненавидел эту чертову скользкую тварь — своего внутреннего крокодила. И ничего не мог с ним поделать.

*

Теорией о том, что внутри каждого человека обитает какое-то животное, его осчастливила очередная пассия по имени Юля.

— Вот, понимаешь, — говорила она, томно потягиваясь на даниловском диване, — во мне, например, живет котик. В принципе, я — наглая сука. Кого угодно сожру и не поморщусь. Но иногда… чаще всего наедине с собой, я выпускаю своего котика наружу. И становлюсь милой и игривой.

— И царапучей, — повел лопатками слегка разомлевший после жарких любовных кувырканий Данилов. — А у меня внутри тогда, по-твоему, кто?

— А у тебя внутри — крокодил, — ни на минуту не усомнилась в правильном ответе Юлишна. — Ты внешне — спокойный как слон. Неторопливый такой, обстоятельный.

— С хоботом, — встрял в рассуждения Данилов и положил ее теплую ладонь себе между ног — аккурат на тот самый, уже снова подающий признаки жизни «хобот». Данилову не понравилось ни про слона, ни про крокодила. Хотелось свести дурацкий разговор к чему-то близкому и понятному, к примитивно-телесному. С Юлишной, кстати, это по большей части срабатывало. Но сегодня она была в настроении философствовать.

— Тебе бы все об одном! — несмотря на недовольный тон, пальчики с ярко накрашенными ноготками игриво потеребили даниловское мужское достоинство. «Как котенок — свою игрушку. Тьфу ты! Привязалось же! Теперь не отделаешься. Котенок… когти… Эй!»

— Так вот: снаружи ты — чистый слон. И многие дуры на это покупаются. А как же! Надежный как скала. Хобот… опять же. — Юлька хихикнула. Даниловский «хобот» напрягся и, можно сказать, принял боевую стойку. Вперед, верные слоны Ганнибала! — А внутри… тоже такой весь из себя спокойный… крокодил. Холодный и равнодушный. И если подойти близко, он «зубами — щелк!»

— Не боишься? — полюбопытствовал, слегка отстраняясь, Данилов. Неожиданно слова Юльки разозлили его, прошлись по живому. Психоаналитик доморощенный! Можно подумать, не она всю жизнь продает телефоны в салоне связи!.. Внутренний крокодил высунул голову из тины и кровожадно повел ноздрями.

— Нет, не боюсь! — Юлька беспечно цапнула зубами даниловскую ключицу и уселась на него верхом, точно наездница. — Я использую тебя исключительно для секса и близко к себе не подпускаю. Мне с тобой жизнь не жить.

Тело Данилова рванулось навстречу ее жаркому телу. Крокодил фыркнул и ушел обратно в свою тину. До поры до времени.

Юлишна из жизни Данилова исчезла пару месяцев спустя — без конфликтов и драм. Котенок погнался за новой игрушкой. Данилов со вздохом облегчения перелистнул очередную страницу своей биографии. Одному ему всегда было легче. Но не думать о внутреннем крокодиле с тех пор не получалось. Так уж оказался устроен Данилов: он мало говорил и чаще всего предпочитал действовать не торопясь, но если уж о чем-то задумывался, то добирался «до самой сути».

Во всяком случае, теперь было понятно, почему с ним не может ужиться ни одна девушка, а собственная мать в минуты расстройства именует «бесчувственной чуркой». Дело попросту в наглой рептилии, прячущейся в тине!

К концу этих размышлений Данилов знал все про своего личного крокодила и даже вычислил момент, когда именно тот появился на свет. Хоть день рождения отмечай!

*

Произошло это в десятом классе.

Школу Данилов не любил, в десятый идти не хотел, планировал после девятого поступить в колледж на автомеханика. Автомобили его в ту пору совершенно завораживали. Но отец стукнул кулаком по столу, мама сделала скорбное лицо («Как же так, сынок, а?»), и он сломался. В конце концов, чинить автомобили можно было и на базе одиннадцатого. Главное, чтобы аттестат не навел родителей на мысли о бюджетном месте в вузе.

Так что шел Данилов в десятый без особого энтузиазма. Еще два года каторги, да уж! Скучающее выражение не покидало его лица ровно до того момента, когда его взгляд выхватил из привычной толпы одноклассников Илью Смирнова. С прошлого года Данилов помнил Смирнова смешным тощим лошком в нелепых очках с громоздкой пластмассовой оправой, вечно зависавшим в перемену в компании очередной книжки в потертом переплете. Короче, вид «ботан обыкновенный». Шпынять его было настолько просто, что даже неинтересно. Все давно успокоились и приняли Смирнова как данность. Смирнов и его очки. И соседка по парте — Ульяна Жукова по прозвищу ЖУка. Маленькая, тощенькая, с вострым носиком, нелепо стриженая «под мальчика». Белая моль, серая мышь. Сидеть на второй парте — прямо за этой парочкой — было даже выгодно: оба — отличники и совсем не жмоты. Если попросить как следует — и списать дадут. Смирнову неплохо давались физика и математика, а Жуке — гуманитарные дисциплины. И до десятого класса все шло совсем неплохо, можно даже сказать, вовсе зашибись. Пока…

Первого сентября на очередном идиотском классном собрании («Учиться, учиться и еще раз учиться!», «Молодым — везде у нас дорога!», «Ученье — свет!» — классуха у них была дамой старорежимной закалки) Данилов уселся, как и всегда, за свою привычную вторую парту. Повертел головой, махнул рукой особо приближенным сокамерникам… тьфу, одноклассникам! Наконец, уселся прямо, и… Вот тут-то оно все и началось. Перед ним, веселым шепотом перебрасываясь дурацкими шуточками с Улькой-Жукой, сидел… Данилов был абсолютно уверен, что не знает этого человека. Уж такое-то он бы точно запомнил! Широкие плечи, сильная шея, смуглая от летнего загара, небрежно растрепанная шапка черных кудрей. Черт! Почему-то вспомнилось из совсем уж детского: «В зобу дыханье сперло…» А тут не только дыханье сперло, но и в животе стало как-то странно. И сердце затрепыхалось испуганно. И вообще… Это же был Илюха-ботан? Или… нет? За лето Илья изменился. Даже не то слово! Мама часто говорила (очевидно, в утешительном контексте): «Мальчики всегда взрослеют позднее. Зато потом как попрут в рост — не угонишься!» Очевидно, Смирнов как раз «попер»: рост, ширина плеч, прическа. А когда обернулся, чтобы что-то спросить у Данилова, тот едва не заорал:

— Куда ты дел очки?!

«Линзы, это все проклятые линзы!» Глаза под совершенно неприлично-девчоночьими веерами ресниц оказались густого шоколадного цвета, и Данилов с ужасом понял, что тонет. И губы…

Целых четыре недели он боролся с наваждением: с желанием коснуться, прижаться — кожа к коже, ощутить под ладонями чужое сильное тело, а на губах — вкус чужих губ. Ледяной душ стал его лучшим другом. Что закономерно привело к адской простуде и недельному больничному.

И вот тут-то, плавясь от температуры и враз ставших совершенно непристойными сновидений, он принял решение: человек сильнее своих грязных страстишек. Человек делает себя сам. Иначе об него всю жизнь вытирают ноги все кому не лень. Он, Данилов, не хочет так. Не будет так. Он не пидор.

Вернувшись с этим решением в школу, он развернул целую военную кампанию за статус отчаянного бабника. Лишился девственности с местной давалкой Машкой Рыковой из одиннадцатого «А». И хотя не испытал при этом даже десятой части тех эмоций, что приносили ему жаркие эротические фантазии о Смирнове, не ударил в грязь лицом: в нужный момент организм сработал как надо и продержаться удалось достаточно долго. И — спасибо интернету и дворовым посиделкам за гаражами! — Машка осталась своим кавалером весьма довольна. Как и Танька из десятого «В». И некая Дина из машиностроительного колледжа, с которой Данилов познакомился на Дне города. И еще с десяток барышень самого разнообразного колера и пошиба, которых в ту пору Данилов менял бездумно, «как печатки». А кончил тем, что увел у Смирнова Жуку.

На роман Смирнова и Жуковой дивилась вся школа. Внезапно поинтересневший Илья и так и оставшаяся серой мышью Улька перемещались из класса в класс, держась за руки, точно первоклашки, в столовке делили на двоих булочки и яблоки, а после уроков Смирнов гордо волок за Жукой ее неподъемный рюкзак. И главное — им было совершенно плевать на окружающих. С пытавшимися по первости остроумно острить в стиле «Тили-тили-тесто — жених и невеста!» Илья несколько раз поговорил в перемену за школой, и те отвяли. Во время этих, в сущности, совершенно неизбежных разборок Данилов с трудом удерживал себя от того, чтобы рвануть следом, встать рядом, вот это вот, как у Джека Лондона:

Мы — спина к спине — у мачты,

Против тысячи вдвоем!

Хотелось сделаться если не чем-то большим («Я не пидор!»), то хотя бы другом. Находиться близко, соприкасаться локтями и коленями, сидя за одной партой. Пить «пепси» или даже пиво из одной банки. Выкуривать (исключительно в целях экономии) одну сигарету на двоих, ощущая на фильтре легкий привкус чужих губ. Данилов верил, что смог бы все это. Определенно, смог бы. Если бы не чертова Жука.

Ее присутствие мешало. Смещало картину мира. Раздражало, будто крохотный камешек, за каким-то чертом попавший в кроссовок: не успеешь оглянуться — уже кровавая мозоль.

И Данилов сделал единственное, что пришло ему в голову, дабы избавиться от проклятой помехи. «Разделяй и властвуй!» Надо заметить, это оказалось совсем не так просто и потребовало весьма основательной подготовки и тщательно продуманного плана на пару вордовских страниц. И все равно никакой гребаный план не сработал бы (попробуй вклинься между этими двумя неразлучными сладкими палочками «Твикс»), если бы Илью не скосил обрушившийся на город грипп. Болела добрая половина класса, а остальные (тайно и безнадежно) надеялись, что школу закроют на карантин. В понедельник Илья еще сидел перед Даниловым и натужно кхыкал, а Дульсинея подсовывала ему под локоть одноразовые носовые платки. А во вторник выяснилось, что заболел он всерьез и надолго. Тут-то и пришла пора для осуществления даниловского плана.

Рассчитал Данилов, новоявленный Казанова и знаток женских душ, в общем-то верно: весна, гормоны, туда-сюда. Девушкам хочется не только романтических охов-вздохов, а, так сказать, телесности. Поцелуев, взрослых обжиманий, нешуточных страстей, мокрых трусиков. Илья на этот этап, как было ясно даже стороннему наблюдателю, перейти не торопился, а вот Данилов — вполне. Сначала он подсел к Жуке с невиннейшим вопросом по поводу грядущего сочинения. Потом напросился зайти к ней домой за каким-то супернеобходимым текстом. Потом пошло-поехало: рука, как бы случайно забытая на спинке стула, пальцы, мимоходом задевшие грудь, обжигающий шепот в нежно розовеющее ухо. Когда в ответ на ставшие уже довольно откровенными ухаживания Данилов не схлопотал по морде, стало ясно: «Лед тронулся, господа присяжные заседатели!»

Тут и пришло время похода в кино на вечерний сеанс, билетов в последний ряд и жарких поцелуев на специально предназначенных для этого местах. Не сказать, что все происходящее оставило самого Данилова совсем уж равнодушным, но и особой страстью он от явно неумелых Ульяниных поцелуев отнюдь не воспылал. А девушка откровенно поплыла: подавалась вперед, терлась невеликой своей грудью об обнаглевшую даниловскую ладонь и совершенно неприлично постанывала в целующий ее рот. Впрочем, дальше поцелуев они так и не пошли — у Данилова на нее вульгарно не стояло. Да и не хотелось ему ощущать себя совсем уж подонком… после.

Но поцелуи шли «на ура», и Илья, вернувшийся в школу после болезни, застукал их с Жукой в школьной раздевалке аккурат в процессе этого увлекательного занятия. Данилов был, можно сказать, чрезвычайно доволен тем фактом, что по вторникам уроки у их класса начинались с девяти и лишний народ в раздевалке под ногами не мешался.

Сначала Илья не понял. С разбегу кинул на вешалку куртку, зацепился взглядом за даниловскую спину, бросил:

— А, это ты! Ну привет. Ты Улю не видел?

Он так и говорил мягко и аккуратно: «Улю», — надменно презирал всякие пошлые сокращения и уменьшительные суффиксы. Данилов дернул плечом и на полшага отступил в сторону. (Дальше у него отступить попросту не получилось — в раздевалке было тесно.)

«Явление Христа народу», — мрачно усмехнулся Данилов, наблюдая «встречу века». Жука как-то тоненько ойкнула. Илья побледнел. А потом развернулся и вышел. А Данилов остался в отвратительном одиночестве. (Если не считать Жуку, всхлипывавшую за его спиной.)

— Как же так, а? — беспомощно сказала она.

Данилов понимал, что должен сочувствовать. Или злорадствовать. Но сил не было ни на то ни на другое.

— Иди умойся, — буркнул он, протягивая Жуке свой порядком замурзанный носовой платок, — у тебя тушь потекла.

— А как же?..

Наверное, она ждала уверений в вечной любви, доказательств того, что ее жертва не напрасна. Данилов скривил губы. Вкус недавних поцелуев ощущался на них чем-то отвратительным, гадким, словно только что облизал чужой грязный стакан.

— Иди. Потом поговорим. Звонок через пять минут.

Она пошла умываться. Данилов — в класс. С каждым шагом вверх по лестнице происшествие в раздевалке казалось ему все более и более неправильным. Илья должен был разозлиться, даже рассвирепеть. (Разве не так поступил бы сам Данилов, увидев, как некто засовывает свой поганый язык в горло его… любимого человека?) Илья должен был взбеситься, дать в морду, наброситься с кулаками, повалить на пол…

«Может быть, я не только пидор, но еще и этот… мазохист?»

Теперь, когда гениальный план, похоже, с треском провалился, Данилов вместо сладостного блаженства свершившейся мести чувствовал только отчаянную обиду и горькое разочарование. Да, похоже, парочку он если не поссорил навечно, то, по крайней мере, на какое-то время всерьез развел. Он сильно сомневался, что Илья способен «простить и забыть» столь очевидный факт измены. (Сам бы Данилов точно не смог.) Но… Не случилось между ними жаркой схватки, горячего переплетения тел, общего мига, поделенного на двоих. «Я этого хотел? — подумал он и тут же сам себе ответил: — Да, я этого хотел». Ненависти, боли и слияния? Да. И того и другого.

А на уроке стало ясно: все было зря. Всегда, еще с первого класса, сидевший перед Даниловым Илья просто взял и молча пересел за последнюю, пустую парту. Да еще и на другой ряд. Как можно дальше от… кого?

Классная только поинтересовалась:

— А тебе оттуда доску видно?

И Смирнов ответил:

— Да.

На этом все и закончилось. Жука досидела одна до конца учебного года, некоторое время еще, вероятно, надеясь, что Данилов переберется к ней, но он этого не сделал. А летом ее родители укатили в Москву, и она уехала с ними.

С Ильей до самого окончания школы больше не удалось обменяться ни единым словом. Постепенно странное душевное и физическое томление и мучительные сны сошли на нет, и Данилов решил, что выздоровел. На волне стремления к новой жизни и радикальным переменам даже подналег на учебу и в результате поступил после одиннадцатого в железнодорожный университет. Что характерно, как и мечтали родители, на бюджет. Жизнь шла своим чередом. Сколько его потом ни звали на встречи выпускников, он на них не ходил. «Два раза в одну и ту же реку…»

Но этот малосимпатичный школьный эпизод познакомил Данилова с чудовищем, живущим внутри его собственной грудной клетки. Дай такому волю — пойдет убивать. И откусывать головы еще теплым трупам. Поскольку звать чудовище чудовищем откровенно не хотелось («Я же совсем не такой, правда!»), Данилов довольно долго игнорировал существование проклятого симбиота. И тот снисходительно прощал ему этот детский самообман, лишь изредка отправляясь прогуляться под солнцем или луной. И тогда в жизни Данилова наступал натуральный пиздец, после которого потом приходилось долго и муторно реанимировать тонкое, трепетное создание — свою душу.

Хорошо, что Юлишна однажды поделилась с ним дурацкой девочковой идеей о внутренних зверях. Так Данилов, наконец, узнал, кто обитает у него внутри. Крокодил. Жить стало легче, стало веселей. Хотя крокодил — тоже ничего себе чудище, но он хотя бы чудище понятное, почти родное (а не какой-нибудь Фредди Крюгер из древних ужастиков): отвратительное рыло, злобные глазки, смертоносные зубы. Клац-клац! — и нету птички, только перышки — по мутной воде. Такого можно даже на поводке выгуливать (со строгим, само собой, ошейником) или даже временами отпускать в речку — порезвиться и поохотиться. Говорят, крокодилы просто обожают полуразложившееся мясо утопленников. В душе Данилова хватало мертвецов. Да и сам он порой ощущал себя не слишком-то живым…

*

— Эй! Ты там уснул, что ли? — Артем озадаченно заглянул ему в глаза. — То пел сладко, прям соловьем разливался, то вдруг умолк — словно вырубился.

Данилов, стараясь сделать это незаметно, потер о свои дурацкие «гавайские» с пальмами шорты внезапно вспотевшую ладонь.

— Все в порядке, Тём. Просто… вступило что-то, — на всякий случай пришлось коснуться пальцами виска, чтобы уточнить, где именно «вступило». А то ведь с этого неугомонного станет начать волноваться и переживать. Еще к отельному врачу потащит. Данилов сильно подозревал, что в стандартную медицинскую страховку никоим образом не входит излечение от мук внезапно проснувшейся совести.

— Тебе, наверное, в прохладе полежать надо, — все-таки переполошился Артем. — А я тут лезу со всякими… глупостями. Или?.. — его рука юркой ящеркой пробежала по даниловской груди вниз, к завязкам шорт. Такой себе вполне очевидный и ни хрена не невинный намек на возможность продолжения. — Моей репутации уже совершенно точно хуже не будет.

«Трахнешь мальчика и уедешь, да, Данилов? А пацану еще больше месяца здесь жить».

Данилов мысленно замычал в отчаянии и даже слегка помотал головой. Чертов ящер! А ведь прав, зеленая сука! Прав.

— Извини, Тем… Но… Ты же сам сказал: все к лучшему.

Артем, как всегда, лучше него самого понял, что творится в чугунной даниловской башке. Вздохнул тихонько, сказал мягко, этим своим странным высоким голосом:

— Пойдем, Данилов. Может, еще как-нибудь уболтаю Карима. Повинюсь там, постучу лбом об пол — в лучших традициях Востока. В конце концов, за сегодняшний ночной поход на шоу мне никто сверхурочных платить не станет. Пойдем, отдохнешь у себя. И, кстати, ты ел? Заболтались мы что-то…

«Заболтались, — подумал Данилов, — какое точное слово! Оказывается, я тот еще болтун. Хотел мальчику самооценку поднять. Поднял…»

Осторожно встал, старясь не сильно напрягать затекшие от сидения в неудачной позе мышцы. Потихонечку, полегонечку. Помог встать Артему. У того вышло гораздо резвее и элегантнее. Возраст… Хотя, смешно, в самом деле. Сам еще не старик. Тридцать с хвостиком.

— Мы еще увидимся с тобой?

Вопрос прошелся будто раскаленный до красна нож по открытой ране — с шипением и запахом гари. И с болью. Стараясь выглядеть максимально расслабленно и уповая на все еще укрывающий их сумрак, Данилов пожал плечами.

— Земля круглая. Вдруг я однажды появлюсь у тебя на пороге?

— Я буду рад тебя видеть, — улыбнулся в ответ Артем. Кажется, ему тоже весьма кстати пришелся сумрак. Весьма кстати. — Проводишь меня?

— Тебе же нельзя… с гостями. Правила…

— На хер правила, Данилов. Просто на хер.

Они вышли на солнце. Сразу стало нестерпимо жарко. Оказывается, там, внутри, под сенью Нотр-Дама было еще довольно прохладно. Неторопливо, нога за ногу двинулись вдоль аллеи, ведущей к главному корпусу. Ускоряться не хотелось. Хотелось еще, пусть и совсем чуть-чуть, побыть вдвоем.

— Знаешь, кем я собирался стать в детстве? — задумчиво спросил Данилов, разглядывая причудливое переплетение теней на плитах желтого щербатого песчаника, выстилавшего дорожку. — Укротителем. — Сразу вспомнилось, как он усаживал в круг плюшевых львов, собак и даже зайцев, а сам брал в руки резиновую скакалку, купленную родителями в садик для занятий физкультурой. Прыгать через нее он так и не научился, а вот для игры пригодилась. — Представь себе: выхожу я весь безумно красивый, в белой рубашке, щелкаю кнутом — и страшные хищники выполняют любую мою команду.

— Круто! — улыбнулся Артем. Улыбнулся светло и искренне, почти по-детски, совсем не так, как с кучей многообразных оттенков и подтекстов кривил губы все эти нескончаемые полчаса. — А сейчас?

— Сейчас… — Данилов прислушался к себе. Понятно, спрашивали его совсем не об этом, но озвучил он то, во что сам еще боялся до конца поверить: — А сейчас я надеюсь научиться управляться хотя бы с одним-единственным крокодилом.

========== 6. ==========

*

Чем занимался Тёмка весь остаток дня и весь вечер, Данилов не знал и выяснять не пытался. Равно как и то, зачем мальчишка был нужен таинственному и всемогущему Кариму. После ужина в отеле давали привозное шоу местных танцев — разные регионы, разные стили. Очень энергично, очень по-мужски агрессивно. Не танец — сплошная битва. Данилову понравилось. Именно такое надо смотреть перед отъездом. Считай, повезло.

Совсем уже ночью Данилов пошел к морю — прощаться. Долго, до полного изнеможения, плавал, потом улегся звездой на воду, смотрел в небо на звезды и огромную до полного неприличия Луну. (Почему он ее совсем не замечал тогда, с Тёмкой? Словно и не было.) Остро ощущалось отсутствие рядом радужного единорога. «Море подарило — море увело», — подумалось будто в полусне. Данилов мысленно одернул себя, перевернулся, погреб к берегу. Заснуть в воде было бы довольно фатально. Ясно же, что спасать его никто не прибежит. Интересно, где сейчас Тёмка? Нужно будет оставить подарок на ресепшене. Если попросить и имя подписать — обязательно передадут. У них здесь с этим строго.

Что удивительно: после нынешней дневной маяты и всячески дурных мыслей казалось, что уснуть ни за что не получится. Случались у Данилова этакие приступы спонтанной бессонницы — от внутреннего перегрева. Ан нет. Заснул, едва донеся голову до подушки. А проснулся оттого, что кто-то упорно, хотя и довольно сдержанно, стучал в дверь. Сначала подумалось, что к соседям. «Кому ко мне стучать среди ночи?» Телефон показывал: три ноль две. Через два часа вставать. Жопа.

В дверь снова постучали, на этот раз гораздо менее уверенно — почти поскреблись. В его дверь. В его. Дверь.

— Данилов, открой!

Тёмка.

Тёмка!

Данилов подорвался к двери — как был, абсолютно голый. Кого ему стесняться в своем номере на одного? Зеркала? Тёмки? Последняя мысль слегка охладила, но не остановила. Стук прекратился. Похоже, ночной гость собирался уйти. Но не такой человек был Данилов, чтобы позволить ему сотворить подобную глупость.

Дверь он рванул с силой, так, что она громко стукнулась о стену.

— Дани-и-илов!

Теперь Данилов точно знал, что значит «квадратные глаза». Как раз такие смотрели с Тёмкиного лица. Огромные, потемневшие от непонятной мешанины чувств и совершенно квадратные.

— Привет.

Артем решительно шагнул в номер, задвигая туда же Данилова во всей его обнаженной красе.

— Привет. Ты чего голяком двери открываешь?

— Понял, что это ты.

— Ждал?

— Нет.

Наверное, стоило выдать что-нибудь вроде: «Ждал. Страдал. Мучился», — но Данилов не любил лгать без острой необходимости.

— Какой же ты, Данилов! — бормотнули ему в ухо. Вдруг этот чертов Тёмка оказался страшно близко.

В номере внезапно сделалось душно, словно кондиционер сам собой резко переключился в режим обогрева.

— Я голый. И небезопасный, — предупредил Данилов на всякий случай.

— Вижу, — ответили ему с тихой ухмылкой. — Ты очень опасный. Просто зверь.

Прохладная ладонь огладила даниловский зад и тут же, словно застеснявшись, исчезла. Данилов зарычал.

— В койку! А то я сам за себя не отвечаю.

— Расслабься, — небрежно бросил Тёмка, подталкивая Данилова к означенной койке. — Теперь за тебя отвечаю я.

— Самоуверенный нахал!

— Да ты что! Это я еще даже не начинал.

В койке Артем своей свежеобретенной самоуверенности не утратил. Будто приняв важное для себя решение, пер к заветной цели, иногда слегка теряя берега. Не узнать режим «танка» было невозможно. Данилов в очередной раз потрясся несоответствию: хрупкий и трепетный? Накося — выкуси! Не мальчик — стальной клинок. Или сжатая до предела пружина. Ласки были быстрыми и яростными. Данилов ощущал себя крепостью перед средневековыми осадными орудиями. Вроде бы, и не сдаться невозможно, и сдаться… Хотелось совсем другого: чуть больше… нежности, что ли? Чуть более по-человечески. Да Данилов с левыми телками на одну ночь никогда не был таким… Вот таким. Ну и что теперь с этим делать?

Член однозначно голосовал за то, чтобы «валить и трахать». Весь остальной организм… сопротивлялся, черт бы его подрал. Особенно то, что принято именовать сердцем.

Артем уже исхитрился разорвать зубами пакетик фольги и нацепить на Данилова презерватив, чтобы торопливо опуститься сверху, когда был пойман, скручен, вдавлен носом в подушку. Придерживая агрессора (чертовски сексуального агрессора!) не шибко болезненным, но довольно основательным захватом, да еще и слегка придавив его своей тушей, Данилов выразительно прошипел в очень удачно оказавшееся рядом с губами оттопыренное ухо:

— Остановись, слышишь? Ну!

— Пусти! — Темка под ним дернулся, отчего захотелось немедленно отпустить, подпустить, насадить, засадить и еще целую кучу всего, но Данилов сдержался. В своей страсти Тёмка был искренен: оба мужики — ни хрена не скроешь ведь! Но вот это «чересчур»… Данилов не очень любил всяческие перегибы, что «по жизни», что в постели. Поэтому на сей раз шепнул нежно, словно успокаивая разошедшегося норовистого скакуна:

— Да что ж ты такой — ебарь террорист? А поцеловать? — как ни странно, именно последняя фраза, томно протянутая на манер печальной коровы из древнего анекдота, будто бы что-то выключила в Тёмке — он дернулся еще разок и затих.

— Прости. Переборщил.

— Не то слово, — Данилов осторожно избавил мальчишку от веса своего немаленького тела, между делом от души поцеловал между острых беззащитных лопаток (захотелось!), перевернулся на спину, сказал намекающе: — И чего мы теперь ждем? Весь твой. Попытка намбе ту.

Поцелуй, последовавший за этой, прямо скажем, не самой интеллектуальной фразой, весьма напоминал тот, что перепал Данилову недавно на пляже: яростный, напористый, горячий… живой. Никакой к дьяволу агрессии — только чистая страсть и — самую капельку — смущенного извинения. Коктейльчик, ёб! Теперь, когда его не завоевывали, а соблазняли, Данилов понял наконец, в чем состоит разница. И понял, что вот этому вот… сдастся без боя.

Это было… как море. Не поединок со стихией, а слияние. Взаимопроникновение. (Даже соленый привкус на губах — вполне узнаваемый. А что? Данилов учился быстро!) И волна — за волной. Накрывает, захватывает, обнимает. И вот уже ты сам — волна. Нагоняешь, обрушиваешься, захватываешь в плен. В плен своего ставшего вдруг ловким и легким тела, своих рук, своих губ. В плен своего тяжело бухающего под конец в груди сердца. Волна — за волной. И вдребезги — о берег. И опять. И снова.

Они успели кончить трижды. Данилов и сам не ожидал от себя подобных подвигов. Ладно Тёмка. Подростковая гиперсексуальность, долгое отсутствие всяческой личной жизни. Но Данилов!.. Кстати, каждый раз после оргазма его привычно вырубало, а из сна вытягивал звонкий Тёмкин голос:

— Не спи, не спи! Данилов! Успеешь еще в самолете выдрыхаться! Ну же!

Это жуткое «в самолете» и будило. Самолет же! Автобус. Через два часа… полтора… час… Данилов из сна вылетал, точно пробка — из новогодней бутылки шампанского. Вылетал, разгонялся, растекался по влажному от пота Тёмкиному телу, обнимал своего мальчика, целовал, взрыкивая, оставлял укусы-метки по всему телу. Завтра не раздеться ему будет.

— Завтра…

— Похуй, Данилов! Не останавливайся. Ничего завтра не будет. Ни-че-го.

Артем произносил это слово «ни-че-го» по слогам — точно на куски рубил — на маленькие ледяные кубики. Только хрен из такого составишь «вечность». Да и избушку ледяную — крохотный рай на двоих — не построишь.

— Тё-ё-ёма! Тё-ёмка!

— Все, Данилов, все. Подъем, а то опоздаешь на свой автобус.

— Пусть уезжает без меня.

Серьезно, точно старший — младшему, чуть кривя в предутреннем полумраке опухшие от поцелуев губы:

— Все когда-нибудь заканчивается, Данилов. По-моему, это очевидно.

Данилов видел: в глазах у Тёмки подрагивала еще пока что почти незаметная боль. Кому не заметная, а кому и — совсем наоборот. Храбрый мальчик.

Данилов поднялся с кровати. С удовольствием подставил усталое и размякшее до совершенно желеобразного состояния тело под струю кондиционера, расправил скомканную простыню, аккуратно укрыл ею Тёмку.

— Не простынь.

— Опоздаешь, Данилов!

Пришлось посмотреть на часы, а потом из чистого упрямства ответить:

— Не опоздаю.

Времени до автобуса и впрямь оставалось совсем мало — минут сорок. Во всяком случае, душ пришлось принимать по укороченной программе, прислушиваясь в пол-уха, чтобы не пропустить момент, когда Тёмка внезапно решит избавить его от своего присутствия. (С этого станется!) Но тот попыток к побегу не совершал, лежал под простыней, свернувшись в грустный клубок — чисто какой-нибудь обиженный звереныш. Хоть в чемодан утрамбовывай и с собой забирай. Данилов задвинул подальше детские наивные мечты (он перерос такое лет в двенадцать, а до этого и впрямь пытался из дальних поездок забрать и привезти домой любое нуждающееся в его заботах страдающее существо, будь то бродячая собака, кошка с обожженным боком или даже голубь с перебитой лапой) и полез в барсетку за заветной и очень тайной заначкой. Заначка была сделана на случай «нет-ну-а-вдруг-все-таки-чудеса-случаются!» и — надо же! — пригодилась.

— Тём, а, Тём? Выгляни в окошко!

Тёмка выглянул. Сначала из-под края простыни показался один влажный глаз, потом — второй. Тоже влажный. Ёлки! Затем нос и рот. И решительно выдвинутый вперед подбородок.

На черную бархатную коробочку, которую Данилов перед тем осторожно подложил на подушку, Артем покосился весьма подозрительно. Слезы мгновенно высохли, а ноздри стали раздуваться и подергиваться, точно у породистого жеребца. Ладно. Не такого уж и породистого. И не жеребца, а жеребенка. Но все же…

— Данилов, ты это… ахуел, что ли? Брюлики мне решил подарить взамен украденной тобой невинности?

Данилов сразу почувствовал себя неловко. Может, и вправду нужно было эти… брюлики? Черт их знает, как у них принято, у геев?

— Ты… открой, короче.

Он очень надеялся, что не ошибся с подарком. Очень.

— Что это, Данилов? — голос у Тёмки вдруг сделался тихим и хриплым, совсем не таким, как обычно, даже не таким, как минуту назад.

— Куриный бог. Я его в самый первый день на берегу нашел.

— На берегу? Там же камней почти нет — один сплошной песок.

— Я вот тоже так думал. А тут смотрю…

Камень был овальный, теплого серо-желтого цвета, почти идеальной формы. Гладкий, небольшой. А ближе к краю — дырочка. Самое то для кожаного шнурка. Шнурок, кстати, Данилов тоже купил. Черный, плетеный, крепкий, очень мужской, со скромной серебряной застежкой. Почти час выбирал. Все близлежащие ювелирки на уши поставил. «Спасибо, золото не надо. Не надо!» Как приговаривал порой батя: «Нам бы чего попроще: оленьего мяса или жареной колбасы». Или кожаный шнурок для камня с дырочкой. Чтобы не убежал от своего нового владельца строптивый «куриный бог». Если владелец захочет владеть, конечно.

…Когда Данилов первый раз приехал с родителями к морю, там обнаружилось много камней. По сути, одни сплошные камни. Галька. Заходить по ним в море Данилов не любил: что-то не так было у него с самого детства с ногами: чуть что — сразу начинало отчаянно сводить судорогой стопы. Поэтому если по гальке — то только в специальных пластиковых тапочках. Данилов эти тапочки ненавидел — они мешали ему чувствовать море всем собой, даже кожей пяток. Вот и по берегу приходилось таскаться в них же или в старых расхлябанных сандалиях. Зато, когда сверху на довольно однотонную гальку накатывала волна, мокрые, обкатанные морем камни внезапно начинали играть и переливаться целой гаммой волшебных оттенков и полутонов. А еще иногда среди них попадались разноцветные стеклышки — кусочки разбитых некогда бутылок. Море играло с ними, перебирая в своих огромных ладонях до тех пор, пока не исчезали острые края-сколы и стекло не приобретало, как и все на этом берегу, гладкую, практически совершенную форму. Данилов складывал свои разноцветные сокровища в жестяную коробку из-под чая, щедро пожертвованную ему для этих целей квартирной хозяйкой, и чувствовал себя владельцем натурального пиратского клада.

А однажды на пляже к нему подошел старик. Не просто мужчина в годах (понятно, что маленькому Данилову любой старше сорока в ту пору показался бы сильно пожилым человеком), а самый настоящий старик — такими рисуют на картинках капитанов дальнего плаванья, стоящих за штурвалами парусных кораблей: ухоженная седая борода, седые же кустистые брови, выцветшие глаза, окруженные лучиками морщин, а еще — настоящая морская фуражка и полосатая тельняшка — предмет тайных страстных мечтаний самого Данилова. Рядом со стариком шла девочка лет четырех. Девочка как девочка: худая, загорелая почти дочерна, в выгоревшей розовой панамке и ярко-красном купальнике.

— Извини пожалуйста, — голос у старика был низкий, глухой — так море рокочет в раковинах. — У тебя случайно нет синего стеклышка?

Синие стеклышки были редкостью — это Данилов уже знал. (В отличие от разнообразных оттенков зеленых и золотисто-коричневых, в которые превращались осколки обыкновенных пивных бутылок.) Так получилось, что синее у Данилова имелось — нашел вчера, ну и таскал с собой повсюду, не в силах расстаться с волшебным сокровищем. Маленькое, чуть больше его ногтя, и синее-синее, совсем другого оттенка нежели море.

— Понимаешь, я правнучке пообещал, — старик мотнул головой в сторону непонятно отчего насупившейся девчонки. — И не нашли мы. Почти месяц искали. А ей уезжать нынче.

Обещания свои надо выполнять, — это Данилов знал твердо. Батя с детства приучал к ответственности. Данилов поежился. Девчонку стало жалко. Однако отдавать стеклышко категорически не хотелось.

Старик, похоже, его настороженное сопение отлично понял, потому что добавил торопливо:

— Ты не думай, мы не просто так. Мы на обмен. Вот, — и он протянул Данилову плоский темно-красный камень сглаженно-треугольной формы с дырочкой почти идеально посередине. Края отверстия были так же вылизаны морем, как и весь камень. Явно не сверло здесь потрудилось, да и вообще не человек. Камень немедленно захотелось потрогать.

— Это «куриный бог». Его носят на шее. На счастье.

Кусочек моря, который можно всегда носить с собой. Такое стоило всех цветных стеклышек мира, в том числе и синих.

— А вам… — решился все-таки в конце концов уточнить Данилов, — вам не жалко?

— У нас еще один есть.

Девочка подошла ближе, уставилась, почти не мигая, круглыми черными глазами.

И Данилов сказал:

— Хорошо.

Так у него появился свой «куриный бог». Данилов носил его на шее, на коричневом шнурке, вырезанном мамой из старого кожаного пальто. Носил долго: года три или четыре. Снимал только в ванной или в бассейне, а засыпая, аккуратно складывал на тумбочку рядом с кроватью. Но однажды шнурок то ли перетерся от времени, то ли просто порвался от сильного рывка, а Данилов, занятый чем-то более важным, этого попросту не заметил. Пропал морской талисман незнамо куда.

Сколько ни искал потом Данилов на разных морских берегах нового «куриного бога», тот к нему в руки не шел, не давался. А нынче — на тебе! — сам лег под ноги. Вот и не верь после этого в судьбу.

— Застегнешь? — Артем наклонил голову, давая Данилову возможность застегнуть не слишком удобный серебряный замочек. От вида загорелой шеи с острыми выступами позвонков больно перехватило горло. Захотелось прижаться губами. Захотелось… Данилов проверил надежность застежки и поспешно отстранился. Тут ведь такое дело — стоит только начать… «Уходя — уходи». Автобус, сука железная, ждать не станет.

Чтобы успокоиться, пришлось сделать несколько шагов по номеру, словно проверяя: не оставил ли вдруг чего? Данилов точно знал: оставил. Но упихать Тёмку в чемодан представлялось еще более сомнительным делом, чем те его давние, еще детские попытки в отношении подобранных на улице животных. А Тёмка — не животное. У него своя жизнь, между прочим, имеется.

— Данилов, у тебя мелочь есть? В любой валюте.

Данилов похлопал по портмоне, засунутому в объемный карман любимых дорожных бриджей. Там тихо брякнуло.

— Найдем. А что?

— Давай к морю сбегаем? Ну… — Артем, внезапно засмущавшись, торопливо натянул на себя мятую футболку и валявшиеся тут же, рядом с развороченной постелью, шорты. Между прочим, на голое тело. Так и пришел? Данилов тяжело сглотнул.

— Зачем?

— Монетку же бросить. Вместе. Чтобы вернуться.

Данилов вспомнил, как на втором курсе учебы в железнодорожном ездил в колхоз на картошку. Для них, свободных, не нюхавших принудиловки советского воспитания, о котором ярко и красочно любили вспоминать родители, это казалось довольно забавной авантюрой: двухэтажные нары, туалет — на улице (четыре дырки — в ряд), один-единственный телевизор — в местной столовой, звезды, огромные и низкие, каких никогда не увидишь в городе. И местный, само собой, самогон. Еще и деньги кое-какие в итоге заплатили. Весело было! Уезжая, они всей бригадой кидали в раскляклую после очередного ливня глубокую колею мелкие монетки — чтобы вернуться. Разумеется, не вернулись.

Сразу захотелось рассказать вот об этом Тёмке. Не в качестве нравоучительной притчи — просто так. Данилову в последнее время все чаще приходило на ум: «Рассказать Тёмке. Когда-нибудь… Потом». Словно у них было хоть какое-нибудь «потом».

Он взглянул на телефон, мысленно прикидывая: успеют? нет? До автобуса оставалось двадцать минут. Искупаться — точно нет, а вот монетку кинуть… Если поспешить…

— Ну давай, — решился Данилов. — Только быстро.

Артем оживился.

— Да тут ходу до моря — пять минут. Одна нога — здесь, другая — ой…

При первой же попытке привычно рвануть по коридору его выразительное лицо перекосила болезненная гримаса. Данилов понял не сразу, зато когда дошло… Ну точно, ой. Кто-то нынче совсем не сдерживал себя, дорвавшись до радостей гейской любви. Кто-то очень энергичный и совсем немаленький. Черт! Сразу стало безумно стыдно. Захотелось взять несчастного Тёмку на руки и нести. Далеко бы, само собой, не унес, но…

— Ты… это…

На него покосились ехидно.

— Угрызаться теперь будешь? Ню-ню!

— Так ведь ты…

— Данилов, забей. Изящества во мне нынче — ноль, но жить буду.

— А как же работа?

— А на работе один день скажусь больным. Тепловой удар. У меня с местным айболитом отношения хорошие — он подтвердит. И от Карима отмажет. Ну… Не побежали, так поползли. Быстро-быстро. Часики тикают. Я еще ого-го, ежели… крабиком.

На крабика Артемкина манера передвижения походила мало, скорее — на уточку, но ногами он тем не менее перебирал резво, и в положенные пять минут они с Даниловым уложились. Даже, пожалуй, в четыре с половиной. В кошельке у Данилова, как выяснилось, болталась чертова куча отечественной мелочи. И зачем, спрашивается, он эту тяжесть в далекую иностранную заграницу попер? Зато и кинули они в море не монетку — почти целую горсть, разделив ее на двоих. Возвращаться — так с музыкой.

— А я бы хотел здесь жить… — протянул мечтательно Артем, глядя в нежно-жемчужную утреннюю дымку над морем и улыбаясь своей странной, чуть кривоватой, будто извиняющейся улыбкой. — Где-нибудь на берегу.

Если выпало в империи родиться,

Лучше жить в глухой провинции, у моря…

— Сам придумал? — на всякий случай уточнил Данилов. Не хотелось бы мимоходом задеть какие-нибудь тонкие струны нежной творческой души. Данилов таких «душ» навидался — по самую маковку. Везучий, чо!

— Бродский, — по-прежнему улыбаясь, но как-то совсем не обидно, отозвался Тёма. — Иосиф Александрович. Великий русский поэт, лауреат Нобелевской премии.

Данилов сразу почувствовал себя тем, кем на самом деле и являлся — тупым, необразованным быдлом.

— Поэзией интересуешься?

— Нет. Паблики ВКонтакте почитываю. Знаешь, типа «Литературный оргазм». Полезная для саморазвития вещь. И всегда можно цитатками подходящими разжиться.

«И за умного сойти», — осталось непроизнесенным. Данилов мнительно подумал: пытаются тут пожалеть его гордость или, наоборот, этак интеллектуально смешать с говном? Впрочем, после сегодняшней ночи подозревать Тёмку в каких угодно гнусностях совершенно не хотелось. Ну… нравятся ему стихи. Мало ли! Данилов вон уже три года паззл со старинной картой мира собирает. В качестве хобби. Мелькнула мысль, что вдвоем они этот злосчастный паззл собрали бы в два счета. Мелькнула и скрылась за горизонтом. При нынешних обстоятельствах мечтать о совместном будущем явно было бы чересчур оптимистично. И… ладно! Больно. Ужасно, черт возьми, больно.

От всего отпущенного им судьбой времени оставалось, пожалуй, минуты три. Не о любви же им сейчас говорить, сливаясь в страстном поцелуе? Не умел Данилов, если честно, о любви. И в целительность прощальных поцелуев не верил. Ну их. Поэтому спросил, чтобы разогнать сгущающуюся вокруг, точно тяжелый, душный полог, тишину:

— Ты нашел-то меня нынче как, герой? Следил?

Артем посмотрел снисходительно, дрогнул улыбкой: вроде как улыбнулся, а вроде как и нет. Но попытку Данилов ему засчитал.

— Я, между прочим, работаю тут. У меня, между прочим, везде свои люди. Влез в данные регистрации и посмотрел.

— Джеймс Бонд, — хмыкнул Данилов. — Ну… пошли?

— Пошли.

На обратном пути Артем все-таки решился осторожно ухватить его за руку: тесно переплел пальцы, прижался к ладони горячей ладонью.

«Что же ты со мной делаешь, а? — в отчаянии подумал Данилов. — Я ведь не уеду никуда. Возьму — и не уеду».

— Не вздумай остаться, — словно прочитав его мысли, жестко предупредил Артем. — Тоже мне, последний романтик! У меня — своя жизнь, у тебя — своя.

«Где-то я это уже слышал…»

Довольно быстро они достигли даниловского корпуса. Территория отеля потихонечку оживала. Куда-то тащились неприлично бодрые отельные служащие в легких белых одеждах. Данилов встревожился:

— Увидят. Тебе потом…

— Да плевать! А вот ты опоздаешь. Пойдем, пора уже поторапливаться.

Данилов глянул на телефон. Семь минут.

— Зайдешь?

— Зайду.

В номере они все-таки поцеловались — на самом пороге, не закрыв за собой дверь. Горячо, даже жарко. Отчаянно. Данилов всем телом ощущал, как колотится под его ладонями Тёмкино сердце.

Первым отодвинулся, почти отшатнулся именно Тёмка.

— Беги, Данилов. Беги-беги! Я тут малость приберу, чтобы хоть презики по всей комнате не валялись. А ты давай уже, опоздаешь. Давай.

— Если приеду к тебе в гости, пустишь?

— Всегда буду рад видеть.

Смешной лягушачий рот уже даже не пытался улыбаться, а глаза смотрели как у побитой собаки.

Тёмка…

Данилов еще раз притиснул его к своей груди, запоминая запах и ощущения близости чужого тела, поцеловал напоследок торопливо и, ухватив чемодан, барсетку и сумку с планшетом, рванул к главному корпусу.

Оборачиваться не стал — дурная примета. Или это про возвращение? Один черт! Почему-то был твердо уверен, что и Тёмка не смотрит вслед. Так и стоит возле двери, прислонившись затылком к стене, закрыв глаза. И выбеленные солнцем ресницы подрагивают на загорелых щеках.

Автобус уже ждал. Сопровождающий гид с деловым видом мчался к входу в отель. Проигнорировав маявшуюся тут же, у стойки, обвешенную сумками и пакетами показательно равнодушную Веронику, Данилов вздохнул и двинулся ему навстречу.

*

Снег, снег… чертов снег. Сидевший на приподъездной скамейке уже несколько часов Данилов напоминал себе слегка покореженную гипсовую статую в зимнем Парке культуры и отдыха: то ли пионера, у которого отобрали горн вместе с рукой, то ли девочку в спортивном купальнике — без мяча и без носа. Скоро совсем превратится в сугроб. В этом, с позволения сказать, почти южном городке, было куда холоднее, чем на родине у Данилова — в суровой Сибири. А он-то мечтал чуток отогреться! Хорошо хоть самолет сел без проблем: никаких оледеневших посадочных полос, заклинивших шасси и прочей внеплановой хуйни. Стихия, она такая… стихия.

Данилов встал, встряхнулся, попрыгал на месте. Можно было, конечно, попытаться проникнуть в подъезд, но его, как и везде в последнее время, украшали кнопочки домофона. И того, который должен отзываться на настойчивые гудки из квартиры сорок восемь, не было дома. Не было, сука, дома уже три часа. А между тем, на улице, по всем канонам жанра, начинало смеркаться. И даже мигающие лампочки, намотанные какой-то доброй душой на корявое дерево возле соседнего подъезда, не делали сей факт более приемлемым. Все зря, да? «Праздник к нам приходит?..» Кто сказал, что Тёмка не мог переехать с одной съемной квартиры на другую, не предоставив сведения об этом в деканат? Кто сказал, что Тёмка не пойдет отмечать Новый год с друзьями? Или… С кем-нибудь еще. Не жил же он все это время монахом? Молодой, здоровый парень, с отменным, судя по воспоминаниям, сексуальным аппетитом.

Сам вон Данилов монахом точно не жил. Хотя сей факт и не являлся тем, чем стоило бы гордиться. Но… Вернувшись с турецких берегов (левый висок еще сутки после болезненно пульсировал, истыканный, точно отравленными иголками, огненными взглядами сидевшей чуть сзади через проход Вероники), моментально захотелось проверить себя: «Тварь ли я дрожащая…» — в смысле: «Гей я таперича али не гей?» Правда обрушившиеся смертоносной горной лавиной проблемы по работе оставляли не слишком-то много времени на личную жизнь, но, как давно известно: кто хорошо работает, тот с душой и отдыхает. Пьянки-гулянки, редкие но меткие корпоративы, туда-сюда… Возможности имелись. И он не отказывался, если перепадал случай. И все, вроде бы, было хорошо, когда бы не мерзкое чувство после — словно съел что-то тухлое и сейчас, затаившись, ждешь: то ли вырвет, то ли пропоносит, то ли и вовсе с отравлением в больницу загремишь. Или обойдется. По сути, «обходилось». В долгоиграющие «романы» Данилов не ввязывался, приходящие по ночам мучительно-щемящие сны-воспоминания при ярком свете дня решительно игнорировал. Жил себе, короче.

И постоянно чувствовал: не так оно все, неправильно. Тихонечко дергало где-то в районе предполагаемого сердца: «Тёмка». И додергалось. Последняя попытка была сделана в ноябре. И девочку он выбрал славную — не шалаву. И рот ее даже ревнивый Артем не смог бы обозвать «минетным»: нежные губы, едва заметная розовая помада. Лак на коротких ногтях тоже розовый. С перламутром. Вот лак-то Данилова и доканал. Расставил, так сказать, все точки над ё. Потому что… Сколько ни играй в куклы, сколько ни придумывай себе вымышленный мир, настоящим он так и не станет. А куклы… просто куклы. Временный заменитель более живого.

С девушкой, чьего имени Данилов уже спустя пару недель не смог бы вспомнить даже под угрозой расстрела, он расстался спокойно и даже, вроде бы, честно. Сказал как есть: «Прости, но я люблю другого». Так и сказал: «Люблю». И язык, что характерно, не отсох. Она подумала, что про «другого» ослышалась. Данилов вздохнул и повторил. Так и разбежались. «Ей — налево, мне — направо». Огромный букет кремовых роз, с обманчивой простотой перетянутых белой атласной лентой, неслучившаяся подруга жизни преспокойно унесла с собой. Похоже, в качестве моральной компенсации. Ну и славно.

Похандрив пару дней, он встряхнулся, сбрил ставшую попросту отвратительной щетину и засел за составление плана. Этот план и привел его на промерзшую скамейку возле Тёмкиного подъезда. Или уже не Тёмкиного? Можно было, само собой, уйти и вернуться на следующий день. Деньги имелись, да и гостиниц никто не отменял — найдутся и здесь. Нажраться до поросячьего визга в номере на одного, посмотреть какую-нибудь праздничную муть по телевизору, утром сделать еще одну попытку. А потом… еще одну? А потом… сесть на обратный самолет и улететь?

Данилов поднял воротник дубленки, пытаясь отогреть потерявшие всяческую чувствительность уши. Те от прикосновения, казалось, стеклянно звенели и готовились на хрен отвалиться. Глаза сами собой закрывались, на плечи опускался стылый белый сон. «Так и засыпают насмерть герои-полярники, несколько шагов не дойдя до Северного или Южного полюса». Да и бог с ним, с полюсом…

Однако поспать ему не дали. На плечо легла чья-то чужая рука, сжала, тряхнула решительно.

— Простите, у вас все в порядке?

Голос был тот самый, как тогда, у бассейна. Как тогда.

— Тёмка?

Знакомые глаза, серый мешковатый пуховик, опушенные инеем, словно седые, волосы, выбившиеся из-под яркой красно-синей, полосатой шапки с помпоном.

— Данилов… Какого хрена? Что ты тут делаешь?

Данилов сглотнул, набрал в грудь побольше воздуха и решительно сказал:

— Надеюсь, ты не пошутил тогда, когда сказал, что будешь рад меня видеть.

18.07 — 15.12.18