Становление иранской регулярной армии в 1879—1921 гг. (fb2)

- Становление иранской регулярной армии в 1879—1921 гг. 942 Кб, 220с. (скачать fb2) - Ольга Александровна Красняк

Настройки текста:



Предисловие

Место и роль вооруженных сил в обществе является вечной и неизменно актуальной проблемой. Армия — важный политический элемент общественной системы вообще. В ближневосточном же регионе в период новой и новейшей истории вооруженные силы непосредственно участвовали во всех процессах внутриполитической жизни, часто определяли характер и ход социального и политического развития.

Становление иранской регулярной армии в конце XIX — начале XX в. проходило под влиянием извне и во многом определялось соперничеством противоборствующих западных держав на Ближнем и Среднем Востоке. В свою очередь, внутренние процессы в Иране активно воздействовали на ситуацию во всем регионе. История Ирана конца XIX века — это период постепенного проникновения Англии и России, преследовавших цель его глубокого вовлечения в орбиту своих политико-экономических интересов. Любопытно отметить, что методы, применяемые обоими государствами, были во многом схожими, в них преобладало стремление к установлению контроля над экономикой и финансами Ирана, что облегчало его последовательное политическое подчинение. Столкнувшись с более развитыми, сильными государствами, Иран не в состоянии был оказать действенного сопротивления ни в военной, ни в политической, ни в экономической сферах. Патриархально-монархический режим Ирана не только не смог противостоять, но прямо или косвенно содействовал проникновению более развитых держав в страну. Их деятельность объективно способствовала укреплению товарно-денежных отношений, и, следовательно, интеграционным процессам в стране.

Одним из главных средств политического влияния России на Иран явилось внедрение в армию Ирана казачьей бригады, которая была сформирована под эгидой русских офицеров. Отечественная и зарубежная иранистика представлена многими работами, посвященными в основном политической истории этой страны. В общем плане исследована также проблема влияния на Иран великих держав. Однако вне поля зрения остались механизмы этого влияния, в том числе и деятельность русской военной миссии. Не подвергались специальному изучению и анализу также вопросы, касающиеся состояния государственности Ирана и такого ее института как армия.

Изучение деятельности русской военной миссии в Иране и роли национальной армии на рубеже ХІХ — ХХ вв. выходит за рамки чисто академического интереса и имеет большое практическое значение. Перед Россией сегодня стоит непростая задача по консолидации всех общественно-политических сил, урегулированию всего спектра социальных отношений, которые способствовали бы общему процессу национального развития. Решение данной задачи предполагает хорошее знание исторического наследия не только своей страны, но и Ирана, как геополитически важного региона для российской внешней политики. Сохраняется значение Ирана и как экономического партнера и как партнера в военно-технической сфере. В этой связи будет полезным изучение русских архивов, раскрывающих богатый опыт экономического взаимодействия, политического влияния и активной деятельности официальных представителей российского военного ведомства.

Основной источник исследования составили архивы русской военной миссии, которые содержат разнообразный материал для изучения истории Ирана рубежа XIX–XX вв. Автор стремился в своей работе последовательно руководствоваться методом историзма. В основу работы положено изучение доступных первоисточников. Самые ценные для нас сведения дают документы царского министерства иностранных дел, сосредоточенные в архиве внешней политики Российской Империи (АВПРИ) и документы военного министерства и ведомств, находящиеся в Российском Государственном военно-историческом архиве (РГВИА).

Материалы архивов, касающиеся взаимоотношений между Россией и Ираном (до 1935 г. — Персия) и, в частности, деятельности русской военной миссии практически не использовались учеными. Исключение составляют лишь некоторые ссылки на интересующие нас документы, но только в качестве дополнения к списку основной литературы[1]. Разнообразные документальные материалы, составленные представителями посольского ведомства и русской военной миссии, касающиеся, в первую очередь, внутригосударственной политической и социально-экономической ситуации, а также подробные сведения об иранской армии, содержатся в материалах фондов архивов.

Наиболее обширные и полные материалы находятся в АВПРИ. В фондах АВПРИ хранится богатейшая переписка, изобилующая важными, подчас уникальными данными об истинных военно-политических и экономических целях и задачах России не только отношении Персии, но и всего ближневосточного региона в исследуемый период. Эти сведения сосредоточены в основном в следующих фондах: ф. 144 «Персидский стол» (1808–1920), ф. 194 «Миссия в Персии» (1809–1927), ф. 133 «Канцелярия МИД» и ф. 340 «Коллекция документальных материалов чиновников МИДа», в частности, нами были использованы личные архивы И. Я. Коростовца и Н. Г. Гартвига.

Сведения военного и внутриполитического характера находятся, преимущественно, в донесениях представителей русской военной миссии и посланников в Тегеране. Рапорты военных и депеши чиновников являются важными источниками для данной темы. Важно отметить, что на посольскую службу на Востоке назначались обычно люди, получившие превосходную востоковедную подготовку в Учебном отделении восточных языков при Министерстве иностранных дел и в Лазаревском институте восточных языков в Москве. Они детально изучали «свой» район, заводили обширный круг знакомств и обо всем виденном и услышанном писали подробные отчеты. Поэтому содержащийся в посольских донесениях материал, почерпнутый, как правило, из первых рук, заслуживает доверия.

Правда, интерпретация фактов, выводы, которые делали официальные лица, требуют критического отношения. На посольской службе в Персии находились разные люди. Особенности их работы, требующей долгой и специальной подготовки, большого трудолюбия и даже личного мужества, привлекали сюда людей долга и призвания, дававших объективную информацию о положении дел, конечно, в рамках их мировоззрения и служебных возможностей. На посольских донесениях лежала печать воззрений высших российских представителей в Персии и проводимого в то или иное время в Петербурге политического курса. Рапорты чинов русской военной миссии посланникам в Персии, которые, в свою очередь, переписывались с высшими чинами министерства, находили свое отражение во «всеподданнейших докладах по Ближнему Востоку» министра иностранных дел царю и в других материалах различного типа и назначения, имели в то время большую государственную важность. На многих из них есть пометки Александра II, Александра III и Николая II. Эти документы характеризуют политику России в отношении Персии. В частности, в них раскрываются вопросы, касающиеся деятельности казачьей бригады под руководством русских офицеров и проблемы социально экономического и политического характера. Дела персидской казачьей бригады, в свою очередь, включают в себя:

1. Личные дела инструкторов, позже заведующих обучением персидской кавалерии — полковников А. Домантовича[2], П. Марковского[3], Кузьмин-Караваева[4], В. Косоговского[5], Чернозубова[6] и В. Ляхова[7]. Данный список заведующих казачьей бригады не является исчерпывающим, например, не упомянуто о полковнике Шнеуре, ротмистре Бельгарде, князе Вадбольском и др., но информацию о них мы можем обнаружить в других смежных делах. Следует отметить, что обширные личные дела содержат сведения не только о деятельности русских офицеров, но и материалы военно-политического и социально-экономического характера Ирана. Поэтому название дела не всегда говорит о содержании, и только лишь после ознакомления можно оценить значимость материалов, а также сделать вывод об авторстве.

2. Сведения о составе, численности, командировках, внутренних перемещениях, награждениях чинов бригады, а также приказы, служебные записки по казачьей бригаде, рапорта, депеши и др.[8] Материалы этой группы довольно обширны и позволяют нам проследить эволюцию становления и развития бригады за все время ее существования.

3. Информация о финансовой и хозяйственной деятельности, дефиците и профиците бюджета бригады, о трудностях, связанных с материальным обеспечением чинов и другая подобная информация на разных этапах жизни бригады[9].

4. Сведения об отдельных казачьих отрядах. Речь в данном случае идет о том моменте в развитии бригады, когда она трансформировалась в дивизию, и достаточно крупные отряды на постоянной и временной основе командировались в провинции Ирана, главным образом, северные и центральные: Тегеранский[10], Тавризский[11], Мазандеранский[12] и Ардебильский[13].

В отдельную группу следует выделить значимые агентурные сведения военно-статистического и стратегического характера, подготовленные русскими офицерами, командированными в Иран с целью исследования топографических особенностей местности и отдельных маршрутов, изучения положения в приграничных районах по заданиям штабов Кавказского и Туркестанского округов[14]. Эти сообщения, главным образом, имели военно-практическое назначение. Именно на основе этих сведений высшие военные инстанции России судили о военной силе и потенциальных возможностях Ирана. Немаловажно, что первоисточники, содержащиеся в фондах архива, мы имеем возможность сопоставить с опубликованными отчетами офицеров в официальных изданиях Генерального штаба и Министерства иностранных дел. Например, работы генерал-майора Франкини[15], генерал-лейтенанта Куропаткина[16], полковника Кузьмин-Караваева[17], ротмистра Стрельбицкого[18] и др. Проведенное нами сравнение данных работ, с оригиналами показало, что материалы при публикации подвергались незначительной обработке, не менявшей основного содержания, изымались лишь сведения, носившие секретный характер.

Многообразные сведения, характеризующие колоссальные изменения в социально-экономическом развитии Ирана, начиная со второй половины XIX в., а также о соперничестве в этих сферах великих держав, содержатся в фондах данного архива. В частности, подробно освещается деятельность Российского Учетно-Ссудного банка[19], учрежденного Англией Шахиншахского банка[20] и о деятельности американского финансиста М. Шустера в 1911 г.[21], которому было поручено шахским правительством упорядочить финансовую систему.

Немаловажную роль Россия придавала развитию и строительству шоссейных дорог[22] и протягиванию линий телеграфа[23]. В архивных материалах мы находим огромное количество телеграмм, свидетельствующих об отлаженной связи между руководством Генерального штаба и Кавказского военного округа с русскими посланниками в Иране и офицерами бригады и подробной осведомленности обо всех происходивших событиях.

Встречаются ценные материалы об иранской революции 1905–1911 гг.[24] Обзор революционных событий дополняется данными Журнала «Совещаний по персидским делам»[25]. Заметим, что часть этих документов была опубликована в «Сборнике дипломатических документов, касающихся событий в Персии»[26] в семи выпусках еще в 1911–1913 гг., во второй серии советского издания документов из архивов Царского и Временного правительств — «Международные отношения в эпоху империализма»[27], а также в публикациях журнала «Красный Архив»[28].

Таким образом, документы, содержащиеся в фондах «Персидский стол», «Миссия в Персии», «Канцелярия МИД» и «Коллекция документальных материалов чиновников МИДа» АВПРИ, носят различный характер. Это и официальные документы — рапорты, депеши, протоколы, отсчеты, а также огромный материал, лично обработанный русскими военными представителями, касающийся сведений о положении в Иране. Следует отметить, что основная масса используемых нами материалов, составлена профессионально подготовленными офицерами русской армии, которым было свойственно понятие о долге, достоинстве и чести. Практически все офицеры имели высшее военное образование, обладали необходимыми знаниями и опытом. Большинство сведений, как правило, носят военно-статистический и стратегический характер. Эти сведения вполне заслуживают нашего доверия. Время от времени в записях, касающихся внутренней дворцовой жизни, встречаются замечания о том, что источником сведений для русских офицеров служили придворные сплетни, рассказы очевидцев, данные, полученные через третьих лиц. Все это заставляет относиться с известной осторожностью к некоторым фактам, заслуживающим внимания в меньшей степени, возможно, являющиеся менее достоверными. Необходимо учитывать также личные предпочтения и неприязнь русских инструкторов к некоторым представителям иранской верхушки. Большинство же сведений, имеющих отношение к характеристике состояния вооруженных сил и социально-экономического положения Ирана в отчетах и донесениях, сменяющих друг друга командиров казачьей бригады, являются практически идентичными, что свидетельствует об их достоверности.

Количество листов, содержащихся в папках-делах, различно — от 10-13-ти до 300–400. В описях объем дела не указывается, поэтому не всегда можно определить значимость того или иного документа, не ознакомившись с материалами папки. Отметим, что, вплоть до начала XX в. большинство материалов дано в рукописном исполнении делопроизводителей. Затем, с появлением и широким распространением машинописи, все большее количество документов представлено в напечатанном виде. Учитывая официально-должностной характер документов, они написаны либо напечатаны на бумаге с водяными знаками с Имперской символикой и с обязательными штампами исходящих данных. Бумага, как правило, высокого качества и прекрасно сохранившаяся, тексты написаны преимущественно черными чернилами. Нередко встречаются документы с персидскими штампами герба, изображающего Льва и Солнце. Эти документы написаны как на персидском, так и на русском языке. К некоторым из них дается перевод, сделанный, вероятно, русскими офицерами. Отдельные материалы нередко сопровождаются копиями на французском языке, большей частью, относящиеся к 1870-80-м гг. В более поздний период французский язык выходит из официального употребления. Особенностями материалов фонда «Канцелярия МИД», поступавших непосредственно из миссии, является тот факт, что, в большинстве случаев, они состоят из зашифрованных телеграмм. Можно сделать вывод об оперативном реагировании консулов и послов на происходившие события в Персии. Шифр телеграмм в виде трех- или четырехзначных цифр, разделенных пробелами, часто на нескольких скрепленных бланках. На обратной стороне телеграмм дается содержание, расшифровка текста.

Документы РГВИА послужили важной и необходимой частью к источниковедческой базе работы. Ввиду того, что обстановка в Персии имела прямое отношение к обороне Кавказской границы, Военное министерство России, и в особенности штаб Кавказского военного округа, собирали всевозможные данные об этой территории, ее населении и др. Эти сведения сосредоточены в фондах 446 «Коллекция Военно-ученого архива "Персия"» и 76 «Косоговский В. А.».

Следует отметить, что информаторы русских военных властей о положении дел на Ближнем Востоке отличались высоким уровнем профессиональной и общей, в том числе востоковедной, подготовки. Это были специально обученные офицеры Генерального штаба, владевшие восточными языками и в течение многих лет всесторонне изучавшие на месте обстановку. Их отчеты, многие из которых были опубликованы в специальных изданиях, насыщены не только специфическим материалом, интересующим русский Генштаб, но и самыми разнообразными сведениями об экономическом и политическом положении тех районов Ирана, куда они были командированы.

Изучение фондов РГВИА существенно помогло в освещении одного из главных аспектов настоящей работы — армии Ирана и деятельности иностранных военных миссий в разное время в этой стране. Сведения об этом содержатся в самом емком по хранящимся в нем материалам фонде «Косоговский В. А.». Он содержит 521 дело и разделен по тематическому принципу на три части: д. 521 (1829–1918), «Сведения о Персии» (1881–1903) и «Дела Персидской казачьей бригады» (1900–1903). Косоговский за время пребывания в Иране (1894–1903 гг.) вел подробные дневники, вшивая в последние все важные письма и документы. Находясь уже в отставке, он принялся за обработку всех этих, накопленных в течение девяти лет материалов, составляя несколько работ: «Вооруженные силы Персии»[29], «История персидской казачьей бригады»[30], «Статьи о Персии»[31] и некоторые другие, а также свои мемуары[32]. Осуществить выпуск своих обработанных записей, будучи в отставке, Косоговскому не удалось. К сожалению, нами не было обнаружено данных о причинах и времени смерти генерала. Изучение этих важных документов позволяет выяснить картину расстановки сил противоборствующих держав в этом регионе, зафиксировать предпринимавшиеся русским правительством шаги и мероприятия по распространению своего влияния в Иране.

Наиболее важной и оригинальной является работа «Вооруженные силы Персии». На ее долю приходится большая часть рукописи (503 листа). Ценность этой главы заключается в том, что она написана с использованием сочинений английских авторов — Д. Малькольма, Г. Керзона «Персия и персидский вопрос»[33], представителей русской армии — князя А. Г. Щербатова «Генерал-фельдмаршал князь И. Ф. Паскевич», В. Потто «Кавказская война»[34] людьми, служившими и наблюдавшими персидскую армию современного им периода. Были использованы также некоторые персидские источники[35], которые автор оценивает достаточно критически и склонен не доверять им. При более близком знакомстве с «Вооруженными силами Персии» выясняется, что круг использованной литературы значительно шире. Так, в контексте рукописи упоминаются сочинения сэра Раулинсона[36], И. Ильенко[37] и многих других. Кроме официальных документов приводятся устные рассказы и предания, записанные самим Косоговским, а также по собственным наблюдениям. Косоговский внимательно читал работы своих современников, чьи взгляды учитывались им при написании сочинения. Чтение упомянутых произведений и использование их в работе свидетельствуют о достаточно высоком уровне знаний нашего автора. Косоговский сумел связать в одно стройное изложение многочисленные материалы, разбросанные по разным источникам. Однако «Вооруженные силы Персии» не являются простой сводкой сведений и фактов. Оно представляет собой самостоятельное оригинальное историческое исследование, плод долгой и кропотливой работы. Автор сохранил дух своего времени. Достоинство текста заключается, прежде всего, в насыщении его богатым фактическим материалом. Объективность и достоверность Косоговского при изложении материала преобладают над некоторыми неточностями, вкравшимися в текст. Рассматривая «Вооруженные силы Персии», следует отметить в работе Косоговского исследовательский момент и подчеркнуть глубину авторского анализа. Его замечания, ремарки и суждения, помещенные в сносках, поражают своей проницательностью и прозорливостью. Примечательно отношение его, человека по образованию и по профессии военного, к истории как к науке. Так, он пишет о том, что необходимо тщательно проверять исторические факты, прежде чем использовать их в работе[38].

При использовании архивных материалов, нами были сверены с подлинниками, приведенные в «Вооруженных силах Персии» документы и используемая Косоговским литература. Надо сказать о том, что Косоговский скрупулезно, бережно и добросовестно отнесся к использованию в своем сочинении уже изданных работ. Пассажи из книг своих предшественников он приводит практически дословно, без каких-либо искажений и расхождений, обязательно указывая или имя автора, или название сочинения, а в некоторых случаях и номер страницы. Точные цитаты заключены в кавычки.

Большое значение имеют также материалы по «Истории казачьей бригады», содержащиеся в «Дневнике генерала В. А. Косоговского» фиксирующие записи 1890–1909 гг.[39] объемом 315 листов. Эти документы весьма важны для понимания истории Ирана конца XIX — начала XX вв.

Учитывая тот факт, что практически все офицеры — командиры казачьей бригады проходили службу в Кавказском военном округе, Косоговский неоднократно упоминает о личном знакомстве со своими предшественниками и последователями и дает оценку их деятельности. Например, будучи еще капитаном, Косоговский был знаком с полковником Домантовичем во время прохождения службы в Моздоке в 1890 г., и отзывается о нем как о человеке достойном и уважаемом[40]. Накануне своей командировки в Тегеран, находясь в Тифлисе, Косоговский имел тесное общение с Кузьмин-Караваевым и Шнеуром[41], о которых он говорит довольно пренебрежительно. Свое отношение к последним он объясняет тем, что они явились виновниками фактического упадка бригады[42] и, соответственно, снижения политического авторитета России в Иране.

Имея разногласия и противоречия с русским посланником в Тегеране Аргиропуло, Косоговский сравнивает их с конфликтом, имевшим место между полковником Домантовичем с посланником Зиновьевым в 1882 г.[43] Причина была очевидной — официально посланник обладал большей властью, и инструктор обязан был подчиняться ему, но фактически влияние на шаха оказывал командир казачьей бригады. Разногласия из-за властных полномочий, отсутствие четкого разделения прав и ответственности были причиной взаимной неприязни в обоих случаях. Однако автор недоумевал по этому поводу, говоря о том, что в период столкновения интересов России и Англии должно быть безоговорочное единение представителей России во имя общей цели[44].

Достаточно подробно Косоговский излагает деятельность казачьей бригады под собственным руководством. Детально описывает одно из наиболее важных политических событий в Иране — убийство в 1896 г. Насер-эд-Дин шаха и воцарение Мозаффар-эд-Дин шаха[45]. Нового шаха Косоговский характеризует как «слабохарактерного и нищего духом человека»[46]. Негодование Косоговского вызвал враждебно настроенный к русским военный министр Фарман-Фарма, наиболее близкий к шаху человек, добившийся отставки первого министра Амин-ос-Султана, который, играя на противоречиях между противоборствующими державами, в тот момент придерживался «русской ориентации»[47]. Борьба командира бригады с Фарман-Фармой занимает видное место в его дневнике. Эти материалы содержат интереснейшие политические подробности, ярко характеризующие ту доминирующую роль, которую уже тогда играла в империи «Льва и Солнца» казачья бригада. Размышляя об успехах бригады, Косоговский говорит о ее реальных преимуществах перед иранской армией[48]. Общее направление своей деятельности сам автор достаточно ясно охарактеризовал, говоря, что он своей работой «поднял на недосягаемую высоту русское дело в Персии»[49], что вполне соответствовало действительности и нашло выражение в последующих важных политических событиях в Иране. В целом, насколько можно судить по представленным документам, курс российских властей в данный период отличался особенной настойчивостью в сохранении политического влияния через казачью бригаду.

Приведенные факты достаточно убедительно свидетельствуют о росте престижа России в этом регионе, о его немаловажной роли, осуществлявшейся на основе экономического и политического влияния.

Весьма интересные данные для изучения социально-экономической и хозяйственной жизни страны представляют также материалы, содержащиеся в части «Сведения о Персии В. А. Косоговского (1898 г.)»[50] на 159 листах. Мы находим сообщения о шелководстве в Гиляне[51], орошении в провинциях[52], водоснабжении и канализации в Тегеране[53]. Шелководство представлено подробным описанием технологии выращивания шелковичных червей и производства шелка. Особое внимание уделено проблеме водоснабжения, сопровождающееся схемами и рисунками различных видов колодцев и «канатов» (подземных ирригационных сооружениях). Также мы находим обширную и довольно любопытную информацию о нравах и обычаях местного населения[54]. Все это дает яркую картину состояния иранского общества.

Кроме того, Косоговский обстоятельно разбирает, с чем придется столкнуться русской армии в предполагаемом продвижении через территорию Ирана во время похода на Индию[55]. В какое время года наиболее удобно вводить войска, какие средства и способы переправы смогли бы найти и использовать пехота, артиллерия, кавалерия. Что наиболее пригодно для войскового обоза и пр. В ряде случаев Косоговский поясняет, по каким соображениям он приводит ту или иную информацию, подвергая ее критической оценке. Все это говорит о его профессиональном отношении к собранному материалу.

Огромный пласт документальных материалов, оставленных В. А. Косоговским остается неизданным, а потому малодоступным для исследователей. Исключение составляет незначительная часть по истории возникновения казачьей бригады, опубликованная в журнале «Новый Восток»[56]. Как указывал В. Кряжин, подготовивший публикацию, Всероссийская научная ассоциация востоковедения предполагала опубликовать дневник Косоговского полностью. Однако это намерение так и осталось неосуществленным, и в следующих выпусках журнала нами не было обнаружении продолжения.

Как нам стало известно, существует дневник Косоговского, хранящийся в фондах Санкт-Петербургского рукописного отдела Института востоковедения, который фиксирует события и факты, относящиеся к 1896–1898 гг. Дневник был обнаружен в конце 30-х гг. XX в. Г М. Петровым во время его работы над кандидатской диссертацией. В 1960 г. текст дневника частично был опубликован, но были извлечены лишь те материалы, которые представляли интерес с точки зрения социально-экономической характеристики Ирана[57]. Таковы все известные нам публикации записей Косоговского. Однако это лишь незначительная часть того огромного материала, который был нами исследован. Сведения Косоговского дают самые различные представления об Иране интересующего нас периода. Это весьма важно для понимания характера социально-политических событий. Кроме того, благодаря информации нашего автора, с предельной четкостью можно назвать имена придворных чиновников, оценить их приоритеты и предпочтения в выборе иностранных представителей.

Помимо указанных выше дел, фонд «Косоговский В. А.» содержит определенное количество материалов по основным проблемам, связанным с подробнейшим описанием стратегического значения наиболее крупных и значимых провинций Ирана, а именно Астрабадской[58], Азербайджанской[59], Хорасанской[60], Белуджистанской[61] и др. Учитывая значимость шоссейных дорог для передвижения войск, мы находим сведения о состоянии Энзели-Тегеранской и Энзели-Казвинской дорог на севере страны, с замечаниями по геодезии и картографии[62]. Имеются данные и о различных племенах, населявших территорию страны[63]. Большинство этих сведений были подготовлены персидскими офицерами по поручению командира бригады. Отчеты и сообщения помощников чаще являлись недостаточными, отрывочными, иногда противоречивыми, о чем указывают уточняющие пометки, сделанные на полях документов, как нам представляется, русскими инструкторами.

Важное место занимают секретные материалы рапортов и докладных записок, адресованные Генеральному штабу и Кавказскому военному начальству по постановке агентурного дела и положении дел в Иране, довольно обстоятельно подготовленные В. А. Косоговским[64].

Фонд 446 «Коллекция Военно-ученого архива "Персия"» менее обширен с точки зрения интересующих нас сведений, связанных с деятельностью русской военной миссии, однако содержит важные документы официального характера, относящиеся к возникновению и последующей деятельности казачьей бригады. О состоянии вооруженных сил и о персидской армии с историческим обзором и с инструкцией о постановке агентурного дела свидетельствуют документы, представленные военным агентом в Тегеране Франкини в 1877 г., накануне образования бригады[65].

Разнообразные сведения содержат подробные рапорты подполковника Домантовича о переговорах с шахским правительством и об образовании казачьей бригады, о трудностях, с которыми пришлось столкнуться русскому офицеру и об успехах в постановке этой операции[66]. Данный фонд располагает также некоторыми материалами о дальнейшем функционировании бригады на основе донесений, сменявших друг друга командиров бригады — Кузьмин-Караваева, Шнеура, Бельгарда[67]. Следует заметить, что за время своего пребывания в Иране в качестве командира бригады в течение полутора лет, ротмистр Бельгард представил по различным отраслям военных сведений 37 работ, а по текущей военной агентуре — 20 работ[68]. Что касается деятельности Кузьмин-Караваева и Шнеура, их подробных отчетов, сравнимых с количеством записей Домантовича и Косоговского, нами не было обнаружено.

Материалы представлены в рукописном исполнении, как правило, самими русскими офицерами. Учитывая тот факт, что документы РГВИА даны в виде фотокопий, поэтому не всегда представляется возможным определить качество, точный формат и особенности бумаги. В большинстве случаев почерки авторов четкие и удобочитаемые, видимо, написанные черными чернилами. Информация, извлеченная нами из источников, имеет стройный и логический характер изложения. Поэтому мы можем относиться к сведениям с известной степенью доверия и определить их место в ряду других источников. Без преувеличения можно сказать, что без этих материалов невозможно полно исследовать деятельность казачьей бригады, выяснить, какую роль она шрала в становлении иранской армии, а также достоверно сформировать картину самой армии, не только современного авторам периода, но и предшествующего. Получить важные сведения также и о деятельности иностранных военных миссий.

Итак, обзор документальных данных АВПРИ и РГВИА показывает, что в них содержатся важные сведения о деятельности персидской казачьей бригады, а также данные о социально-экономической и политической истории Ирана в исследуемый период. Анализ материалов позволяет утверждать, что они помогут осветить ряд ключевых проблем по истории Ирана конца XIX — начала XX вв. Важно отметить, что порой по названию некоторых дел трудно предположить наличие ценных материалов по интересующей нас проблеме, однако в целом они содержат разнообразные документы, дополняющие и обогащающие друг друга. В целях установления оригинальности материалов обоих архивов, мы выяснили, что обширные фонды по многим вопросам, как правило, не дублируются и рассматриваются как главные, оригинальные источники по данной проблематике.

Изучение рапортов, депеш, проектов, материалов конфиденциальных писем, нот и других документов, освещающих различные политические и социально-экономические аспекты исследуемого периода, дают возможность глубже понять особенности исторического развития Ирана. При отборе материалов использован принцип их группировки по наиболее важным проблемам, которые в комплексе с другими характеризовали положение Ирана изучаемого периода.

Следующая категория сведений, содержащихся в опубликованных источниках личного происхождения — мемуарах, дневниках, описаниях путешествий, этнографических зарисовок и т. п., служат для настоящей работы хотя и не основным, но важным вспомогательным материалом. Наиболее многочисленная и ценная часть этой литературы принадлежит перу русских авторов, и это естественно, так как Россия непосредственно соприкасалась с Персией и была заинтересована в экономическом сотрудничестве и в политическом влиянии в ближневосточном регионе. Богаты материалом те произведения русской нарративной литературы, которые написаны по горячим следам как непосредственные свидетельства очевидцев, хорошо знакомых с обстановкой. Исключительный интерес представляет работа Н. П. Мамонтова, русского военного корреспондента, находившегося в Тегеране в 1908 г. — «Очерки современной Персии»[69]. В этой работе Мамонтов выступает не только как внимательный и добросовестный наблюдатель, собравший ценнейшие факты о посещаемых им местах и их населении, но и как исследователь истории, условий материальной и духовной жизни персов. Представляют интерес сведения, касающиеся казачьей бригады. Мамонтов рассматривал деятельность и состояние бригады на рубеже ее тридцатилетнего существования, когда ею командовал полковник В. П. Ляхов, и оценивал ее как «единственную и твердую опору законной власти»[70]. Автор с большим сочувствием относился к русским офицерам и урядникам ввиду тяжелых климатических условий, в которых приходилось исполнять им свои обязанности. В то же время, с уловимым пренебрежением отзывался собственно о персах, как «больших любителей сплетен и интриг»[71]. Н. П. Мамонтов выступал с официальных имперских позиций, в представлении которого Персия проявляла полную неспособность к самостоятельности и Россия, в свою очередь, являлась ее своеобразным проводником в современность[72].

Интересна работа Э. С. Вульфсона «Персы в их прошлом и настоящем»[73]. Работа содержит некоторые сведения, характеризующие персидскую армию, однако автор не отделял регулярные части от иррегулярного войска, по этой причине уловить нить рассуждений о комплектовании армии представляется сложным. Любопытно описание персидского солдата и офицера в качестве собирательного образа, которое совпадает со сведениями офицеров Генерального штаба. Вульфсон делал обоснованный вывод о том, что «военное могущество Персии не может представлять угрозы для какого бы то ни было европейского государства»[74].

Заслуживают внимания сведения, представленные полковником Бендеревым[75], характеризующие обстановку северо-восточной части Ирана. Большую часть книги составляет описание маршрута следования, состояние дорог и пр. Однако Бендерев достаточно полно и обстоятельно обработал собранный материал, касающийся также военно-статистических сведений пограничного с Россией района. Описание войска района, как бы в миниатюре, точно отражает картину, присущую всем подразделениям и частям персидской армии. Бендерев находил военные части в бедственном положении и фактическом упадке. Особое внимание офицер уделял тому факту, сколько может выставить район в случае крайней необходимости и предполагает, что силы эти будут незначительными и составят не более двух тысяч человек[76]. Особенностью сведений, сообщаемых Бендеревым, является то, что они содержат фактически-описательный материал, без умозаключений и выводов. Данное обстоятельство не является недостатком, скорее спецификой, присущей военным.

Большинство нарративных произведений русских авторов принадлежит перу не ученых-востоковедов, а лиц чиновных, числившихся по военному или дипломатическому ведомствам, в той или иной степени обладавших литературным даром и запечатлевших на бумаге свои наблюдения во время служебных командировок по Персии. Важно отметить, что книги путешественников служили в дореволюционной России основным источником, освещавшим современные для того времени проблемы Ирана. Они сыграли важную роль в развитии русской исторической и востоковедной мысли.

Как правило, мы имеем дело с описаниями страноведческого характера, включающими в себя более или менее подробные сведения по географии, топографии, демографии интересующих нас аспектов проблемы, с экскурсами в область истории и экономики. Если автор — военный, то его, естественно, больше всего интересовали специфические сюжеты. На посещаемые им районы он смотрел, главным образом, как на будущий театр военных действий. По этой причине в работах содержатся подробные описания маршрутов, орографии, гидрографии, стратегически важных пунктов и т. п.

При подготовке настоящей работы были изучены многочисленные труды общего характера, посвященные торгово-экономическим отношениям России с Ираном, конституционному движению 1905–1911 гг., международным отношениям на Ближнем Востоке, а также специальные и популярные монографии, касавшиеся отдельных проблем, которые в той или иной степени имеют отношение к главной линии повествования. Из дореволюционной русской литературы этого плана полезным было ознакомление с обзорными страноведческими книгами об Иране, об экономических и политических интересах России в них. Сводка путевых материалов и наблюдений о землевладении, налоговой и административной системах, а также социальном строе Ирана, содержит работа подполковника Генерального штаба Л. Ф. Тигранова «Из общественно-экономических отношений в Персии»[77]. Аналогичный материал приводится в работах Л. А. Собоцинского «Персия. Статистико-экономический очерк» и Г. Тер-Гукасова «Политические и экономические интересы России в Персии»[78]. Важно отметить, что в Иране, по причине отсутствия статистических данных и малой изученности ее экономических аспектов по провинциям и районам, труды по экономике носят неполный характер.

Бывший русский консул, а затем посол в Иране и заведующий Азиатским департаментом МИДа И. А. Зиновьев в своей работе «Россия, Англия и Персия»[79] излагает революционные события. Как у представителя официальной идеологии, у Зиновьева прослеживается враждебная тенденция по отношению к радикально-демократическому движению, создаваемым организациям — энджуменам и их наставникам. Эта точка зрения соответствовала проводившейся политике Россией на Ближнем Востоке.

Советское ирановедение 20-х гг., занимавшееся в основном проблемами истории национально-освободительного движения на основе марксистско-ленинской методологии, представлено работами М. П. Павловича (Вельтмана), С. К. Иранского (Пастухова), Ф. А. Ротштейна (Мирза), В. Гурко-Кряжина (Гурко) и др. Узость источниковедческой базы, в частности, невозможность использования архивных материалов, чрезвычайно осложняла решение задач, стоявших перед советским ирановедением. По этой причине первые работы советских авторов имеют характер популярных очерков и описательных статей, отражают точку зрения западных держав. Основным источником для работ были сведения английских авторов. Например, В. Гурко-Кряжин в своей работе «Краткая история Персии»[80] опирается на труд Перси Сайкса «История Персии». М. П. Павлович, рассматривая революционные события, базируется на работах Эдварда Брауна «Персидская революция 1905–1909 гг.»[81] и М. Шустера «Удушение Персии»[82]. Тем не менее, было положено начало научному изучению истории Ирана, характера отношений, уровня дифференциации социальной структуры и особенностей определенных социальных общностей Ирана. Вопросы изучения иранской армии советскими востоковедами не исследовались.

Труды ведущих иранистов следующего поколения — Л. С. Агаева[83], М. С. Иванова[84], Кулагиной Л. М.[85] и др., отличаются высоким библиографическим уровнем и полнотой. Однако проблематика настоящего исследования не нашла прямого отражения в работах ученых. Ближе всего к одному из аспектов темы настоящего исследования стоит статья Н. Р. Рихсиевой «К истории иранских казачьих частей (по архивным материалам)»[86]. В статье, на основании архивных материалов, рассматриваются некоторые вопросы организации казачьей бригады, касающиеся, в первую очередь, ее численности и значения, а также расходов шахского правительства для обеспечения нужд бригады. Автор выборочно излагает фактический материал, характеризующий жизнь и деятельность бригады в период революционного подъема в Иране. В это время, по мнению Рихсиевой, бригада фактически потеряла авторитет и доверие со стороны иранского народа. Однако автор умалчивает, что именно силами казачьей бригады легитимная шахская власть сохранила свои позиции в Иране и стояла на страже порядка, предотвратив анархию. Рихсиева сообщает, что «чиновники российской миссии в Тегеране находились в состоянии растерянности и требовали у министерства иностранных дел инструкции на образ действия русских офицеров в случае возникновения новых народных волнений в столице»[87]. Не следует забывать, что казачья бригада изначально была организована и действовала согласно инструкциям российского правительства и в соответствии с указаниями русского посланника.

Согласно приведенным Н. Р. Рихсиевой данным, в 1909 г. посланник России Поклевский-Козелл доводил до сведения российского военного командования, что «присутствие большого числа федаев (сформированная национальная милиция во время революционных событий) в столице подрывает престиж бригады». Посланник указывал также на более высокую оплату федаев, «каждый из которых получает в месяц 9 туманов, (т. е. 108 туманов в год), в то время как нижний чин бригады получает в год до 22 туманов»[88]. Однако автор не учитывает того обстоятельства, что принадлежность к казачьей бригаде обеспечивала престижное и надежное положение всей семьи казака, при этом жалование выплачивалось исправно и вовремя, не допускалось присваивания и расхищения средств, отпускаемых на бригаду, высшими чинами. В заключении автор приводит резолюцию РСДРП от 2 января 1912 г., в которой политика России в отношении Ирана характеризовалась как «разбойничья», а проводников таковой называли «насильниками»[89]. Употребление данных формулировок, отражающих классовый характер, односторонне. Таким образом, данная статья Н. Р. Рихсиевой важна с точки зрения использования и наличия в ней ссылок на некоторые архивные документы, страдающая, однако, субъективностью в опенке деятельности казачьей бригады во время революционного движения, как проводника политики России.

Также немаловажное значение имеет кандидатская диссертация Н. К. Тер-Оганова «Создание и развитие иранской регулярной армии и деятельность иностранных военных миссий в Иране в XIX в.»[90], послужившая своего рода отправным пунктом для данного исследования. Особенностью диссертации Н. К. Тер-Оганова является то, что основное внимание автор уделяет развитию и становлению иранской армии как процессу сугубо национальному и, как показана практика, неудачно завершенному. Автор наиболее полно рассматривает вопросы, характеризующие феодальное войско как главную военную силу первой половины XIX в., классифицирует войско, разделяя его на феодальное ополчение, шахскую гвардию и артиллерию. Достаточно подробно разбирая и описывая структуру войска, автор, однако, не оценивает силу, степень боеготовности и мобильность войска. Реформы мирзы Таги-хана в середине XIX в. имели непродолжительный положительный эффект, показав неспособность и неподготовленность самого государства к проведению подобного рода мероприятий в течение последующих нескольких десятилетий. Деятельность иностранных военных миссий автор разбирает, ограничиваясь периодом 50-70-х гг. XIX в. Рассматривается также начальный этап функционирования казачьей бригады. Заслугой автора является детальное описание перечисленных аспектов, однако хронологическое завершение концом XIX в. не совсем логично, так как не отражает итога, результата формирования армии. Диссертант лишь констатирует факт, что к концу XIX в. армия пришла в упадок[91], но не говорит о том, что это явилось следствием разложения государственности Ирана. Не говорится о том, каким образом развал армии сказался на государстве в будущем и к каким последствиям привел. В современной российской историографии работ по исследуемым вопросам нами не было обнаружено.

Зарубежная нарративная литература Ирана весьма велика и разнообразна, но для данной темы имеет познавательное значение. Основную часть нарративных произведений западных авторов составляют описания путешествий по Ирану и соседним землям. Эти описания часто поверхностны, наполнены картинами природы, развалин древностей, нравов и обычаев местного населения. Среди путешественников преобладали англичане. Можно назвать следующих авторов и их произведения: В. Берар «Персия и персидская смута»[92], П. М. Сайкс «Десять тысяч миль по Персии или восемь лет в Иране»[93] и др. На данном фоне исключение составляет работа Дж. Керзона «Персия и персидский вопрос»[94]. В 1889 г. Иран посетил в качестве корреспондента «Таймс» молодой Дж. Керзон, вскоре ставший лидером консервативных кругов Великобритании и вице- королем Индии. Результатом его поездки явилась указанное произведение, для написания которого были привлечены разнообразные источники. Мимо этой фундаментальной работы, содержащей наряду с ценным информационно-справочным материалом и важные обобщения, касающиеся международной стороны вопроса и политики британских правящих кругов, не может пройти ни один исследователь ближневосточных проблем конца XIX в. Что касается исследуемых нами вопросов, у Керзона содержится важная информация относительно распределения иранских вооруженных сил по провинциям. Автор разделил армию на пехоту, конницу, артиллерию и милицию. Керзон сообщает о численности войск, состоянии вооружения и дисциплины. Заметим, что эти данные об армии были опубликованы в одном из выпусков «Сборника материалов по Азии»[95]. Сведения Керзона имеют большое значение для освещения состояния армии Ирана в конце XIX в. и не противоречат данным, предоставленным русскими офицерами. Итак, существующая западная нарративная литература для раскрытия и освещения темы настоящего исследования, за исключением работы Дж. Керзона, имеет вспомогательное значение.

Зарубежная историография представлена работами, раскрывающими, прежде всего, общественно-экономические и политические аспекты Ирана на рубеже ХІХ-ХХ вв. Весьма полезными для освещения данных вопросов являются исследования X. Элгера, А. Ламбтона, Р. Мак-Дэниела, Р. Тапера и др.[96] Чрезвычайно важными оказались работы западных историков иранского происхождения Фируза Каземзадеха и Хафиза Фармаяна[97]. В данных исследованиях авторы опирались на опубликованные русские архивные материалы и документы иранского министерства иностранных дел. Специальных работ, освещающих деятельность персидской казачьей бригады и характеризующих вооруженные силы Ирана исследуемого периода, нами не было выявлено.

Хронологически работа охватывает период с 1879 по 1921 гг. В 1879 г. организуется казачья бригада. Именно с этого времени Россия проявила повышенную активность в отношении Ирана. Соответственно, огромное количество сведений, в том числе касающихся армии Ирана, содержится в материалах архивов, которые отражают сложный процесс создания регулярной армии. В 1921 г., в результате государственного переворота и прихода к власти Реза-хана, энергичный руководитель приступил к реформированию армии на новых основаниях. Это позволяет: проследить весь процесс организации иранской регулярной армии.

Целью исследования является реконструкция картины становления иранской регулярной армии на рубеже ХІХ-ХХ вв. на основании малоисследованных архивных материалов, определение основополагающих мотивов русского проникновения в Иран, а также выявление механизмов влияния на власть и армию в Иране в связи с созданием там казачьей бригады. В соответствии с основной целью следует решить следующие задачи:

— Выявить основные черты социально-экономического положения Ирана в конце XIX — начале XX вв. в связи с процессом его вовлечения в орбиту интересов основных соперников в Ближневосточном региону — Великобритании и России.

— Определить состояние армии Ирана, ее структуру и организацию. Воссоздать картину исторически сложившихся элементов армии, а именно: иррегулярного войска и регулярных частей. Осветить попытки реформирования армии Ирана путем приглашения и деятельности иностранных военных миссий и высказать мнение о глубине их влияния на процесс формирования таковой. Оценить степень освещенности данных вопросов в материалах архивных документов русской военной миссии.

— Установить механизмы деятельности персидской казачьей бригады в аспекте внешней политики России и показать ее роль в генезисе формирования иранской регулярной армии одним из воспитанников бригады — Реза ханом.

Научная новизна исследования определяется тем, что реконструкция процесса становления иранской регулярной армии на основе малоисследованных архивных материалов русской военной миссии в качестве научной задачи ранее не ставилась. В научный оборот введены не использовавшиеся ранее первоисточники, характеризующие деятельность персидской казачьей бригады, сформированной под эгидой русских офицеров. Тщательное изучение документальных письменных источников позволило характеризовать особенности иранской армии, существовавшей в период интенсивного проникновения европейских держав в страну. Также удалось раскрыть аспекты внешней политики России в отношении Ирана, как стратегически и геополитически важного региона, что позволило расширить и уточнить научное представление в данной отрасли знаний. Установленные автором тенденции, затрагивавшие национально-государственные интересы России на рубеже ХІХ-ХХ вв. на Кавказе и в Средней Азии аналогичны и в настоящее время.

Применение методов группировки архивных материалов отличается тем, что позволяет наиболее плодотворно изучать документы, касающиеся предмета исследования. Полученные сведения, развивающие ранее известные данные относительно армии Ирана, дают возможность сделать вывод о том, что существовавшая национальная армия фактически не была опорой власти и не являлась самостоятельным субъектом политики. Организованная же казачья бригада олицетворяла собой полноправный субъект внутренней политики шахского режима.

Глава 1 Основные черты социально-экономического положения Ирана в конце XIX — начале XX века

1.1. Характер развития земельных отношений в Иране в конце XIX — начале XX века

На всем протяжении XIX в. Иран представлял собой аграрную страну, где господствовали традиционные и патриархальные производственные отношения. Однако с середины XIX в. в результате развития разносторонних связей с европейскими государствами наблюдался процесс разложения натурального хозяйства и формирования зачатков товарно-денежных отношений[98]. Из 9-10 млн человек[99], более половины населения страны составляли оседлые крестьяне-земледельцы. Около четверти жителей, представленных племенами самого разного этнического состава — курды, луры, бахтиары, белуджи, кашкайцы, туркмены, арабы и др., были заняты кочевым скотоводством. Пятая же часть населения проживала в городах[100].

Все земли, вся территория Ирана принадлежали шаху. Шах, по праву, победителя (завоевателя) был единственным собственником всех земель. Фактически же, шах не был абсолютным собственником земли, он являлся ее хранителем; он должен был заботиться, чтобы продукты земли шли на удовлетворение нужд религиозной общины верных шиитов. Таким образом, по законам шариата, настоящим земельным собственником являлась религиозная община в целом. К концу XIX в. господствовали средневековые категории землевладения:

— халисе — государственные земли, принадлежавшие шаху и правительству;

— вакф — земли, принадлежавшие религиозным учреждениям;

— илати — земли кочующих племен;

— мульк или арбаби — земли частной собственности;

— омуми — общинные земли;

— хордемалек — мелкие землевладения.

Первоначально, наиболее важную часть общего земельного фонда страны составляли государственные земли. Поскольку могущество центральной власти во многом зависело от площади и прибыльности государственных земель, то Каджары по примеру предшествующих династий сразу же после прихода к власти, произвели экспроприацию земель, находившихся во владении непокорных феодалов. Стремясь создать социальную опору шахской власти, Каджары стали раздавать государственные земли во временное или наследственное пользование представителям воинского сословия и гражданской администрации, которые обязывались нести службу.

Со времени правления Насер-эд-Дин-шаха (1848–1896 гг.), фонд казенных земель не только не расширился, но даже в определенные периоды значительно сокращался. Особенно значительно уменьшилась площадь казенных земель при Мозаффар-эд-Дин-шахе (1896–1907 гг.), который начал продавать эти земли с целью пополнения государственной казны[101]. В начале XX в., по сообщению подполковника русского Генерального штаба Л. Ф. Тигранова, сама категория халисе оказалась перед угрозой полного исчезновения. Так, например, в Азербайджане, Гиляне и Тунокабуне казенных земель почти не оставалось[102].

Значительная часть земельных угодий находилась во владении религиозных учреждений. Если в начале XIX в. происходила конфискация вакфов в пользу государства, в результате чего уменьшилась их площадь, то позже наблюдается заметный рост. Вакуфные земли расширялись за счет пожертвований. Часты были случаи, когда тот или иной хан, которому грозила конфискация земли, жертвовал свою землю церкви при условии, что ему оставляли определенную часть дохода с земли. В конце XIX в. вновь начался процесс уменьшения вакфов, в чем повинны были сами же духовные лица, превратившие вакф в источник личного обогащения. Хотя шариат запрещал продажу вакуфных земель, однако служители ислама путем разных ухищрений умудрялись их реализовывать[103].

На протяжении веков в распоряжении населявших Иран кочевых и полукочевых племен находились большие земельные массивы. Этими землями, которые включали в себя не только пастбища, но и пахотные угодья, сады и виноградники, в большинстве случаях фактически распоряжались вожди племен. В отличие от земель, находившихся в общем пользовании племени, ханы получали от шахов земли на правах тиюля и союргала[104].

До второй половины XIX в. частные земельные владения — мульк или арбаби — занимали незначительную площадь. Однако со второй половины XIX в., в результате развития товарно-денежных отношений, ускорился процесс разложения патриархальных отношений. Стал расти удельный вес частнособственнических земель. С развитием торговли и увеличением вывоза риса, хлопка, льна, фруктов, ценность земли возросла в глазах купцов, чиновников и служителей церкви, и все владельцы свободных капиталов принялись энергично покупать земли у шаха. Так, большая часть земель ушла из рук ханов, которые также стали терять экономическое и социальное значение, как земельные собственники. На рубеже ХІХ-ХХ вв. мульк превратится в одну из ведущих категорий землевладения[105].

Общинные земли — омуми, занимавшие на первых порах правления Каджаров значительную площадь, к концу XIX в. сильно сократились. С развитием в стране товарно-денежных отношений возросла цена на землю, начался захват общинных земель. Побывавшие в то время (80-е годы XIX в.) в Иране иностранные путешественники (например, Э. Реклю, Летурно) отмечали, что сельская община сохранила за собой лишь административную организацию, которую центральная власть использовала для взимания податей и при распределении воды.

Незначительную категорию землевладения представляли собой земли мелких собственников, т. е. хордсмалек.

Все категории землевладения отличались друг от друга лишь условиями и правами владения. В иранской деревне господствовали патриархальные отношения. Собственность на землю и оросительные сооружения принадлежала шаху, племенной знати и духовенству. Фактически на их долю приходилось приблизительно 85 % обрабатываемых площадей, а также подавляющее большинство источников воды[106]. Крестьяне, в основной массе не имевшие земли, обрабатывали земли на принципе издольщины. Следует отметить, что, хотя издольная аренда была распространена по всему Ирану, однако не существовали ее узаконенные, единые для всей страны нормы. Земельные собственники вели борьбу против самостоятельного крестьянского землевладения. Часто крестьянин, лишенный средств производства, был вынужден отдавать помещику четыре пятых урожая, при этом государство и чиновники облагали крестьянство дополнительными податями и всякими поборами[107]. Крестьянин был обязан платить жалование управляющему, содержать гостившего в его доме государственного чиновника, подносить ему подарки, во время прохождения войска через деревню снабжать его продуктами и фуражом, бесплатно оказывать различные услуги представителям знати, предоставлять свои жилища курдам, спускавшимся на зиму с летних пастбищ и т. д.[108] Тяжелое положение иранского крестьянина еще более усугублялось обязанностью поставлять рекрутов в регулярную армию.

Рубеж ХІХ-ХХ вв. можно характеризовать глубокими изменениями, произошедшими в социальном положении. Крестьянин потерял свою прежнюю свободу, гарантированную законами шариата. Положение крестьян и мелких собственников было бедственным, по этой причине часто можно было наблюдать случаи, когда они просились к какому-либо высокопоставленному лицу в тиулы, чтобы получить некоторую защиту от притеснений администрации[109]. Сдвиг стратификации к капиталистической типологии в деревне происходил медленно. Крестьяне были политически бесправны, в деревне господствовал произвол.

Среди кочевых племен разного этнического происхождения сохранялись феодально-патриархальные отношения. Вождь племени — ильбеги, ильхани или шейх — фактически был полновластным хозяином своего племени. Рядовые кочевники находились не с меньшей зависимости со стороны племенной знати, чем крестьяне. Животноводство занимало ведущее место в хозяйственной жизни кочевников. Каждому кочевому племени государство выделяло определенную территорию, в пределах которой племя имело право перемещаться[110]. В распоряжении племени находились зимние и летние пастбища. Взамен государство требовало несения воинской службы. Традиционно кочевые и полукочевые племена служили основным источником комплектования иррегулярной армии Ирана[111].

Крестьяне и кочевники составляли большую часть податного населения страны[112]. Взимаемые с них многочисленные налоги шли на содержание шахского двора, чиновничьего аппарата и армии. Главные основания податной системы, существовавшей в рассматриваемый период, были установлены в первой половине XVIII в. Надир-шахом Афшаром[113]. Введенный еще Надир-шахом налоговый кадастр «Дафтар-е рокбе-йе Надери» лег в основу составленных в последующую эпоху всех кадастровых описей. Он предполагал перепись количества податного населения, площадь обрабатываемой земли, определявших размер и порядок внесения подати с каждого селения и с целых провинций. Небольшая часть податей взималась деньгами, а остальная натурой. Несмотря на то, что со временем менялось экономическое положение того или иного района в лучшую или худшую сторону, податные списки оставались без изменений. Следовательно, налоговый кадастр устарел и, естественно, уже не отражал реального положения вещей. Все податные списки в Иране были составлены в основном в первой трети XIX в., и долгое время их не изменяли. Например, налоговый кадастр иранского Азербайджана в последний раз был составлен в начале второй четверти XIX в.[114] Косность налоговой системы Каджаров видна и в том, что все эти кадастровые описи оставались в силе почти до первого десятилетия XX в.[115] По сообщению ротмистра Стрельбицкого, в конце 70-х гг. XIX в. из Тегерана были командированы мустоуфи, которые должны были установить новый размер налогообложения[116]. Знакомясь с порядком, который был принят при осуществлении этой работы, становится очевидным, что новые правила едва ли более прежних соответствовали действительному положению вещей. Мустоуфи, при определении количества податей руководствовались размером взятки, которую преподносили жители. Налоги с тех бедных селений, которые не имели возможности сделать подарок государственному чиновнику, значительно превосходили размер налога более зажиточных[117].

Неспособность центрального правительства сконцентрировать в своих руках сбор налогов, по мнению американского востоковеда В. Ф. Новширвани, и была основной причиной того, что государство не могло содержать эффективный бюрократический аппарат и регулярную армию[118].

Говоря о видах налогообложения, мы встречаем различные точки зрения у современников и исследователей данного вопроса. Однако все они сходятся в том, что в Иране исследуемого периода не было установлено четко фиксированного размера налогов. Например, ротмистр Стрельбицкий выделяет шесть видов налогов:

1. Саране — подушный налог.

2. Малиат — постоянный поземельный налог.

3. Сурсат — случайный, неопределенный доход.

4. Пишкеш — подарки к ноурузу (новому году) и другим праздникам.

Кроме того, по законам шариата, мусульмане обязаны вносить:

5. Хуме — содержание духовенства и бедняков.

6. Закят — помощь сеидам[119].

Подушным налогом было обложено все сельское и городское мужское население, начиная с десятилетнего возраста. Освобождены были от его уплаты служители культа[120]. Малиат был основным поземельным налогом, который предусматривал определенную долю урожая. В зависимости от того, кому принадлежала деревня, этот налог взимался полностью в пользу государства, то есть дивана, или землевладельца, или же делился между ними. Размер малиата не везде был одинаковым. Первоначально, это натуральный налог выплачивался пшеницей, ячменем, рисом, хлопком, шелком и другими продуктами земледелия, что позволяло мелким собственникам поддерживать относительно благополучное положение своих хозяйств. В связи с развитием товарно-денежных отношений, к концу XIX в. натуральный налог сменился денежным[121]. В этот же период термином малиат стали обозначать законный государственный доход в целом. Так, например, лорд Керзон государственные доходы Ирана подразделял на две части: на малиат, то есть постоянный, определенный доход, и на сурсат, незаконный доход[122]. Таким образом, к началу XX в. малиатом назывались вообще все прямые налоги, которыми облагапись не только земля, но и ремесло и торговля.

В Иране исследуемого периода существовали различные правила взимания налогов, из которых самым распространенным было взимание налогов по средневековой, пятичленной системе раздела урожая: земля, вода, семена, орудия труда и рабочие руки (пяндж-кут)[123]. Существовали и другие формы. Например, в Хорасане, по сообщению П. Сайкса, поземельный налог взимали по числу плугов: каждый третий плуг полностью облагался в пользу казны[124]. Стрельбицкий упоминает о налоге за крестьянский скот, который рассчитывался по количеству голов имевшихся в каждом селении в день обложения[125]. Причем в случае падежа скота или выселения части деревни на новое место, сумма оставалась прежней. Напротив, в случае приращения, «лишний» скот конфисковался в пользу помещика. Налогами облагались даже могилы совершенно по произвольному расчету[126].

К числу налогов относился и пишкеш. Как известно, вначале пишкеш был добровольным подношением, подарком, однако со временем превратился в экстраординарный, а затем фактически в постоянный и, к тому же, узаконенный налог. В виде пишкеша могли быть поднесены драгоценные камни, дорогие ткани, хорошие ремесленные изделия, кони и просто деньги. Крестьянин давал пишкеш землевладельцу, подчиненное лицо — своему начальнику, сановники, правители провинций — шаху. Обычно пишкеш преподносили во время празднования иранского нового года — ноуруза. Самый дорогой пишкеш собирался в шахской казне, половина которого, как правило, шла на содержание шахского двора[127]. Помимо прямых налогов, крестьяне вынуждены были платить и косвенные налоги, которые подразумевали всякое вымогательство. Размер косвенных налогов не был фиксированным, что ухудшало положение крестьян[128].

Кроме уплаты налогов, крестьянам за пользование землей следовало выполнять разного рода повинности. Из них, в первую очередь, надо выделить трудовую повинность, которая существовала в Иране еще в эпоху Сасанидов. Она предусматривала участие в возведении защитных стен вокруг городов, в постройке крепостей и дворцов, в проведении дорог, доставку строительных материалов, почты и других вещей помещикам и т. д.[129] Под трудовой повинностью подразумевались и те полевые работы, которые крестьяне выполняли в пользу землевладельца[130]. В конце XIX в. одной из распространенных форм трудовой повинности являлась «баркярда». Крестьяне были обязаны перевозить помещику на своих транспортных средствах не только подати (натурой), но и весь урожай, собранный ими с полей землевладельца[131]. К концу века образуется новая социальная формация мулькадаров. Мулькадары — наиболее богатые владельцы, в руках которых постепенно концентрировались огромные массивы земель. Число мелких и средних мулькадаров при этом значительно уменьшилось. В исследуемый период во многих провинциях Ирана право обложения крестьян трудовой повинностью от государства перешло к мулькадару — землевладельцу[132].

Земледелие и животноводство занимали ведущее место в хозяйственной жизни Ирана. В городах было распространено ремесло. Ремесленники были объединены в цеха. Продукты ремесла производились не только для удовлетворения нужд местного рынка, их часто вывозили в другие провинции и даже за рубеж. Однако, со второй половины XIX в. в результате проникновения более дешевой иностранной промышленной продукции традиционные виды стали приходить в упадок[133]. Вместе с тем, проникновение иностранного капитала «переориентировало процесс развития ремесленной промышленности в городах»[134], в результате чего ремесленники, работающие на рынок, составляли уже огромное большинство[135]. Фабрично-заводская промышленность только появлялась. Она была представлена небольшими электростанциями, текстильными, керамическими, кожевенными и некоторыми другими фабриками, принадлежащими иранцам. К тому же многие из них закрывались в результате иностранной конкуренции.

В результате экономической экспансии и роста политического влияния европейских государств к 60-м годам XIX в. Иран превратился в рынок сбыта для европейской промышленной продукции, что, в свою очередь, подготовило почву для экспорта иностранного капитала.

Таким образом, вплоть до момента начала попадания Ирана в сферу интересов и влияния России и Англии, он оставался традиционным государством с патриархальным укладом общественных отношений, основанных на крупном землевладении с неупорядоченной системой налогообложения и отсутствием промышленного производства. Крестьяне вынуждены были отдавать землевладельцу от 2/3 до 4/5 урожая, кроме того, несли различные трудовые и натуральные повинности в пользу ханов-помещиков и шаха. За достаточно короткий промежуток времени, уже к концу XIX в. стране произошли колоссальные изменения социально- экономического и политического характера, повлекшие за собой трансформацию отношений в государстве.

1.2. Экономическое проникновение в Иран иностранных держав

С 70-х гг. XIX в. Англия и Россия начали применять новые формы осуществления своего влияния в Иране, заключавшиеся в финансово-экономической экспансии. С этого времени были заключены многочисленные соглашения, концессии, займы, с помощью которых мировые державы смогли подчинить страну как экономически, так и политически. Английским историком иранского происхождения Фирузом Каземзадехом были детально рассмотрены все английские и русские концессии в Иране, а также механизмы их реализации[136]. Первоначально, особую активность в Иране проявляла Англия, которая оказывала английским финансистам и промышленникам всестороннюю помощь в приобретении концессий и монополий. Одними из первых английских концессий в Иране были телеграфные. Первая концессия на строительство телеграфа в Иране была подписана в 1862 г.[137] В 1862–1874 гг. англичане заключили с Ираном четыре конвенции, предусматривавшие проведение телеграфной линии через огромную территорию для установления связи Лондона с Индией. Вскоре весь Иран был покрыт телеграфами, соединенными с телеграфной линией Индии[138]. Почтово-телеграфные бюро стали не только орудием английского торгового и политического влияния, но и превратились в «бесты» — своего рода пассивные места сопротивления местного населения. Телеграфную линию, как известно, обслуживали английские чиновники, пользовавшиеся широкими экстерриториальными правами. «Индоевропейский телеграф» отчислял иранскому правительству треть дохода, поступавшую от эксплуатации телеграфных линий Ирана[139]. Заметим, что персидское правительство в их создание не вкладывало собственных средств. Между тем, треть дохода за аренду земли — это высокая плата, которая опровергает утверждение о том, что отношения между Ираном и иностранными державами носили односторонний характер.

20 мая 1879 г. было подписано соглашение, согласно которому Россия получила от иранского правительства концессию на строительство телеграфной линии Астрабад-Чикишляр. После завершения строительства эту линию обслуживали русские специалисты, которые получали жалование от российского правительства. Охрану телеграфной линии обеспечивало шахское правительство[140].

На большие экономические и политические уступки пошел Иран, когда его правители в 1872 г. предоставили английскому барону Ю. Рейтеру монопольное право на строительство железнодорожных и трамвайных путей, эксплуатацию источников нефти и ряда других полезных ископаемых, разработку лесов, сооружение ирригационных объектов сроком на 70 лет[141]. Кроме того, ему передавали управление всеми таможнями. Согласно условиям концессии, Рейтер, взамен на предоставленные ему неограниченные права должен был отчислять иранскому правительству 15–20 % чистой прибыли концессионных предприятий[142]. Эта концессия вызвала бурю негодований в Иране, под воздействием которой Наср-эд-Дин-шах сразу же по возвращении из путешествия по Европе в 1873 г. был вынужден отменить пресловутую концессию. Однако неудача не охладила Рейтера, в 1889 г. он добился получения концессии на организацию «Шахиншахского банка»[143]. Концессия была выдана сроком на 60 лет. Только Шахиншахский банк получил право на эмиссию банкнот, монополию на поставку серебра для чеканки монеты, право эксплуатации железных, медных, свинцовых, каменноугольных копей, месторождений нефти, ртути, марганца, асбеста, буры. На текущий счет банка перечислялись как государственный доход, так и все таможенные поступления. Кроме того, банк контролировал работу монетного двора[144]. Помимо Лондона и Тегерана, банк имел свои отделения в Тебризе, Реште, Мешхеде, Исфахане, Ширазе, Бушире, Керманшахе, Багдаде, Басре и Бомбее[145]. Можно с уверенностью сказать, что деятельность Шахиншахского банка являлась мощным орудием английской колониальной политики[146].

Через год после учреждения «Шахиншахского банка», в 1890 г. Русским финансистом Я. С. Поляковым была приобретена концессия сроком на 75 лет на учреждение русско-персидского Учетно-ссудного банка, который финансировал торговлю России с Ираном, имел право заниматься ссудными операциями под залог ценных бумаг, векселей и товаров и организовывать аукционы. В 1894 г. банк был приобретен русским Министерством финансов с целью реализации займов, предоставляющихся Россией иранскому шаху[147]. Такой живой интерес царского правительства к Учетно-ссудному банку, согласно Б. В. Ананьичу, «не был случайным и находился в прямой связи с тем, что самодержавие в начале 90-х гг. XIX в. приступило к активной экономической политике на восточных окраинах России»[148].

К началу XX в. фактически в собственности России и Англии находились линии телеграфной связи, пути сообщения, рыбные промыслы и пр., причем в Северном Иране господствовала Россия, а в южноиранских провинциях — Англия.

В Иране, где не существовало пригодных для колесного транспорта дорог, перевозка пассажиров и грузов осуществлялись, в основном, по караванным тропам. Необустроенность дорог, в свою очередь, мешала развитию торговли, установлению тесных экономических связей между провинциями, а одновременно и проникновению иностранного капитала вглубь страны. Манипулируя «русской угрозой» Ирану, Англия ловко использовала осложнения в русско-иранских отношениях, вызванные продвижением России в Средней Азии, и путем политического нажима и других маневров вынудила шахское правительство открыть судоходство по реке Карун[149]. В 1888 г. Иран предоставил всем иностранным судам право на свободное плавание по реке Карун. Хотя судоходство на единственной полноводной реке Ирана не было объявлено монополией какого-либо государства, однако, по замечанию Л. М. Кулагиной, этим правом фактически пользовался исключительно английский флот. Высокая заинтересованность английского правительства в освоении реки Карун побудила его тайно передать компании «Линч» крупную субсидию с тем условием, что компания организует регулярное движение судов, даже при отсутствии грузов. В скором времени кампании «Линч» удалось устранить всех конкурентов и стать полновластным хозяином судоходной части реки. Концессия «Линч» ускорила проникновение англичан в южные и центральные районы Ирана. Этому способствовало и улучшение дорог, проведенных от реки в глубинные районы страны.

Интересы России были направлены на северный Иран, чем и объясняется стремление улучшить старые дороги и проложить новые, связывавшие окраинные районы России с северным Ираном. В 1882 г. русские предприниматели окончили прокладку шоссейной дороги из Ашхабада в Кучан. В 1891 г., на основании полученной от шахского правительства транспортной концессии сроком на 75 лет Л. С. Поляков учредил «Бюро персидских транспортеров». В состав концессионного предприятия входило несколько обществ, которые в дальнейшем организовали судоходство на Каспийском море. По инициативе Л. С. Полякова были проложены дороги по следующим маршрутам: Энзели-Тегеран, Тегеран- Хамадан, Астара-Ардебиль и др.[150] Через те пункты, которые в то время находились под экономическим и политическим влиянием России. Однако следует принять во внимание критическое отношение к строительству шоссейных дорог с точки зрения их экономической доходности. Так, например, Г. В. Шитов отмечает, что русские частные предприниматели затратили в Иране на разные цели 160 млн рублей, но в большинстве случаев эти капиталы были убыточными[151]. Энзели-Тегеранская шоссейная дорога стоила 6 млн рублей, а в 1905 г. она принесла всего 0,5 % прибыли. При постройке шоссе Казвин-Хамадан клали повсюду щебень несмотря на то, что грунт был твердый. Как известно, перевозка грузов в Иране осуществлялась караванами верблюдов, которым было трудно продвигаться по каменной дороге. По этой причине торговцы начали перевозить товары в обход, избегая дорожных сборов[152]. Относительно этой шоссейной дороги Н. Поддеригин писал, что для России она являлась бесполезной. «По этой дороге мы никогда ничего ни ввозить, ни вывозить не будем, так как Хамадан и Луристан ничего России не доставляют, а для импорта туда мы пользуемся другим путем»[153]. Относительно Энзели Рума писал, что этот порт, на оборудование которого было затрачено 2 млн рублей, моряки называли «портом-ловушкой»[154]. Но это, как нам видится, нисколько не умоляло достижений России, которая продолжала развивать вывоз капитала, усиливая его соперничество с капиталом английским, который, в свою очередь, продолжал притекать в Иран в многообразных видах.

Англичане, сообразуясь с требованиями караванной торговли, при постройке дорог избирали упрощенный тип шоссе, имея возможность при этом установить минимальный дорожный сбор. Англия, имея богатый колониальный опыт и прекрасную осведомленность, получала огромные доходы.

Если прокладка шоссейных и грунтовых дорог не вызывала больших разногласий между Англией и Россией, то вопрос о проведении в Иране железной дороги с самого начала стал объектом острых дебатов в правительственных кругах обеих стран. В соответствии с заключенным в 1890 г. соглашением с русским правительством, Иран брал на себя обязательство не проводить на своей территории железную дорогу и не предоставлять ни одной компании концессию на ее строительство. Срок соглашения был определен в 10 лет, по истечении которого стороны должны были вновь рассмотреть вопрос о его продлении[155]. В 1900 г., с согласия шаха срок действия этого соглашения был продлен еще на 10 лет[156]. Не успев соединить Закавказье с сетью русских железных дорог, Россия не чувствовала себя подготовленной для вступления в Иране в открытую экономическую борьбу с Англией. Россия опасалась потерять свое монопольное положение на экономически развитых рынках Северного Ирана[157]. Помимо того, отказ России от строительства железных дорог в Иране диктовался и стратегическими соображениями. Следует отметить, что Англию также вполне устраивало такое положение вещей. Английская дипломатия, была призвана блюсти безопасность Британской Индии и охранять ее от возможных посягательств со стороны России.

В 1890 г. английский майор Дж Тальбот получил от шаха монопольное право на скупку, переработку и продажу табака по всему Ирану сроком на 50 лет. Затем он продал эту концессию синдикату, основавшему «Имперскую табачную корпорацию Персии». От табачной монополии пострадали не только производители табака — крестьяне, но и иранские предприниматели. Она вызвала негодование широких кругов населения, которое было поддержано и шиитским духовенством. Начались открытые выступления за отмену табачной монополии[158]. Опасаясь дальнейшего роста всенародного гнева, в 1892 г. шахское правительство было вынуждено аннулировать эту концессию. Отмена концессионного соглашения обязала Иран выплатить неустойку в 500 тыс. ф. ст.[159]

Таким образом, политическая самостоятельность Ирана базировалась не столько на власти шаха, сколько на соперничестве двух главных колониальных держав в этом регионе. Отсталость Ирана в экономике отражалась и в политической жизни страны. В стране царил административный произвол, взяточничество, продажа должностей.

Немаловажно, что, по мнению западных историков, Англия пыталась вывести из кризиса национальную иранскую экономику, которая находилась в длительной изоляции, а также обещала независимость, однако Россия чинила препятствия и пагубно влияла на проведение реформ путем активного вмешательства и воздействия русских офицеров казачьей бригады на политическую жизнь страны[160]. На наш взгляд, это мнение является спорным, так как, стоящий на порядок ниже в социально-экономическом отношении Иран, не мог противостоять и объективно отдавать приоритеты какой бы то ни было державе. Россия, сообразуясь со своими возможностями, в отличие от Англии, положительно влияла и укрепляла центральную политическую власть, не пытаясь добиться разобщения многонационального государства.

В противовес Англии и России, с начала XX в. на арену мировой борьбы за первенство появился новый конкурент в лице молодой, стремительно развивавшейся Германии. Наличие общего врага вынудило Англию и Россию изменить свою традиционную политику в отношении друг друга. Однако Шитов Г. В. сообщает любопытные сведения о том, что «Россия оказывала помощь немцам на севере Ирана изгнать англичан, а последние то же самое делали против русских на юге Ирана»[161]. Рост экономической конкуренции Германии, ее стремительное проникновение на рынки Малой Азии и Ирана угрожали России потерей завоеванных ею позиций. Укрепление политического влияния Германии в Турции, предпринятая постройка Багдадской железной дороги, имевшей не только экономическое, но и стратегическое значение, и ее вмешательство в иранские дела становились угрозой для дальнейшей экспансии русского империализма.

Сближению Англии и России способствовала также их общая боязнь развития национально-освободительного движения на Востоке, о чем еще в 1896 г. неоднократно предугадывал полковник В. А. Косоговский[162]. Развитие революции в Иране показало необходимость англо-русского сближения, а затем дальнейшего сотрудничества в период первой мировой войны[163].

Иностранное влияние, патриархальный государственный строй, тяжелые условия жизни крестьянства послужили причиной революции 1905–1911 гг. в Иране. Эти причины выделяют практически все западные и отечественные историки. Фактически это было конституционное движение, принявшее массовый характер, ограничиваясь при этом экономически развитыми северо-западными провинциями Ирана[164]. Однако среди исследователей вопросов иранской революции возникает спор о движущих силах. Ведущий иранист М. С. Иванов, в отличие от своих предшественников, в качестве движущей силы выделяет многочисленное крестьянство и зарождавшийся рабочий класс[165]. Большинство западных востоковедов, в том числе и первые советские исследователи С. Иранский и Н. Лавров приходят к выводу, что против шахской власти, в первую очередь, восстали купечество и ремесленники, помещики и духовенство[166]. На наш взгляд, сложно отдать преимущество какому бы то ни было слою населения, принимая во внимание тот факт, что в хозяйственном развитии Ирана наблюдалась резкая неравномерность. В зависимости от территории, был и разный тип ведения хозяйства. Противоречие интересов безоружного оседлого земледельческого и вооруженное состояние кочевого населения, с одной стороны, и наращивание темпов товарного и еще стойкое натуральное хозяйство, с другой стороны. Учитывая также разноплеменность населения (собственно персы составляли около 60 %)[167], сильное иностранное влияние, а также открытое иностранное вмешательство во внутренние дела Ирана (например, русское посредством деятельности казачьей бригады) — все это послужило причиной того, что иранская революция, несмотря на свое бурное начало, не распространилась ни вширь, ни вглубь и не вызвала существенных социальных сдвигов в иранском обществе. Иранская революция получила свое разрешение в формальном моменте — введении конституции по европейскому образцу. Конституция представляла собой компиляцию из различных европейских кодексов[168]. Заметим, что применение, либо элементарное соблюдение законов, не приспособленных для местных условий, представляло непреодолимые препятствия. Конституция ограничила самодержавие шаха, декларировала гражданские свободы. В сентябре 1906 г. был учрежден парламент (меджлис), уволены некоторые министры. В стране создавались выборные комитеты (энджумены), осуществлявшие контроль над деятельностью шахских властей[169]. Конституция стала почти немедленно нарушаться правительством и его чиновниками, и революционное движение продолжало нарастать.

Новым фактором явилось англо-русское соглашение о разграничении сфер влияния в Иране, которое было заключено 31 августа 1907 г. Иран по этому соглашению делился на 3 части: северный Иран (наиболее населенный и богатый) оставался в сфере русского влияния; центральный был объявлен нейтральным (и теоретически открытым Германии); южный Иран, богатый нефтью и прикрывавший доступы к Индии и Персидскому заливу, признавался сферой влияния Англии[170].

Весной 1909 г. борьба за восстановление попранной конституции вспыхнула с новой силой. Из Гиляна начали наступление на столицу отряды революционных волонтеров — «фидаев». Бахтиарские племена выступили со стороны Исфахана. 13 июня Тегеран был взят. Шах Мохаммед-Али вынужден был отречься от престола в пользу своего 10-летнего сына Ахмеда, при котором было учреждено регентство. Регентом стал старейший Каджарский принц Азад-оль-Мольк. Конституция 1906 г. была восстановлена, и был созван второй меджлис. Новое иранское правительство состояло из умеренно-либеральных деятелей, представлявших интересы крупной торговой буржуазии и помещиков. Правительство возглавлял Сепахдар, который вернулся к прежней практике заключения иностранных займов и введения новых налогов на транспортные средства, соль и др.[171]

Правительство Сепахдара не в состоянии было преодолеть экономический и политический кризис, переживаемый Ираном. В 1911 г. в Иран прибыли из США финансовые советники во главе с М. Шустером, который, в свою очередь, получил право контроля над финансовыми делами, концессиями, займами, поступлением налогов, государственным бюджетом и т. д. Вполне справедливо Шустер считал Россию и ее позиции главным препятствием для проникновения США. Россия и Англия предъявили Ирану ультиматум, где потребовали дать отставку главному казначею, возместить расходы на содержание войск в Иране, а также не приглашать советников без ведома сторон. Меджлис отверг ультиматум, в ответ Россия и Англия ввели дополнительные войсковые части в Иран[172]. В итоге меджлис снова был распущен, а Шустер выдворен из страны[173].

Иранские события в России обсуждались на «Особых совещаниях по персидским делам» в 1906–1911 гг. с участием председателя Совета Министров, министров иностранных дел, финансов, военного с приглашением наместника на Кавказе, посла в Персии и др. На совещаниях рассматривались важнейшие вопросы внешней политики России, о чем свидетельствуют обширные по содержанию «Журналы совещаний по персидским делам»[174]. При этом предусматривалось: полное невмешательство во внутренние дела страны и воздержание от мер военного характера, допуская, однако, меры к его ограждению в случае надобности, согласованный образ действий в персидских делах с правительством Англии и т. д.[175]

Революция 1905–1911 гг. оказалась незавершенной. Каджарская династия сохранилась, остались в неприкосновенности привилегии и сепаратизм ханов и вождей племен. Внутренняя контрреволюция подавила революционное движение с помощью казачьей бригады и русских войск на севере и английских на юге. Однако главная цель революции — введение конституционных рамок была достигнута. В период революции впервые на политическую арену вышли представители торговой буржуазии и, ведущие производство на рынок, землевладельцы. Подавление революции привело к тому, что иранское правительство официально признало англо-русское соглашение 1907 г.[176] В 1912–1914 гг. от Англии и России были получены новые займы (2 млн ф. ст. и 14 млн руб. соответственно). Англия приступила к расширению работ по разведке и эксплуатации южноиранской нефти. Были вложены огромные инвестиции в нефтяные промыслы Д’Арси[177]. Русские и английские войска не были эвакуированы с территории Ирана.

Следует добавить, что накануне первой мировой войны позиции Германии укрепились. Германия занимала третье место во внешнеторговом обороте после России и Англии, а в морских перевозках по Персидскому заливу — второе место после Англии. С 1901/2 по 1913/14 гг. товарооборот Германии с Ираном увеличился с 2,5 млн кран до 33 млн кран[178]. В это же время Германия принимала меры к тому, чтобы завоевать себе определенные позиции в Иране и противодействовать влиянию России и Англии на Востоке.

В первой мировой войне Иран не участвовал, заявив о своем нейтралитете, однако его территория стала ареной военных операций и политической борьбы между силами германо-турецкого блока с одной стороны и англо-русского с другой. Столкновения коалиций происходили в западных районах Ирана — в иранском Азербайджане, Хузистане, Хамадане, Керманшахе и др.[179] В марте 1915 между Россией и Англией было заключено очередное секретное соглашение о разделе нейтральной зоны Ирана. По условиям соглашения, в обмен за обещание Англией Константинополя и проливов российскому правительству, последнее согласилось на присоединение к английской сфере влияния нейтральной зоны, за исключением территории по линии Исфахан-Йезд.

Германия, в свою очередь, опасаясь ослабления собственных позиций, направляла большое количество агентов, которые, действуя под руководством германской миссии и консулов, разворачивали антирусскую и антианглийскую пропаганду, подкупали чиновников, широко кредитовали купцов, привлекали учащуюся молодежь в свои школы и университеты. Накануне войны, в 1912 г. при активном участии агентов, в Иране возникла панисламистская организация «Эттехад-е ислам», во главе которой встал мирза Кучек хан[180]. Была создана также прогерманская партия демократов[181]. Третий меджлис, созванный в первые годы войны, играя на противоречиях Великобритании и России, высказался за поддержку германо-турецкого блока, в итоге под давлением союзников Антанты Ахмед-шах дал отставку правительству Мустоуфи-оль-Мамалека и распустил германофильский меджлис. Вполне очевидно, что власть шаха была формальной. Иран являлся лишь плацдармом для противостояния великих держав за господство в этом регионе.

После выхода России из войны, территория Ирана в начале 1918 г. оказалась почти полностью оккупированной английскими войсками, готовыми незамедлительно начать вооруженную интервенцию против Советской России, а также для подавления поднимавшегося освободительного движения.

В конце войны страна была разорена, экономика ее расстроена. Меджлис был распущен, происходила частая смена правительственных кабинетов. В нарушение конституции, без ведома меджлиса, Восуг-эд-Доуле, глава англофильского правительства, образованного в августе 1918 г., подписал 9 августа 1919 г. «Соглашение о британской помощи для содействию прогрессу Персии». Это соглашение отдавало под контроль английских советников и инструкторов иранскую армию, финансы, дорожное строительство, внешнюю торговлю и другие области общественно-экономической жизни страны. Фактически это означало установление английского доминирования.

Резюмируя все вышеизложенное, следует добавить, что, по мнению американского исследователя Н. Кеддие, иранская революция могла быть успешной только в том случае, если бы имела в качестве поддержки сильную, дисциплинированную, национальную армию. При этом недостаток сплоченности между народными массами также негативно отразился на результатах революции[182]. На наш взгляд это утверждение является вполне убедительным, так как регулярная армия не спасла шахский трон, не выступила на стороне революционных масс как единая организованная сила, в этот период смуты она практически развалилась. Любопытно отметить, что в исламской революции 1979 г. ситуация аналогичным образом повторилась, когда иранская армия, хотя в теории и была важнейшим институтом государства, не смогла претендовать на особую роль в формировании новой государственности. Она была лишена голоса при выборе путей дальнейшего общественного развития страны[183].

Большинство западных иранистов сходятся во мнении, что введение конституции, созыв парламента, провозглашение демократических свобод — заслуга Англии. Россия же охраняла консервативные начала и всячески мешала реформировать экономику и проводить финансовые мероприятия по оздоровлению хозяйственной жизни страны. Деятельность казачьей бригады практически была непреодолимым препятствием для Англии и эффективным орудием России[184]. М. С. Иванов говорит об империалистической политике закабаления Ирана со стороны обеих держав, как о негативном влиянии на угнетенный иранский народ[185]. Как нам представляется, иранский народ был более угнетаем собственным правительством и сложившейся многовековой системой взаимоотношений внутри самого общества и его взаимодействием с государством как таковым.

Итак, проникновение мировых держав в Иран с 70-х гг. XIX в. способствовало его дальнейшему экономическому развитию и политической эволюции. Великобритания и Россия активно расширяли сферу своих интересов, главным орудием данного процесса являлись концессии. Следует заметить, что мероприятия мировых держав были довольно успешными, о чем свидетельствует подавление революционного движения силами казачьей бригады и официальное признание Ираном всех соглашений, заключенных между Россией и Англией, а также внедрение иностранных советников в государственный аппарат и армию и решительное укрепление российского влияния на севере, а английского на юге Ирана.

Глава 2 Состояние вооруженных сил Ирана в конце XIX — начале XX века

2.1. Иррегулярное войско Ирана последней четверти XIX века

Подробное изучение вооруженных сил и вообще исследование всего Ирана, как ближайшего соседа России, его территории как возможного театра военных действий между противоборствующими державами, — задача для русских представителей была настолько обширной и сложной, что справится с ней в полном объеме было возможно, лишь при наличии достаточного количества необходимых сведений. Выполнение задачи осложнялось тем, что в Иране отсутствовала точная система, в какой бы то ни было отрасли администрации[186], отсутствие метрических и кадастровых книг, а также затворнический мусульманский быт не позволяли также провести возможно точную перепись населения[187]. Важно отметить, что изучение данного вопроса могло производиться не иначе, как на месте и притом не отдельными офицерами, путешественниками или корреспондентами, действовавшими без всякой взаимной связи и системы, не имевшими, как правило, соответствующей подготовки, без знания языка, обычаев и нравов. Эти проблемы требовали глубокого изучения на месте людьми, заранее подготовленными и пользовавшимися известной степенью доверия и занимавшими соответствующее положение в стране. Это прекрасно понимало Российское военное ведомство, поэтому решение данной задачи в полном объеме было возможно, лишь при постоянных разведках военных агентов и сведений, регулярно представляемых офицерами русской военной миссии[188].

Исследователи и современники подразделяли вооруженные силы Ирана на две части — иррегулярную и регулярную. Вплоть до начала XIX в. регулярной армии не существовало и все войско состояло из провинциальных ополчений, собираемых ханами или старшинами, и призывалось в случае крайней необходимости шахом[189]. Такая структура иррегулярной армии практически не менялась в течение всего XIX в. Ополчение это, называемое «севар», т. е. верховой, состоявшее, главным образом из конницы, выставлялось кочевыми племенами. Постоянных определенных штатов и списков не существовало. В случае войны сбор ополчения происходил по шахскому фирману, в котором обычно указывалось, сколько конных и пеших воинов должно выставить лицо, получившее фирман, и куда следует явиться с ополчением[190]. Учитывая обширную территорию государства, вся масса иррегулярного войска могла быть собрана только в течение нескольких месяцев после получения фирмана. По окончании войны, правительство, не способное содержать войско, из опасений беспорядков, распускало всю эту недисциплинированную массу, оставляя только необходимое количество дня мирного времени[191]. Косоговский характеризует персидское иррегулярное войско как «темную силу, которую нужно рассматривать как материал, который мог бы сыграть ту или иную роль в зависимости не столько от политической обстановки, сколько от того, в какие руки попадет этот разнохарактерный и нервный элемент»[192].

Значительное место в иррегулярном войске Персии занимало также территориальное ополчение, обозначаемое русскими офицерами как милиция. Милиция набиралась и содержалась всеми пограничными округами и городами для собственной защиты. Для обозначения милиции встречаются такие термины, как «тофангчи», «шамхалчи», и «джезейльчи», т. е. стрельцы. Конная и пешая милиция комплектовалась по территориальному принципу и была предназначена для несения службы на местах. Номинально — это огромная сила, призываемая к службе при крайних обстоятельствах, а фактически «ничтожное и презренное сборище людей, вооруженных устарелым оружием и с отвращением выполняющих обязанности местной стражи»[193]. Милиция постоянной организации не имела. Никакого обучения не производилось. К исходу XIX в. на постоянной службе состояло не более 10 тыс. милиционеров[194]. Милиционеры жалования не получали, этим и объясняется их состояние. По мнению современника — полковника Вышинского, персидскому правительству целесообразно было бы официально содержать милицию, так как грабежи и беспорядок в итоге причиняли урон на большую сумму[195]. Начальники областей со своими конными и пешими солдатами всегда принимали участие в усмирении и отражении набегов кочевников, но, по мнению Косоговского, никогда не были искренно преданы делу и только показывали вид, что готовы оказывать услуги шаху[196]. Они были непримиримыми врагами всякого порядка и общей безопасности страны и были убеждены, что только при беспорядках и смутах могли достигать своих корыстных целей.

Говоря о комплектовании иррегулярной конницы, необходимо отметить этнический состав племен, населявших Иран. Состав народонаселения Персии был чрезвычайно разнообразен. Не только целые народности, но и отдельные племена имели свою историю, свои физические и нравственные свойства и отличия. Они неизбежно проявлялись и в армии, влияя в большей или меньшей степени на характер и, отчасти, на боевую готовность отдельных ее частей. Наиболее многочисленной была иранская группа, заселявшая горный Загрос на западе, включая Фарс, прикаспийские области на севере, Мекран и Белуджистан на юге, отдельные области Восточного и Центрального Ирана. В середине XIX в. завершился процесс этнического формирования многих этносов ираноязычной группы — луров, бахтиар, курдов, и др., которые были противниками централизованной политики и неоднократно выдвигали из своей среды претендентов на шахский престол. Но их политические запросы встречали сопротивление иранцев-шиитов, чья этнополитическая значимость постепенно усиливалась. Этот этнос современники именовали «персами» или «фарсами», который составлял 60 %[197]. Вторым по численности было население тюрко-монгольского происхождения, занимавшее преимущественно северо- запад страны, хотя отдельные тюркоязычные группы (кашкайцы, афшары) проникли далеко на юг, юго восток и восток. Косоговский называет эту группу тюрко-татарами (29 %)[198]. Сравнительно малочисленной была арабская группа населения, в основном сосредоточенная на юге Хузистана и по побережью Персидского залива. Здесь многие арабы, сохранившие черты бедуинского образа жизни, вели нескончаемые войны из-за земель с соседними луро-бахтиарскими и курдскими кочевниками, и их взаимные распри во многом определяли политическую обстановку в юго- западном Иране[199]. Как пишет В. В. Трубецкой, «племена были источником постоянных смут и усобиц в истории Ирана, олицетворяя основные центробежные силы, противостоящие процессу образовании централизованной феодальной империи»[200].

Лучшие по качеству иррегулярные кавалерийские части выставлялись курдами на северо-востоке и северо-западе, тимурисами — на востоке и различными кочевыми племенами на юго-западе. Конница не имела никакой правильной организации. Количество воинов зависело от числа палаток или семей в округе или племени, причем число выставляемых всадников довольно часто подвергалось значительным изменениям. Каждое кочевое или полукочевое племя имело своего вождя — амира, ильхани, ильбеги или шейха, с которым приходилось считаться центральному правительству. Ему правительство обычно жаловало чин «сертипа» генерала или «серханга» полковника, в зависимости от числа, состоящих под начальством каждого всадников[201]. Прочие офицеры имели название «юзбаши» — начальник сотни, «панджабаши» — начальник пятидесяти или же «наиба» — поручика. Данные воинские звания находились в строгой субординации, но, вместе с тем, число воинов под командой того или иного лица не соответствовало ни воинскому званию начальника, ни штатному составу, деление ополчения на сотни и десятки часто носило номинальный характер.

Как показал анализ архивных материалов, единственной крупной боевой единицей иранского ополчения был «дасте», т. е. отряд. Командование дасте находилось в руках племенной знати[202]. Контингент дасте не был четко определен, так как их размер зависел от численности племени. Командование ополчения возлагалось на опытного хана, которому присваивалось звание «сердара», т. е. полководца. Сердар командовал всеми вооруженными силами провинции. Звание сердара считалось весьма почетным.

Как известно, кочевым племенам были пожалованы шахом земли, пастбища, право пользоваться которыми обуславливалось несением воинской службы. Весной, во время празднования ноуруза — нового года, из Тегерана вождям племен отправляли гонцов с уведомлением о времени и месте ежегодного смотра. Ополчение собирали в Хорасане, иногда в Фарсе, но чаще всего в Персидском Ираке. На смотре ополчения, нередко присутствовал сам шах[203]. Вождь племени был обязан по требованию шаха выставить определенное количество всадников, вооружить и снарядить которых, должно было само племя. Когда кавалерия кочевников подключалась к боевым операциям, государство назначало каждому всаднику жалование Среднее составляло 18–20 туманов в год и 5 мер фуражного довольствия ячменя и пшеницы. Материально-финансовое обеспечение ополчения, как следует из ряда источников, ложилось тяжелым бременем на государственную казну. По этой причине часто содержание ополчения целиком возлагалось на ту или иную провинцию. Из-за нехватки продовольствия и жалования ополченцы часто грабили население «…сии защитники отечества производят ужасный грабеж в тех селениях, кои охранять они долженствуют»[204]. Выдаваемого фуража было бы вполне достаточно для лошади, но кавалеристы часть его продавали, причем местному же населению, увозя с собой деньги[205]. По этой причине лошади были очень худы, но, благодаря выносливости породы при постановке на хороший корм, они быстро поправлялись[206]. Нагрузка лошади была очень значительна, к тому же всадник имел громоздкий обоз и, соответственно, большое число вьючных животных значительно ограничивали маневренность ополчения. Тем не менее, переходы в 6–7 фарсангов (от 24 до 30 км) по трудной для передвижения местности делались без особого напряжения. Обычно поход начинался на рассвете, в полдень делали привал. В жаркие летние месяцы передвигались только в ночное время. В целях отражения внезапного нападения противника выделялся «каравол», т. е. авангард в составе одного дасте, который шел впереди главных сил.

Снаряжение и вооружение ополченцев было весьма разнообразным[207]. Вооружение всадника состояло из старой прямой сабли, карабина местного производства и пистолета устаревшей системы. Достаточно редко попадались разнозарядные ружья и револьверы[208]. Несмотря на жалкое вооружение и плохие качества лошадей, всадники эти, предки которых разбивали римские легионы, сражались под знаменами Тамерлана и перешли Инд с Надар-Шахом, составляли прекрасный и благодатный материал, с которым при правильной организации и соответствующем обучении, по единодушному мнению русских офицеров, пришлось бы серьезно считаться[209]. Но, на рубеже веков, эти разрозненные контингенты всадников, состоявшие из ненадежных и беспокойных элементов, представляли большую опасность для самого Ирана, чем для иноземного завоевателя. Например, в архивных материалах мы находим интересные сведения относительно бахтиарских племен. Бахтиары обязаны были выставлять несколько сотен всадников, тогда как известный Гусейн-Кули хан предлагал Насер-эд-Дин шаху выставить в случае надобности 35 тыс. всадников, вооруженных винтовками системы Мартини, многозарядными ружьями Макензи, пушками, горными орудиями и прочими новейшими системами, полученными от англичан[210]. В итоге, Насер-эд-Дин шах, испугавшись могущества своего талантливого и предприимчивого подданного, приказал своему сыну принцу Зель-Султану задушить его, что и было выполнено в Исфагане в мае 1882 г.[211] Но опасность для внутреннего спокойствия Ирана не миновала, в 1886 г. 12 «диких и неукротимых» бахтиарских племен, находились уже под властью сына Гусейн-Кули хана Исфендиар хана, унаследовавшего способности, энергию и властолюбие своего отца. Исфендиар хан прямо заявил командиру казачьей бригады, что «не намерен подчиняться гнилому Персидскому правительству»[212]. Молодой хан не сомневался в распаде государства и, требуя гарантий со стороны России, подготавливал почву для признания в будущем независимости бахтиарских племен от англичан[213]. Англичане, в свою очередь, стремились охватить Луристан и Бахтиарию кольцеобразной шоссейной дорогой, которая могла послужить для опорных пунктов. Исфендиар хан, понимая замыслы англичан, по всей видимости, добился того, что концессии ими на строительство этой дороги не были получены. Это можно объяснить тем, что бахтиары имели уже 40 тыс. хорошо вооруженных всадников и при слабости центральной власти с негодной армией, могли стать центром тяжести военной силы. К тому же персидское правительство признало Исфендиар хана «сардаром», т. е. командующим войском провинции и назначило его губернатором Бахтиарии и Арабистана[214]. Заметим, что звание «сардара» считалось весьма почетным, на этот пост назначались, как правило, принцы.

Интересно, что слабое и неавторитетное персидское правительство в своих реестрах «дислокации персидской конницы» не упоминает о кочевых племенах провинций Фарс и Арабистан, а также о некоторых тюркских племенах, считая их неспособными для несения персидской государственной службы. Тогда как, по мнению Косоговского, не только бахтиары, но и другие ханы арабских и тюркских племен могли выставить несколько десятков тысяч прекрасных всадников на арабских лошадях[215].

Набеги другого, довольно крупного племени шахсевенов, кочевавшего на севере Ирана, под командованием Мамед-Кули хана, на рубеже веков участились до угрожающих размеров. Войско шахсевенов, достигшее 4 тыс. человек, было вооружено трехлинейными винтовками и ружьями французского завода Шательро. Русские офицеры — военные агенты подмечали умение шахсевенов владеть прицелом, так как «пули ложились правильно по намеченным целям, чего не наблюдалось раньше»[216]. Районы Ардебильской провинции Сераба, Миане и Хоштаруда были заполнены шайками шахсевенов, предводители которых выражали непокорность местным властям[217]. Положение дел на границе в районе, подконтрольном Мамед-Кули хана, еще одного претендента на власть, было весьма серьезным и заставляло шаха с опаской относиться к этой угрозе.

Провинция Курдистан, граничившая с юга с Керманшахом и Хамаданом, а с севера с Иранским Азербайджаном, принадлежала к числу наименее исследованных военными агентами областей Персии. Однако было известно, что численность курдов составляла 13 тыс. семейств и представляла для Персии весьма значительную силу и от направления этой силы во многом зависела судьба пограничной с Турцией полосы[218]. Вопросы территориального разграничения между Персией и Турцией стояли очень остро и в течение долгого времени не находили разрешения. Поводом к взаимным претензиям между двумя исламскими государствами служил так называемый «армянский вопрос». В архивных материалах содержатся сведения о беспорядках, учиненных племенами курдов на турецко-персидской границе в отношении армян в 1897–1898 гг. Следует уточнить, что армяне-христиане в количестве 7–8 тыс. человек, угнетаемые в Турции, переселялись в Иран в провинции Урмия и Хой, где для них были устроены лагеря[219]. Это переселение послужило поводом к пререканиям между государствами. Вдобавок ко всему, с местным курдским населением у армян возникали постоянные столкновения, выражавшиеся во взаимных грабежах, насилии и массовой резне. Вообще, как турецкие курды, так и персидские, которые совершали действия, направленные против Турецкого правительства, заявляли, что они персидские подданные, и наоборот, когда курды выступали против Персии, говорили, что они подданные турецкие. Курды вели себя достаточно враждебно и, вследствие беспорядков, ими учиняемых, на всей турецко-персидской границе царила полнейшая анархия, и никто не мог поручиться за собственную безопасность[220]. Армяне урмийские и хойские находились в очень тяжелом положении, однако местная администрация провинций Азербайджан, Урмия и сам шах в отношении этой проблемы никаких действий не предпринимали. Определить количество курдов, разбиваемых на алаи (полки) и их боевые качества — составляло специальную задачу для русского военного агента. Анализ участия курдских племен в русско-иранских и русско-турецких войнах показал, что курды при малейшей неудаче персов или турок, начинали грабить их же собственные обозы. На боевые операции курды шли, главным образом, не из фанатизма, хотя последний у них искусственным образом подогревался, а, главным образом, по суждению русских офицеров, из-за жажды наживы. Однако и фанатизм курдов не был опасен. Об этом свидетельствует тот факт, когда в 1880 г. шейх Абдулла призвал курдские племена завоевать собственную независимость, но все дело кончитесь ничем, так как вместо согласованных действий, курды принялись грабить все, что можно, не слушая своих вдохновителей о создании суверенного курдского государства. «У курдов, — по замечанию секретаря русского консульства в Энзеруме Никольского, — нет решительно стойкости и способности на длительные сопротивления, не говоря уже о том, что они готовы пожертвовать чем угодно, ради наживы»[221]. Курды чувствовали свою безнаказанность, уходя в случае опасности в горы в родные кочевки, куда практически не имели доступа регулярные войска. По отзывам специалистов — офицеров Генерального Штаба — Аверьянова, Карцова и Маевского, курды большой храбростью не отличались, хотя по внешнему виду казались настоящими воинами. Они обычно открывали ружейный огонь с дальнего расстояния, стреляя без прицела, о котором не имели и понятия. Холодным орудием курды пользовались только тогда, когда им приходилось нападать на беззащитных армян, но при первом же столкновении с сильной кавалерией натиска не выдерживали, впадали в панику и обращались в бегство. Однако, зная местность, мелкими группами заходили в тыл регулярным войскам, тем самым наносили им урон. Ни о каком горячем патриотизме, в понимании русских офицеров, не могло быть и речи[222]. Данное положение подтверждается Косоговским, который объясняет панику и неустойчивость большой степенью суеверия всех кочевых и полуоседлых народностей Персии. В целом, представители персидской конницы были «чрезвычайно нервны и впечатлительны: быстро воспламеняются и, в момент запальчивости и подъема духа, имея во главе талантливого или хотя бы решительного вождя, — нередко просто головорезы, готовые на подвиги. Но при неудаче, также быстро выдыхаются, падают духом и, будучи подвержены самым крайним переменам душевного настроения, изумляют своими внезапными скачками, от бешеных порывов, до самой неожиданной и необъяснимой паники»[223].

Итак, отношения между Персией и Турцией отличались постоянной натянутостью, причины которой крылись не столько в племенной и религиозной вражде, сколько в отсутствии определенной границы между этими государствами. Все пограничное пространство от Арарата до Шат-эль-Араби было населено племенами, начальники которых, как было сказано, пользовались существовавшими между обоими правительствами раздорами для удовлетворения своих «хищнических инстинктов»[224]. На основании Энзерумского трактата 1847 г., Россия и Великобритания принимали на себя посредничество в делах мирного разрешения пограничных споров. Но естественные условия сами по себе исключали возможность примирения двух мусульманских государств. Заметим, что данного примирения Россия не имела особенных причин желать, так как натянутость отношений между Персией и Турцией оказывалась благоприятной для России, например, во время русско-турецких войн.

Неспокойно было и на северо-востоке Ирана в Астрабадской провинции, где проживали кочующие туркменские племена, состоявшие из 12 тыс. семейств[225]. Племена по своему образу жизни подразделялись на две категории: 1) Чарва, которые занимались скотоводством и кочевали преимущественно по берегам реки Атрек и 2) Чемур, занимавшиеся земледелием и кочевавшие по берегам Гюрчена. Эти племена издревле подчинялись Астрабадским ханам, которые, в свою очередь, служили посредниками между племенами и губернаторами персидского шаха. Все вмешательство персидских властей выражалось в сборе податей. Операция эта принимала обыкновенно характер военного похода, но сборщики податей редко решались выходить далеко в степь. Подати платили обыкновенно только ближайшие аулы. Так как обязанность сбора податей официально нельзя было возлагать на местных туркменских ханов, чтобы не лишиться уважения и популярности у своих соплеменников, эту роль брали на себя представители соседних провинций.

В архивных материалах содержится подробное описание месторасположения, состава и численности туркменских племен, составленное персидским офицером казачьей бригады Гулям-Гусеин ханом во время его командировки по заданию В. А. Косоговского. Губернатор Астрабада, имея в своем подчинении соседние племена, учитывая обширность территории и численность подчиненных ему племен, обязан выставлять определенное число всадников и пеших команд не только для службы шаху, но и для охраны районов от набегов туркменских племен. Но астрабадцы, находясь в лагерях и состоя помощниками военачальников персидских войск и делая вид, что они готовы жертвовать всем ради службы, передавали бунтующей стороне все планы и тайные распоряжения начальников. В проведении боевых операций они оказывались нерешительными и всячески уклонялись от серьезных стычек с туркменами. Например, в 1884 г. шахским войскам нужно было усмирить бунтующие племена Икдир и Кан-Йохмаз в окрестностях города Гамбеде-Карус, но, по прибытию на место, выяснилось, что племена заранее были уведомлены гонцами, сопровождавшими губернатора Астрабадской провинции, успели собрать все свое имущество, семейства, скот и уйти[226]. Иногда туркмены устраивали засады и нападали на персидскую кавалерию. В связи с этим, шах обычно присылал подкрепления уже из пехоты, как правило, вооруженной. Только в этом случае удавалось усмирить и наказать непокорных кочевников. Туркмен грабили, брали в плен для того, чтобы обложить податями и налогами. Следует отметить, что подобные мероприятия проводились, только в том случае, если шахский двор располагал достаточной силой. Племена насильно дробились и расселялись по разным районам страны, как это делали в свое время в гораздо более крупных масштабах шах Аббас I и Надир-шах. Несмотря на то, что центральная власть временами прибегала к таким крутым мерам для подчинения непокорных племен, она всегда проявляла особую осторожность в отношениях с кочевниками. Шахский двор избегал раздоров с вождями племен, так как только в случае их благорасположения племя предоставляло шаху свою военную силу. Особенности организационной структуры делали племя постоянно боеспособной силой. Именно поэтому военную службу в государстве на протяжении веков в основном несли кочевники.

Таким образом, с одной стороны, шахское правительство стремилось усмирить края, где обитали кочевники, обеспечить безопасность государства и обложить налогами население. С другой стороны, сама милиция — местная стража, этого не хотела, так как нападения на племена — это очередной грабеж, в чем были заинтересованы солдаты, не получавшие жалования и вынужденные сами обеспечивать свое существование. Отметим, что в начале XIX в. зачастую само персидское правительство санкционировало грабежи и набеги кочевников на территории России — в Карабахе[227].

Туркменские племена, чтобы разорвать этот замкнутый круг, часто соглашались со всеми требованиями персидского правительства, но не надолго. И после ухода шахских войск продолжали совершать набеги на Астрабадские селения. Об этом ярко свидетельствуют архивные материалы. Характерный случай описан в «Записке о племени Даз» от 7 марта 1898 г.[228] Даз — одно из многочисленных туркменских племен, обитавшее на восточной окраине Астрабадской провинции, численностью до 1 тыс. семейств[229]. Не надеясь на правительственную помощь, почти каждая деревня в Астрабаде была обнесена рвом, через который имелся лишь один вход. Жители, будучи не в состоянии оказывать открытого сопротивления и удерживать грабителей, тем не менее, устроили засаду, укрыв там лучших стрелков. Когда туркмены с награбленным имуществом возвращались из деревни, из засады было сделано несколько залпов, убит при этом 27 человек, в том числе и предводитель. Туркмены бежали, бросив добычу, но по пути напали и ограбили другую деревню[230]. У туркмен, как и у других кочевников, не существовало нравственных категорий, в европейском значении этого слова. Косоговский приводит в качестве подтверждения туркменскую пословицу, которая гласит: «Если сильнейшие тебя, грабят кибитку твоего отца, то присоединяйся к грабителям, ибо в каждом грабеже ты должен иметь свою долю»[231]. Руководствуясь этим положением, кочевники, как правило, сводили счеты между собой, преследуя единственно доступную для них цель — получение наживы путем грабежа. Однако безусловными объектами признания и отчасти поклонения, для кочевников являлись два главных импульса: преклонение перед сильнейшим и «кесмат», т. е. судьба, предопределение.

Ситуация в регионе осложнялась в связи с присоединением к России Туркестанского края, и превращением его в Закаспийскую область, через которую уже проходили российские железные дороги. Вопрос о туркменских племенах ямутов, населявших Мерв и берега Теджена, стоял достаточно остро[232]. Существовавшее в юго-западной части Закаспийской области положение было сопряжено с большими неудобствами, по причине периодических перекочевок ямутов из области в пределы Ирана, где находились их зимние стойбища и пахотные земли и обратно. Этими перекочевками ямуты пользовались, чтобы уклониться от уплаты российским властям податей, и, вместе с тем, во время своего пребывания на персидской территории, они совершали набеги на оседлое население Астрабадской провинции. Будучи не в силах обуздать своеволие туркмен, астрабадские власти, после перехода кочевников в российские пределы, обращались к закаспийскому начальству с требованиям и о возвращении награбленного имущества. Кочуя в степях до самого Атрека, составлявшего границу между Россией и Персией, но не составлявшего границы для туркменских племен, свободно передвигавшихся по территории и получивших название «двуданников»[233]. Помимо этого, персидское правительство предъявляло претензии по поводу другого туркменского племени гоклан, ранее оттесненное за реку Атрек, которое возвращалось на прежнее место жительства и поступало в российское подданство. В этих переходах персидское правительство усматривало явное нарушение конвенции 1845 года о переселении, заключенной между Россией и Персией[234]. К тому же, 4 влиятельных хана и 16 старшин различных мервских племен неоднократно присылали прошение русскому посланнику в Тегеране, в котором ходатайствовали о принятии мервского населения под покровительство России, и обязывались подчиняться русским распоряжением[235]. К концу XIX в. эти вопросы не были разрешены, что являлось объектом разногласий между двумя государствами.

При формировании иррегулярных частей, главным тормозом реформирования являлись сильные патриархально-родовые начала, освободиться от которых стремились практически все правители Персии XIX в. Ни одной из иррегулярных частей правительство не могло по своему желанию или расчету назначить начальника из другого племени. Часто во главе подобных иррегулярных частей числились дети или люди, совершенно не подготовленные и не имеющие никакого отношения к службе. Большинство из которых «вообще ни к чему не способные, непокорные и враждебно настроенные против правительства»[236]. Особенно жестко патриархально-родовые начала почитались среди тюркских племен Иранского Азербайджана и Мазандерана. Они ни при каких обстоятельствах не допускали к себе в качестве начальника человека из другого племени.

Характеризуя иерархию подчиненности среди тюркских и курдских племен, Косоговский отмечает, что они, признав только одного старшего начальника, в большинстве случаев, всецело ему повиновались, служили сравнительно охотно[237]. При этом, однако, промежуточной иерархии или вовсе не признавали, если же, в силу обстоятельств, признавали весьма условно и неохотно. В глазах племен существовал только один старший «ага», т. е. господин. Местные начальники, в свою очередь, употребляли все усилия для поддержания собственного авторитета и повиновения подчиненных.

Отсутствие привязанности, почитания и признания центральной власти в лице шахского правительства иррегулярной частью войска объясняется тем, что в Иране зачастую смена правителя — это не торжество той или иной личности над другой личностью, а дворцовый переворот, узко отражавший приоритеты той или иной группировки, не предполагавший коренных государственных преобразований. Солдаты твердо знали только одно, что если для них есть что-либо неизменное, то это их командиры[238]. В руках командиров сосредотачивался весь их экономический и домашний быт. У племен, населявших Иран, привязанность не распространялась дальше горной долины или котловины, т. е. к месту проживания. Поэтому европейских представлений об обязательствах к государю, престолу, либо отечеству у них не было[239]. Однако общность религии сглаживала и отчасти возмещала у племен отсутствие этих понятий. Шиизм — доминирующая в Иране форма ислама, а шиитский фанатизм как бы заменял собой мало развитый патриотизм. Кочевники и горцы были воинственными, часто агрессивными, но, в общем, по замечанию русских офицеров, несравненно честнее и благороднее оседлого земледельческого населения. Исключение составляли курды — сунниты, о преданности которых кому бы то ни было, говорить не приходилось, так как племена и роды, которые вели кочевой образ жизни, вообще не признавали над собой никакой власти и часто игнорировали государственные границы, признавая за собой господствующее положение в регионе[240].

Итак, в последней четверти XIX в. иррегулярное войско Ирана состояло из иррегулярной конницы кочевых племен и территориального ополчения или милиции провинций. Государство Иран представляло собой собрание разобщенных провинций, с плохо развитыми путями сообщения. Происходящая отсюда значительная независимость власти ханов кочевых племен представляла постоянную опасность для шахской власти, учитывая тот факт, что предводители племен могли выставить до 150 тыс. всадников[241]. Иррегулярное войско сохраняло традиционную организационную структуру, ополчение подразделялось на тысячи, сотни и десятки. Однако такое деление войска носило условный, номинальный характер. Боевой единицей в иррегулярном войске был дасте, то есть отряд, во главе которого стоял сертип или серханг. По своим боевым качествам кавалерия кочевников качественно выделялась из всего войска, но собирать ее было очень трудно. Несмотря на то, что ополченцам со стороны государства было назначено определенное жалование и довольствие, которого, в большинстве случаев, они не получали. Лишенные жалования и довольствия ополченцы занимались грабежом собственного населения. Не неся постоянной государственной повинности, служа исключительно личным интересам, ханы могли собирать, либо распускать военную силу по своему усмотрению, зачастую в ущерб правительственным нуждам. После создания регулярной армии, численность иррегулярной кавалерии заметно сократилась. Кавалерия кочевников не прекратила своего существования, однако надежду на помощь со стороны кавалерии кочевников шахское правительство могло реализовать только в случае их сочувствия войне.

2.2. Характеристика частей регулярной армии Ирана в конце XIX века

Регулярные части начали создаваться в начале XIX в. принцем Аббас-Мирзой, который убедился в полной непригодности ополчения, по ряду столкновений с русскими отрядами, несмотря на численное превосходство. Аббас-Мирза решил создать армию по образцу регулярных западноевропейских войск[242]. Но, позаимствовав у европейских государств новую организацию, введя во вновь созданные части европейский строй и обучение, реформатор в корне не изменил системы комплектования, управления и командования армией[243]. Этим и объясняется, что дело преобразования армии не пережило своего творца и иранская армия к концу XIX в. была все та же, что и в начале века.

Состояние регулярной армии Ирана в последней четверти XIX в. было таковым, что она не представляла сколь-либо существенной силы. Она формально состояла из кавалерии, артиллерии и пехоты, которые были снаряжены, одеты и обуты в какой-то степени по европейскому образцу. Согласно мобилизационным реестрам иранского правительства, численность регулярной армии составляла 150–200 тыс. человек[244]. Однако, по оценкам российских военных специалистов, которые опирались на свои полевые исследования, действительный наличный состав кавалерии, пехоты и артиллерии, составлял не более 50 тыс. человек[245].

Регулярная кавалерия — гвардия голямов являлась особым военным подразделением, призванным охранять шаха. Создание гвардии голямов было вызвано тем обстоятельством, что иррегулярное ополчение собиралось только временно, и не всегда оно было надежным и боеспособным. Шахские голямы составляли наиболее привилегированную часть иранской армии. Голямы пользовались большими правами и уважением, из-за чего, со временем, в большинстве случаев их ряды пополнялись уже выходцами из влиятельных семей. Гвардия голямов была в материальном отношении наиболее обеспеченной частью иранской армии. Помимо жалования, голям имел и другие, дополнительные источники дохода, в частности, фиксированное вознаграждение, которое он получал за доставку подарков, во время сбора податей или же за исполнение различных поручений. Таким образом, кроме исполнения военных функций, голямы исполняли и определенные функции, связанные с гражданской службой. Конные голямы в течение долгого времени считались одной из самых боеспособных и верных воинских частей, до тех пор, пока не была организована казачья бригада. Вот как описывает смотр голямов, произошедший 29 декабря 1880 г., первый командир казачьей бригады А. Домантович: «Кавалерия в числе около тысячи человек была расположена в одну линию, состоящую из рядом стоящих всадников с произвольным интервалом (от двух до пяти шагов). В этой линии можно было заметить некоторое деление на части, неодинаковой численности, отличающееся мастью и качеством лошадей. Люди большей частью молодые, здоровые на вид. После объезда шахом всей линии, кавалерия по частям была пропущена в карьер (так в оригинале. — О. К.), в частях не было заключено никакого порядка: некоторые скакали более или менее сплошной массой, другие же узкой растянутой линией. Были слышны громкие разговоры»[246]. Личный конвой нового шаха Мозаффар-эд-Дина, сопровождавший его в 1896 г., по замечанию В. А. Косоговского, «образец отрицательной воинской дисциплины»[247]. Во время проезда по городу, голямы сопровождали шаха, но едва Мозаффар эд-Дин выехал за пределы города, конница тотчас рассыпалась по сторонам, учиняя безобразия и поборы среди мелких торговцев и лавочников, действуя совершенно свободно и безнаказанно. Вероятно, к концу ХIХ в. данные всадники и составляли общее число голямов, которые представляли собой довольно слабую и незначительную военную силу, не выполнявшую адекватно даже свою прямую обязанность.

Артиллерия «топхане» в последней четверти XIX в. также представляла самое слабое звено иранских вооруженных сил и сохраняла старую, громоздкую организационную структуру. Личный состав артиллерии по официальным сведениям состоял из 15 батальонов и 34 полков, из которых большая часть только на бумаге[248]. Она была вооружена устаревшими, пришедшими в негодность орудиями разного образца и калибра, что значительно ограничивало возможность их использования. Отливались пушки на литейных заводах в Исфагане, Ширазе, Тавризе и Мешхеде. Арсеналом или артиллерийским парком управлял топчибаши, артиллеристы именовались топчи («топ», т. е. мяч, ядро). Говоря об артиллерии и ее месте в иранской регулярной армии, необходимо помнить, что она выполняла лишь вспомогательные функции и не могла решать самостоятельные боевые задачи. Чаще всего она использовалась при осаде или защите крепостей. Как правило, пушки составляли необходимый атрибут каждого крупного города и крепости. В иранском войске был распространен род малокалиберных пушек — фальконетов (замбурак), которые устанавливали на спинах верблюдов. Для производства выстрела из этой экзотической и антикварной для конца XIX в. пушки, по команде пушкарей верблюды ложились на землю, после чего пушкари производили выстрелы из своих фальконетов. С артиллерией был связан и курхане, т. е. арсенал, в котором изготовляли порох, ядра, снаряды и т. д.

Вот как описывает артиллерию и тегеранский арсенал в конце XIX в. путешественник, бывший тогда слушателем курсов восточных языков Н. П. Мамонтов (цитирую на языке оригинала. — О. К.): «Артиллерия имела всего около 200 орудий, как правило, бронзовых, заряжаемых с дула; лафеты, передки, колеса, все находилось в плачевном состоянии. Начиная со старинных гладкоствольных медных орудий, упавших на землю со своих прогнивших и разломавшихся лафетов, продолжая рядом бронзовых орудий, подаренных Персии Екатериной II, стоящих на той же площади на каменном постаменте, и заканчивая бронзовыми орудиями Ухациуса, австрийской модели, заключенными в складах и арсеналах. Вся персидская артиллерия была непригодна к боевой стрельбе. С другой стороны, в арсеналах хранилось до 48 скорострельных полевых и горных орудий Шнейдер-Крезо, системы Канне, с полным боевым комплектом, со сбруей, всеми запасными частями, эшелонами зарядных ящиков (совершенное вооружение того периода). Однако среди личного состава артиллерийских команд не было ни одного человека, кто мог бы помочь разобрать всю эту технику, сваленную в хаотическом беспорядке, без номеров на ящиках прямо во дворе Тегеранского арсенала, который располагался в центре города. Арсенал занимал достаточно большую площадь, огороженную валом и глубоким рвом. Повсюду в беспорядке кучами были свалены друг на друга деревянные ящики с оружием. В сухом амбаре на каменном полу складировали ящики с порохом со снарядами для старой и новой артиллерии. В другом амбаре находился целый артиллерийский музей — тянулись столы с картечью, лежали грудами чугунные шаровые бомбы, свалены ружья всех систем мира и ящики патронов. В этом хаосе не смог бы разобраться даже подготовленный человек, и тем более не в состоянии были этого сделать офицеры и солдаты регулярной иранской армии. Отчетность велась очень аккуратно, но довольно бестолково, при выдаче патронов в полки, что было крайне редко, пересчитывались патроны поштучно, даже если они были запечатаны в упаковке. При этом часть патронов утаивалась и затем продавалась на базаре. В отношении хранения и безопасности арсенал не отвечал соответствующим требованиям безопасности: слабый караул, единственная деревянная дверь с навесным замком, сторожа гуляли с курительными трубками рядом с пороховыми ящиками»[249]. Только везение и случайность позволяли избегать крупных происшествий на арсенале. Причиной сложившегося положения вещей являлось всеобщее невежество офицерского и рядового состава.

Косоговский упоминает о том, что на вооружении персидской армии имелся броненосец «Персеполис». Первоначально командиром был немецкий офицер, но в 1893–1894 гг. он уехал, сдав командование сертипу Ахмед-ага. С командиром немцем уехали и его подчиненные, остался только инструктор-машинист. Экипаж «Персеполиса» состоял из команды 80-ти матросов, 40 артиллеристов, на вооружении имелось 8 пушек. В военных целях броненосец не применялся, но персидское правительство нашло ему довольно оригинальное употребление, используя для взимания податей с островов в Персидском заливе[250]. В том случае, если остров был «защищен» песчаной отмелью, «Персеполис» прибегал к шрапнели, и непокорные жители мгновенно покорялись[251]. Военного флота на Каспийском море Персия, согласно Гюлисанскому договору 1813 г., не имела права содержать[252].

Комплектование регулярной пехоты — «пийаде» основывалось на территориальной системе. Хотя существовал шахский фирман, по которому в регулярную армию можно было брать 2 % населения[253], в действительности, наборы производились по провинциям, округам, городам и селениям совершенно произвольно, не сообразуясь с количеством населения. По этой причине тягость воинской повинности распределялась неравномерно, некоторые округа выставляли большее, другие — меньшее количество рекрутов, чем следовало бы при правильной разверстке, принимая во внимание количество вносимых податей[254]. Вся исполнительная часть по призыву новобранцев лежала на губернаторах округов. При объявлении призыва повсюду раздавались жалобы, так как судьба сарбаза — персидского солдата, как правило, была непривлекательна. Обычно община решала, кому идти на службу. При этом члены общины вскладчину платили вознаграждение рекруту или его семье. Эта плата — ханевари составляла от 3 до 20 туманов в год, средней величиной являлось обыкновенно 8-10 туманов[255]. Однако сарбаз не мог быть полностью уверен, что получит причитавшуюся ему сумму, так как община в большинстве случаев переставала платить. Хотя по закону срок воинской службы считался двенадцатилетним, фактически сарбаз нес службу пожизненно в случае, если ему не удавалось накопить денег на покупку увольнения у своего командира или найти себе замену[256]. В результате, в армейских рядах одновременно находились подростки и старики. Не подлежали призыву на службу представители маргинальных для Ирана конфессий — христиане и евреи, а также возделыватели казенных земель[257].

Персидская регулярная армия состояла из 10 тумани — дивизий, каждая под командованием эмир-тумана. Каждая дивизия делилась на 10 фоуджей — полков по 800 человек[258]. Теоретически, в течение трех лет, каждый сарбаз должен был проводить два года на службе и один год в отпуске. В действительности же, более половины полков были распущены по домам, а находившиеся на службе, имели от 1/4 до 1/3 положенного состава. Однако отпуск не следовало понимать в его истинном значении. По замечанию Косоговского, «в Персии это не отпуска, а смена, или временное увольнение воинских частей от действительной службы, в полном их составе, то есть и командир, и офицеры, и штаб, и нижние чины»[259]. Фоуджами, как правило, командовали главы или члены наиболее влиятельных и богатых семей. Должность полкового командира передавалась по наследству. Очень редко в качестве командира был «чужак», и если это случалось, то его командование было непродолжительным. Очевидно, «что персидский солдат не мог отделить понятия о своем строевом командире, и от одновременного представления о своем помещике: с ним он на службе, с ним он и возвращается к своему домашнему очагу, где будет продолжать подчиняться и работать на него также, как это делал на службе»[260]. Таким образом, в понимании и видении обстановки, для сарбаза происходила лишь перемена места, но не личной зависимости. Учитывая наследственность должности полкового командира, иногда фоудж вверялся в командование ребенку. Неоднократно отмечалось, что офицерами были 11-12-летние мальчики.

Необходимо принять во внимание тот факт, что главным пороком персидской системы управления была сохранившаяся продажа чинов и должностей. Помимо наследования офицерских должностей, звания можно было также приобрести. Ни одно назначение, ни одно повышение офицера по службе не обходилось без взятки. При этом чины в персидской армии получались своеобразно: от наиба (прапорщика) до султана (капитана) жаловал чины сертип (генерал); от султана до сертипа — Наиб-ос-Султан (военный министр), а генеральские чины жаловались самим шахом. Высокое звание сертипа, например, обходилось в сумму от 2 до 10 тыс. рублей[261]. В связи с тем, что поощрение и производство в чины находилось в руках у полкового командира, эта должность была доходной и покупалась очень охотно. Вследствие этого часто случалось, что место покупалось человеком, никакого отношения к военной службе не имевшим. Право командования фоуджем, а часто и несколькими одновременно, обходилось недешево. Затратив крупную сумму при вступлении на должность, командир полка должен был позаботиться запас для новых взяток. Упомянутое выше увольнение нижних чинов в отпуск являлось самым крупным и верным источником доходов. Сарбаз, в свою очередь, вносил несколько туманов за возможность предоставления отпуска и вынужден был оставлять все причитавшееся содержание в пользу командира. Произвол, предоставленный командирам фоуджей, разрешатся и младшим офицерам. Младшие офицеры также увольняли за деньги известное число чинов и удерживали в свою пользу большую часть казенного содержания. Итак, высшие должности, ввиду их наследственности, по большей части оставались в руках персидской знати, а низшие должности обыкновенно замещались людьми среднего или низшего сословий. Само персидское правительство по причине неудовлетворительного финансового обеспечения регулярной армии вынуждало командиров увольнять солдат, нередко целыми частями.

По мнению большинства русских офицеров, командный состав персидских войск находился, на довольно низком уровне развития и образования, как общего, так и военного. Персидский командный состав не был знаком не только с военной наукой, но зачастую с грамотностью[262]. От него требовалось лишь знание команд и ружейных приемов. Храбрость и заслуги почти никогда не вознаграждались, отчего армия была полна неспособными офицерами, лишенными, по замечанию русских офицеров, энергии и воинского честолюбия. В армии не наблюдалось прогресса и развития. Однако в Персии все же имелись две военные школы для подготовки офицеров, но в них не было определенной программы преподавания и все зависело от вкуса преподавателя. Иранское правительство так и не смогло организовать подготовку военных специалистов в училище Дар-оль-Фонун, более чем за 20 лет училище не дало армии ни одного офицера. Несмотря на то, что обучение было поставлено солидно и основательно, оно не отразилось на составе персидских офицеров. Выпускники, окончившие училище, поступали на службу в различные ведомства, за исключением военного[263]. Но нужно было отдать справедливость Наср-эд-Дин шаху и его сыну, имевшего должность военного министра, что с их стороны были предприняты усилия поднять образовательный уровень офицеров посредством правильно организованного обучения. С этой целью шахом после путешествия в Европу в 1878 г. была учреждена королевская школа, по образцу французского лицея, с военным отделом, в котором военные науки преподавались двумя прусскими офицерами[264]. В начале 80-х гг. в артиллерийском классе было 30 кадетов, а в пехотном — 45. Неудовлетворенный этим учреждением, Наиб-ос-Султан в 1885 г. учредил также штабную школу (Staff College) со 150 кадетами, выпускники которой получали звание полковника и право командовать батальоном[265]. В данных учебных заведениях занимались дети самых знатных фамилий, чтобы быть впоследствии деятельными и полезными офицерами. Но недостаток системы и дурное преподавание постоянно меняющихся учителей мешали достигнуть намеченной цели. Даже часто располагая хорошими инструкторами, персидское командование, по убеждению современников, в силу личных счетов и самолюбия, не желало отдавать сарбазские войска под командование иностранцам, и тем самым закрывали себе выход к военному развитию. Путь пополнения офицерского состава за счет предоставления возможности сарбазам дослужиться до офицерского звания полностью исключался. Учитывая обстановку, когда большая часть личного состава фоуджей находилась в официальном или неофициальном отпуске, сама мысль об организации обучения в армии представлялась нереальной. Из шести военно-учебных лагерей, которые были расположены в: 1) Тегеране, 2) Азербайджане, 3) Персидском Ираке, 4) Хорасане и Сеистане, 5) Горгане, 6) Фарсе, Кермане и Исфагане, обучение сарбазских частей проводилось только в Тегеранском лагере и только в летние месяцы, так как только там находились инструкторы. Для обучения в лагере отводилось 2 часа в день. Вместе с тем солдат не обучали в праздничные дни, по пятницам и понедельникам, а также в ненастную погоду. Однако если назначались какие-либо смотры или маневры, то сарбазы предпочитали для этого именно пятницу, так как в этот день они не торговали на базаре, не меняли денег и потому «не теряли драгоценного времени»[266]. Если же смотры назначались в торговые или рабочие дни, то можно было наблюдать, как сарбазы по одиночке весьма искусно уходили с места смотра. Такая система обучения была недостаточной и поверхностной. Очевидно, что данная система военной подготовки желаемых позитивных результатов не приносила.

Не менее серьезным недостатком персидской армии необходимо признать разнородность и разнокалиберность вооружения. Так, например, на вооружении у сарбазов в это время находилось 8 тыс. ружей системы Шапсо, 30 тыс. нарезных, устаревшего образца, переделанных позднее по системе Шнайдер; 20 тыс. нарезных французских ружей системы Минье и 20 тыс. гладкоствольных ружей Бердана разного калибра. Меньшая часть сарбазских войск была вооружена новыми ружьями, у остальной части на сооружении были нарезные и гладкоствольные, кремневые и оснащенные ударным механизмом ружья старого образца[267]. Сарбазов не обучали владению оружием, в результате чего большинство ружей выходили из строя. Сарбазы не занимались огневой подготовкой, не разбирали и не собирали табельного оружия, не чистили его и не умели использовать. Стрельба, ввиду экономии и неумения пользоваться оружием, не производилась; о каких-либо маневрах не могло быть и речи, так как часто присутствовала всего лишь четверть наличного состава фоуджей, а иногда и меньше. Дисциплина в войсках была очень слабой и рядовые сарбазы, по мнению Н. П. Мамонтова, как правило, смотрели на своих командиров враждебно. На действительной службе войска скорее развращались, чем приобретали военные навыки, были очень распущены.

Финансовое управление армией фактически было подчинено произволу и беззаконию. Материальное обеспечение являлось одной из самых плачевных характеристик персидской армии. Выдача жалования представляла собой довольно сложный и бюрократически запутанный процесс. Военный министр с определенным числом чиновников вел ведомость денежных окладов каждого офицера с подчиненным ему полком. Выдававшиеся квитанции на получение жалования представлялись военным министром на утверждение шаху. Шах, в свою очередь, указывал, из какого источника следовало получить денежные суммы. Каждая из данных квитанций должна была быть снабжена печатями 14-ти высших сановников и представлена главному казначею, который старался погасить квитанции как можно позднее, чтобы получить проценты от казенных сумм, отдавая их в рост ростовщикам[268]. Только лишь за значительную взятку казначей своевременно мог выдать причитающуюся сумму военному ведомству. Эти взятки затем последовательно брались всеми чинами управления. Когда же остатки сумм доходили до полковых командиров, те, в свою очередь, деньги присваивали себе, а сарбазам выдавали продовольствие в виде овощей, реже пшеницы[269]. Таким образом, жалования, пайков и предметов обмундирования персидский солдат практически не получал вовсе, и был вынужден сам зарабатывать себе на пропитание, даже состоя на действительной службе[270]. Летом, как правило, 3/4 сарбазов, из числа призванных на действительную службу, находились в отпуске или самовольной отлучке для добывания себе средств к существованию. Они участвовали в полевых работах, мелкой торговле и т. д.[271] Заметим, что не только офицерство, но и нижние командные чины старались присвоить себе как можно больше тех средств, которые отпускались на армию. Сарбаза редко можно было встретить в полном обмундировании. По положению каждому солдату следовало выдавать ежегодно 2 комплекта верхней одежды из хлопчатобумажной материи и сукна, 2 пары сапог, каждые 2 года. При роспуске полка по домам, полагалось выдавать 6-месячное содержание на поправку хозяйства в деревне[272]. Однако на практике обмундирование выдавалось крайне редко, а содержание никогда. Обычная невыдача форменной одежды пополнялась собственной, притом подбираемой самим сарбазом. Довольно комично описывает полковник Косоговский выдержку из ordre du jour (распорядок дня) сарбазов по случаю приезда генерала Куропаткина в Иран в 1895 г.: «не надевать по трое и четверо штанов, а под мундиры — пестрые сардари (национальная одежда), длиннее мундиров…От каждой части наряжается по одному взводу из наиболее видных и чисто одетых. Носить короткое платье считается неприличным, поэтому мундир австрийского образца, да еще с пригонкой в талии между поясницей и лопатками, обнажая сзади грязное белье… возбуждает насмешки жителей и особенно духовенства. Чтобы уничтожить подобное неприличие, сарбазы сшивают фалды своих мундиров белыми суровыми нитками, а под мундиры поддевают разноцветные пестрые сардари»[273]. Между рядовыми чинами царили недоверие и разногласия. Когда солдаты отлучались из казарм, то надевали на себя все те вещи, которые у них имелись (как то: жилеты, фуфайки, куртки, 3–4 пары штанов и др.) из-за боязни того, что товарищ может украсть что-то и продать. Одетые в «изодранную фантастическую форму», в таком виде сарбазы вызывали издевки у местных жителей[274]. Принимая во внимание дискомфорт, испытываемый сарбазами, говорить о боеспособности, силе и мощи такого войска не было оснований.

Сарбазы, в свою очередь, чувствовали безнаказанность и отсутствие над ними контроля. Все это выливаюсь в безобразия на базарах, улицах и других общественных местах. На базарах, проходя мимо лавок, сарбазы хватали зелень, фрукты и другие мелкие товары. Лавочники не пытались жаловаться, зная, что положительного результата не будет[275]. Поход или продвижение из одного гарнизона в другой являлось настоящим набегом сарбазов на местные деревушки. Вот как описывает передвижение сарбазов Н. И. Березин: «Погрузив свои никуда негодные ружья на мулов, солдаты рассыпаются по сторонам дороги и просто-напросто грабят сады и огороды, останавливают проезжих, требуя табак, гашиш, деньги. Завидев это воинство издали, все спешат свернуть подальше с дороги, а несчастные крестьяне беспомощно стоят и спокойно смотрят, как плоды их труда топчут и суют в мешки»[276]. Это происходило потому, что запаса продовольствия не было, и сарбазы питались кто как мог, в большинстве случаев посредством грабежа местных жителей, которым, вследствие этого, войска были ненавистны. Известны случаи, когда крестьяне, чтобы не допустить войска на свою территорию, разбирали мосты[277]. Вообще сарбазы на современников производили впечатление тяжелое и жалкое.

Однако нелестные, подчас комичные оценки боеспособности персидской армии никоим образом не относились к личным качествам сарбазов как воинам. О персидском солдате знатоки дела отзывались с величайшей похвалой: «Он прекрасно сложен, ловок, терпелив и вынослив; воздержание в пище — одна из его добродетелей, находчивость и наблюдательность часто поражали европейцев Персидский солдат обладал ценными для пехотинца качествами: он легко переносил всевозможные лишения, продолжительные переходы и не поддавался усталости. И, несмотря на все это, персидская армия всех времен так же легко обращалась в бегство, иногда даже перед самым ничтожным греческим или арабским полком, как и храбро сражалась»[278]. По неоспоримому мнению русских офицеров, персидская регулярная армия комплектовалась прекрасными рекрутами, из которых при способных офицерах и небольших усилиях со стороны администрации можно было бы создать за короткое время отличные войска. Всякая попытка приступить к основательной организации вооруженных сил парализовывалась отсутствием организации отбывания воинской повинности, бессилием центрального правительства в Тегеране по отношению к самостоятельности различных провинций и, наконец, хроническим недостатком денежных средств.

Если говорить об отношении войск и власти, то отчетливо было видно, что преданность шаху не только сарбазов, но и голямов была более чем сомнительной: им было безразлично, кто сидел на престоле и существовал ли такой вообще.

В. А. Косоговский в своем секретном донесении в Генеральный Штаб в 1897 г. сообщает о сборе пехотного лагеря, инициированного персидским военным министром Фарман-Фармой. Донесение позволяет наглядно представить степень боеспособности и боеготовности регулярной армии. Пехотный лагерь, собранный впервые после многих лет, разбили в 8–9 верстах от Тегерана. Место, выбранное для лагеря, было неровным, каменистым, и, учитывая время проведения мероприятия — август, находилось на самом солнцепеке Вода, проведенная к лагерю, была мутной и грязной. Сарбазы помещались в палатках, размещаясь прямо на земле[279]. В лагере находилось всего лишь 3 фоуджа, остальные войска были стянуты лишь ко дню шахского смотра (7 августа 1897 г.). Фарман-Фарма хотел стянуть в лагерь весь Тегеранский гарнизон, но сарбазы наотрез отказались идти в лагерь до тех пор, пока им персидское правительство не выплатит задолженность. Упомянутые фоуджи Фарман-Фарма заставил придти, прибегая к следующим уловкам: фоудж Харагани прибыл потому, что его командиром был адъютант начальника Главного Штаба Баши-Везир-Низам. Фоудж Фарагани пришел потому, что командиром его являлся сын друга Фарман-Фармы. Фоудж Ардебиль-Мяшкин прибыл из Ардебиля в Тегеран, и ему было сравнительно легче подняться из города в лагерь, чем другим фоуджам, окончательно обосновавшимися в Тегеране[280]. Однако и этот фоудж был привлечен в лагерь хитростью военного министра: фоудж Ардебиль был назначен в составе гарнизона города Кермана, Фарман-Фарма предложил на выбор — или перемещаться в Керман в августе по невыносимому зною раскаленных пустынь, или же идти осенью, когда будет прохладно, но за это отбыть в лагерь. Ардебильцы предпочли последнее. Даже конница голямов не пожелала выйти из города в лагерь, в связи с неуплатой содержания и недостатком снаряжения, но все же была выведена из Тегерана лишь накануне шахского смотра.

Самыми упорными оказались артиллеристы, подстрекаемые самим начальником артиллерии сардаром Амин- Низам-Амир Топхане, имевшим личные счеты с Фарман-Фармой. Артиллеристы категорически потребовали выплаты всей задолженности, в том числе и су точных — «джире», никакие уговоры и торги военного министра не подействовали[281].

В лагере не было организовано централизованного питания, сарбазы, получая суточных 5 шаи (0,5 копеек) в день, да и то нерегулярно, жили впроголодь, питались преимущественно фруктами и зеленью. При этом утром и вечером, по 8 часов в сутки, персидские офицеры проводили занятия, заставляя полубосых сарбазов, в зимних мундирах, ввиду отсутствия летней формы, маршировать по камням. Сложились такая ситуация, при которой сарбазы не только не получали причитавшегося им жалования, но и не имели возможности заработать себе на пропитание.

Результат подобного отношения был более чем очевиден: массовые болезни сарбазов, без получения какой бы то ни было медицинской помощи, и в итоге повальная лихорадка, которая спровоцировала распространение эпидемии брюшного тифа, о котором ни шах, ни посетители европейцы не подозревали[282]. Плюс ко всему холодные ночи, следовавшие за знойными днями, уносили из сарбазского лагеря не менее трех человек в день. При этом хоронили умерших солдат в окрестностях лагеря, не соблюдая мер предосторожности.

Накануне и в день смотра, к лагерю начали стягиваться длинной, нестройной вереницей сарбазы из Тегеранского гарнизона. Не только офицеры, но и многие командиры частей, приезжали и уезжали на ослах и мулах, сидя, как иронически подметил Косоговский, по чинам в 1, 2 и даже 3 класса, т. е. по одному, по двое и по трое на одном животном[283]. Заметим, что животные для горной артиллерии «топхане-кухестани», были наняты лишь на время смотра, прямо на базаре у погонщиков вьючных животных. Во время самого смотра шаху был продемонстрирован церемониальный марш, который, по замечанию Косоговского, не выдерживал никакой критики. После этого Фарман-Фарма представил шаху в качестве новинки гимнастические упражнения, которые включали в себя следующие упражнения (передается язык и стиль оригинала. — O. K.): «лазания по шатающимся столбам; прыжки через деревянную кобылу, на которую, за неимением подъемных приспособлений, клали по 4 сарбаза, прыгали также через верблюда; неумелое фехтование на ружьях; перемещение на ходулях; живые пирамиды из 15–20 человек»[284]. Важно заметить, что среди гимнастов сарбазов не было, это были переодетые воспитанники военного училища. Итак, данный пехотный лагерь олицетворял собой общее состояние не только регулярной армии, но и всей государственной структуры Ирана. Заметим, что выделенная часть денег для смотра, на 9/10 была присвоена Фарман-Фармой и, естественно, не дошла до назначения. В результате, шах отстранил Фарман-Фарму от должности военного министра[285].

Таким образом, в персидской регулярной армии повсюду была видна беспорядочность: при комплектовании, в обеспечении оружием, обмундированием и снаряжением, в службе, назначении на должности, в учреждениях и в администрации. При данных условиях невозможно было требовать, чтобы поведение войск не являлось таковым. Понимая и предвидя последствия данной ситуации Наср-эд-Дин шах в 1879 г. выразил желание и предпринял попытки к преобразованию персидской армии[286]. На аудиенции, данной шахом высшим сановникам государства, был приглашен инструктор казачьей бригады А. Домантович. Шах признавал недостатки в управлении всем государством, в том числе и о полном разладе, существовавшем в войсках. «Всеми иностранцами признается, — говорил он, — нами же в особенности, отсталость Персии как в гражданской, так и военной жизни, отсутствие определенных правил, законов, устанавливающих всякие служебные отношения, есть существенная причина этого. Поэтому имеется крайняя необходимость заняться приведением всего в порядок, созданием кодекса, определяющего действия на всякий случай. Но сразу переделать все нельзя, а потому, оставляя пока в стороне гражданскую часть, приказываю назначенной комиссии сановников разработать все вопросы, касающиеся армии, и выработать основы для организации ее, определить точные правила для всякого рода деятельности, всех ее чинов, начиная с военного министра и до рядового. Одним словом, все это необходимо для издания полного военного кодекса»[287]. Организационной комиссии было назначено собираться для заседаний 3 раза в неделю по 6 часов в день. На первом же заседании ее члены продемонстрировали непонимание целей, которые шах выдвинул в своей речи. Введенные в заблуждение названием «военного кодекса» и придавая узкое значение этому слову, персидские государственные деятели — члены комиссии думали сначала приступить к системе наказаний за служебные упущения. Затем в комиссии произошло осознание того, что наказывать служащих можно лишь тогда, когда им платят за службу. После этого комиссия перешла к определению денежных окладов разным военным чинам. Таким образом, увлекаясь несущественными деталями, прошли, по наблюдению А. Домантовича, 2–3 заседания. На одном из заседаний председатель комиссии выразил желание, чтобы русский офицер высказал свое мнение о предмете деятельности комиссии[288]. Мнение Домантовича было подано, получило всеобщее одобрение и представлено шаху, наряду с протоколами заседания комиссии. Следствием этого явился дестехат (собственноручное письмо шаха), круто повернувшее в другую сторону работу комиссии. Дестехат начинался словами: «Рапорт полковника Домантовича читал, перечитывал; заслуживает полного одобрения, очень хорошо и верно пишет… из протоколов же, представленных комиссией я ничего не понял и вижу, что она пошла по совершенно ложной дороге». Затем шах указал комиссии заняться решением основных вопросов, обратив первоначальное внимание на систему набора войск, срока службы и др.

Данный эпизод можно характеризовать двояко. С одной стороны, необходимость реорганизации регулярной армии была очевидной и реально постигалась не только шахом, но и всеми сановниками. С другой стороны, желание исправить ситуацию практически не имело положительного результата в связи с низким уровнем образованности и профессионализма высших государственных сановников. Общее осознание необходимости проведения военной реформы высказывалось даже консервативно настроенными лицами, в том числе и представителями духовенства. Персидские сановники, по мнению Домантовича, должны были быть лично заинтересованы в исполнении заветной цели Наср-эд-Дина, за которую он стоял достаточно последовательно в период всего своего правления. Действительно, постоянные попытки шаха достигнуть обновления армии, повлекли за собой наводнение Персии различными иностранными инструкторами, явно пользовавшимися незнанием и, соответственно, доверием персидских чиновников для достижения личных целей, не учитывавшими национальные особенности персов, но обладали большими амбициями. Высшим сановникам государства вменялось в обязанность доставать деньги для финансирования, по оценке А. Домантовича, «непрактичных манипуляций новаторов над персидскими войсками»[289]. Шах намеревался сделать ставку на национальный элемент. Однако, как свидетельствуют дальнейшие события, Наср-эд-Дину в итоге не удалось осуществить поставленную задачу.

Учитывая ситуацию, сложившуюся в Иране в последней четверти XIX в., и принимая во внимание особенности менталитета персов, А. Домантович в своей записке, представленной в комиссию, собранную Наср-эд-Дин шахом для преобразования персидской армии, дал нижеследующие рекомендации.

В первую очередь, военные законы, как и всякие другие по существу состоят из двух частей: 1) часть учредительная, т. е. собственно суть законов или обязательных требований и 2) часть, охраняющая эти учреждения или постановления, т. е. военный кодекс.

Создание военного кодекса в Персии в тех исторических условиях встречало определенные трудности. Во-первых, точные сроки службы нельзя было четко определить, так как их просто-напросто не существовало. В данном случае руководствовались обычаями и правилами, исторически сложившимися, которые даже не были отражены в каких бы то ни было законах. Устранить подобную практику, не меняя самой системы, не представлялось возможным. Во-вторых, сложившаяся иерархия подчиненности не позволяла формировать новые воинские части, основанные на иной организации, отличной от прежней. Таким образом, военным реформаторам необходимо было в точности знать старый порядок, или иначе — организацию существующей армии. Для выполнения данной задачи первостепенное значение имели сбор и обработка данных, относительно родов войск, существовавших в Персии, их число и состав.

Только опираясь на адекватную оценку ситуации в Персии, можно было разработать мероприятия, необходимые для выполнения осознанных целей по обеспечению внутренней и внешней безопасности государства. Поскольку почти половина набираемых войск оставалась при губернаторах провинций, это снижало численность воинских формирований, поступавших в распоряжение центра. По этой причине, Домантович предлагает исходить из того, что только половина существующих войск подлежит реорганизации в новую армию и должна быть в соответствии с требованиями, выработанными практикой армий европейских государств, обеспечена всем необходимым[290]. Определить количество войск можно было, сделав вывод из официальных статистических данных, которые в Персии отсутствовали. Общее мнение о необходимости проведения переписи для определения количества войск и способа его набора, указывало на несомненное значение этой переписи. С другой стороны реализация этого мероприятия, принимая во внимание огромную его трудность, вследствие уклонения жителей от контроля по причине замкнутого мусульманского уклада жизни, была невозможной. Выход из данной ситуации Домантовичу представлялся вполне очевидным. Общее количество существующих войск можно было определить, сообразуясь с большей или меньшей его надобностью в провинциях государства. Численность войск, исходя из данного подсчета, не превышала 50–60 тыс.[291], что и подтверждает данные, приведенные нами выше.

Еще одной трудностью для создания военного кодекса являлось всеобщее распространение воинской повинности. Один общий закон, примененный сразу ко всем провинциям и народностям, их населявших, неодинаково подготовленным к его исполнению, мог привести к беспорядкам и, как следствие, неисполнению. Чтобы установить единую систему набора, необходимо было собрать все имеющиеся сведения о провинциях, составить подробные правила относительно производства данных наборов, приема и сбора новобранцев, о распределении их по полкам, согласно распоряжениям военного ведомства и пр. Решение этой задачи представлялось также довольно затруднительным. Распространение всеобщей воинской повинности в Персии не применимо, да и было бы лишним, так как бюджет не выдержал бы.

Итак, к концу XIX в. в Иране регулярной армии, в ее истинном значении, не существовало. То, что носило это название, являлось не обученным, не подготовленным и совершенно неспособным нести воинскую службу. Такое состояние вооруженных сил вытекало непосредственно из всего государственного строя Персии. Грабеж казны и продажность военных чинов лежали в основании государственной системы. Практически не получая содержания, обираемые собственным начальством, персидские сарбазы влачили самое жалкое существование, вынужденные заниматься каким-либо ремеслом, мелкой торговлей, либо грабежом и разбоями. Массовые увольнения в отпуска сарбазов также не прибавляли боеспособности регулярной армии. На такой элемент персидскому правительству опираться было достаточно сложно. Для преобразования персидской армии были необходимы следующие элементы реформы: издание единого устава обучения, перевооружение по единому образцу, упорядочивание системы производства в чины и награждения, прочная организация регулярной пехоты, повышение уровня образования офицерского состава. Однако, в связи с тем, что в течение длительного времени на армию смотрели как на средство к обогащению, а не как на средство к защите государства, реорганизация регулярной армии представляла собой сложный и длительный процесс.

2.3. Русская военная миссия в Иране (1879–1917)

В последней четверти XIX в., когда иранская армия представляла собой феодальное ополчение традиционного типа, русские военные инструкторы, в отличие от всех иностранный военных миссий в Персии, сумели в короткий срок создать хорошо организованную и обученную воинскую часть, ставшую впоследствии единственным боеспособным соединением иранской армии, — т. н. Персидскую казачью бригаду.

Приглашение именно русских военных специалистов в Иран не было неожиданностью. Еще в 1878 г. по пути в Европу, шах проезжал через Ереванскую губернию, где он видел подразделения русской армии, расквартированные после окончания русско-турецкой войны 1877–1978 гг. Шах был впечатлен выучкой и доблестью русских казачьих формирований и принял твердое решение переформировать часть своих голямов (кавалерию) с помощью русских военных инструкторов.

Шах официально обратился к русскому правительству с предложением прислать военных инструкторов. К этому времени англо-русские отношения в Иране характеризовались обострением противоречий. Великобритания настойчиво стремилась к расширению своего влияния, и приглашение шахом русской военной миссии вызвало крайнее раздражение англичан. Российское правительство придало вопросу направления в Иран военных инструкторов большое значение, в виду того, что они, будучи агентами, обязаны были доставлять наиболее точные сведения о персидской армии[292]. Сведения о числе, составе, устройстве и расположении пехоты и кавалерии; о методах пополнения и усиления вооруженных сил, о снабжении оружием; о различных передвижениях войск, как произведенных, так и предполагаемых с объяснением истинных целей данных передвижений; о качествах и недостатках устройства и тактического обучения армии; о моральном состоянии войск; о деятельности иностранцев в Иране, в особенности же англичан[293]. Далее, в случае возможного конфликта Ирана с Турцией, на военного инструктора — агента возлагалось собирание сведений о числе войск, которое Иран мог выставить для наступательных действий[294] и т. д. Инструкция также указывала, что сведения необходимо собирать достаточно осмотрительно и тщательно избегать всего, что могло бы навлечь малейшие подозрения на русских инструкторов. Были установлены определенные сроки подачи и периодического обновлен™ секретных сведений по административным и политическим вопросам, заслуживающим особенного внимания.

Кандидатуру главы миссии выбрал сам великий князь Михаил Павлович — наместник царя на Кавказе. На что в скором времени последовало «высочайшее соизволение со стороны его величества»[295]. Миссию возглавил подполковник Генерального штаба Алексей Домантович, прослуживший 12 лет в казачьей кавалерии и хорошо знакомый с ее структурой, описавший впоследствии свое путешествие по Персии в ряде статей, напечатанных в историческом журнале «Русская старина». С целью уточнения функций военной миссии, ее прав и обязанностей, ознакомления с контингентом и разработки условий найма инструкторов, командование Кавказской армии сочло целесообразным направить подполковника Домантовича в инспекционную поездку в Иран[296].

В последних числах ноября 1878 г. Домантович вместе с казачьим урядником выехал из Тбилиси в Иран и 15 декабря прибыл в Тегеран[297]. Во время инспекционной поездки, Домантович не скрывал истинной цели своего прибытия, но избегал лишь упоминания о том, что состоит в Генеральном Штабе, и выдавал себя за казачьего офицера[298]. Через неделю, по заданию военного министра мирзы Хосейн-хана Сепахсалара приступили к подсчету сумм, необходимых на содержание каждого казака и воинской части в целом. А. Домантович оказался перед сложной задачей — не располагая официальными данными, он должен был исходить из расходов, предусмотренных для русской армии. Тем не менее, он успешно справился с поручением иранского военного министра. Русский офицер прекрасно понимал, что систему казачества нельзя было применять, не адаптировав ее. В среде мусульманского, фанатичного, ни в чем не пенящего свою жизнь народа, русская военная миссия находилась в состоянии постоянного напряжения. Малейшая оплошность, замедление офицеров в выполнении необходимых поручений, могли принести зло и неприятности. В Иране, не имеющим законов, даже высшие сановники только хитростью добивались своих целей, положение миссии, имевшей дело с народом, не признававшим никакой власти, было особенно щекотливым.

Почти двухмесячные переговоры по различным вопросам деятельности миссии завершились компромиссом — 7 февраля 1879 г. Домантович подписал контракт об условиях приглашения военной миссии[299]. Согласно контракту, заключенному с персидским правительством, русский инструктор с помощью трех офицеров и пяти урядников, в течение трех лет, должен был заниматься обучением персидской кавалерии, согласно существующего по данному вопросу русского регламента[300]. Впрочем, ссылка на имеющиеся в России правила, не должна была приниматься буквально. Для этого в Иране не существовало необходимых данных, а именно — отсутствие обязательной службы, ее сроков и военного устава. Но персидская кавалерия по своим боевым задаткам, бесспорно, подавала надежды на дальнейшее позитивное развитие.

Военная миссия в составе трех казачьих офицеров и пяти урядников, служивших в Кубанском и Терском казачьих войсках, 7 мая 1879 г. прибыла в Тегеран. Командиру бригады было предложено сформировать казачий конный полк в 400 человек[301]. Предварительно шах велел составить годовой бюджет полка с учетом жалования личного состава, питания, обмундирования, вооружения, снаряжения и содержания лошадей. Домантович определил необходимую сумму в 126 тыс. рублей[302]. Сюда не вошла сумма жалования персидским офицерам, размер которой не был четко определен и находился в зависимости от знатности племени, из которого он происходил. Шах утвердил бюджет и дал указания незамедлительно приступить к формированию казачьего конного полка. Однако возникли непредвиденные трудности. Еще во время инспекционной поездки Домантовича и Иран, как мы говорили, было решено организовать казачью часть на базе шахских голямов, но впоследствии шах изменил решение. По заключению полковника В. А. Косоговского, не последнюю роль здесь сыграли военный министр и командир корпуса голямов Ала од-Доуле, которые были против передачи голямов под командование Домантовича[303]. Вместо обещанных голямов командир бригады получил 400 мохаджеров. По мнению Домантовича, это было сделано с целью поставить новое дело в такие условия, при которых невозможно достижение успеха[304]. Мохаджеры — потомки известных мусульманских родов, переселившиеся с Кавказа во время русско-персидских войн. Они имели значительные привилегии по сравнению с другими народностями Ирана. Мохаджеры, не имея почти никаких воинских обязанностей, получали довольно большое жалование и были обязаны по первому требованию шаха выставлять определенное число всадников. Репутация их как самого неспокойного, в корне испорченного бездеятельностью войска, была небезосновательной. Все, не исключая самого шаха, были убеждены в полнейшей их негодности к службе, а так же невозможности подчинить их[305]. По замечанию Домантовича, «такого рода личности явились в полк с разными претензиями, в особенности же их офицеры, которые, за весьма редким исключением, ничем решительно не отличаются от простых всадников и столь же далеки от понятия о качествах, требуемых их положением»[306]. Следствием данного состояния являлось, что, с одной стороны, полк представлялся вполне устроенным с определенным порядком исполнения всех служебных полномочий. С другой стороны, неравенство в положении служило причиной, препятствующей подчинению их одному внутреннему распорядку. Русский инструктор понимал, что в Иране, где все преимущества основывались на материальных средствах, где возможность есть два раза в день плов, составляла прерогативу на неоспоримое более высокое положение в обществе, это неравенство служило большим препятствием к воинскому сплочению. Поэтому первое же жалование всадникам, если размер его не будет одинаковым, мог быть причиной беспорядков и дезертирства.

Согласно бюджету, разработанному Домантовичем, жалование было положено всем, довольно значительное, но одинаковое для лиц, занимающих одно и то же служебное положение. Однако было предусмотрено увеличение содержания при условии непрерывной службы в полку не менее трех лет[307]. 1 июля 1879 г. было заключено соответствующее соглашение между шахом и русским правительством о создании первой конной части[308].

9 июля 1879 г. недалеко от Тегерана, в селении Заргянде, вблизи летней резиденции русского посольства был разбит учебный лагерь[309], что изначально представляло задачу весьма нелегкую. Каменистая почва, недостаточное количество воды, а главное — невыносимо жгучее солнце, не позволяли располагать лагерь на открытой местности. Осенью полк был переведен из лагеря в город, где расположился в казармах в здании бывшего военного училища. Стоит заметить, что шах предлагал построить новые казармы, но Домантович по причине экономии времени и денег, отказался[310].

Как свидетельствуют архивные материалы, Домантович фактически за один месяц сумел обучить кавалерию мохаджеров. В одной из своих докладных записок А. Домантович писал: «…я обратился к его сиятельству Сепахсалар-Азаму с предложением устроить смотр полку. Желание отметить весьма быстрые успехи в обучении кавалерии, достигнутые в один месяц со дня сформирования полка»[311]. Военный министр удовлетворил просьбу Домантовича и назначил смотр на 7 августа.

В процессе работы командиру бригады приходилось постоянно преодолевать различные трудности. Так, например, мы находим сведения, указывающие на отсутствие в иранских вооруженных силах интендантской службы, что вынуждало Домантовича самому заботиться о снабжении полка. Русский инструктор обратился к тегеранским купцам с целью найти подрядчиков на поставку в полк всех предметов его содержания. Необходимость скорей приступить к делу, заставила Домантовича в первое время обслуживать полк по рыночным ценам и, несмотря на это, содержание его обходилось ниже цен, предусмотренных бюджетом[312].

В результате большой работы, в первых числах августа полк был готов к смотру. Мохаджеры были поставлены в такие условия подчиненности, что в течение последующих 14-ти месяцев они удивляли всех своей дисциплиной и отличным отбыванием службы. Выучкой и внешним видом полка Насер-эд-Дин-шах остался настолько доволен, что сразу же приказал увеличить состав полка до шестисот человек, то есть фактически создать два полка[313]. Однако все попытки включить в состав полка дополнительно еще двести мохаджеров окончились безрезультатно. Показателен случай, когда шах приказал прибыть 160 мохаджерам из Иранского Азербайджана для поступления на службу к русским инструкторам. Однако приказание выполнено не было. Тегеранские мохаджеры, опасаясь насильственного зачисления в бригаду, сели в бест в мечети Шах Абдоль Азима. Острая реакция мохаджеров вынудила шаха и Сепахсалара отказаться от формирования второго казачьего полка из мохаджеров. В итоге, второй полк был укомплектован добровольцами, чем была заложена основа казачьей конной бригады. Казаки поступали на службу из определенных местностей и племен Персии. Жители Тегерана принимались в бригаду в ограниченном числе и по особой рекомендации, по поручительству родственников и офицеров. Более половины казаков вербовались из числа горцев, чаще курдов-кочевников; остальные набирались из жителей провинций. Встречались также афганцы и туркмены. Вследствие такой разноплеменности, в бригаде смешались практически все наречия Персии. По установленному порядку, желающий быть зачисленным в бригаду, должен был сам позаботиться о своем вооружении и снаряжении[314].

Согласно статье седьмой контракта, русскому офицеру — командиру бригады предоставлялись большие права. Изначально он был подотчетен только иранскому военному министру. Огромную роль в становлении бригады сыграло то, что Домантович сумел взять в свои руки контроль над финансовой стороной дела, тем самым была исключена возможность хищения денежных средств со стороны внешних военных лиц бригады, сама же бригада была обеспечена твердым жалованием. Это, конечно, можно было считать большим достижением русской военной миссии, поскольку финансирование традиционно было самым неупорядоченным звеном персидской армии. Ежегодный бюджет бригады был определен шахом в 40 тыс. туманов. Следует отметить, что бюджет бригады пополнялся из государственных пенсий мохаджеров.

На исходе 1881 г. закончился трехгодичный срок контракта, и Алексей Домантович выехал в Россию в отпуск на четыре месяца. В итоговом отчете Домантовича, представленном 6 января 1882 г. в Генштаб содержатся подробные сведения о проделанной работе[315]. Казачья часть составляла бригаду в 650 человек, которая находилась в полной готовности выставить в конном строю 610 человек и 40 человек штатного количества для выполнения вспомогательных работ (закупка, хранение и раздача фуража, работа на кухне, а так же мастеровые различных ремесел и др.). Каждый казак был снабжен обмундированием и снаряжением. Домантович говорит о лестных замечаниях шаха и военного министра о постоянно опрятной и щегольской одежде казаков, как на парадах, смотрах и учениях, так и вне занятий и о приобщении их к умению обращаться с формой, что являлось очень важным приобретенным качеством, так как традиционно персидские солдаты отличались особой неаккуратностью.

Питание казаков было общим из расчета 8 шай в день на каждого. Домантович отмечает, что достаточно трудно было заводить общее довольствие для местных войск, но это мероприятие являлось необходимым для упрочения порядка в части. Так же были установлены правила заготовки фуража для лошадей.

Пристальное внимание было уделено строевому образованию казаков, что подготовило их к разносторонним требованиям военной службы. Казаки вполне усвоили все уставные правила конного строя, сторожевой службы, рубки, фехтования. В отношении же джигитовки они, по мнению русских инструкторов, не имели соперников. Важная отрасль строевого образования, квалифицированно поставленная русскими офицерами, получила полное позитивное развитие. Дисциплина и воинский дух, самые трудные стороны организации, достигались постоянным и неукоснительным соблюдением установленных правил. Точность в отбывании службы, блистательное, по отзывам начальствующих лиц, поведение казаков в походах, ставившее их на первое место между всеми войсками, служило залогом отличной, всесторонней подготовки бригады.

Содержание бригады обходилось в 173 тыс. туманов ежегодно[316]. За основание расхода денег на содержание бригады принимался бюджет, ежегодно представляемый Домантовичем с подробным обозначением всех статей содержания бригады. Важно отметить, что перерасхода в общей сумме бюджета не было, напротив, по некоторым отдельным статьям был излишек, достигаемый рациональным ведением хозяйства.

Как мы упоминали выше, казачьи части состояли из мохаджеров, людей, уже получавших до того времени довольно большое содержание. Поступив в бригаду, многие из них стали получать жалование гораздо меньше прежнего, тогда как их служебные труды стали значительнее. Добросовестное отношение мохаджеров к службе, достойное поведение дали возможность командиру бригады повышать некоторых из них на должности начальствующих лиц. Этим отчасти удалось устранить неравенство в размере прежнего и нового содержания. Второй полк уже в конце первого года был полностью укомплектован достойным офицерским составом. При этом, повышая жалование новым офицерам, Домантович не выходил за рамки, предусмотренные бюджетом. Экономия в других расходах позволяла высвобождать средства для вышеуказанной надобности.

Итак, исправная трехлетняя служба мохаджеров и волонтеров, под непосредственным руководством полковника А. Домантовича, вполне доказала свою прочность и целесообразность существования не только перед Россией, но и перед персидским руководством. Изначально сомнения русских инструкторов, вызванные составом формировавшейся бригады, еще более усилились при знакомстве с характером ее чинов. Однако в своем отчете Домантович сообщает, что «подозрительная былая нравственность, легкое отношение к казенной и вообще чужой собственности, попросту говоря, воровство, их, приводящая в отчаяние, небрежность в носке платья и оружия и полное непонимание требований чистоты, теперь покажутся невероятными при взгляде на безупречную внешность казака, также как и на всегда отменную чистоту казарменного помещения. Также, вспоминая первое время занятий с казаками, то малодушие, которое они выказывали на конных учениях, где, не слушая никаких запрещений, разбегались, при виде упавшего с лошади товарища, трудно поверить, чтобы эти, в настоящее время, отчаянные и ничем неудержимые наездники были одни и те же лица. Их лихость и беззаветная отвага, по праву дает им самое почетное место в ряду кавалеристов всех европейских армий. Наряду с этим, у них явилось гордое сознание достоинства своей части, уважение и доверие к своим начальникам и вообще все качества хорошо дисциплинированного войска»[317].

Таким образом, только благодаря профессионализму и компетентности русского офицера Алексея Домантовича, доказывая правильность и применимость к местным жителям приложенной организации, была заложена основа Персидской казачьей бригады.

Насер-эд-Дин шах был настолько доволен деятельностью Домантовича, что попросил русское командование оставить его на второй срок на посту командира бригады. Политические круги России признавали заслуги полковника в деле формирования Персидской казачьей бригады, но были против продления срока пребывания Домантовича в Иране. Причина, согласно официальной версии, состояла в том, что во время службы в бригаде Домантович не соблюдал субординацию — не подчинялся указаниям русского посольства, в частности, его руководителю тайному советнику Зиновьеву, что было сочтено нарушением данной ему инструкции[318]. Как явствует из одной секретной телеграммы Зиновьева, Домантович старался получить официальный статус руководителя русской военной миссии и поенною агента, объясняя это необходимостью увеличения своего авторитета при дворе. По мнению Зиновьева, Домантович и так занимал высокое положение при шахском дворе и, следовательно, его претензии были необоснованными. Зиновьев убедил министерство иностранных дел России и командование русских войск на Кавказе в недопустимости оставлять Домантовича на посту командира бригады. По замечанию полковника В. А. Косоговского, истинной причиной проявленной неблагодарности послужил русский посол Зиновьев, который оклеветал командира бригады перед кавказским командованием, обвинив его в действиях против интересов России в намерении создать значительную военную силу в Иране[319]. Этого обвинения оказалось достаточным для того, чтобы военный министр России П. Вановский снял кандидатуру Домантовича. Он попросил кавказское командование назначить на место Домантовича другого офицера Генштаба. По приказанию главнокомандующего кавказскими войсками генерал-адъютанта Дондукова-Корсакова Домантовича на посту командира бригады должен был заменить Марковский, служивший ранее в гвардейской конной артиллерии и до назначения занимавший должность секретаря русского консульства в Трапезунде[320].

5 июня 1882 г. император Александр III одобрил кандидатуру Петра Чарковского. По высочайшему повелению 16 июля того же года Марковскому было пожаловано звание полковника, и он был зачислен в Генеральный штаб[321]. 18 июля 1882 г. начальнику штаба кавказских войск генералу Павлову было приказано вызвать Чарковского из Трапезунда в Тбилиси, откуда его должны были направить в Иран[322]. Двумя днями раньше, 16 июля, когда Чарковский все еще находился в Трапезунде, в Тегеране министр иностранных дел Ирана мирза Сеид-хан и сотрудник русского посольства коллежский советник Аргиропуло подписали контракт о назначении полковника Чарковского на должность командира Персидской казачьей бригады[323]. В контракте оговаривались обязанности полковника Чарковского и сопровождавших его трех офицеров и пяти урядников и сроки службы в бригаде (статьи I и II). Третья статья посвящалась вопросам материально-финансового обеспечения: полковник Чарковский получал 2 400 туманов в год и фураж для пяти лошадей ежедневно; офицерам было назначено такое же жалование, какое получали их предшественники, что касается урядников, то каждому из них полагалось по 240 туманов в год. По статьям IV и X, иранская сторона брала на себя обязательство нести дорожные расходы членов миссии как во время их следования в Иран, так и во время их убытия из Ирана на родину после истечения трехлетнего срока службы. Статья X предполагала также в случае аннулирования контракта по желанию и согласию иранской стороны уплату всем членам миссии полагавшейся суммы на дорожные расходы. Согласно последней XI статье, полковник Чарковский, офицеры и урядники с момента получения суммы на дорожные расходы в течение двух с половиной месяцев должны были прибыть в Тегеран[324].

Прибывший в Тегеран полковник Чарковский продолжил дальнейшее обучение бригады. Та часть мохаджеров, которая не соглашалась на службу в бригаде, стараниями Чарковского была зачислена в состав бригады на тех же условиях, что и их соотечественники — с сохранением родового или наследственного содержания. Из годных к строевой службе мохаджеров в 1883 г. Чарковский сформировал третий полк, а из лиц старшего возраста — эскадрон Ветеранов, т. н. «Кадама». С целью увеличения состава бригады Чарковский зачислил в нее женщин и детей, которые отныне должны были получать жалование из бюджета бригады. К этому времени общая численность бригады, включая женщин и детей, достигла 900 человек. Кроме эскадрона «Кадама», Чарковский добавил к бригаде один гвардейский эскадрон и отряд музыкантов. В 1883 г. император Александр III послал в подарок бригаде четыре стальных орудия образца 1877 г. и 1 тыс. винтовок[325], которые доставил в Тегеран бывший заместитель начальника кавказского артиллерийского полигона капитан Кублицкий[326]. На основе этих орудий командир бригады в 1884 г. сформировал регулярную конную батарею. Ввиду того, что в иранской армии не существовала собственно регулярная артиллерия, солдаты не имели элементарного представления о ее назначении и практическом использовании. За исправление этого недостатка взялся Чарковский, который составил для солдат артбатареи бригады «Руководство по обучению казачьей конной артиллерии», которое перевели и отпечатали в Тегеране в 1885 г.

В стремлении к максимальному уподоблению иранским казакам предписывалось носить форму кавказских казаков. Вооружение казаков состояло из кавказского кинжала и сабли, а также винтовки системы Бердана[327]. Персидская казачья бригада, подчиняясь иранскому военному министру, занимала в иранских вооруженных силах особое положение и уже к этому времени представляла собой хорошо организованную воинскую часть. В распоряжении бригады находились казармы, конюшни, кладовые для фуража. Здесь же были небольшие мастерские (в которых сами же казаки бригады производили ремонт оружия и снаряжения), цейхгаузы, кузница и лазарет. Все это располагалось в центральной части Тегерана. Перед казармой находился огромный тренировочный плац — мейдан-е машк. Офицеры бригады, в том числе и командир бригады, жили в домах, расположенных напротив казарм[328].

Структура бригады выглядела следующим образом' во главе бригады стоял полковник русского Генерального штаба, который официально назывался «Заведующим обучением персидской кавалерии»; русские офицеры и урядники считались его помощниками — наибами. Во главе каждого полка стоял иранский генерал в звании сертипа (генерал-майора), который, однако, обычно находился в подчинении у младшего по званию русского офицера-инструктора. Эти русские офицеры и были фактическими командирами полков. В каждом полку в распоряжении русского офицера находилось по одному уряднику, с чьей помощью офицер обучал полк. Полк или фоудж делился на 4 эскадрона (сотни), которыми командовали иранские штабс-офицеры. Со своей стороны, эскадрон делился на 4 дасте (взвода)[329].

Персидскую казачью бригаду обучали по сокращенным русским военным уставам, но тем не менее, впервые в истории иранской регулярной армии процесс обучения, на наш взгляд, был организован правильно — сначала обучали каждого казака в отдельности, затем проводили эскадронное, полковое и общебригадное учения[330], что давало возможность равномерного обучения всех частей бригады.

В июне 1885 г. истек срок службы полковника Марковского. Сразу же после его огьезда Насер-эд-Дин шах еще раз попытался пригласить в бригаду А. Домантовича, но безрезультатно.

В начале 1885 г. командиром бригады был назначен полковник Генштаба Кузьмин-Караваев[331]. Новому командиру из-за большого денежного долга бригады основное внимание пришлось уделить финансовому вопросу. Полковник Кузьмин-Караваев с помощью экономии денежных средств смог достичь желаемого — уплатил все задолженности бригады, но вместо того, чтобы подумать о дальнейшем развитии и расширении бригады, боясь новых долгов, сократил состав бригады. По сообщению Мисль-Рустема, в указанное время в бригаде, согласно официальным данным, хотя и числилось 800 человек, но в действительности ее состав едва достигал 200–300 человек, так как с целью экономии денежных средств командир бригады часто прибегал к распространенной в то время в иранской армии практике предоставления отпусков большей части рядового состава[332]. Исходя из сведений архивных материалов, мы можем сделать вывод о том, что полковник Кузьмин-Караваев пользы бригаде не принес. По свидетельству Дж. Керзона, к 1890 г. в казачьей бригаде было всего два полка: один — мохаджеров, другой — добровольцев. Керзон называет его «Буми», т. е. местный, туземный[333].

Видимо, основная причина неблагоприятной сложившейся ситуации — плохое здоровье командира бригады. Как свидетельствуют архивные документы, частые отлучки в Тифлис для прохождения курса лечения, не позволяли Кузьмин-Караваеву выполнять инструкции военно-ученого комитета Генштаба по сбору военно-статистических сведений о Персии и представлению маршрутных работ[334]. По наблюдению русского посланника в Тегеране, расстроенное здоровье полковника Кузьмин-Караваева мешало исполнять также обязанности службы по управлению бригадой, и дальнейшее пребывание в Персии могло быть опасным[335]. Командующим войсками Кавказского военного округа было дано распоряжение об отозвании из бригады полковника Кузьмин-Караваева и о назначении на его место полковника Генштаба Шнеура, как знавшего иностранные языки и как бывшего военного агента в Китае, а, следовательно, имевшим требуемый опыт для исполнения обязанностей начальника бригады и военного агента[336].

Все же, экономия финансовых средств, осуществленная полковником Кузьмин-Караваевым, дала возможность прибывшему в 1890 г. в Тегеран полковнику Шнеуру улучшить материальное положение бригады. Сэкономленные полковником Кузьмин-Караваевым деньги Шнеур сразу же использовал — выстроил себе на территории казачьего лагеря особняк, вызвал для бригады из России кузнеца, шорника, врача и ветеринара. Приобрел для артиллерии русских лошадей. На все это Шнеур потратил значительную часть бюджета бригады. В результате деятельности Шнеура на бригаду обрушился новый финансовый кризис. Шнеур надеялся, что получит дотацию от иранского правительства, но оно ограничивалось обещаниями. Причинами финансовых затруднений, по мнению командира бригады, были эпидемия холеры и неурожай[337]. Шнеур не отступал от традиционного способа большую часть рядового состава бригады постоянно держать в отпуске, иначе говоря, он фактически вдвойне сократил реальную численность бригады. Именно в этот кризисный для бригады период иранское правительство решило проверить ее. Во время смотра налицо оказалось всего 450 человек. Создавшейся ситуацией воспользовалось иранское правительство, которое потребовало от полковника Шнеура уменьшить бюджет бригады на одну треть, то есть на 30 тыс. рублей. Однако, в результате переговоров, которые велись под нажимом и непосредственным вмешательством русского посланника с иранским правительством по вопросу о сокращении бюджета, была достигнута договоренность, согласно которой бюджет урезали лишь на 12 тыс. рублей. И все-таки численность казаков была значительно сокращена. Согласно разработанному поверенным в делах России, премьер-министром Садразамом и военным министром положению, которое было затем подтверждено Насер-эд-Дин шахом, командир бригады брал обязательство, кроме офицеров, пенсионеров, артбатареи, музыкантов и пешего отряда казаков, иметь постоянно в строю 200 конных казаков, остальную же часть рядового состава бригады держать в отпуске.

Шнеур не оправдал возложенного на него доверия Кавказского начальства и к моменту его отозвания в мае 1893 г. в бригаде оставалось всего 300 человек, в том числе 170 всадников[338]. Остатки бригады были переданы ротмистру Бельгарду, о назначении которою ходатайствовал генерал-адьютант Шереметьев. Будучи кавалеристом драгунского полка, ротмистр основное внимание уделял внешней стороне дела. Для него было важно, чтобы казаки хорошо овладели церемониальным маршем, искусством преодоления препятствий и рубкой[339]. В связи с этим, существенно снизился уровень боевой подготовки личного состава.

Четко осознавая пошатнувшееся положение бригады, кавказское начальство, как нам представляется, оправдывало неумелое управление ротмистра Бельгарда его молодостью и неопытностью. Отмечая при этом, что на должность командира бригады всегда назначались офицеры Генштаба, в штате офицерских чинов. Кроме того, кандидаты на эту должность избирались заблаговременно и к ней готовились путем изучения языка, самой страны, ее вооруженных сил. При выборе следующего офицера на эту должность, особое внимание на себя обратила кандидатура полковника В. А. Косоговского, прекрасно владевшего не только персидским языком, но и диалектами. Косоговский основательно ознакомился с Персией не только по имевшимся описаниям, но и во время неоднократных поездок в страну[340].

В то время, когда Персидская казачья бригада стояла перед реальной опасностью расформирования, 7 марта 1894 г. командиром был назначен полковник В. А. Косоговский[341]. 11 мая того же года В. А. Косоговский прибыл в Тегеран. Вот как описывает он свои первые впечатления: «Я очутился в неведомом мне дотоле мире, во главе учреждения, изображавшего собою нечто вроде Панамы: денежный ящик пустой; вместо наличных казенных сумм — 38 тыс. долгу; вместо 500 строевых казаков, всего годных к казачьей службе — 165 конных; самостоятельных командиров в бригаде оказалось ровно столько, сколько было на лицо русских офицеров и урядников…»[342]. Положение бригады было настолько безнадежным, что Насер-эд-Дин шах даже потерял всякий интерес к ней, а военный министр Наиб-ос-Салтане, как ярый противник бригады, предлагал шаху вообще упразднить бригаду, а вместо нее создать шахский конвой из 165 казаков. Но шах, опасаясь неудовольствия со стороны России, не дал своего согласия[343]. В это время дипломатический представитель Германии, уверенный в неизбежной ликвидации бригады, уже вел переговоры с иранским правительством о замене русских инструкторов бригады немецкими. В такой обстановке, когда решалась судьба бригады, полковник Косоговский проявил себя способным и энергичным командиром. В самое короткое время он, можно сказать, «воскресил» бригаду — срочно вызвал находящихся в отпусках казаков и приступил к пополнению состава. После неустанной трехмесячной работы полковник Косоговский поставил бригаду на ноги. 2 сентября 1894 г. проведенный в присутствии шаха смотр бригады превзошел все ожидания — под командой Косоговского находилось 500 экипированных и обученных конных казаков. Следующим мероприятием, с помощью которого командир бригады превратил свое соединение в монолитную и дисциплинированную воинскую часть, явилось решение сложного вопроса о мохаджерах. Он поставил своей целью уравнять права мохаджеров и добровольцев, чтобы таким путем уничтожить всякие привилегии. Для этого предварительно следовало расшатать могущество и взаимную связь мохаджеров. С целью ослабления крепких родовых связей между мохаджерами Косоговский рассеял их по всей бригаде. Кроме того, чтобы окончательно подорвать их влияние в бригаде, он начал ставить добровольцев выше мохаджеров, подчеркивая тем самым свое благорасположение к добровольцам. Внимание Косоговского привлекло также чрезмерное число офицерских чинов в бригаде. Для приостановки, столь свойственного персидскому, обществу ненужного роста офицерского состава, а также для искоренения уже внедрившейся в бригаде вредной практики получения офицерского звания по наследству, по протекции или же с помощью взятки, по приказу командира бригады, сыновья мохаджеров и немохаджеров, желавшие получить офицерское звание, отныне должны были начать военную службу непременно с унтер-офицерского звания. Этим Косоговский, во-первых, противопоставил мохаджерам добровольцев и в лице последних создал себе прочную основу внутри бригады, а, во-вторых, упорядочил дело обучения офицерских кадров. К началу XX века в бригаде насчитывалось 270 офицеров, занимавших унтер-офицерские должности, все фейерверкеры конной артиллерии, все начальники в пехоте, некоторые музыканты в оркестре носили офицерские погоны. Но для бригады требовалось не более 12 офицеров на полк и батальон, 8 в артиллерию и 10 в штаб.

Отмена привилегий настолько затронула интересы мохаджеров и их самолюбие, что они открыто стали выражать свое недовольство. 5 мая 1895 г. мохаджеры покинули бригаду и забрали наследственные пенсии (на сумму 20 тыс. туманов). В результате этого бунта над бригадой нависла серьезная опасность банкротства. Военный министр Ирана, являвшийся «рукой» Англии, воспользовался фактически распадом бригады — 9 мая из дезертировавших солдат бригады он организовал т. н. «Персидскую бригаду» и во главе ее поставил бывшего мирпянджа (генерал-лейтенанта) бригады Али-хана. Вместе с тем военный министр начал переговоры с английским военным агентом по вопросу приглашения в бригаду английских военных инструкторов. Возникла реальная угроза перехода бригады в руки англичан. В истории бригады наступил один из самых критических моментов. Фактически, решался вопрос ее существования. Ситуация осложнялась действиями Наиб-ос-Салтане, который не собирался возобновлять контракта с русским правительством, намереваясь вырвать бригаду из рук русских инструкторов, как только истечет срок службы полковника Косоговского. В этот критический момент, когда англичане прилагали все усилия для захвата бригады, русское посольство обратилось к шаху с настоятельной просьбой покончить с ненормальным положением в бригаде. 24 мая 1895 г. по приказу шаха была упразднена «Персидская бригада».

Кризис убедил Косоговского в шаткости положения бригады. Он понимал, что бригада находится под постоянной угрозой, и ее могут передать английским инструкторам. Дабы предотвратить возможность повторения подобных инцидентов, Косоговский счел необходимым увеличить права командира и вместе с тем установить строгий контроль над бригадой. С этой целью 24 мая 1895 г. полковник Косоговский разработал специальное положение и представил его на рассмотрение шаху. Согласно одной из статей положения, иранское правительство брало на себя обязательство приглашать в бригаду только русских инструкторов, независимо от того, устраивала или нет иранских властей личность командира. Шах без поправок принял все статьи положения. «Положение» от 24 мая сыграло решающую роль в укреплении статуса русских инструкторов в бригаде[344].

Принятие этого «Положения» шахским правительством отняло у англичан, и не только у них, надежду на господство в бригаде. Положение окончательно уравняло права мохаджеров и немохаджеров. Вместе с тем, оно увеличило права командира бригады. Особенно значительной была статья, согласно которой бригада отныне должна была подчиняться только Садр-Азаму, великому визирю (премьер-министру). Утверждение неограниченных прав командира бригады объективно способствовало превращению Персидской казачьей бригады в действенное орудие России, чего так опасались англичане.

Особенно возрос потенциал бригады и авторитет ее командира во время правления Мозаффар-эд-Дин шаха (1896–1907 гг.). Бригада стояла на страже трона Каджаров, 19 апреля 1896 г., когда в мечети Шах Абдоль-Азима панисламист Реза Кермани смертельно ранил Насер-эд-Дин шаха, охрану порядка в Тегеране и трона иранский премьер-министр Амин-ос-Салтане Ачи Аскер-хан возложил на двух иранских вельмож и полковника Косоговского[345]. До приезда в Тегеран наследника престола Мозаффар-эд-Дина полновластным хозяином столицы был полковник Косоговский. Он со своей бригадой обеспечил новому шаху Ирана мирный и безынцедентный въезд в Тегеран, за что 26 мая 1896 г. у тегеранских ворот Мозаффар-эд-Дин выразил ему благодарность. Казачий конвой сопровождал шаха до самого дворца[346]. Новый шах не забыл услугу командира бригады — в своем дастихате (собственноручном письме) от 18 июня 1896 г. он призвал премьер-министра проявлять большее внимание к делам бригады. Шах оставил в силе «Положение» от 24 мая 1895 г. и признал подчиненность бригады премьер-министру. Но такое подчинение, но мнению русского посланника в Тегеране Гартвига, было чисто формальным, облегчавшее лишь устройство хозяйственных и иных вопросов. В действительности же главой бригады являлся сам шах, предоставлявший командиру бригады полную свободу действий в обучении, внутренних распорядках, увольнении, поощрении офицеров и т. д.[347] Учитывая, что никто не имел права вмешиваться в дела бригады, это, как нам представляется, еще более усиливало ее значение как политического орудия России. Позже, в сентябре 1896 г. следующим дастихатом шах еще больше укрепил власть русского полковника в бригаде[348]. Под командованием В. А. Косоговского Персидская казачья бригада превратилась в самую организованную военную силу в Иране за всю историю существования регулярной армии, в силу, которая верно служила интересам монархии Каджаров.

Необычайно возросшее влияние Косоговского при шахском дворе позволяло ему участвовать во внутриполитической жизни страны. Известно, например, какую позицию занял Косоговский в отношении премьер-министра Али Аскер-хана, которого Мозаффар-эд-Дин шах сразу же после своего восшествия на престол отстранил от должности и сослал в Кум. Бывшего великого визиря командир бригады взял под свое покровительство, назначив ему переодетую в гражданскую одежду охрану из 20 казаков, поклявшихся на Коране, во что бы то ни стало до конца охранять Али Аскер-хана[349]. Почти на протяжении двух лет казачий отряд ограждал Али Аскер-хана от посягательств, враждебных ему дворцовых группировок, пока 30 июля 1898 г. бывшему премьер-министру вновь была пожалована должность первого чиновника государства[350]. Симпатии страны, духовенства и шахской власти были на стороне казаков, твердо поддерживавших порядок, и 1 марта 1899 г. шах отдал распоряжение Косоговскому увеличить численность бригады на тысячу человек, что было исполнено в кратчайший срок. 31 августа 1899 г. командир бригады представил на смотр шаху 1500 строевых казаков.

При В. А. Косоговском стала обычной практика командирования отдельных частей бригады в различные провинции Ирана, в том числе и в пограничные с Россией Турцию и Афганистан. Следует заметить, что в командировках не только русские инструкторы и урядники, но и персидские офицеры собирали материал военного характера для своего командира. Например, в 1901 г. командир третьего полка бригады сартип Нур Ати-Ага, находясь в командировке в Хорасане, на ирано-афганской границе, собрал для В. А. Косоговского сведения о контингенте феодального ополчения (чярик) с указанием потенциальной военной силы отдельных племен и областей[351].

Огромную роль в укреплении позиции бригады сыграл русский заем 1900 г. Так как по мере ухудшения финансового положения Ирана, возрастали долговые обязательства шахского правительства, которое постепенно начало прекращать выплаты пенсий, жалования чиновникам и армии. Несмотря на это, войсковая часть, вверенная русским инструкторам, получала причитающееся ей жалование[352]. Как известно, шахское правительство в качестве гарантии передало России весь доход с таможен северного Ирана. Значительная часть таможенных поступлений стала гарантированным источником содержания казачьей бригады. Поскольку этот доход перечислялся непосредственно в «Русский учетно-ссудный банк», то состав бригады получал жалование из этого банка, то есть из русского финансового учреждения. В этот же период был разработан и бюджет бригады, а также ее устав. Согласно этому уставу, отныне командир бригады непосредственно подчинялся шаху. Таким образом, Персидская казачья бригада постепенно превратилась в шахскую гвардию, чем еще теснее связала свою судьбу с монархией Каджаров.

Как нам представляется, укрепляя свою военную опору, правящие круги Ирана упустили из виду, с одной стороны, финансовые тяготы по содержанию вновь созданных частей, а с другой — неизбежность дальнейшего усиления давления на Иран со стороны России и ее противников. Поэтому на положении создавшихся регулярных казачьих частей сказывалась обстановка, складывавшаяся на международной арене, в Иране и России. Архивные документы убедительно показывают, что иранская верхушка пыталась использовать «проблему казаков» для нажима на Россию в целях получения у нее тех или иных уступок. Россия же, увеличивавшая их боеспособность, намерена была использовать их в качестве орудия в борьбе как против иностранного влияния в Иране, так и против несговорчивости иранских правителей.

Со строевой и дисциплинарной точки зрения, бригада представлялась вполне европейской частью. К занятиям, как офицеры, так и нижние чины относились очень добросовестно. Показателен пример, когда менее, чем за 2 недели, т. е. за 10 дней (так как по пятницам и воскресеньям занятий не проводилось), назначенные из пластунского батальона в пулеметную команду казаки успели настолько изучить совершенно новое для них дело, что на 11-й день команда в полном составе вышла в походном порядке и боевая стрельба дата отличные показатели[353]. Интерес казаков к новым образцам, поступавшим на вооружение бригады, был настолько велик, что те, кому не нужно было являться на определенные виды учений, например коноводам на наводку, являлись добровольно, сменяясь для этого с постов в караулах при банках и иностранных миссиях, и после занятий отстаивали пропущенную очередь.

Организация, деятельность и налаженная инфраструктура бригады также были поставлены на качественно высокий европейский уровень, затрагивавший все сферы жизни казаков, как рядовых чинов, так и офицеров.

Восхождение бригады было остановлено при преемнике В. А. Косоговского — новом командире бригады полковнике Чернозубове, который возглавил бригаду в 1903 г. На основании докладной записки полковника Ляхова, Чернозубов не мог долго разобраться ни в наличном составе бригады, ни в особенности способах ведения хозяйства, не говоря уже о том, что артиллерийские орудия, оружие и амуниция, содержавшиеся небрежно, пришли в состояние почти полной негодности[354]. Поэтому четырехлетнее пребывание Чернозубова во главе бригады имело результатом лишь падение его собственного авторитета и дальнейшее расстройство хозяйственных дел, вверенной ему части, которая предназначалась служить образцом для всей персидской армии.

Такое положение дел поставило перед необходимостью Военное ведомство отозвать полковника Чернозубова и командировать на его место полковника Ляхова, который прибыл в Тегеран в конце августа 1906 г.[355] Ляхов имел предписание обратить самое серьезное внимание на необходимость скорейшего улучшения неудовлетворительного состояния бригады.

Начало революционного движения 1905–1911 гг. в Иране вынудило руководящие круги России искать средства его подавления. В такой обстановке усиление Персидской казачьей бригады прямо отвечало и интересам династии Каджаров. На состоявшемся 12 августа 1905 г. очередном совещании, которое главное внимание уделило аспектам будущих русско- иранских отношений, было заявлено: «…нам желательно усилить несколько персидские войска русскими кадрами, т. е. расширить казачью бригаду, и дать совет Персии усилиться этим путем на северо-восточном фронте».

Сохранение при опоре на русские войска и казачью бригаду под командованием полковника Ляхова у власти каджарских шахов и правительств, обязанных своим существованием русскому царю, а также подавление конституционного и демократического движения в Иране, было одной из важнейших задач внешней политики российского самодержавия. Казачья бригада шаха по своему происхождению, финансовой, политической и военной организации и привилегированному положению являлась в Тегеране авангардом русского проникновения в Иран, прекрасным орудием в руках петербургского кабинета. В то же время она являлась единственной надежной опорой власти шаха. После государственного переворота 23 июня 1908 года бригада была пополнена 250 волонтерами, артиллерия снабжена скорострельными пушками французского образца и 4-я пулеметами[356].

Во время революционных событий летом 1908 г. Тегеран был объявлен на военном положении, и генерал-губернатором столицы был назначен Ляхов. По замечанию Н. П. Мамонтова «при шахе остались только два верных ему человека — оба русские подданные, Сергей Маркович Шапшал (воспитатель валиагда — наследника шахского престола) и командир казачьей его величества шаха бригады — полковник Ляхов»[357]. 23 июня 1908 г. казачья бригада атаковала меджлис и мечеть Сипах-Лазар. Победа казачьими войсками была одержана благодаря действию артиллерии, которая непрерывно обстреливала гранатами и шрапнелью здание меджлиса.

В 1909 г. произошла смена заведующего обучением казаков. Командиром бригады стал полковник Генерального штаба князь Н. П. Вадбольский[358], который продолжил дело казачьей бригады в русле своего предшественника. Показателен случай, опубликованный в персидской печати, когда 22 персидских офицера казачьей бригады подали в меджлис петицию, в которой говорили об огромных полномочиях и власти русских офицеров и выражали этим свое недовольство. На что незамедлительно последовала реакция командира бригады князя Вадбольского. Он издал приказ по бригаде в отношении данных офицеров. Интересна выдержка из приказа, которая характеризует ту важную роль, которую играла казачья бригада и непосредственно командир бригады во внутренней жизни страны: «…несмотря на продолжительную службу в бригаде, эти офицеры не усвоили правил дисциплины. С необыкновенной легкостью большая часть этих офицеров пыталась вступить на опасный для честного офицера путь. Но, принимая во внимание просьбу военного министра и ходатайство уважаемого председателя меджлиса, я на этот раз ограничиваюсь минимальным наказанием — строгим выговором и предупреждаю, что впредь всякое нарушение правил дисциплины и всякая попытка вмешательства в политику будет караться исключением виновных из рядов бригады»[359].

В 1910 г. на «Особом совещании по персидским делам» рассматривался вопрос о выводе русских войск из Казвина и Решта. Одно из условий, выставляемых Россией в связи с этим иранской стороне, было признание прав русских инструкторов и увеличении численности бригады до 2 тыс. человек[360]. Посланнику предписывалось: «…сделать заявление о незыблемости существования ее на прежних основаниях, указав на то, что мы считаем эту часть единственно надежной опорой порядка и безопасности европейцев в Тегеране. При малейшей попытке изменить ее, основанный на особом соглашении с нами строй, мы вынуждены будем принять самые решительные меры для обеспечения сказанной безопасности»[361]. Затем последовала очередная нота иранского кабинета министров об увеличении численности бригады и о создании новых отрядов в Тебризе под руководством русских офицеров[362].

Итак, мы можем сделать вывод о том, что казачья бригада являлась эффективным средством достижения двух четко определенных целей России в отношении Ирана, а именно экономической и военно-стратегической. С экономической точки зрения, Россия преследовала цель военным путем при опоре на казачью бригаду и русские регулярные Войска и Иране сохранить контроль над северными территориями страны, обеспечить незыблемость выгодных для нее экономических и торговых концессий, полученных от шахского правительства (а также возможности получения новых концессий). Не допустить посягательств на российские торгово-экономические интересы в Иране со стороны Англии или какой- либо другой державы[363].

Важной военно-стратегической задачей русской внешней политики в Персии, которая хотя никогда не афишировалась, но, тем не менее, хорошо понималась европейскими державами, и в первую очередь Англией, поскольку она затрагивала британские интересы, было обеспечение выхода России к Персидскому заливу и Индийскому океану[364]. Эта задача предполагала максимальное ослабление позиций Англии в Иране с перспективой полного ее вытеснения[365].

Пришедшее к власти в России Временное правительство во многих вопросах внешней и внутренней политики продолжало линию своего предшественника. На тех же позициях оно стояло и в связи с казачьей бригадой. Временное правительство не было намерено ограничивать права этой бригады. Оно оставило русскую военную миссию в том же составе, функции Персидской бригады как проводника политики России сохранялись.

После Октябрьской революции 1917 г. русская военная миссия уже не могла оставаться в Иране. Миссия была отозвана, а бригада расформирована. В 1918 г., по соглашению командующего в то время бригадой полковника Старосельского с персидским правительством и английским посланником Марлингом, британское правительство брало на себя все расходы на содержание бригады. Состав бригады в 1920 г. составлял примерно 9 тыс. казаков, включая 50 русских офицеров и 20 урядников[366]. Одновременно англичане настояли на удалении русского инструкторского состава, на место которого были назначены английские офицеры. Так, детище России, на которое были потрачены огромные усилия и средства, бесславно закончило свое существование. Но недооценивать ее значение, как д ля России, так и для Ирана нельзя. Бригада за время своего существования под руководством русских инструкторов, из обыкновенной и лишь лучше обученной части персидской армии, постепенно, силой событий и преднамеренными стараниями некоторых из заведующих ее обучением русских полковников, превратилась в личное войско шаха. Заведующий обучением бригады русский полковник из обыкновенного, в сущности, офицера-инструктора превратился в полновластного начальника и командира этого войска.

Таким образом, благодаря своей дисциплине и военной подготовке, казачья бригада за время своего существования являлась инструментом влияния России и единственной опорой шахской власти. Впоследствии небольшие отряды ее были разбросаны по всем центрам провинций, поддерживая порядок в городах. Бригада пользовалась особыми привилегиями шаха и занимала выдающееся положение во внутренней жизни Ирана.

2.4. Деятельность иностранных военных миссий в процессе становления иранской регулярной армии (1879–1921)

С начала XIX в. правители Ирана, тесно соприкасаясь с европейскими государствами, желали поднять свою армию на должный уровень, приглашали инструкторов из разных государств Европы за довольно хорошее вознаграждение. Таким образом, в Иране в разное время, а иногда одновременно, находились инструкторы французские, английские, австрийские, итальянские и венгерские и др.[367] Инструкторы занимались обучением и воспитанием войск, формированием новых частей, выработкой формы обмундирования, вооружения и снаряжения. Командированные офицеры, конечно, старались провести в персидской армии собственную национальную систему и потому, часто случалось, что с увольнением офицеров одного государства, вновь прибывшие из другого государства, в корне изменяли то, что было сделано до них. Как отмечал лорд Керзон, если же в Иране одновременно пребывали представители разных европейских военных школ, то каждый делал по-своему[368]. Например, обучением армейских частей, расположенных в Тегеране, одно время руководили итальянские офицеры. Итальянцы довольно долго оставались в Иране (1850-60-е гг.), однако не принесли армии ни малейшей пользы. По оценке генерала Франкини, для них, впрочем, как и для любителя военных эффектов Наср-эд-Дина, было главным, чтобы солдаты умели проходить по плацу строевым шагом. Его не беспокоило, что обучение велось в корне неправильно. Генерал Франкини, оценивая сложившуюся ситуацию к 1877 г., писал: «Обучение солдата без всякой систематической последовательности; служащие в Персии иностранные инструкторы принадлежат к разным национальностям и школам, и так как нет письменных уставов, которыми они должны руководствоваться, войска тегеранского лагеря обучаются по французскому, итальянскому, русскому и турецкому уставам, смотря по тому, какому они предоставлены инструктору, а это значительно затрудняет обучение, лишая его всякого единообразия»[369]. Сомнительные недобросовестные услуги большинства иностранцев, находившихся на службе, породили большую степень недоверия и подозрительности не только шахского правительства, но практически всего населения. Однако среди иностранных инструкторов попадались люди серьезные и образованные, внесшие немалый вклад в дело изучения географии, этнографии и истории страны.

Во время второго путешествия в Европу (1878 г.) шах заключил с австрийским правительством соглашение о найме австрийских военных инструкторов сроком на три года, вместе с тем Иран брал на себя обязательство закупить вооружение и снаряжение австрийского производства[370]. Уже в январе 1879 г. в Тегеран прибыла высокопоставленная австрийская военная миссия во главе с полковником А. Шоновски-Дешонваисом. В состав миссии входили: майор Ф. Стодак, капитаны инфантерии А. Стандейски и И. Краус, капитаны артиллерии Ж. Холл и Э. Вагнер де Ветерсдохт, старший лейтенант инженерных войск Б. Лейтнер, старшие лейтенанты инфантерии В. Биковски и К. Сиилинг, старший лейтенант связи В. Кзак, старший лейтенант инфантерии и адъютант полковника Б. Шема, военный техник А. Ваха и руководитель музыкальной команды Жебуа[371].

Австрийские инструкторы намеревались на первом этапе сформировать по австрийскому образцу семь фоуджей пехоты (в составе восьмисот человек каждый), а в случае успеха эксперимента распространить его на регулярную пехоту. Было решено также реорганизовать артиллерию[372]. Иранское правительство передало инструкторам на обучение 2 фоуджа, комплектуемых в Персидском Ираке. Администрация и губернатор провинции должны были беспрекословно выполнять все требования полковника Шоновски, касавшиеся военного дела. Штаб-квартирой австрийских военных специалистов стал Султанабад, где находился один из военных лагерей иранской армии. Иранское правительство установило срок обучения в один год, по истечении которого австрийские инструкторы должны были представить шаху обученные фоуджи[373]. Австрийские специалисты остались недовольными общим состоянием выделенных в их распоряжение фоуджей, по причине массовых побегов солдат и их большой болезненности. Полковник Шоновски категорически потребовал у военного министра Ирана обеспечить батальоны оружием и снаряжением, обуть и одеть солдат, построить казармы и т. д. Требования полковника Шоновски показались военному министру настолько чрезмерными, что он даже выразил сожаление по поводу приглашения миссии[374]. Иранская сторона не могла удовлетворить требования австрийцев. Вполне можно утверждать, что деятельность этой миссии принесла скромные плоды. Австрийская миссия занялась приведением в порядок сарбазских частей, численность которых составляла 1800 человек[375]. Домантович, современник описываемых событий, сообщает о местопребывании подопечных австрийской миссии: «Сарбазы были расположены в зданиях бывших караван-сараев, не приспособленных для стоянки войск, так как они состояли из множества малых, не имеющих сообщений одна с другой, комнат, в которых помещались на полу по 10–12 солдат. Никаких приспособлений к помещению воинской части, никаких необходимых принадлежностей вроде кроватей не было»[376]. В этих условиях пятая часть всего состава была больна. Сарбазам была дана однообразная форма австрийского покроя, но всего лишь по одной паре, которая надевалась лишь на время смотров и через семь месяцев пришла в полную негодность. При этом скандальный процесс поставки сукна по непомерно высоким ценам вызвал негодование у персидского правительства. Вне смотров солдаты представляли собой весьма печальный вид «оборванцев, не могущих сравниться даже с солдатами старых полков»[377]. Обучение производилось по австрийским уставам, но в то же время австрийцами была допущена ошибка в оставлении в руках персидских офицеров права награждения, производства в чины и вся хозяйственная часть[378]. Австрийцы в вопросе денежного довольствия выдавали только одно жалование, исключая продовольствие, что для местных условий было просчетом. Этим австрийцы полностью дискредитировали себя перед шахом и персидским правительством, показав свою неспособность в реорганизации части персидского войска. В итоге австрийские инструкторы после трех лет работы были вынуждены вернуться на родину. В Иране остались лишь майор Стодак и капитан Вагнер. В том же году в Иран прибыла новая австрийская военная миссия, укомплектованная в основном сержантским составом. Австрийские инструкторы на основе одного артиллерийского и семи пехотных батальонов сформировали по австрийскому образцу два пехотных батальона, батальон связи, инженерный батальон, артиллерийский батальон и музыкальную команду. Сделать больше австрийской миссии не удалось. Здесь же заметим, что организованный австрийцами т. н. «австрийский корпус» распался уже к 1892 г., что Дж. Керзон объясняет незнанием австрийцами национальных традиций и персидского языка[379]. Домантович, профессиональный русский офицер называет иные причины. Начать необходимо со строевого образования, которое затрагивало всю военную систему Персии. Строевое обучение пехоты за все время пребывания австрийской миссии, выразилось только в усвоении самых простых уставных построений колонн и развертывание их. Очень редко проводились рассыпные учения, которые замещались церемониальным маршем. Не проводилось прицельной стрельбы для пехоты, однако артиллерия, довольно хорошо подготовленная к стрельбе, была абсолютно неприспособленна к маневрированию. Дело строилось на одиночном обучении, в особенности, гимнастике, которое велось довольно неплохо[380]. Представитель русского посольства в Тегеране В. Жуковский давал этому положению вполне логичное объяснение. Например, инструкторам необходимо было обучить 300 человек, для чего производился учет солдат вместе с их начальствовавшим составом. На следующий день являлось только 150 человек. Инструкторы жаловались военному министру. Если военный министр обращал внимание на жалобу, то приказывал вывести снова 300 человек на учебный плац, однако это уже были совершенно новые лица, которых собирали на время учения с базара за 5-10 шай в день (10–20 копеек). При этом командиры тоже были другие, и австрийским инструкторам приходилось все обучение начинать сначала. Данная ситуация неоднократно повторялась, ввиду такого положения, инструкторы прекращали обращать внимание на обучение как таковое. Когда же шах требовал назначить смотр, и приходили изначально учтенные 300 солдат, то инструкторы были поставлены в смешное положение. Никакие оправдания австрийских офицеров на шаха не действовали, впечатление от смотра, как правило, было дурное, а в глазах шаха инструкторы выглядели «лгунами и неспособными»[381]. Таким образом, дисциплины почти не существовало, в этом отношении эти солдаты были гораздо ниже старых солдат, имевших оправдание в несвоевременной выдаче содержания, подвергавшей их большим лишениям, а, следовательно, и затруднениям при отбывании службы. Следует добавить, что инструкторы австрийской миссии не пользовались уважением и доверием не только населения, но и шаха. По мнению Домантовича, «нелюбовь основана на полнейшей неспособности вести дела»[382]. Австрийские офицеры, хотя были отличными исполнителями, но бедные и большей частью не имели возможности на продвижение по службе и удачную карьеру у себя в Австрии. По этой причине единственная удачная возможность для них — остаться в Персии, не заботясь о том, какую роль им придется играть. Таким образом, положение австрийской миссии далеко не оправдывало своего назначения, и вскоре дела миссии были преданы забвению.

Для сравнения результатов деятельности австрийской военной миссии с успешно функционировавшей казачьей бригадой под началом русских офицеров на начальном этапе, можно привести следующие данные. К исходу 1879 г. у австрийцев в наличии было 1800 человек войск, у русских — 600 казаков и столько же лошадей, причем содержание лошади обходилось вдвое дороже содержания каждого казака. Следовательно, расходы должны были быть равными. Полковник Шоновски израсходовал в 5 раз больше средств, несмотря на это, казаки были отлично вооружены и обмундированы, австрийские же сарбазы, по сообщению А. Домантовича, ходили оборванные[383]. При этом австрийцами было истрачено более 300 тыс. туманов, расход же казачьего отряда составил 110 тыс. туманов[384]. Следы былого величия австрийской военной миссии сохранились лишь на стенах казарм и воротах казенных зданий, где яркими красками разноцветных изразцов были изображены формы австрийской армии. Но кроме полустертых изображений и остатков изношенной формы, в Тегеране ничто не напоминало о деятельности австрийских офицеров[385].

К середине 80-х гг., разочаровавшись в австрийских военных инструкторах, Наср-эд-Дин шах решил пригласить в иранскую армию представителей прусской военной школы. Как известно, дипломатические отношения с Пруссией были установлены Ираном еще в 1857 г., хотя постоянные контакты с Пруссией и не поддерживались. В 1873 г. Во время первой поездки шаха в Европу, его эмиссар вел переговоры в Петербурге с германским послом о разработке проекта нового договора, в 1885 г. В Тегеран прибыла германская дипломатическая миссия во главе с фон Брауншваигом с целью основать посольство[386]. Сразу же по заключению договора специальный посланник шаха в Европе Мухсин-хан вел переговоры с канцлером Бисмарком о командировании в Иран германских военных инструкторов и одного советника. В результате в Иран были посланы два отставных генерала — Фельнер и Ветт, без соответствующего штата инструкторов. Согласно Брадфорду, Фельмер прослужил в Иране до 1890 г., а Ветт остался в стране до 1911 г.[387] Таким образом, план Наср-эд-Дин шаха о военном сотрудничестве с Германией остался неосуществленным. Кроме того, при шахском дворе оставалось еще несколько французов и итальянцев, не имевших никакого отношения к военной службе, но в то же время занимавших ответственные военные должности[388].

К началу 1900 г., благодаря постоянным сменам, приглашаемых европейских военных миссий, действовавших каждая самостоятельно, не считаясь с предыдущими, отсутствием в стране средств, протекционизму, взяточничеству, как бы санкционированном самим шахом, бравшим взятки с начальников и продававшим высшие должности, колоссальное расхищение казенного имущества и денег, отпускаемых на содержание частей, в очередной раз привели к полному развалу армии, которая в дальнейшем продолжала существовать исключительно на бумаге.

По авторитетному мнению генерала Косоговского, введение европейской дисциплины в персидскую армию, по меньшей мере, было невозможно, по причине децентрализации власти и всех правительственных ведомств[389]. Везде недоставало системы, как в отношении платы, одежды, пищи, обоза, снаряжения, интендантства, так и в отношении командования. Персидские войска, насильственно подогнанные под европейское лекало, утрачивали присущие ей характерные особенности, делавшие их вообще неспособными к ведению войн. Очевидно, что, если персидская армия и воспринимала что-либо европейское, то только внешне[390]. Учитывая силу патриархальных родовых начал, в европейских офицерах персидский солдат видел лишь временщиков, и только служебных начальников, с которыми, за пределами служебных рамок, ничего более не имел. Персы, любители витиеватых выражений, давали такую характеристику европейским инструкторам: «Иностранцы в персидских войсках — это поток во время весеннего половодья: схлынут воды — и нет их, персидские же командиры — это камни, остающиеся на дне потока»[391]. В сущности, несмотря на внешние перемены, персидские войска ничего не забыли старого и ничему не научились новому.

Иранская революция 1905–1911 гг. и новое конституционное правительство, в силу политической конъюнктуры и финансового кризиса не имело возможности реорганизовать армию, но в о же время постоянные волнения в провинциях и грабежи на дорогах, принявшие громадные размеры, вынудили персидское правительство принять энергичные меры к созданию действительной силы, которая смогла бы бороться со все более разрастающейся анархией и произволом внутри страны. Существовавшая к тому времени единственная организованная часть — казачья бригада, была не в силах одна справиться с возложенной на нее задачей. Главной своей задачей персидское правительство видело установление порядка в стране. Армию было решено организовать по образцу одной из европейских, на основах всеобщей воинской повинности, что предлагал Домантович еще в 1879 г Состав армии предполагалось довести до 24 тыс. человек в мирное время, которые должны были составить прочное основание для увеличения в военное время. Вооружение персидской армии при данных обстоятельствах представлялось необходимым, так как Тегеранский арсенал был пуст. Был сделан большой заказ оружия за границей, преимущественно в России и Франции[392]. Например, в России, под предоставленный очередной заем, персидское правительство заказало следующие виды вооружения: 5 тыс. трехлинейных пехотных винтовок; 6 тыс. трехлинейных казачьих винтовок; 8 пулеметов Максима Тульского оружейного завода; 2,5 млн патронов; 200 револьверов системы Наган с 10 тыс. патронов, всего на сумму в 477,5 тыс. рублей. Одновременно персидский посланник в Париже вел переговоры о покупке орудий и снарядов с заводами Шнейдера и Крезо, крупнейшими в Европе производителями оружия, на сумму в 5 млн франков. Помимо этого, Франция продала Персии около миллиона, снятых с вооружения во французской армии, винтовок Гра[393]. Франция была заинтересована в установлении тесных торговых отношений с Персией, пыталась сыграть на соперничестве России и Великобритании, которые были с ней союзниками. Франция стремилась стать не столько посредником между Россией и Англией в Персии, сколько буфером между ними и использовать открывающиеся возможности для завоевания персидского рынка. Заметим, что Персия при закупке оружия выбирала то, которое было дешевле, то есть уже снятое с вооружения, в других государствах. Например, карабины Арисака образца 1895 г., использовавшиеся во время русско-японской войны 1905 г., забракованные японским военным министерством, после войны были проданы Персии.

По Конституции от 5 августа 1906 г. верховным главнокомандующим армии являлся шах[394]. Ответственным лицом за состояние всех вооруженных сил страны был военный министр, в руках которого сосредотачивалась вся военная власть. Право назначения военного министра принадлежало шаху. Военное министерство в Иране было центральным органом военного управления страны, которое разрабатывало все вопросы, связанные с комплектованием, организацией, обучением, прохождением службы, снабжением и подготовкой армии, проведением боевых операций, при этом министерство несло полную ответственность за свою деятельность в этой области. Генерального штаба в современном смысле слова в Иране не существовало. Его аналогом был военный совет, состоявший из опытных и способных офицеров персидской армии для решения и разработки важных вопросов, связанных с организацией армии и обороной государства. Военный совет, обладая лишь совещательными функциями и обсуждая вопросы, исходившие непосредственно от военного министра, входил как один из отделов в военное министерство и насчитывал в своем штатном составе десять человек.

Некоторые изменения коснулись и системы набора в армию. Теперь деление персидской армии на две категории — действующую и находившуюся в отпусках, было официально оформлено. Первая категория предназначалась для поддержания порядка внутри страны, охраны своих границ и обороны государства. Вторая категория служила исключительно источником для пополнения убыли в действующих войсках, и, в крайнем случае, могла быть призвана для защиты государства от внешних врагов. Однако данную категорию едва ли можно было назвать боеспособным резервом, так как недостаточное общее развитие, слабая подготовка, высокий уровень заболеваний, не могли дать более-менее удовлетворительного рекрута.

Комплектование армии рядовым составом основывалось на системе «бониче». Суть системы основывалась на величине собираемого государственного налога с определенной территории. «Бониче», базировавшийся на налоговой системе, давал возможность правительству более точно учитывать количество призываемых рекрутов в армию. Основанием данного закона служило то, что каждая группа поселений, уплачивавшая в год 112 кранов малиата (сумма налога), обязана была выставлять одного рекрута[395]. Но, в связи с тем, что в Иране, в большинстве случаев, все было основано на незаконных поборах администрации, на практике это выразилось в том, что рекрутский набор, который должен был равномерно распределяться на все группы населения, фактически ложился на беднейшую часть населения, поскольку была широко распространена система откупа от военной службы. На практике крупные деревни либо освобождались от поставки рекрутов, либо выставляли незначительное число, несоразмерное с платимыми налогами. Кроме того, разверстка государственного налога была проведена еще при Наср-эд-Дин шахе, а потому, естественно, не соответствовала действительному положению вещей, так как многие ранее богатые селения, совершенно обеднели. Другие же, незначительные, по ряду причин разрослись и разбогатели, при этом, продолжали поставлять то же количество рекрутов, не принимая в расчет увеличение, либо уменьшение общего числа населения. По закону «бониче» для приема на службу, рекрут должен был отвечать следующим требованиям: быть персидско-подданным, исповедовать ислам, в возрасте 18–25 лет, быть ростом не ниже 160 см с объемом груди не менее половины роста, быть здоровым, не курить опиума (заметим, что распространение опиума среди призывников составляло 75 %) и иметь, по возможности, незапятнанное прошлое. Действительная служба продолжалась до 45-летнего возраста, после чего следовало увольнение.

Депутаты меджлиса в 1907 г. сделали попытку, опираясь на национальный элемент, сформировать армию фидаев, представлявшую собой род революционной милиции. Эта мысль зародилась у представителей либерального движения, выражавших готовность пожертвовать собой ради блага народа, его свободы и Конституции. Инициаторами оказались представители Иранского Азербайджана, Тавриз был первым городом, в котором отряды таких добровольцев, в том числе преимущественно состоявших из представителей «кавказских анархистов»[396], занимались военными упражнениями. Их примеру последовали фидаи Гиляна, Тегерана и Исфагана, но вскоре интерес к этому делу пропал[397]. Данное поведение можно объяснить особенностью персидского менталитета, которую подметил в свое время полковник Косоговский. Неровность, подвижность, непостоянство персидских воинов сказывалась во всем: кратковременность их напряжения, личных симпатиях и антипатиях. Персы во всем брались за дело горячо, то так же быстро и охладевали к нему[398]. По мнению русского министра иностранных дел, «о вреде, приносимом стране этим сбродом (фидаев), руководимым демократами и им всецело преданным, распространяться нет надобности, и нет сомнения, что одним из главных средств к водворению прочного порядка является немедленное повсеместное искоренение этого войска, с одновременной высылкой за пределы Персии всего входящего в него пришлого элемента. Последнее может, однако, быть достигнуто лишь после того, как персидское правительство будет обладать достаточной регулярной армией»[399]. Таким образом, надежда на создание национальной армии в очередной раз претерпела неудачу.

Заметим, что на заседании меджлиса 10 марта 1907 г. был обнародован фирман Мухаммед-Али шаха, определявший сферу компетенции образованных, согласно Конституции, министерств. В частности, было определено, что относится к компетенции военного министерства, а что к ведению министерства внутренних дел. Диапазон военного министерства охватывал арсенал, интендантство, артиллерия, арсенал артиллерии, оружейные фабрики, военно-счетная часть, конница, пехота, морская часть, военно-судебная часть, Генеральный Штаб. Область распространения деятельности МВД была следующей: внутреннее управление (губернаторства), жандармерия, конная милиция, городское управление, телеграф, почта, тюремная система[400]. Заметим, что Тегеранский арсенал не имел возможности производить достаточное количество снарядов за неимением необходимых производственных мощностей и оружейных специалистов. Выработанные же арсеналом снаряды были очень плохого качества и в большинстве случаев не годились для стрельбы.

В 1909 г. националистические круги персидского правительства выразили желание сформировать жандармерию, при этом пригласить иностранных инструкторов из второстепенного государства, не прибегая к содействию России и Великобритании[401]. Показателен случай, когда итальянский посланник обратился к русскому посланнику в Тегеране Поклевскому-Козеллу с просьбой по следующему поводу. На службе шахского правительства состоял отставной капитан итальянских войск Малета. Ввиду того, что персидское правительство не располагало деньгами для уплаты жалования, Малета находился в затруднительном положении. Итальянский посланник имел намерение уговорить персидское правительство поручить Малете формирование жандармерии и дать ему средства для приглашения других отставных чинов итальянской жандармерии. Сам Малета до поступления на персидскую службу служил в египетской жандармерии с момента ее организации[402]. Но проект формирования персидской жандармерии итальянцами представлялся нежелательным для русских интересов и был отклонен. Так как это могло послужить прецедентом для других держав и повлечь за собой вмешательство иных правительств, кроме русского и британского. Заметим, что такие предложения исходили и от Германии, но, под нажимом России, также были отклонены[403]. Интересно, что Персия, пользуясь противоречиями между государствами, в собственных интересах брала крупные займы на достаточно выгодных условиях. Например, пятимиллионный заем в России был получен с условием, что для организации вооруженных сил Персии представители других государств могут быть приглашены только с предварительного согласия русского правительства[404].

В итоге, в 1911 г., по предложению персидского кабинета министров, была приглашена шведская военная миссия, во главе с генералом Яльмарсоном, приступившая к организации корпуса жандармерии по шведским уставам[405]. Российское правительство не имело возражений против приглашения шведских офицеров, но предпочло, чтобы район деятельности жандармерии был ограничен югом Персии, тогда как деятельность казачьей бригады сосредоточивалась на севере. Заметим, что на момент приглашения отряда инструкторов, русско-английское соглашение уже существовало, и намерение персидского правительства, твердо решившего создать жандармерию для всей империи, без различия юга и севера, тогда не возбудило никаких сомнений. Равным образом соседние державы, озабоченные интересами своей торговли восстановлением порядка и общественного спокойствия, отнеслись благосклонно к приглашению шведских офицеров для указанной цели. К Швеции обратились потому, что персидское правительство, не желало задевать интересы противоборствующих держав. Приглашение шведских офицеров, вероятно, последовало не без внушения Германии, стремившейся вовлечь Швецию в сферу своего политического влияния. Персия воспользовалась положением, согласно одной из статей соглашения 1907 г., основанием которой являлось сохранение независимости и неприкосновенности Персии[406].

Формирование жандармерии началось удачно и в 1914 г. она насчитывала около 6 тыс. человек. Комплектование производилось за счет добровольцев, которые при поступлении подписывали контракт на три года, с возможностью продления. Но увольнение со службы всецело находилось в зависимости и на усмотрении начальствовавших лиц. Таким образом, военная служба добровольцев принимала пожизненный характер. Ввиду успешности функционирования жандармерии, персидским правительством было решено увеличить ее состав до 15 тыс. человек[407]. Однако под нажимом России дальнейшее формирование жандармерии прекратилось, так как это повлекло бы за собой вмешательство Швеции во внешнюю и внутреннюю политику Ирана. Отношения между казачьей бригадой и шведской жандармерией, как двух реальных военных сил, оставались довольно сложными[408]. По предложению русского посланника в Тегеране И. Я. Коростовца, урегулирование споров путем территориального размежевания, предоставив казачьей бригаде северную часть Персии и уступив нейтральную и южную зоны шведской жандармерии, не находило поддержки ни со стороны командира бригады князя Вадбольского, ни со стороны полковника Яльмарсона[409]. Однако доводы обеих сторон были надуманными. Вот как их сформулировал русский посол в Тегеране И. Я. Коростовец: «Шведы и русские не могут ужиться и не чувствуют товарищеской симпатии благодаря историческому прошлому. Шведы будто бы до сих пор не примирились с фактом отторжения Ингерманландии и затем Финляндии, и не забыли войн императора Петра I с королем Швеции Карлом XII»[410]. Истинная же причина нежелания сотрудничать заключалась в стремлении каждого военного подразделения быть фактически единоличным хозяином в подконтрольной им военной силе, как гаранту в какой-то степени стабильного функционирования политической власти. Руководствуясь этим основанием, ожидать единодушия и согласованности не приходилось. Причина разногласий заключалась в различии изначально возложенных задач и обязанностей казачьей бригады и жандармерии. С начала своего основания казачья бригада предназначалась для формирования лейб-гвардии шаха, тогда как обязанностью жандармерии было поддержание порядка и общественной безопасности во всех частях страны. Это обстоятельство обусловило тот факт, что военная сила жандармерии являлась противовесом казачьей бригаде и могла подорвать ее значение.

С началом Первой мировой войны, после отъезда командира казачьей бригады князя Вадбольского на фронт, шведские офицеры решили, что это приведет к роспуску казачьей бригады, ибо русские офицеры понадобились бы на немецко-австрийском или турецком фронтах, и что жандармерия станет хозяином положения. Такое настроение шведов усилилось по причине финансовых затруднений. Задолженность шведам составила несколько месяцев, но бригаде платили довольно исправно. К тому же полковник Яльмарсон находился в отпуске и его замещал майор Клинберг, человек нерешительный, чем и пользовались его подчиненные, чтобы вести самостоятельную политику и интриговать против казачьей бригады с персидским кабинетом министров[411]. Но позиции казачьей бригады были достаточно сильны и стабильны вплоть до революционных событий в России. С 1917 г. русская миссия и русские учреждения в Тегеране стали играть довольно жалкую роль, так как, не признав нового Советского правительства и потеряв опору и связь с Россией, утратили всякий авторитет в глазах шахского правительства. Казачья бригада была подчинена персидскому военному министру и получала субсидии от Великобритании[412]. По этой причине в том же году начала вновь формироваться жандармерия и к лету 1921 г. ее состав увеличился до 14 полков, состоящих каждый из двух батальонов пехоты и двух эскадронов кавалерии, к этому следует добавить 4 отдельных батальона, каждый из которых состоял из трех рот и 1 эскадрона. Общая численность составила около 10 тыс. человек. Следует напомнить, что численность боеспособной казачьей дивизии составляла 9 тыс. человек.

Особняком стояли южно-персидские стрелки (эспиары), сформированные англичанами во время первой мировой войны на юге Ирана[413]. Важно отметить, что летом 1916 г. представители Великобритании и России в Тегеране для обеспечения законности и порядка, а также для борьбы с германо-турецкой опасностью вынудили шахское правительство дать согласие на увеличение численности казачьей бригады на севере страны до 11 тыс. человек, а на юге Ирана — на создание военно-полицейских отрядов той же численности под английским командованием. В Бендер-Аббас прибыла английская военная миссия во главе с генералом П. Сайксом, целью которой было создание новых воинских частей эспиаров из местного населения. Эспиары были вооружены и снаряжены англичанами, жалование получали непосредственно в английской миссии. Фактически, эспиары, количеством от 12 до 14 тыс. человек, были английскими экспедиционными войсками на территории Ирана[414]. На том же основании в Хорасане и Сеистане был организован т. н. охранный Леви-корпус, состоявший из 3-х батальонов пехоты, 4-х эскадронов кавалерии, 1 батареи, нескольких команд на верблюдах и одной инженерной роты. Все три корпуса находились под командованием английских офицеров и выполняли задачу обеспечения английского господства в стране.

В 1918 г. иранским правительством была предпринята очередная попытка восстановления сарбазских частей, для чего была сформирована т. н. «центральная бригада», располагавшаяся в Тегеране. Бригада состояла из трех полков (двух пехотных и одного кавалерийскою) и артиллерии (двух полевых и одной горной батарей). В качестве инструкторов были шведский и русский офицеры. Командование центральной бригады предполагало по мере подготовки сменять провинциальные части обученными частями. Летом 1920 г., по настоятельному предложению Великобритании, главными инструкторами в центральную бригаду были назначены английские офицеры. То же произошло и с инструкторским составом казачьей бригады. Во главе жандармерии находилось 5 шведских инструкторов, которые, хотя и подчинялись министерству внутренних дел, также всецело зависели от англичан, отпускавших на ее содержание деньги. Таким образом, к началу 1921 г. в руках англичан фактически были сосредоточены все более-менее боеспособные армейские части Ирана.

Следует обратить особое внимание на национальный состав унтер-офицеров и офицеров персидской армии, на основании которого складывалась дальнейшая структура вооруженных сил. Унтер-офицерский состав пополнялся в большинстве случаев солдатами, прошедшими курс унтер-офицерских школ жандармерии, центральной сарбазской бригады и учебной команды казачьей дивизии. На эти курсы и в учебные команды командировались рядовые, по возможности, грамотные, а также имевшие боевые отличия. Кроме того, имелась масса унтер-офицеров, бывших большую часть времени на службе денщиками и вестовыми и произведенными в унтер-офицеры своими начальниками, благодаря установившейся традиции.

Для дальнейшего заполнения унтер-офицерских должностей, при каждой бригаде (пехотной, кавалерийской и артиллерийской) были организованы учебные команды по примеру русских, с одногодичным курсом. Большим затруднением являлось переучивание сарбазских и жандармских унтер-офицеров, обученных по шведским уставам. Существенной помехой в обучении являлись непереведенные на персидский язык русские уставы, на основании которых производилось обучение[415]. В то же время в школах не обращалось внимания на чтение карт и на прохождение тактических занятий. Ввиду того, что большинство из данных унтер-офицеров прошли практическую боевую подготовку в постоянных экспедициях и столкновениях с кочевниками, то, в большинстве своем, из них получился прекрасный и исполнительный унтер-офицерский состав, знавший свои обязанности.

К концу первой четверти XX в. офицеров персидской армии можно было разделить на 4 категории: 1) офицеры, окончившие курс заграничных военных училищ, например, русских, французских, австрийских, турецких, которых насчитывалось не более 30 человек. Эти офицеры занимали, главным образом, штабные и административные должности. 2) Офицеры, получившие военное образование в Персии, которые составляли ядро офицерства, занимая в большинстве командные должности. Однако по полученному образованию персидские офицеры вряд ли могли быть приравнены к европейскому уровню, несмотря на некоторый боевой опыт, полученный во время экспедиций. 3) Офицеры, произведенные за отличия из солдат, в практике казачьей бригады и жандармерии. По знанию служебных обязанностей и по исполнительности являлись лучшим офицерским кадром. Всего же в двух последних категориях насчитывалось около одной тысячи человек. 4) Офицеры, находившиеся в бессрочном отпуске. Эту категорию лишь условно можно было назвать офицерами. В действительности, они были абсолютно не подготовленными, проведя почти всю службу в собственных поместьях со своими сарбазами, набиравшимися из селений, принадлежавших им же. Таких офицеров, состоявших на учете в военном министерстве, насчитывалось около двух тысяч человек. Кроме того, имелось большое количество особ, носивших офицерское звание, полученное по протекции или за взятку, и ничего общего с военной службой не имевших[416]. В дальнейшем, в связи с реорганизацией персидской армии, офицеры последней категории были лишены чинов и званий.

Правительственный переворот 20 февраля 1921 г. выдвинул офицера казачьей дивизии Реза хана. Националистическая поли тика Реза хана в итоге привела к удалению английских инструкторов из персидских частей и отказу от англофильской политики. Реакцией Великобритании был инициированный англичанами поход эспиар против казачьей бригады Реза хана. Однако выступление оказалось неудачным, и в сентябре 1921 г. персидское правительство настояло на окончательном роспуске эспиар, причем вооружение и снаряжение ввиду отказа Персии дать разрешение на его вывоз в Индию, было уничтожено. В марте 1921 г. Тегеранская центральная бригада была влита в казачью дивизию. Затем были распущены все провинциальные сарбазские части, существовавшие, в основном, только на бумаге, но поглощавшие громадные средства из государственной казны. В ноябре того же года жандармерия окончательно была изъята из ведения министерства внутренних дел и подчинена военному министерству, причем шведские инструкторы должны были сдать командные должности. Наконец, в 5 января 1922 г. приказом Реза хана по военному министерству, были упразднены все исторически возникшие специфические воинские деления жандармов, казаков и сарбазов, а все вооруженные силы Персии получили новое наименование «кошун», т. е. войско с единой стройной организацией, построенное на началах строгой централизации. С этого момента мы можем говорить о наступлении нового этапа в развитии вооруженных сил Ирана.

Итак, к концу XIX в. процесс всестороннего разложения иранской армии, ее коррумпированность все более усиливался. Уровень подготовки офицерского состава был чрезвычайно низким, обучения солдат практически не проводилось. Приглашение в 1878 г. австрийской военной миссии для реорганизации персидской пехоты и артиллерии не принесло ожидаемых успехов. Австрийцы не учитывали национальные особенности и менталитет персов, по этой причине организация обучения была построена в корне неверно. Уже к 1892 г. австрийский корпус прекратил свое существование. Деятельность русской военной миссии по реорганизации регулярной кавалерии была очень успешной, однако сил казачьей бригады, как единственной боеспособной военной части в Персии было недостаточно. В связи с революционными событиями 1905–1911 гг. персидское правительство сделало ставку на национальный элемент при формировании армии, но попытки создания военной силы оказались неудачными. Формирование жандармерии, под начальством шведских офицеров, главной задачей которой было установление порядка в стране, принесло некоторые плоды. Накануне первой мировой войны шло противостояние жандармерии и казачьей бригады, численность и силы которых были примерно равными, но наиболее привлекательной и пользовавшейся доверием политических кругов была казачья бригада. Создание англичанами войска южно-персидских стрелков обеспечило подконтрольность юга Ирана Великобритании и обеспечивало безопасность подступов к Индии. В итоге деятельность множества европейских военных миссий повлияла на ускорение дальнейшего процесса формирования единой национальной иранской армии, инициированного бывшим офицером казачьей бригады Реза ханом, при этом за основу была взята организация казачьей бригады.

Заключение

К концу XIX в. Иран представлял собой аграрную страну с патриархальными отношениями. Губернаторы провинций и племенная знать представляли собой земельную аристократию. Они концентрировали в своих руках административно-судебные функции и, не ведя собственного хозяйства, получали с подданных определенную часть урожая. Однако, начиная с 70-х гг., данная социально-экономическая система трансформируется. Изменения были связаны с проникновением России и Великобритании, заключавшимся в экономическом воздействии и, соответственно, политическом влиянии мировых держав на Иран. Если сначала торговля с европейскими государствами ограничивалась дешевым импортом, который привел к разорению ремесленников, то позже торговля приобретет некоторые черты экспортного характера. Сбыт сырья и продуктов земледелия Ирана вызвал повышение спроса и цены на землю. В связи с этим происходит захват общинных земель и увеличение доли землевладений влиятельных представителей знати и крупных духовных сановников, в руках которых сосредоточилось до половины всего земельного фонда.

Учитывая прогрессировавшую слабость центрального шахского правительства к концу XIX в. племенные вожди укрепляли свою самостоятельность и часто предпринимали многочисленные и действенные попытки оспаривать власть. Иррегулярное войско, выставляемое ханами кочевых племен, по своим боевым качествам превосходило находившуюся в непосредственном распоряжении шаха армию, в общей сложности составляло около 150 тыс. всадников. Однако призыв кавалерии кочевников на государственную службу полностью зависел от желания вождей племен, по этой причине шахскому правительству было очень трудно собирать ее.

В условиях разложения иранской государственности, ограниченности ее возможностей влиять на ситуацию в стране, регулярные вооруженные силы рассматривались центральной властью как главное звено в преодолении центробежных тенденций и сохранении национальной государственности.

Военные преобразования, направленные на создание прочного централизованного государства, во многом совпадали с интересами наиболее дальновидных представителей прогрессивных умов, заинтересованных в ликвидации племенного сепаратизма и обеспечении устойчивого развития страны. Только с помощью хорошо организованной военной силы можно было укрепить власть центрального правительства, уничтожить племенной партикуляризм и создать предпосылки для экономического развития страны.

Неоднократные внутренние попытки европеизации армии не дали особо ощутимых результатов. Крайнее невежество персидских офицеров всех рангов, продажность, отсутствие воинской чести и дисциплины оставались характерным явлением для иранской армии. Не был упорядочен вопрос о материальном вознаграждении, не был определен срок службы. Не существовало централизованного военного ведомства, вместе с тем, несовершенной была и система комплектования армии, которая основывалась на системе «бониче», при которой число призывников зависело не от численности населения, а от размера собираемых налогов. Принимая во внимание коррупцию и взяточничество, большее число рекрутов выставляли беднейшие селения, не имевшие возможности откупиться, при этом кадастровые описи не изменялись в течение десятилетий. К тому же, регулярная армия не имела подготовленных унтер-офицерских и офицерских кадров. Офицерские чины наследовались или покупались, замещались людьми, не имевшими никакого отношения к армии.

Армия Ирана, как один из институтов его государственности, к концу XIX в. не представляла реальной силы и перестала быть организованной в связи с крайне неудовлетворительным материальным обеспечением и отсутствием какой бы то ни было воинской дисциплины и подготовки. Численность войск составляла не более 50 тыс. человек, из которых большая часть существовала только на бумаге. В таких условиях приглашение австрийских офицеров в 1878 г., на которых возлагалась обязанность поднять уровень обучения и воспитания иранской армии до уровня европейской, не принесла должного результата. Европейские инструкторы, действуя в интересах собственного государства, как правило, не прилагали достаточных усилий при организации и обучении доверенных им частей армии.

Ввиду фактического распада государственности, армию невозможно было удержать в дисциплине и действии, не выплачивая ей жалования и не обеспечивая всем необходимым. Регулярная армия с квалифицированным и профессиональным составом, где соблюдаются главные принципы — принципы субординации и жесткой дисциплины, является опорой государства, его внутренней и внешней безопасности. В Иране переход к квалифицированной и боеспособной регулярной армии должен был совпадать со многими другими реформами. В противном случае всякие попытки реформировать только армию, не затрагивая реформирования основ государственной системы, оказывались несвоевременными и заканчивались разочарованием. Этим и объясняется, что деятельность множества иностранных военных миссий не приносила желаемых плодов. Исключение составляет деятельность казачьей бригады, образованной в 1879 г. Успех и преимущества казачьей бригады под командованием русских офицеров имели под собой ряд объективных и субъективных причин. Во-первых, при смене командира состав бригады, в отличие от персидской традиции, не менялся. Процесс обучения был непрерывным, казаки постепенно совершенствовали свое мастерство и умения. Большое внимание при этом уделялось дисциплине. Специфической особенностью персидских полков — фоуджей являлось то обстоятельство, что при смене командира, менялся весь рядовой состав. Расформированные фоуджи, как правило, чувствуя свою безнаказанность, бесчинствовали на базарах в городах и селениях.

Во-вторых, во главе бригады стоял русский офицер, не связанный обязательствами и родственными связями с персидской верхушкой, поэтому освобожденный от какою бы то ни было вмешательства с их стороны во внутренние дела бригады. Прямое подчинение шаху, минуя военное министерство, свидетельствовало о больших полномочиях командира бригады. Ввиду данного обстоятельства командир бригады имел исключительное влияние и авторитет среди состава бригады, позволявший требовать безусловного подчинения, дисциплины и выполнения приказов. Русская военная миссия впервые за всю историю деятельности иностранных военных миссий в Иране сумела создать хорошо организованную и обученную воинскую часть. Особенно окрепла бригада под начальством полковника В. А. Косоговского.

Силами бригады во время революционных событий начала XX в. поддерживался порядок в Тегеране, командир бригады полковник Ляхов был даже назначен военным губернатором столицы. Эти события ярко свидетельствовали о влиянии и высокой степени доверия, которое имела Россия в Иране. Англия, стремившаяся усилить свое влияние в Иране, в лице казачьей бригады видела силу, способную ослабить это влияние. В связи с этим в 1911 г. произошло формирование жандармерии, однако, под руководством шведских офицеров, сфера деятельности которой ограничивалась югом Ирана, тогда как казачья бригада сосредоточивалась на севере. Жандармерия, наряду с эспиарами — южно-персидскими стрелками, сформированными в 1914 г. под эгидой англичан, являлись боеспособными частями, действовали в качестве проводников британской политики в Иране.

Неоднократные попытки персидского кабинета министров сформировать регулярную армию, издать единый устав, на основании которого объявить всеобщую воинскую повинность, делая ставку при этом на национальный элемент, заканчивались неудачно. Организованная в Тегеране в 1918 г. центральная бригада не оправдала надежд правительства и, после ухода с политической арены России — основного политического соперника, была возглавлена английскими офицерами, в руках которых сосредоточились все боеспособные армейские части, в том числе и казачья бригада.

В 1921 г. после прихода к власти энергичного и предприимчивого командира казачьей бригады Реза хана, были упразднены все воинские формирования, имевшие место в Иране и было положено начало образования вооруженных сил на принципиально новых основаниях. Важно подчеркнуть, что в основе учреждения единого войска — «кошун» была организация и принципы, на которых базировалась казачья бригада. Этим и определяется значение проделанной русскими офицерами работы и значимость воссоздания их деятельности для понимания развития Ирана в конце XIX — начале XX в.

Библиография

I. Источники

Документы

1. Архив внешней политики Российской империи МИД России. Ф. 133 «Канцелярия», оп. 470, д. 75, 89, 96–99, 124, 131, 135, 143. Ф. 144 «Персидский стол», 1808–1920 гг., оп. 488/1, д. 774–775, 789, 1090–1917, 2291–2298, 2979–3023, 3812, 3816–3841, 4476, 4504–4506, 4513, 4516, 4518, 4524–4527, 4561–4602; оп. 489/2, д. 3066, 3076, 3096–3126, 3146–3176, 3216–3896, 4336–4666, 5006–5196, 5606, 5626, 5756–5826, 6156–6256, 6296–7066; оп. 490/3, д. 1в- Зв; оп. 490/4, д. 22 г, 23 г. Ф. 194 «Миссия в Персии», 1809–1927 гг., оп. 528/а, д. 712, 713, 1036, 1037, 1044 1046, 1057–1060, 1067, 1255, 1339, 1393, 1397, 1400–1405, 1409–1412, 1590–1595, 1606–1610, 1656, 1659, 1675, 1813–1822, 1868–1872; оп. 528/6, д. 12–27 (за 1901 г.); оп. 528/в, д. 98, 100–106, 285–303; оп. 528/г, д. 209, 211–219, 225–231, 235–238. Ф. 340 «Коллекция документальных материалов чиновников МИДа», оп. 839 «Личный архив Коростовца И. Я.», 1903, 1917–1932 гг., д. 12, 13; оп. 584 «Личный архив Гартвига Н. Г.», 1876, 1880–1914, д. 55, 57, 66, 67, 70, 72, 77.

2. Российский государственный военно-исторический архив. Ф. 76 «Косоговский В. A.», оп. 1, д. 131, 140, 145, 179, 182, 184, 187–189, 217, 224, 227, 242–245, 252, 365, 371, 378, 392, 591, Ф. 446 «Коллекция Военно-ученого архива "Персия"», оп. 1, д. 39–47.

3. Англо-русское соперничество в Персии в 1890–1906 гг. // Красный архив. Исторический журнал. Т. 1. М., 1933.

4. Документы внешней политики СССР, т. I. М., 1957.

5. Документы внешней политики СССР, т. II, М., 1958.

6. Международные отношения в эпоху Империализма. Документы из архивов царского и временного правительств, 1878–1917. Часть вторая, 1900–1913 гг. М.; Л., 1939.

7. Международные отношения в эпоху Империализма. Документы из архивов царского и временного правительств, 1878–1917. Серия ІII, 1914–1917 гг. М.; Л., 1933.

8. Россия МИД. Сборник дипломатических документов, касающихся событий в Персии с конца 1906 по июль 1909 гг. Вып. 1–7. СПб., 1911–1913.

9. Царская дипломатия о задачах России на Востоке в 1900 г. // Красный архив. Исторический журнал. Т. 5 (18). М.; Л., 1926.

Мемуары, дневники, записки путешественников

10. Алиханов-Аварский М. В гостях у шаха. Очерки Персии. Тифлис, 1898.

11. Артамонов Л. К. Персия как наш противник в Закавказье. Тифлис, 1889.

12. Белозерский Е. Письма из Персии от Баку до Испагани, 1885–1886 гг. // Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии. Вып. XXV. СПб., 1887.

13. [Бендерев А. Ф.] Астрабад-Бастамский район Персии. Поездки по району в 1902 году генерального штаба полковника Бендерева. Ашхабад, 1904.

14. Березин И. Н. Путешествие по Северной Персии. Казань, 1852.

15. Борщевский Ю. Е. К характеристике рукописного наследия В. А Жуковского. Очерки по истории русского востоковедения, сборник V, памяти В. А. Жуковского. М., 1960.

16. Вощинин В. П. Современные задачи России на севере Персии. Пг., 1915.

17. Вульфсон Э. С. Персы в их прошлом и настоящем. М., 1909.

18. Домантович А. Воспоминание о пребывании первой русской военной миссии в Персии // Русская старина. 1908. № 2–4.

19. Золотарев А. М. Военно-статистический очерк Персии. СПб, 1888.

20. Из тегеранского дневника полковника Косоговского. М., 1960.

21. Ильченко И. Очерки Персии. СПб., 1902.

22. Колюбакин А. М. Состав населения Персии по племенам и провинциям // Сборник материалов по Азии. Вып. IV. СПб., 1883.

23. [Косоговский В. А.]. Персия в конце XIX века // Новый Восток. 1923. № 3.

24. [Косоговский В.А.]. Очерк развития персидской казачьей бригады // Новый Восток. М., 1923. № 4.

25. Кублицкий. Современная персидская артиллерия (1883 года) // Сборник материалов по Азии. Вып. XI. СПб., 1884.

26. Кузьмин-Караваев. Российско-Персидская граница между Закаспийской областью и Хорасаном // Сборник материалов по Азии. Вып. 40, СПб., 1889.

27. [Куропаткин]. Всеподданнейший отчет ген. — лейт. Куропаткина о поездке в Тегеран в 1895 г. для выполнения Высочайше возложенного на него чрезвычайного поручения. Б. м., Б. г.

28. Ломницкий С. Персия и персы. Эскизы и очерки 1898-1899-1900 гг. СПб., 1902.

29. Львов Ф. Персия. Обзор вооруженных сил с приложением очерка экономического и политического положения к 1 июля 1923 г. М., 1923.

30. Мамонтов Н. П. Очерки современной Персии. СПб., 1909.

31. Медведев А. И. Персия. Военно-статистическое обозрение. СПб., 1909.

32. Мисль-Рустем. Персия при Наср-эд-Дин шахе с 1882 по 1888 г. Очерки в рассказах. СПб., 1897.

33. Огородников П. Очерки Персии. СПб., 1878.

34. Ржевусский А. В Тегеран. Дорожные заметки. Пятигорск, 1911.

35. Ржевусский А. Поездка в Мешхед // Военный сборник. № 5, 6. СПб., 1890.

36. Розенблюм И. Р. Персидская армия с кратким историческим очерком развития вооруженных сил Персии с XIX века. Тегеран, 1922.

37. Стрельбицкий И. А. Краткий предварительный очерк поездки в Персию в 1891 г. Ташкент, 1898–1899.

38. Стрельбицкий И. А. Поездка по Восточному Хоросану в 1890 г. // Сборник материалов по Азии. Вып. 46. СПб., 1891.

39. Тигранов Л. Ф. Из общественно-экономических отношений в Персии. Сводка путевых материалов и наблюдений о землевладении, податной (малиат) и административной системах. Тифлис, 1905.

40. [Тамилов]. Отчет о поездке по Персии генерального штаба капитана Томилова в 1900 г. Ч. 2. Тифлис 1902.

41. Туманский. От Каспийского моря к Хормузскому проливу и обратно в 1894 г. // Сборник материалов по Азии. Вып. XV. СПб., 1896.

42. Уильс. Современная Персия. Картинки современной персидской жизни и характера доктора Уильса. СПб., 1887.

43. Франкини. Записка о персидской армии от 20 сентября 1877 г. // Сборник материалов по Азии. Вып. IV. СПб., 1883.

44. Browne Е. A Year amongst the Persians Impressions as to the Life, Character and throught of the People of Persia, received during twelve mouths residense in that Country in the Years 1887–1888. L., 1893.

45. Curzon G. Persia and the Persian Question. V 1–2. L., 1892.

46. [Fasai Hasan], History of Persia under Qajar Rule. Translated from the Persian of Hasan-e Fasai's Farsnama-ye Naseri by H. Busse. N.-Y.; L., 1972.

47. Jacson A. Persia Past and Present. A Book of Travel and Research. N.-Y.; L., 1906.

48. Malcolm J. The History of Persia from the most early Period to the Present Time. Vol. 1–2. L., 1815.

49. Sykes P. M. Ten Thousand Miles in Persia or Eight Years in Iran. L., 1902.

II. Литература

50. Абдуллаев 3. 3. Промышленность и зарождение рабочего класса Ирана. М., 1963.

51. Абдуллаев Ю. Н. Астрабад и русско-иранские отношения, (вторая половина ХIХ — начало XX в.). Ташкент, 1975.

52. Агаев С. Л. Германский империализм в Иране. М.: Наука, 1969.

53. Агаев С. Л. Иран в прошлом и настоящем. М., 1981.

54. Агаев С. Л. Советское ирановедение 20-х годов. М.: Наука, 1977.

55. Ананьич Б. В. Российское самодержавие и вывоз капиталов 1895–1914 гг. (по материалам Учетно-ссудного банка Персии). М., 1975.

56. Аранкулова Д. М. Военная реформа мирзы Таги-хана (1848–1851). М., 1976.

57. Аранкулова Д. М. Реформы мирзы Таги-хана (1848–1851): их социальное и политическое значение. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 1977.

58. Арунова М. Р. и Ашрафин К. 3. Государство Надир-шаха Афшара. М., 1958.

59. Атаев X. А. Политические и торгово-экономические отношения Северо-Восточного Ирана и России в начале XX в. (1900–1917). Ашхабад, 1989.

60. Бади Ш. М. Городские средние слои Ирана. М., 1977.

61. Балаян Б. П. Присоединение Закавказья к России в освещении современной иранской историографии. Краткие сообщения Института народов Азии. Труды сессии по вопросам истории и экономики Афганистана, Ирана, Турции. М., 1963.

62. Бартольд В. В. Историко-географический обзор Ирана. СПб., 1903.

63. Бартольд В. В. Иран. Исторический обзор. Ташкент, 1926.

64. Бартольд В. В. Персидское арк, «крепость, цитадель». Сочинения. Т. VII. М., 1971.

65. Берар В. Персия и персидская смута (пер. с фр.). СПб., 1912.

66. Бобынин Н. Н. Персия, ее экономическое положение и внешняя торговля, 1901–1923 гг. Тифлис, 1923.

67. Бондаревская Л. Г. Россия и английская экспансия б Персии (русско-английские противоречия по вопросам железнодорожного строительства в конце XIX — начале XX вв.). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 1982.

68. Губер А. А., Ким Г. Ф., Хейфец А. Н. Новая история стран Азии и Африки. М.: Наука, 1982.

69. Гурко-Кряжин В. Краткая история Персии. М.: Прометей, 1925.

70. Демин А. И. Сельское хозяйство современного Ирана. М., 1967.

71. Жигалина О. И. Этносоциальные процессы в Иране в ХІХ-ХХ вв. Диссертация на соискание степени доктора исторических наук. М., 1996.

72. Зиновьев И. Россия, Англия и Персия. СПб., 1912.

73. Зонненштраль-Лискорский А. А. Международные торговые договоры Персии. М., 1931.

74. Иванов М. С. Антифеодальные восстания в Иране в середине XIX в. М., 1982.

75. Иванов М. С. Бабидские восстания в Иране (1848 1852 гг.). М., 1939.

76. Иванов М. С. Иранская революция 1905–1911 гг. М., 1957.

77. Иванов М. С. Очерк истории Ирана. М., 1952.

78. Игнатьев А. И. Русско-Английские отношения накануне первой мировой войны (1908–1914) гг. М., 1962.

79. Ильченко И. Очерки Персии. СПб., 1902.

80. Ирандуст. Персия вчера и сегодня. М.; Л.: Московский рабочий, 1927.

81. Иранистика в России и иранисты. Отв. Ред. Л. М. Кулагина. М.: Наука, 2001.

82. Историография Ирана нового и новейшего времени. М., 1989.

83. История Ирана / Под ред. М. С. Иванова. М., 1977.

84. История Ирана. Сост. С. А. Шумов, А. Р. Андреев. Киев-Москва: Альтернатина- Евролинц, 2003.

85. Кибовский А., Егоров В. Низам-Атли и замбуреки. Персидская регулярная армия первой половины XIX в. // Родина, 2001, № 5.

86. Кузнецова Н. А. Историография Ирана нового и новейшего времени. М., 1989.

87. Кулагина Л. М. Английская концессия по р. Карун (конец XIX в.). Иран (сборник статей). М., 1971.

88. Кулагина Л. М. Экспансия английского империализма в Иране в конце XIX — начале XX вв. М., 1981.

89. Кулагина Л. М. Экспансия иностранного империализма в Иран и превращение его в полуколонию (70-е годы XIX — начало XX в.). Очерки новой истории Ирана. М., 1978.

90. Лавров Н. М. Турция и Иран в 1870 1914 годах. Лекции, прочитанные в ВПШ при ЦК ВКП(б). М., 1952.

91. Лазарев М. С. Курдский вопрос, 1891–1917. М.: Наука, 1972.

92. Маннанов Б. С. Из истории русско-иранских отношений в конце ХIХ — начале XX вв. Ташкент, 1964.

93. Маннанов Б. С. Русско-иранские отношения конца XIX и начала XX веков (в связи с присоединением Средней Азии к России). Кандидатская диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Ташкент, 1962.

94. Мирский Г. И. Роль армии в политической жизни развивающихся стран. М., 1970.

95. Мохтари Мохаммад Таги. Отношения России и Ирана (1921–1946 гг.). Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 1997.

96. Очерки новой истории Ирана (XIX — начало XX вв.). М., 1978.

97. Павлович М. П. Очерки политической борьбы в Персии. М., 1925.

98. Павлович М., Иранский С. Персия в борьбе за независимость. М., 1925.

99. Павлович М. Экономическое развитие и аграрный вопрос в Персии в XX в. М., 1921.

100. Петров Г. М. Иран. Б. м., Б. г.

101. Петрушевский И. П. Очерки по истории феодальных отношений в Азербайджане и Армении в ХѴІ-ХІХ вв. М., 1949.

102. Поддеригин Н. Нужна ли нам трансперсидская дорога. М., 1912.

103. Потто В. А. Кавказская война. В пяти томах. Севастополь, 1993.

104. Пронин А. Поход на Хамадан. Экспедиционный корпус ген. Баратова на персидском фронте // Родина. 2001, № 5.

105. Ребрик Е. Ф. Из недавнего прошлого Персии. Тегеран, 1926.

106. Рихсиева Н. Р. Вопросы русско-иранских отношений в документальных материалах ЦГА УзССР (вторая половина XIX — начало XX в.). Кандидатская диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Ташкент, 1975.

107. Рихсиева Н. Р. К истории иранских казачьих частей (по архивным материалам) // Сборник Ташкентского института. Труды. Новая серия. Вып. 564. Ташкент, 1979.

108. Рудных С. Иран. М.: Воениздат, 1940.

109. Рума, Богдановский А. Очерки и исследования. Вып. 2. СПб., 1913.

110. Сажин В. И. Исламская республика Иран: власть и армия // Армия и власть на Ближнем Востоке. Институт изучения Израиля и Ближнего Востока. М., 2002.

111. Сеидов Р. А. Иранская буржуазия в конце XIX — начале XX в. (начальный этап формирования). М., 1974.

112. Семенов А. А. Как живут персы. СПб., 1908.

113. Собоцинский Л. А. Персия. Статистико-экономический очерк. СПб., 1913.

114. Тер-Гукасов Г. Политические и экономические интересы России в Персии. Пг, 1916.

115. Тер-Оганов Н. К. Создание и развитие иранской регулярной армии и деятельность иностранных военных миссий в Иране в XIX веке. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Тбилиси, 1984.

116. Томара М. Л. Экономическое положение Персии. СПб., 1895.

117. Трубецкой В. В. Роль оседло-кочевых племен Ирана в период нового времени. Очерки новой истории Ирана. М., 1978.

118. Фришман Л. С. Изменения в аграрных отношениях Ирана в конце XIX — начале XX вв. Ученые записки Казахского государственного университета нм. С. М. Кирова. Т. 39 (20). Серия историческая. Вып. 5 (1). Алма-Ата, 1959.

119. Шитов Г. В. Персия под властью последних Каджаров. Л., 1933.

120. Шумов С. А., Андреев А. Р. История Ближнего Востока. М. Монолит-Евролинц-Традиция, 2002.

121. Щербатов А. Г. Генерал-фельдмаршал И. Ф. Паскевич. В семи томах. СПб., 1892.

122. Яхиа 3. Армия Ирана в Каджарскую эпоху // Родина, 2001, № 5.

123. Algar Н. Religion and State in Iran, 1785–1906. The Role of the Ulama in the Qajar Period. Berkeley-Los Angeles, 1969.

124. Amuzegar J. And F. Iran. Economic Development under Dualistic Conditions. Chic.; L., 1971.

125. Avery P. Modern Iran. N.-Y; Wash., 1965.

126. Bakhash S. Iran: Monarchy, Bureancracy and Reform under Qajars: 1858–1896. L., 1978.

127. Bharier L. Economic Development in Iran, 1900–1970. L., 1971.

128. Bosworth С. E. Gulam. The Encyclopaedia of Islam. V. 2. Leiden-L., 1965.

129. Bradford M. German-Persian Diplomatic Relations, 1873–1912. Monton, 1959.

130. Browne E. The Persian Revolution of 1905–1909. Camb., 1910.

131. Farman Farmayan H. The Forces of Modernization in the Nineteenth Centuiy. Iran. A Historical Survey. Begimiing of Modernization in the Middle East. Chic.; L., 1968.

132. Fink K. Iran. Praha, 1952.

133. Frye R. N. Iran. Harvard University. N.-Y., 1953.

134. Grayson B. United States — Iranian Relations. Wash., 1981.

135. Haas W. S. Iran. Columbia University press. N.-Y., 1946.

136. Kazemzadeh F. Russia and Britain in Persia 1864–1914. A Study of Imperialism. L., 1968.

137. Kazemzadeh F. The Origin and Early Development of the Persian Cossack Brigade. American Slavic and East European Review. Vol. XV, October, 1956.

138. Keddie N. R. Iran: Religion, Politics & Society. L.: Frank Cass, 1980.

139. Keddie N. R. Qajar Iran and The Rise of Reza Khan (1796–1925). L.: Mazda Publishers, 1999.

140. Keddie N. R. Religion and Rebellion in Iran. The Tobacco Protest of 1891–1892. L., 1966.

141. Keddie N. R. Roots of Revolution. An interpretive history of modem Iran, L.: Yale University Press. 1981.

142. Lambton A. Persian Society under the Qajars. L., 1960.

143. Lambton A. Qajar Persia: Eleven Studies. L., 1987.

144. McDaniel R. The Shuster mission and the Persian Constitutional Revolurion. Minneapolis, 1974.

145. Nashat G. The Origins of Modern Reform in Iran, 1870-80. Urbana, 1982.

146. Nirumand В. Iran. The New Imperialism in Action. N.-Y.; L., 1969.

147. Nowshirvani V. F. The Beginnings of Commercialized Agriculture in Iran. The Islamic Middle East, 700-1900: Studies in Economic and Social History. Edited by A. L. Udovich. Prins.-N.J., 1981.

148. Olson Wm. Anglo-Iranian Relations during World War I. L., 1984.

149. Qajar Iran Polit., Social and Cultural Change, 1800–1925 / Ed. By E. Bosworth, C. Hillenbrand. Edinburg, 1983.

150. Ramazam R. The Foreign Policy of Iran. 1500–1941. Charlottesville, 1966.

151. Sheikholeslami A. The Structure of central authority in Qajar Iran, 1871–1896 Atlanta, 1997.

152. Shuster M. The Strangling of Persia. N.-Y., 1912.

153. Skring C. World War in Iran. L., 1962.

154. Stone G. A Glossary of the Construction, Decoration and Use of Arms and Armor in all Countries and in all Times. N.-Y., 1961.

155. Sykes P. A History of Persia. V. 1–2. L.: Macmillan. 1930.

156. Tapper R. Frontier nomads of Iran: A Polit. and Social History of the Shahseven. Camb., 1997.

157. The economic History of Iran, 1800–1914. Chic.; L., 1970.

158. Upton J. The History of Modem Iran. An interpretation. Camb., 1961.

159. Wilber D. N. Iran: Past and Present. Prins., 1955.

160. Wilson A. T. Persia. L., 1932.

Приложения

Приложение 1

[Записка о состоянии вооруженных сил Персии, 16 декабря 1863 — 30 января 1864 года, автор не указан]

Исторический обзор возникновения Персидской армии и ее дальнейшего развития

С тех пор, как Персия начала приходить в соприкосновение с цивилизованными народами Европы, явилась потребность завести постоянное регулярное войско — следуя примеру Турции. Старший сын Фатх-Али-Шаха, наместник Тавриза, Аббас-Мирза, один из просвещеннейших князей того времени, первый положил начало регулярному войску в Персии, пригласив для этого английских офицеров под руководством полковника Линдля (?), который тотчас приступил к обучению вновь набранного корпуса и к устройству арсенала. Примеру Аббас-Мирзы тотчас последовал Мохаммед-Али-Мирза, младший сын Фатх-Али-Шаха и правитель области Кирманшах, пригласивший французских и итальянских офицеров для обучения войск. После смерти обеих князей, образование регулярного войска было ревностно продолжено Мохаммед-Шахом, старшим сыном Аббас-Мирзы. Постоянно приглашались английские, а потом и французские офицеры для обучения армии, но последние не умели примениться к местным обычаям и вернулись обратно до окончания контракта…

Основание и организация Персидской армии принадлежат англичанам. Эта организация поддерживается и до настоящего времени, с той только разницей, что численность батальонов уменьшилась с 1000 до 800 человек. Персидские полки (фоуджи), формируются по племенам. Каждое племя, смотря по количеству населения, формирует один или несколько батальонов, получающих жалование свое или от племен, среди которых батальоны формированы или от места, откуда пополняются рекрутами.

Персидский солдат служит бессрочно, но может быть заменен братом, отцом, родственником или каким-нибудь другим, если затем семейство этого солдата в состоянии выставить требуемый от него контингент. Если солдат состарится, то правительство освобождает его от действительной службы даже тогда, если он желал продолжать службу. Точно так же не определен возраст поступления на службу, и я видел в рядах батальона 14-15-летних рекрутов возле седовласых старцев. Когда войска приходят на смотр в Тегеран, военный министр увольняет в отпуск слишком старых и слишком молодых солдат.

Полками командуют обыкновенно старшины племен, их сыновья или члены значительнейших семейств племени. Должность полкового командира передается по наследству, очень редко командует войсками одного племени чужестранец, и если такое случается, то его командование не бывает продолжительным. Каждый полковой командир за свое назначение платит правительству от 7000–8000 франков, которые он с избытком вознаграждает на счет своих подчиненных.

Места ротных командиров также предоставляются тем офицерам, которые заплатят большую сумму. Храбрость и заслуги почти никогда не вознаграждаются, отчего армия наполнена неспособными офицерами, лишенными энергии и воинского честолюбия.

Подобный способ назначения начальников передачей всей власти старшинам племен, имеющим в своих руках материальную часть и преследующие свои собственные интересы. Эти старшины часто живут в разладе с правительством и, соединяясь между собой, оказывают ему явное неповиновение. Ослабленное правительство против этих злоупотреблений может действовать только одними подкупами. Все попытки уничтожить монополию старшин, оказались тщетными, потому что солдаты переносят терпеливо притеснения своих начальников, которые кроме того их господа и племенные старшины.

В настоящее время Персидская армия состоит из 90 регулярных полков или батальонов по 800 человек, 96 эскадронов регулярной кавалерии, составляющей гвардию шаха, 5 тыс. артиллеристов, 200 человек легкой верблюжьей или гвардейской артиллерии… и 30 тыс. иррегулярной кавалерии, призываемой на службу по мере надобности и получающей за это время содержание от правительства. Пехота вооружена большей частыр ружьями английского изготовления, в последнее время куплено 20 тыс. мушкетов в Париже и Константинополе, переданных войскам при их формировании на все время службы. Кроме того, около 4 тыс. ружей заготовлено в здешнем арсенале под руководством французов по здешним образцам.

Кавалерия вооружена карабинами, саблями и пистолетами, различные племена употребляют копья. Иррегулярная кавалерия, состоящая из всадников, с детства привыкшая к обращению с конем, составляет очень подвижное войско. Она разделяется по племенам и одета однообразно в национальном платье. Обмундирование пехоты удовлетворительно только в сравнении с общим положением в персидской армии, в действительности же оно требует значительных улучшений. Мундирные вещи, составляя исключительную принадлежность полка, передаются от одного солдата к другому. При осуществлении частных работ, солдаты отдают свой военный мундир на сохранение и работают для снискания насущного хлеба в качестве носильщиков, поденщиков, разносчиков и т. д. Хотя правительство исправно выплачивает деньги на продовольствие солдат, но они остаются в карманах начальников.

Пехота и артиллерия, которая составляет почетное войско, лучше прочих обмундирована, помещается в казармах, состоящих из больших, пустых комнат. Все немногочисленные предметы своего хозяйства солдаты должны заводить сами.

На устройство госпиталей и лечение войск обращено очень мало внимания, хотя в Тегеране, Тавризе, Гиляне и Ширазе наняты европейские главные доктора.

Лагеря располагаются в палатках, в каждой по 20 человек. Перевозка лагерных и походных принадлежностей производится на ослах, которые полагаются по одному на человека, почему в каждом отряде находится столько ослов, сколько людей. Присоединив к этому довольно многосложный офицерский обоз, легко понять причины неповоротливости персидской армии, в которой каждый солдат и офицер более заботятся о своем обозе, чем о встрече с неприятелем.

Администрация

Для управления военной частью нет никаких законов, все предоставлено произволу. Каждый служащий получает жалование за прослуженное время…

Генерал интендант с определенным числом чиновников ведет ведомость денежных окладов каждого офицера, выдает квитанции и представляет их на утверждение шаха, который указывает, из какого источника следует получать денежные суммы. Каждая из этих квитанций должна быть снабжена печатями 14-ти высших сановников и представлена генералу-казначею, который старается ликвидировать эти квитанции как можно позже, чтобы получать проценты от казенных сумм, отдавая их в рост купцам. Только за значительную взятку выдает он своевременно суммы, следующие различным ведомствам. Эти взятки берутся потом последовательно всеми чинами управления. Остающееся затем довольствие уплачивается обыкновенно деньгами и очень редко выдается натурой. Но полковые командиры, получаемые ими деньги на продовольствие полка, часто берут себе, а взамен выдают овощи, с которых, в свою очередь, отбирается часть в пользу командира и других начальников.

Так как персидский солдат служит бессрочно, то очень часто его увольняют в отпуск и он живет среди своего семейства и получает тогда только половинное жалование, без всякого другого довольствия. Будучи призванным на службу, он получает жалование только за 9 месяцев. Таким же вычетам подвергаются офицеры, получающие на действительной службе фураж.

Над действиями военного министерства нет никакого контроля. Военный министр, мало знакомый с военной частью, вполне убежден, что армия существует для него, а не он для армии.

На первый взгляд жалование солдата кажется незначительным, но, приняв во внимание, что его часто увольняют в отпуск, в который солдат может зарабатывать деньги и, даже будучи призванным на службу, находить время заниматься и частными работами, оно было бы вполне достаточным, если бы систематическое обкрадывание не лишало его последней копейки.

Дисциплина

В стране, где нет ни гражданских, ни военных законов, взыскание представлены произволу отдельных лиц. Обыкновенно обращаются для разрешения различных споров и тяжб к духовенству, решающему дела по Корану с соблюдением интересов выгод для своего кармана. За высшие преступления наказания определяются высшим военным начальством, правителями областей, старшинами племен и другими. Взыскания заключаются преимущественно в ударах палкой или кнутом по спине, иногда в обрезании ушей, носа или отсечение членов ворам и, наконец, за более важные преступления, в обезглавливании, повешении и удушении. Наказание не считается здесь исправительным средством и падает преимущественно на бедных, не имеющих средств откупиться от него. От палочных ударов не освобождаются высшие сановники и офицеры. Я знаю случай, когда генералиссимус Сердар Азис-Хан на учебном плацу бил собственноручно палкой старого, увешенного медалями майора за то, что тот не отдал ему должной воинской чести.

Образование и обучение

Обучение персидской армии до 1852 г. было предоставлено армянскому офицеру Давуд-Хану, находившемуся прежде на русской службе. Оно заключалось в формировании батальонов и передвижениях колоннами, причем для сохранения направления, на 4-х углах учебного плаца, выставляются знаки. Австрийская военная миссия взялась за обучение движению батальона развернутым фронтом в 3-шереночном строе, но вскоре должна была передать обучение пехоты в руки 4-х неаполитанских эмигрантов, не имеющих никаких военных познаний. Вновь выписана теперь французская военная миссия, а австрийская, под разными предлогами, удалена. Но все громкие обещания французов не привели ни к каким удовлетворительным результатам.

В Тегеранском военном училище должны были обучаться военным наукам дети самых знатных фамилий, чтобы быть впоследствии деятельными и полезными офицерами. Но недостаток системы и дурное преподавание постоянно меняющихся учителей и здесь помешали предположенной цели. Многие воспитанники этого хаотического училища были распределены инструкторами в полки, подобно европейским офицерам в Исфагане, Хорасане, Керманшахе и др. Но все усилия этих инструкторов будут тщетны до тех пор, пока не изменится организация армии, дух корпуса офицеров, не учредятся военные школы для образования унтер- офицеров, и система производства будет основана не на денежной плате, а на вознаграждении за действительные заслуги.

Таким образом, для улучшении персидской армии, необходимо обратить внимание на следующие 4 основных недостатка:

1. Частые увольнения в отпуск мешают правильному обучению войск.

2. Основные правила обучения слишком шатки, заслуги не оцениваются и не вознаграждаются.

3. Очень немногие офицеры чувствуют свое превосходство над подчиненными.

4. Недостаток опытных и образованных полководцев и генералов, из которых многие не в состоянии командовать батальоном. Маневрирование и малая война вовсе неизвестны.

Между тем, как персидский солдат своей выносливостью, послушанием, преданностью, в высшей степени способен к образованию очень хорошего войска.

РГВИА. Фонд 446, оп. 1, д. 39, л. 3-10.

Приложение 2

Проект инструкции Военно-Ученого комитета военному агенту в Тегеране Франкини о доставлении им сведений о персидской армии, 1877

Военному агенту вменяется в обязанность доставить возможно точные и положительные сведения о нижеследующих предметах:

1. О числе, составе, устройстве и расположении сухопутных сил Персии.

2. О силе и количестве, равно как и качестве иррегулярной кавалерии различных племен, подчиненных Персии и в особенности курдов на турецко-персидской границе.

3. О способах правительства к пополнению и усилению вооруженных сил своих и к снабжению войска оружием и другими военными потребностями.

4. О различных передвижениях войск как произведенных уже в исполнение, так и предполагаемых с объяснением истинных целей этих передвижений.

5. О качестве и недостатках устройства и тактического обучения всех трех родов оружия, а равно и о практических способах исправления означенных недостатков персидским правительством.

6. О духе войск и о влиянии, которым подчиняются главные войсковые начальники, а равно и лица в персидской армии, которые наиболее пользуются доверием войска и по своим качествам могли бы дать употребленное с наибольшей пользой для командования войсками или для военной организации.

7. О состоянии различных частей военного управления, как-то: артиллерийского, инженерного, интендантского и медицинского, их качества и недостатки.

8. О всех предметах, полезных для составления стратегического обзора и исправления карт Персии, составляемых в топографическом отделе Кавказского военного округа. Эти сведения должны преимущественно иметь ввиду страну и пути пограничные с Россией и Турцией полосы, а именно:

— театр против России (весь Азербайджан);

— северный театр против Турции (Тавриз-Хой);

— южный театр против Турции (Керманшах).

Сюда же должны относиться все данные для составления сборника маршрутов по Персии, преимущественно от наших сухопутных и каспийских пределов к Тегерану.

9. О продовольственных и перевязочных средствах пограничного театра Персии с Россией и Турцией.

10. О персидско-турецком Курдистане, его племенах, их численности и относительной возможности влияния их шейхов.

11. О деятельности иностранцев в Персии, в особенности же англичан. Затем, на случай возможного разрыва Персии с Турцией, на военного агента возлагается обязанность собирание и доставление возможно точных сведений: о числе войск, которое Персия может выставить для действий наступательных, о распределении сил на отряды и их начальниках; о численности турецких войск в пограничные с Персией полосы…

Все означенные сведения должно собирать с самой строгой осмотрительностью и тщательно избегать всего, что могло бы навлечь малейшие подозрения местного правительства во всем, что не касается прямой его пользы.

Донесения писать на русском языке. С них должны быть доставляемы:

1. В Главный Штаб и в штаб Кавказского военного округа в определенные сроки с 1-го января — к 1-му мая и к 1-му сентября — общие ведомости о составе, численности и расположении армии и, по мере собирания сведений, доносить о всех изменениях в армии, заслуживающих внимания.

2. На имя Военного министра и Главнокомандующего Кавказской армии с надписью секретно по предметам политическим или административным, заслуживающим особого внимания.

РГВИА. Фонд 446, оп. 1, д. 41, л. 11–12.

Приложение 3

[Донесения Домантовича]

Смотр голямов

Согласно выраженной Е. В. Шахом Персидским воли об обучении части персидской кавалерии по образцу казаков русской армии, считаю нужным представить соображения для выяснения условий, от которых зависит успех такого дела. Соображения же, вытекая из сравнения настоящего положения персидской кавалерии с той ролью, которую приходится выполнять кавалерии вообще, при современных военных обстоятельствах, укажут, в чем должно заключаться это обучение, а также каким способом достигнуть его…

На смотру Его Величества 29 декабря кавалерия в числе около 1000 человек была расположена в одну линию, состоящую из рядом стоящих всадников с произвольным интервалом (от 2 до 5 шагов).

В этой линии можно было заметить некоторое деление на части неодинаковой численности, отличающиеся мастью и качеством лошадей. Люди большей частью молодые, здоровые на вид; обмундирование неоднообразное, но чистое, опрятное; снаряжение, в особенности конское, отличного качества; лошади хороших статей и содержатся хорошо. В кавалеристах видна любовь к своему занятию, что весьма важно в военном деле. После объезда Его Величества всей линии, кавалерия по частям была пропущена в карьер; в частях не замечено было никакого порядка; некоторые скакали более или менее сплошной массой, другие же узкой растянутой линией, были слышны громкие разговоры.

В этом заключалась суть смотра, выказавшего лихость людей, умение их хорошо и смело ездить, но вместе с тем полное отсутствие того, в чем заключается обучение кавалерии оной части. Чтобы показать, насколько такое состояние кавалерии недостаточно для военного дела и как необходимо ей правильное строевое образование, я позволю коснуться в легких чертах условий, в каких кавалерия находится на войне.

На войне главная цель разбить неприятеля, то есть заставить его отступить, по возможности с большими потерями, занятую им позицию. При пользовании оружием необходимо извлекать максимальную пользу.

Главное отличие кавалерии от других видов оружия заключается в быстроте ее лошадей и силе удара, то, следовательно, необходимо поставить ее в такие условия, которые способствовали бы полному развитию этих качеств…

О тактике кавалерии

Дабы применить все вышесказанное к вопросу об обучении персидской кавалерии, я придерживаюсь следующего воззрения. Всякое нововведение лучше всего имеет успех, если его главная цель будет вытекать из средств и условий старого порядка, иначе оно не имеет ничего общего с местными условиями, будет непрочно: систему казачества прямо приложить нельзя, а потому таковым же результатом я думаю достигнуть учреждением учебной части, что, конечно, возможно.

Для этого потребуется сформировать полк из 4-х сотен, в каждой сотне — 130 рядовых с унтер-офицерами и 10 нестроевых чинов. В полку же всего 560 человек без офицеров. Все сотни получают полное обучение, примерно в двухгодичный срок, по окончании которого из каждой сотни, с обученными офицерами, унтер-офицерами и рядовыми составятся кадры для образования полка, из всех же 4-х сотен — 4-х полков. Система кадров имеет важное значение в военном деле: достаточно иметь 1/4 часть таковых солдат, чтобы часть, в составе которой они будут находиться, получила в самое короткое время, одинаковое с ними обучение. Это свойство кадров дает возможность во всех государствах в мирное время содержать составные части армии, как то: полки, батальоны, эскадроны и проч. Чтобы иметь успех в обучении персидской кавалерии, необходимо дать ей следующее устройство:

Люди, входящие в состав полка должны служить непрерывно в течение 2-х лет; их следует располагать в совокупности, летом в лагерях, в зимнее время — в казармах, в больших зданиях не менее эскадрона в одном, казармы же всего полка поблизости одна от другой, чтобы наблюдать за занятиями людей и вообще следить за порядком в части. Казарма каждого эскадрона, служащая для постоянного пребывания в ней всадников должна быть приспособлена для жизни, при каждой казарме должна быть кухня и конюшня.

Все хозяйство полка: довольствие пищей людей и фуражом лошадей не должно отдаваться на руки каждого всадника, а должно быть общее для всей части; в противном случае, всадник отрывался от своих непосредственных занятий; частые отлучки для покупок на базар, препятствовали бы установлению порядка.

Довольствие пищей в каждом эскадроне должно быть общее для всех нижних чинов; расход денег на пищу и разные хозяйственные надобности: посуду, освещение, отопление будет производиться лицами выбранными начальством из числа всадников, по 2 человека в каждом эскадроне. За правильностью расхода ими денег начальство обязано строго следить и по возможности чаще проверять их.

Фуражное довольствие лошадей должно проводиться натурой, т. е. для каждой лошади отпускаться в день определенное количество ячменя и овса.

Заготовка фуража для довольствия лошадей полка может быть возложено на кого угодно, необходимо только, чтобы он доставлялся в полк в строго определенное время, в определенном количестве и установленного качества.

Обмундирование, вооружение и конское снаряжение чинов полка должно быть единообразным по образцам этих предметов в казачьих частях русской армии.

Для установления определенного порядка в полку считаю необходимым следующее:

Распределение занятий полка, выдача содержания чинам его, продовольствие людей и фуражное довольствие лошадей, разные наряды, увольнение в отпуск и вообще все, касающееся внутреннего управления полка должно иметь установленное и вполне определенное устройство; вместе с тем, находясь в тесной связи со строевым образованием, главное наблюдение над ними, как и последующим должно безраздельно принадлежать одному и тому же лицу. На этом основании вся дисциплина части, т. е. точное выполнение чинами полка всех служебных требований.

Поэтому, не касаясь размеров разных выдач денежного и фуражного довольствия, я считаю необходимым, чтобы все доставлялось в определенные сроки на основании составленных мною требований; распределение их в части будет производиться согласно инструкциям, которые будут составлены по этому предмету.

Для обучения кавалерии, самого дорогого рода оружия, требуется помощь 3-х русских офицеров и 5 казачьих урядников. При этом, на 2-х офицеров с урядниками будет возложено занятие с нижними чинами полка, 3-й же офицер займется подготовкой к своему делу офицеров полка, как практической, так и насколько возможно, теоретической. Управление полком, непосредственное обучение его, а также общее руководство во всех занятиях полка будут составлять мою обязанность.

АВПРИ. Фонд № 194 «Миссия в Персии», оп. № 528а, д. 1060, л. 12–17.

Приложение 4

[Домантович на аудиенции у шаха, где тот говорит о недостатках в армии и изъявляет желание реорганизовать ее, 1 октября 1879 года]

7 сентября, по окончании Рамазана, на аудиенции, данной Его Величеством Шахом высшим сановникам государства, на которую и я получил приглашение присутствовать, Его Величество высказал желание приступить к преобразованию персидской армии, для чего и была назначена комиссия под председательством принца Али-Кули-Мирзы из 15 персидских сановников, двух начальников русской и австрийской военных миссий и, давно служащего в персидских войсках, иностранца Андрини.

Речь Его Величества Шаха, высказанная с большой откровенностью, указывала на громадные недостатки во всем управлении государства, преимущественно же останавливался на полнейшем разладе, существующем в войсках. «Всеми иностранцами признается, — говорил он, — нами же в особенности, отсталость Персии как в гражданской, так и военной жизни; неимение определенных правил, устанавливающих всякие служебные отношения, есть существенная причина этого. Поэтому имеется крайняя необходимость заняться приведением всего в порядок, созданием кодекса, определяющего действия на всякий случай. Но сразу переделать все нельзя, а потому, оставляя пока в стороне гражданскую часть, приказываю назначенной комиссии разработать все вопросы, касающиеся армии, и выработать основы для организации ее, определить точные правила для всякого рода деятельности, всех ее чинов, начиная с военного министра и до рядового. Одним словом, все это необходимо также для издания полного военного кодекса».

Организационной комиссии назначено было собираться для заседаний 3 раза в неделю по 6 часов в день.

На первом же заседании комиссии, собравшейся через день после аудиенции, члены комиссии выразили непонимание целей, указанных шахом. Введение в заблуждение названием «военного кодекса» и признавая узкое значение этому слову, они думали сначала приступить к определению разного рода наказаний. Говорили о том, чтобы иметь право наказывать служащих, нужно им платить за службу, комиссия перешла к определению различною рода денежных окладов разным военным чинам.

Таким образом, увлекаясь ненужными мелочами, прошли 2–3 заседания. На одном из них председатель комиссии изъявил желание, чтобы я высказал свое мнение о предмете деятельности комиссии. Мнение это было мною подано, получило всеобщее одобрение и затем, на другой день было представлено Его Величеству Шаху, вместе с протоколами комиссии за прошлое заседание. Следствием этого Его Величеством было написано собственноручное письмо (дестехат), круто повернувшее в другую сторону работу этой комиссии. Дестехат начинается словами: «Рапорт полковника Домантовича читал, перечитывал, заслуживает полного одобрения, очень хорошо и верно пишет… из протоколов же представленных комиссий я ничего не понял и вижу, что она пошла по совершенно ложной дороге». Затем указывалось комиссии заняться основными вопросами, обратив первоначальное внимание на систему набора войска, сроков службы и пр.

В прошлом заседании рассуждения были оставлены и разбирались предложенные вопросы. Снова была представлена записка о наборе и сроке службы. Таким образом, в настоящее время, когда работа комиссии может принять важное значение в разрешении вопроса о военных силах Персии, я позволю себе высказать взгляд мой на это дело, а также выставить руководящую мною мысль во всем этом вопросе.

Нет сомнения, что затронутый вопрос весьма важный, неотложен, и развитие его может быть задержано только на короткое время; общее сознание о необходимости военной реформы высказывается, и откровенно, даже лицами, заинтересованными в продолжении старого режима. И в самом деле, постоянные попытки шаха достигнуть желаемого обновления армии, повлекли за собой наводнение Персии различными иностранными лицами, если же вполне явно эксплуатирующих доверчивость Персии, для достижения личных целей, то, по крайней мере, отличающихся полнейшим незнанием военного дела, но неизменно тративших небогатую казну Персии. Высшим же сановникам государства остается одна только работа добывать, во что бы то ни стало, требуемые деньги, для приведения в исполнение непрактичных «манипуляций» новаторов над персидскими войсками. Таков порядок вещей, при котором совершенно естественно возникли мысли у знатнейших и влиятельнейших личностях государства о необходимости принять личное участие в решении этого вопроса, иначе рано или поздно они могут лишиться своего места, так как шах, несмотря на довольно неудачные попытки свои, весьма последовательно стоит за осуществление своей заветной мысли — преобразования армии.

А потому теперь, когда суть преобразований передается в руки персидских сановников, им выгодно привести дело к исполнению в особенности, согласуясь с программой, предложенной в первой моей записке и выставляющей первенствующее значение национального элемента.

Таким образом, весь ход дела показывает скорость введения нового порядка. Принять участие в создании этого порядка сделается полезным для персиян, если можно руководить ими для достижения целей, заранее себе поставленных, вот, мне кажется, задача, которую мне предстоит выполнить при этих работах.

Какова же должна быть цель при этих занятиях? Насколько выгодно для нас улучшение военных сил Персии?

В прилагаемых мною проектах видна главная забота о достижении внутренней сплоченности Персидского государства, состоящего из разнородных провинций, без прочной общей связи. Число войск 50–60 тыс., организация резерва для определенной цели подтверждает это.

Имея такое устройство Персии, конечно же, опасно для России, но, с другой стороны, она не будет представлять этапной дороги, весьма удобной для беспрепятственного перехода малочисленного кризиса английских войск, хотя бы из Бендер-Бушира; конечно, если того же пожелает Персия, — это же вопрос дипломатический и меня не касающийся.

АВПРИ. Фонд № 194 «Миссия в Персии», оп. № 528а, д. 1060, л. 40–43.

Приложение 5

Докладная записка о состоянии дел в казачьей бригаде 24 октября 1879 года

Скоро окончится 4 месяца как начались формироваться персидские казачьи полки. За это время полк в 400 человек нижних чинов, вполне сформирован, одет, снаряжен и вооружен. Обучение его также не оставляет желать ничего лучшего. Несколько раз он бывал на смотрах, как Сепехсалар-Азама, так и Его Величества Шаха и получал самые лестные похвалы, причем высказывалось удивление быстрому успеху как строевого обучения, так и главное, установлению полного порядка и дисциплины в части. В конце сентября Его Величество приказал увеличить число чинов полка еще на 200 человек и образовать 2 полка. Впрочем, до настоящего времени это распоряжение не может быть приведено в исполнение: новых всадников пребывает на службу весьма ограниченное количество и теперешняя численность казачьих частей не превышает 450 человек. Несмотря на эту медлительность пополнения полка новыми всадниками, одно обстоятельство заставило меня ускорить формирование другого полка.

При поступлении первых мухаджиров на службу в казачий полк, им было обещано жалование для каждого всадника не менее 30 туманов в год, хотя в моем бюджете размер его означен в 14 туманов. Его Светлость Сепехсалар-Азам рассчитывал внести предложение об увеличении содержания мухаджирам до указанной нормы на рассмотрение совета, разрешил мне временно выдать жалование на 3 месяца другим казакам полка, не принадлежащим к мухаджирам, по расчету 20 туманов в год. Это рассмотрение было мною объявлено в приказе, но было дурно истолковано мухаджирами, к которым оно не относилось, и из вновь поступивших в полк, обманутый в надежде получить обещанный им оклад, зарезался.

Событие это произвело дурное впечатление в полку и старшие персидские офицеры написали к есаулу Браткову и сотнику Вырубову, прося довести до моего сведения об опасном настроении умов, служащих в полку, предупреждая, что они не ручаются, чтобы весь полк не разбежался. Получив это заявление, я прибыл в полк, собрал всех офицеров и векилей и велел им прочитать упомянутый приказ, из которого они ясно поняли, к кому он относился; затем, пользуясь полным доверием к себе всех чинов полка, мне ничего не стоило рассеять их подозрительность. Слова мои произвели весьма сильное и благоприятное впечатление на всех. «Никто еще не говорил нам так, как полковник. Мы ясно видим в нем отеческое о нас попечение и привязанность, и если нам не дадут 20 лет жалования, то мы с ним будем служить в полку», — говорили персидские офицеры.

После этого разговора я отправился к Сепехсалар-Азаму и получил разрешение до выхода упомянутого утверждения, выдать жалование мухаджирам по расчету 30 туманов в год; для того, чтобы в одной части не было чинов, занимающих одинаковые должности, но пользующихся разным содержанием, тот час же разделил всех чинов на 2 полка. В первом должны были служить только мухаджиры с правом получать по заслугам своих предков увеличенное содержание; в другом же полку остальные казаки из местных уроженцев, для которых оклад жалование в 20 туманов весьма достаточен.

Это разделение было сделано и временно командующими этих полков были назначены есаул Братков и сотник Вырубов. Вместе же с ними предназначались на эти должности персидские офицеры: адъютант Сепехсалар-Азама сертип Гасанг-Хан и Серген Исхан-дер-Хан.

В таком положении находилось дело Русской военной миссии.

8 октября полк был переведен из лагеря в город, где расположился казарменным образом в здании, упраздненного ныне военного училища, которое по особенной усиленной моей просьбе было разрешено занять для данной надобности. Причиной, заставившей меня добиваться этого здания, хотя мне предлагали строить новые казармы, кроме удобства, представляемого им, было, как можно меньше употреблять в расход денег.

Несколько слов об управлении чинами Русской военной миссии, от которого, по всей вероятности, может зависеть успех дела.

Согласно контракту с персидским правительством, я, при помощи 3-х русских офицеров и 5 урядников, в течение 3-х лет должен заниматься обучением персидской кавалерии, согласно с существующими на этот предмет в России, регламентами. Впрочем, ссылка на имеющиеся в России правила, не должна пониматься буквально; для этого в Персии не существует необходимых данных: нет обязательной службы, нет сроков ее и вообще почти никаких статутов, устанавливавших какие-нибудь определенные законы.

Вследствие этого, для лица, взявшегося за дело организации в Персии военных сил и обучением их, успех всего, что касается методов обозначенных вопросов, должно вполне зависеть от умения применить точные требования регулярного войска, к не признающему ни в чем регулярности персидскому характеру. Следовательно, из этого указания можно быть уверенным, какие трудности должно представлять означенное дело. Требования постоянной неуклонной энергии, стремящейся к достижению поставленной цели. Вместе с тем, в каждом обстоятельстве ничего не считать пустяками, так как всякая мелочь, оставленная без внимания, может повредить общему делу.

Подчиненные мне члены Русской военной миссии должны разделять этот взгляд и по мере сил способствовать его выполнению, они должны, безусловно, быть послушными.

Выехав из России по распоряжению Кавказского начальства с урядниками, я здесь очутился в положении антрепренера. Урядники зависят в решении денежног о вопроса, офицеры получают оговоренное содержание от персидского правительства, а я даже не имею никакого указания от начальства, в каком отношении они должны стоять ко мне. Власть полкового командира со всеми его действительными правами, едва ли достаточна при таких обстоятельствах. Здесь, в среде мусульманского, фанатического, ни в чем не ценящего свою жизнь народа, мы поставлены с требованием различных стеснительных и не всегда понимаемых ими правил. Малейшая оплошность, замедление офицеров в исполнении моих указаний может принести зло.

В такой стране, как Персия, не имеющей законов, в которой даже высшие сановники только хитростью добиваются своих целей, положение Русской военной миссии, имеющей дело с самым свободным народом, не признающим почти никакой власти, считаются мухаджиры. Положение это можно сравнить с положением людей, стоящих над кратером действующего вулкана.

АВПРИ. Фонд № 194 «Миссия в Персии», оп. № 528а, д. 1060, л. 50–56.

Приложение 6

Российско-Императорскому Чрезвычайному посланнику и полномочному министру при дворе персидском [Зиновьеву]

Имею честь представить некоторые необходимые сведения, относительно веденного мною здесь дела, во избежание будущих неприятностей, от которых пострадают здесь русские интересы.

Из прежних донесений известно, что основная часть формируемых мною казаков, составляют мухаджиры. Это потомки русских эмигрантов, до того времени не носящие никакой службы, но пользовавшиеся довольно значительным содержанием. Репутация их как самого неспокойного, в корне испорченного бездеятельностью войска, имеют печальную известность. Все, не исключая самого Шаха и Сепахсалара, убеждены были в полнейшей их негодности к какой бы то ни было службе, а также невозможности подчинить их. Случай, бывший в марте месяце с вызванными из Азербайджана для поступления в казаки 160 мухаджирами, подтверждает это. Несмотря на высказанное им лично Шахом такое приказание, они не исполнили его и были обратно возвращены в свои дома. Тем не менее, мне удалось, поступивших в июле прошлого года (1879) в казаки мухаджиров, обставить такими условиями подчиненности, что в течение 14 месяцев они удивляли всех своей дисциплиной и отличным отбыванием службы, заслужившей удивление Его Величества Шаха.

Но в последнее время я замечаю старание извне расстроить это дело, ставя ему повсюду препятствия, о которых я скажу подробно. Очень может быть, что даже назначение с самого начала, в мое распоряжение мухаджиров, вместо предлагаемых голямов, было сделано с целью поставить новое дело в условия, не возможные для достижения успеха. Весьма удачный опыт, по всей вероятности, заставил недоброжелателей принять уже непосредственное участие в его расстройстве. Дабы мои соображения не казались преувеличенными и безосновательными, приведу в подтверждение следующие факты:

1. В составе казачьих частей в настоящее время числится только 300 мухаджиров, все же их число более 1000 человек, из числа которых около 200 человек свободно проживают в Тегеране, не неся никакой службы, но пользуясь своим старым содержанием. Принадлежа к более состоятельным лицам, они, хотя весьма способные к казачьей службе, уклонились от поступления в казаки и нашли покровительство, оказываемое им из корыстолюбивых видов.

2. Некоторое, весьма малое количество бывших казаков, удалившись в бест и считающиеся в бегах, приобрели каким-то образом свидетельства на получение своего старого содержания и так же свободно и без службы проживают дома. Понятное дело, что такого рода факты, весьма неблагоприятно действуют на казаков, несущих довольно трудную службу, заставляя их всеми силами стараться от уклонении от нее.

3. Кроме беста, где они находят законное убежище, разные влиятельные люди, евнухи и прочие своим покровительством также вредно влияют на часть. Недавний случай в первом полку, кончившегося благополучно только благодаря моему быстрому прибытию на место, хотя, мне пришлось обнажить шашку против возмутившегося полка, должно отнести к их подстрекательствам.

4. Способ весьма неаккуратной выдачи на содержание бригады денег, препятствует правильному ведению дела.

Данные пункты достаточно указывают на необходимость устранения подобных затруднений, в чем и почтительнейше прошу содействия. Эти затруднения настолько значительны, что я удивляюсь, каким образом они до сих пор не погубили всего дела. Единственная внешняя опора ему — только Его Величество Шах, разные же влиятельные лица более или менее вредят ему, из них старый начальник всех мухаджиров — Шудоко-эль-Мульк, оставаясь до сих пор им в отношении не служащих в казачьих частях, представляет для них слишком сильную опору. Поэтому считаю необходимым изъять из его ведения хотя бы тех не служащих мухаджиров, которые призываются в Тегеране. И если правительство находит необходимым их держать в таком привилегированном положении, возбуждающим справедливую зависть служащих, то во всяком случае необходимо их поставить в подчинение другого какого-нибудь менее влиятельного лица, зависящего от меня.

Я только наметил самые главные препятствия в моем деле, не останавливаясь на перечислении различных случаев подстрекательства некоторых солдат Ваджи-Алла-Мирзы и голямов Ала-Эль-Доуле против казаков, нередко кончающихся убийством как оно и было 3 дня назад с одним казаком, отпущенным в отпуск. Жалобы мои на подобные преступные действия обращали весьма слабое внимание и тем еще больше потворствовали беспорядкам.

Устранение подобных препятствий в деле я считаю долгом поставить условием продолжения моей здесь службы. Исполняя волю Его Величества Государя Императора, я употребил все силы к выполнению возложенного на меня поручения. 14-месячный опыт, заслуживающий милостивое внимание Его Величества Шаха, результаты деятельности, выразившейся в отличной, по отзыву персидского правительства, постановке дела, полученные при таких страшно стеснительных условиях, дают мне право надеяться, что мною сделано все, что в силах человека.

Дальнейшее продолжение дела при существовании подобных затруднений, может меня поставить в опасное положение, от которого я не стал бы уклоняться, если бы при этом не пострадали русские интересы.

АВПРИ. Фонд № 194 «Миссия в Персии», оп. № 528а, д. 1060, л. 102–105.

Приложение 7

Князю Н. С. Долгорукому, чрезвычайному посланнику при Его Величестве Шахе, февраль 1887 года

Указания

Россия расширяет свою деятельность в Азии. Направление деятельности находится в тесной связи с будущей судьбой Персии, поэтому посланник должен наблюдать не только за внешними сношениями Персии, но и за всеми сторонами ее внутренней жизни.

В настоящее время Персия находится в периоде прогрессивного упадка, которым она обязана своему правительству. Продажность и злоупотребления составляют обыденные явления, и они не только терпимы, но и поощряются самим шахом. Шах заботится лишь об удовлетворении своих личных инстинктов и к положению в стране относится равнодушно.

Поэтому Персии предстоит пережить тяжкие испытания, ближайшим поводом к которым может послужить кончина шаха.

Три сына Наср-эд-Дин Шаха, между которыми распределена большая часть областей, ненавидят друг друга. Можно предвидеть, что между ними может быть усобица за обладание престолом. Ни один из трех принцев не отличается качествами, которые могли бы служить залогом будущего благосостояния Персии.

Проживающий в Тавризе Мозаффар-эд-Дин-Мирза не отличается ни способностями, ни твердостью характера, но возлагает свои упования на Российское Императорское правительство и, следовательно, всегда будет готов в точности следовать нашим советам и указаниям. Так как валиагд управляет Азербайджаном, пограничным с Кавказом, в случае необходимости мы будем иметь возможность оказать ему действительную поддержку.

Положение принца Корман-Мирзы-Наиб-ос-Салтане выгодно в том отношении, что, живя в Тегеране, он быстрее может захватить весьма значительное личное состояние шаха и, благодаря этому, составить около себя партию. Но Тегеран, в свою очередь, может подвергнуться нападению и с севера и с юга.

Старший сын шаха Зиллес-Султан — изворотливый и энергичный, преследует свои честолюбивые планы. Среди окружающих шаха лиц он приобрел себе многочисленных сторонников. Шах вверил ему в управление треть всей Персии и разрешил ему иметь свою армию. Доказательством честолюбивых замыслов Зиллес-Султана могут служить как его настойчивые старания сблизиться с нашими представителями в Тегеране, так и конфиденциальные объяснения, в которые он вступил с Тайным Советником Мельниковым в конце 1885 г. при посредничестве Яхья-Хана Мушир-од-Доуле. Зиллес-Султан начинает понимать невозможность оспаривать права законного наследника и что он не столько думает о престоле, сколько о средствах обеспечить себя от мщения Мозаффар-эд- Дина, в случае его воцарения. Поддержки просит у России, но доверять ему нельзя, так как с тем же успехом он заискивает и у Англии.

[В данном случае России следовало занимать выжидательную тактику и не давать прямых ответов. Было решено поддерживать валиагда — законного наследника, а двух других принцев склонить к добровольному признанию его власти.]

АВПРИ. Фонд 133 «Канцелярия», оп. № 470, д. 99, л. 22–25.

Приложение 8

Переписка Военного министерства с командующими войсками Кавказского военного округа об отозвании из Тегерана инструктора персидской кавалерии полковника Генштаба Кузьмана-Караваева и о назначении на его место полковника Генштаба Шнеура, 1889

Полковник Кузьмин-Караваев приезжал из Тегерана на Кавказ на воды, для лечения своего расстроенного здоровья. Болезнь его не позволила ему выполнить инструкции окружного штаба по сбору военно-статистических сведений о Персии и представлении маршрутных работ уже совершенными одним из офицеров при нем (поручик Блюммер).

Отсутствие всяких военно-статистических сведений о Персии обратило внимание Главного Штаба на данное обстоятельство. Были присланы также сведения о вооруженных силах Персии, но их необходимо было дополнить на месте, а также другие сведения, а также другие инструкции, указанные в инструкции Окружного Штаба. Тем не менее слабое здоровье полковника Кузьмин-Караваева не позволило ему ничего выполнить, так как он вновь прибыл на воды в Тифлис, оставив командование бригадой есаулу Маковкину.

Сведения, доставленные полковником Кузьмин-Караваевым оказались недостаточными, и Военно-Ученый комитет Главного Штаба счел необходимым эти сведения доработать, при этом было выражено недовольство тем, что командование бригады было возложено на есаула Маковкина и поручика Блюммера, не мотивируя ничем определенным и счел Кузьмин-Караваева не в состоянии заниматься исполнением инструкций Окружного Штаба и полагал заменить его.

Однако на рассмотрении данных сведений начальником Штаба Кавказского военного округа генералом А. С. Зеленым сделаны выводы о том, что они являются достаточными и что будут напечатаны в 40-м выпуске Сборника материалов по Азии. За что была вынесена благодарность поручику Блюммеру.

Состояние полковника Кузьмин-Караваева заметно ухудшилось, что выразилось также в неясности речи, прерыванием фраз и значительным нервным возбуждением, однако Кузьмин-Караваев не выразил желания покинуть службу в Тегеране и вернулся в Персию.

По наблюдению русского посланника в Тегеране, расстроенное здоровье полковника Кузьмин-Караваева не позволяет ему исполнять обязанности службы как по управлению бригадой, так и по сбору статистических сведений, что дальнейшее пребывание в Персии может быть опасно как для ухудшения его здоровья, так и для управления делом инструкторов и что немедленный отзыв его в Петербург, где он мог бы поправить свое здоровье и замена его новым начальником бригады есть наилучший выход, который можно найти в данных обстоятельствах.

Было ходатайство о назначении на место полковника Кузьмин-Караваева есаула Маковкина, как опытного офицера, прослужившего 4 года в Персии и неоднократно управлявшему бригадой в отсутствии ее начальников.

<…>

Командующий войсками Кавказского военного округа А. М. Дондуков-Корсаков дает распоряжение Н. Н. Обручеву об отозвании из бригады полковника Кузьмин-Караваева и назначении на его место полковника Шнеура, как знающего иностранные языки и как бывшего нашего военного агента в Китае, а, следовательно, имеющим требуемый опыт для исполнения обязанностей начальника бригады и военного агента в Тегеране.

РГВИА. Фонд 446, оп. 1, д. 46, л. 1–6, 17.

Приложение 9

[Сообщение полковника В. А. Косоговского]

Памятная записка о Персии 31 марта 1897 года

Внезапная смерть Наср-эд-Дин-Шаха застала Персию врасплох 19 апреля 1896 г. Валиагд, тщательно устранявшийся от управления своим отцом, сделавшись шахом, был совершенно незнаком с управлением государством. Чуждый и даже враждебный отцу, Мозаффар-эд-Дин-Шах, естественно, за 30 лет своего пребывания в Азербайджане (Шаху теперь 47-й год), создал около себя партию людей так же чуждых и враждебных порядкам, существовавшим при Наср-эд-Дин-Шахе и особенно враждебных Садр-Азаму (великому визирю) Али-Аскер-Хану, стоявшему во главе управления. Исход понятен: еще не успел новый шах вступить в столицу, как началась борьба Тавриза с Тегераном, окончившаяся победой Тавриза: 27 ноября 1896 г. Садр-Азам пал, а его место занял теперешний временщик Фарман-Фарма, женатый на дочери шаха, своего двоюродного брата, который, в свою очередь, женат на сестре Фарман-Фармы.

<…>

Наждавшись и наголодавшись десятками лет, представители Тавриза спешили удовлетворить свои необъятные аппетиты и карманы (явление обычное для Персии, особенно когда предшественник процарствовал целых полстолетия): несмотря на уничтожение прежнего гарема из почти 1,5 тыс. женщин и евнухов и другие сокращения, расходы нового царствования, вследствие огромной суммы прибавок и подарков новым царедворцам, не только не устранили, но еще превысили расходы предшествовавшего царствования.

При этом со стороны нового правительства не было оказано никакого великодушия или уважения к старым заслугам. Шах в душе может быть и не злой, человек, безусловно, без всякой воли: поклявшись на Коране Садр-Азаму торжественной клятвой не смещать его в течение всего своего царствования, шах, поддавшись наветам своей злобной супруги и ее брата Фарман-Фармы, забыв, что всем обязан Садр-Азаму и, нарушив священную клятву, сослал его в город Кум (150 верст к югу от Тегерана, одно из мест паломничества мусульман, построен на собственной земле Садр-Азама, также и усыпальницы шахов Каджарской династии), задержав при этом жену и дочерей Садр-Азама в Тегеране. Но Фарман-Фарма не ограничился свержением своего врага: он уже неоднократно посылал к Садр-Азаму убийц отравить его или отделаться от него открытым убийством; и, не будь при нем 20 человек отчаянных казаков-головорезов, выбранных полковником, переодетых слугами или паломниками и, поклявшихся на Коране умереть раньше Садр-Азама, этого мученика давно бы не стало.

Без всякой политической и административной программы, Фарман- Фарма, приняв официальный титул военного министра, на самом деле сделался диктатором и, безусловно, овладел всем существом Мозаффар-эд-Дин-Шаха…Между тем казна была пуста, но даже мачиаты были частью уже собраны вперед для торжества, готовившегося на 23 апреля 1896 г. по случаю 50-летия царствования Наср-эд-Дин-Шаха…Быстро запутав дела, Фарман-Фарма с каждым днем продолжал приобретать все более и более врагов: муллы далеко не все доверяют его заискиваниям; солдаты и офицеры ропщут, не получая жалования (кроме казаков) в течение от 8 до 25 месяцев, а о других учреждениях и говорить нечего.

Понятно, что при подобных условиях все чаще и громче слышатся сожаления о сверженном Садр-Азаме; даже англичане, которым Фарман-Фарма предан, не менее других сожалеют о свержении Садр-Азама.

Видя, каким обаянием пользуются в настоящее время казаки, приобретшие себе глубокие симпатии во время событий 19 апреля 1896 г. Фарман-Фарман начал было с того, что попробован подорвать это значение и наложить руку на русского полковника — командира казачьей бригады, но это ему не удалось. Вопреки ожиданиям Фарман-Фармы, симпатии страны и духовенства оказались на стороне казаков, твердо поддерживавших порядок в дни смуты. Потерпев неудачу, Фарман-Фарма тем не менее не отказался от своего намерения подорвать значение казаков и повел дело иначе: понимая, что при всяком перевороте казакам будет принадлежать крупная роль, Фарман-Фарма решился во что бы то ни стало ослабить и даже по возможности совершенно подорвать значение казаков: посылка 130 персидских казаков в провинцию Хорасан для занятия карантинно-чумного кордона на афгано-персидской границе, как нельзя более соответствует видам Фарман-Фармы. Из 500 конных казаков в распоряжении полковника остаются 370. Если принять во внимание, что еще 20 лучших казаков находятся при Садр-Азаме в качестве телохранителей, более 100 по мелким командировкам, больных и проч., то в меру необходимости окажется 200–250 казаков. При наступлении же лета, более 100 казаков будет взято для охраны европейских миссий в окрестностях Тегерана и что тогда останется в минуту надобности в руках у русского полковника?

Престиж казаков в настоящее время так велик, что большинство иностранных представителей хлопочут, чтобы их миссии охраняли казаки не только летом, но и постоянно, а не распущенные сарбазы (пехотные солдаты).

Кроме того, Фарман-Фарма сделал еще одну попытку: под различными предлогами он хотел прекратить выдачу денег казакам из банка, намереваясь задержкой платежей породить неудовольствие в казаках против русских, а без правильной уплаты денег казакам (навербованным по вольному найму), что могу я сделать с людьми, набранными из головорезов мусульман, при полном отсутствии в Персии каких-либо обязательств перед своим начальником, да еще при явном противодействии самого правительства? Только после неимоверных усилий и отчасти благодаря поддержке общественного мнения, удалось вырвать у Фарман-Фармы чеки на английский банк до января 1898 г.

Недоверие Фарман-Фармы к казакам так велико, что когда в декабре 1896 г. были доставлены в Тегеран 4 пушки, пожалованные Его Императорским Величеством в дар Шаху Персидскому, то Фарман-Фарма убедил шаха, что новая конная батарея в руках русского полковника в самом сердце Персии слишком опасна, тогда шах приказал было высочайше пожалованные пушки сдать в арсенал, и только частное выяснение через Чрезвычайного посла, недавно приехавшего из Петербурга, бестактности и неблаговидности подобной выходки, принудило временно оставить пушки в руках полковника, но все-таки незаряженные (по случаю, якобы, безденежья).

В конце 1896 г. Фарман Фарма тайно командировал в Вену одного из артиллерийских сертипов Али-Хана купить 30 пушек и 10 тыс. ружей кроме того, с бывшим патронным мастером в Тегеране хорватом, Фарман-Фарма тайно же командировал в Вену 3-х человек для изучения на месте литейного… дела и духовых музыкальных инструментов.

Настоящее положение дел в Персии внушает серьезные опасения. Шах, кроме подагры, геморроя и каменной болезни, еще в большей мере страдает от мнительности, что, с связи с застрашиванием, стоящих при нем медиков персидского (Хаким-уль-Мулька) и английского (Аткока), обещает мало утешительного. Ввиду возможности скорой кончины шаха, на новый план выступает вопрос о валиагде и его соправителе Великом Визире.

Теперешний валиагд от не принцессы, сделавшейся продажной, публичной женщиной. Она уже давно не живет и не хочет жить с шахом, который, однако, не перестает приглашать ее снова вступить с ним в брак. Ватиагд мало развит, туп, корыстолюбив, берет взятки и, занимаясь противоестественными пороками, заразился, по словам его братьев, сифилисом. Кроме того, валиагд женат на дочери принца Наиб-эс-Салтане (брата шаха, бывшего военного министра и генерал-губернатора Тегерана), что также не предвещает ничего утешительного, так как Наиб-эс- Салтане с воцарением теперешнего валиагда, может снова приобрести государственное значение. Притворяясь другом России. Наиб-эс-Салтане, не имеет ни совести, ни сердца, ни чувства благодарности и как истинный «каджар» и истинный деспот, он малодушен и пресмыкается в несчастии и, напротив, бездушен и вероломен, стоя у власти. По нравственным качествам его сторонник может считаться разве только Фарман-Фарма.

Но зато второй сын шаха — Шоа-эс-Салтане происходит от принцессы крови, ему 18 лет и он обладает такими блестящими умственными способностями, что поражает решительно всякого, беседовавшего с ним, а знание французского языка дает ему возможность вести беседы с дипломатическими представителями. Он нравственно гнушается и возмущается пороками брата; пользуется общими симпатиями и в мнении всей Персии имеет неоспоримое право на престол как сын принцессы. Хотя шах и считается безграничным властелином в стране, но обычаи страны осветили престолонаследие сыновьям лишь чистой царской крови. Фетх- Али-Шах, Аббас-Мирза…Нарс-эд-Дин-Шах и теперешний Мозаффар-эд-Дин-Шах, все были от принцесс чистой крови. И если старший из сыновей покойного Наср-эд-Дин-Шаха, знаменитый по своему тиранству и блестящим способностям Зеле-Султан не был назначен валиагдом, так как происходил не от принцессы. Зеле-Султан — богач и ярый англичанин (у него капиталы в английских банках), едва ли подчинится теперешнему вадиагду в случае его вступления на престол.

В настоящее время жизнь Шоа-эс-Салтане в опасности и он прибегает к русской защите, намереваясь при первых же тревожных для него признаках бежать в Россию. Шоа-эс-Салтане — друг бывшего Садр-Азама, если бы был провозглашен валиагдом, то Садр-Азам был бы несомненно возвращен, а при теперешних обстоятельствах можно думать, что Садр- Азам единственный в мире человек, могущий спасти Персию от катастрофы. может быть угрожающей ей в недалеком будущем…

Ныне призванный из Тавриза на пост министра внутренних дел Амин-эд-Доуле, обладая европейским лоском, в сущности, личность малодаровитая, не предприимчивая, не самостоятельная и мало популярная, чего и ищет временщик Фарман-Фарма, не желающий упустить из своих рук первенствующего значения. К несчастью, Амин-эд-Доуле — ближайший друг и сторонник Наиба-эс-Салтане и давнишний враг бывшего Садр- Азама. Авторитет Фарман-Фармы слаб, еще слабее авторитет Амин-эд-Доуле. При теперешних обстоятельствах, водворить и поддерживать твердою и сильною рукой порядок в Персии мог бы разве один только бывший Садр-Азам. Садр-Азаму Али-Аскер-Хану уже привыкли повиноваться еще при покойном шахе. А если при этом Шоа-эс-Салтане будет провозглашен валиагдом, то можно надеяться, что Персия избежит кровопролития. Популярность Садр-Азама, по-видимому, растет, несмотря на все усилия Фарман-Фармы сбросить Садр-Азама, в глазах всей Персии и иностранцев как государственного преступника. Народ и духовенство благодарнее Каджаров и справедливо поняли о оценили великую государственную заслугу Садр-Азама, сдержавшего Персию после смерти Наср-эд-Дина. Это бескровное восшествие на престол Мозаффар-эд-Дин-Шаха, беспримерно в истории Персии, ибо воцарение всех шахов из династии Каджаров всегда сопровождалось кровью. Поэтому Фарман-Фарма не мог быть спокоен, пока жив его враг — бывший Садр-Азам Али-Аскер-Хан.

АВПРИ. Фонд № 144 «Персидский стол», оп. № 488, д. с4524, л. 2–5, 7.

Приложение 10

[Донесение Косоговского о столкновениях между армянским населением и персидскими войсками в связи с насильственным переселением армян из Турции в Персию, 3 сентября 1897 — 18 июля 1898 года]

О беспорядках, учиненных курдами и армянами на персидско-турецкой границе

Армяне, угнетаемые в Турции, переселяются в Персию; до сих пор около 7–8 тыс. человек нашли себе убежище в провинции Урмия и Хой. Это переселение армян служило и служит поводом к разным пререканиям между Турцией и Персидским правительством. Турецкое правительство устроило даже в нескольких пограничных пунктах лагери, в свою очередь, и принц Зафар-Эс-Салтане (губернатор Урмии), устроил также лагерь на границе.

Турки все время требовали, чтобы Персия выгнала со своей территории армян, нашедших убежище в Персии и впредь не допускала бы армян на свою территорию, но Амир-Низам (генерал-губернатор Азербайджана) и Зафар-Эс-Салтане (подчиненный ему губернатор Урмии) отказался исполнить их требования. Партия армян в числе 700–800 человек сделала нападение на иль (племя, род), перерезали до 300 человек курдов и ограбили все их имущество. Пострадавшие долго требовали удовлетворения от принца Урмии, но, не получив требуемого удовлетворения, они как-то напали врасплох на деревню на деревню, недалеко от города Хоя, населенную армянами, большей частью пришедших из Турции, перерезав почти всех жителей (мужчин, женщин и детей), и, ограбив все их имущество, ушли.

Вообще, как курды турецкие, так и курды персидские, которые совершают действия, направленные против турецкого правительства, заявляют, что они подданные персидские; и обратно, когда курды учиняют какую- нибудь пакость по отношению К Персии, они выдают себя подданными турецкими.

Курды ведут себя непристойно, и, вследствие беспорядков, ими учиняемых, по всей турецко-персидской границе царит полнейшая анархия и никто не может поручиться за свою безопасность.

Принц Зафар-Эс-Салтане вызван в Тавриз, говорят, что Амир-Низам не доволен его поведением, а некоторые говорят, что принц был вызван в Тавриз по требованию персидского правительства.

Амир-Низам действует самостоятельно, очень строг и справедлив и всячески старается умиротворить край, но беспорядки на границе настолько крупны, что порядок ему не удается установить, и армяне, как урмийские, так и хойские, каждую минуту делают нападения на курдов.

Сведения, доставляемые из Хоя.

В Хой прибыло из-за границы около 500 человек армян, которые называли себя патриотами, готовыми жертвовать собой за свою отчизну, и поселились в городе Хой и в окрестных деревнях. Эти армяне прибыли сюда из Турции потому, что турки решили перебить и истребить всех армян, живущих в Турции и уже в Константинополе и в других городах и селах Турции, немало перерезали этих несчастных. Эти 500 человек армян сделали внезапное нападение на племя курдов, и убили от 700 до 800 курдов, между тем, как из армян было убито 6 человек.

Губернатор Урмии для обуздания беспорядков, учиняемых курдами в городе Салмасте, устроил лагерь. Курды обратились к губернатору Урмии, требуя возмещения убытков и обвиняя последнего в подстрекательстве к данной резне.

Принц свою вину не признавал, и курды уведомили о своих дальнейших действиях против армянского населения, что и произошло в конце июля 1897 г., когда пошло истребление армян в окрестностях Хоя, перебив 700 человек и ограбив селения, курды ушли, уводя с собой всех животных.

В ответ на эти события, администрация г. Хоя посетили разграбленное селение и увидели горы трупов. Все население было ограблено, а уцелевшие женщины и дети были совершенно голые.

Армяне очень боятся повторения подобных событий и не знают, что им делать, так как шах в отношении решения этой проблемы никаких действий не предпринимал.

РГВИА. Фонд 446, оп. 1, д. 48, л. 48–51.

Приложение 11

Ходатайство Смоленского губернского предводителя дворянства Н. А. Хомякова, действительного статского советника барона П. Л. Корфа и действительного статского советника С. М. Третьякова министру путей сообщения

Просим рассмотреть выдачу концессии на сооружение железной дороги в Персии и представляем проект концессии. Проектируя означенные дороги, мы руководствуемся соображениями, что, как Персия отделяет Россию от ближайшего к ней открытого океана Индийского, так и Россия вместе с Персией разобщает западную половину материка Старого Света от восточной его половины. Из такого географического положения России и Персии сухопутные транзитные сообщения между Европой, Азией и Африкой не могут обойти Россию и Персию вместе.

Обладание путями в Персии имело бы для нас важное значение в отношении исключительной принадлежности нам всего сухопутного транзита на материке Старого Света, т. е. монополизации его в руках России с громадными материальными выгодами для России в будущем.

Задача — монопольное право России обладать всеми транзитными через Персию сообщениями, для установления отношений России с Дальним Востоком через Персию и Индийский океан и для направления через Россию и Персию всего пассажирского и почтового движения из Европы в Индию, в Индокитай, в Австралию и обратно.

Движение это достаточно для того, чтобы окупить издержки на железнодорожное строительство. В будущем оно послужит источником значительных прибылей и увеличит русско-персидскую торговлю. Железная дорога должна быть начата от пограничного пункта нашего Закавказья с Персией и закончена на персидском побережье Индийского океана, близ белуджистанской границы.

Железные дороги должны будут также связаны с Каспийским морем, через которое ведется большая часть оборотов этой торговли.

Эмин-ос-Султан (визирь) не возражал против, тем не менее, объявил, что не считает возможным представить шаху о выдаче концессии на сооружение и эксплуатацию в Персии дорог потому, что обязался не выдавать железнодорожных концессий никому из русских подданных без ведома и рекомендации нашего правительства.

[Хомяков и барон Корф снова обратились с ходатайством, мотивируя] неотложность действий наших по железнодорожному делу в Персии последними успехами в ней Англии, выразившимися в открытии учрежденного в Тегеране бароном Рейтером банка, акции которого принадлежат англичанам и которому присвоены в Персии права государственного кредитного учреждения и, кроме того, представлена монополия на разработку минеральных богатств страны.

Если англичане смогли захватить в свои руки государственный кредит страны и минеральные богатства, то, при существовании в Тегеране банка, для них будет не трудно завладеть и разными другими монополиями в Персии.

Устройство железных дорог должно осуществляться при условии строительства по направлениям и на основаниях, соответствующим интересам России и затем навсегда оставались бы во владении нашего правительства.

Практика осуществления обширных по размерам предприятий на Востоке представляет собой примеры значительного денежного участия западноевропейских правительств в этих предприятиях. Например, участие Англии в строительстве Суэцкого каната, Австрии — в строительстве турецких железных дорог.

АВПРИ. Фонд № 133 «Канцелярия», оп. № 470, д. 75, л. 4–6.

Приложение 12

Инструкция военным агентам, 1905

Военные агенты назначаются для доставления правительству возможно точных и своевременных сведений о военных силах и средствах иностранных государств.

Согласно ему, военный агент, основательно ознакомившись с общими источниками силы государства (страной и населением) обязан в подробности изучать:

— состав и комплектование вооруженных сил сухопутных и морских;

— организацию и численность их по мирным и военным штатам;

— расположение их и способы мобилизации и сосредоточения;

— устройство материальной и хозяйственной части, обеспечение обмундированием, снаряжением, вооружением, обозом, провиантом и фуражом;

— устройство различных отраслей военного управления с их специальными заведениями и с применением к потребностям военного времени;

— тактическое обучение войск (уставы, занятия во время сборов), развитие военного образования в армии, дух и быт солдат и офицеров, характеристики главных начальников;

— бюджет государства и особенно военный; — общую систему обороны государства, т. е. крепости и укрепления в связи с путями сообщения и главнейшими географическими и топографическими условиями страны.

Военный агент обязан следить за всеми изменениями в вооруженных силах, за усовершенствованием технических частей (в том числе и картографии), за проектированием и возведением новых фортификационных сооружений и важных в стратегическом отношении путей, за сборами и передвижениями войск, за общим направлением военной деятельности, за настроением армии и печати, всемерно и постоянно стараясь дать себе и правительству ясный и верный отчет об оборонительной и наступательной готовности государства.

АВПРИ. Фонд № 133 «Канцелярия», оп. № 488, д. 4506, л. 110.

Приложение 13

[Записка полковника Ляхова о персидской армии и о перевооружении казачьей бригады, 1906]

За короткий промежуток времени в Персии произошел целый ряд преобразований на пути создания необходимости в корне изменить существующий порядок вещей. Такие преобразования должны были коснуться и (регулярной) армии, которую решено было организовать по образцу одной из европейских, на основах всеобщей воинской повинности. Предположено довести состав ее в мирное время до 24 тыс. человек, которые должны составить прочный кадр для формирований военного времени. Сделан большой заказ ружей, орудий и огнестрельных припасов за границей, преимущественно во Франции…Назначен на должность военного министра брат шаха, и ему даны большие полномочия.

Прибыли в Тегеран австрийские инструкторы, пока в числе 2-х. Пулеметная батарея получила лошадей. Окончательно сформирована конница Богадур-Дженга, который не щадит сил и личных средств для увеличения ее численности и снабжения ее усовершенствованным оружием, к числу которого нужно отнести полученные им недавно, из числа 12-ти ожидаемых, 4 пушки системы Ухациуса.

(Произошло) назначение персидской казачьей бригады стоять во главе вооруженных сил Персии и служить им примером, как в строевом отношении, так и в смысле организации и вооружения. По заведенному порядку, она командирует в пограничные с нами Турцией и Афганистаном пределы до 400 всадников, которым случается видеть войска названных государств и приходится сравнивать свое устарелое вооружение с новым вооружением соседей. Маю того, части этих всадников приходится вести постоянную борьбу с закавказскими разбойниками, вооруженными трехлинейной винтовкой, преимущества которой заставляют их бежать с поля брани. Устарелость артиллерийского вооружения не требует доказательств. В ней числится 8 орудий Обуховского завода, образца 1877 г. с клиновым затвором. 4 орудия прибыли в Персию в 1885 г., остальные в 1896 г. В такой большой срок, принимая во внимание, что все орудия были взяты из строя, всякая артиллерия пришла бы в расстройство, а тем более бригадная, так как за отсутствием оружейного мастера и за неимением нужных инструментов и приспособлений. Даже самые незначительные исправления не могут быть произведены. В силу сказанного, сбруя, колеса, большинство передков, зарядных ящиков и 5 орудий пришли в полную негодность, а 3 пушки, хотя и в лучшем виде, но без подробного и тщательного освидетельствования специалиста, едва ли пригодны для боевой стрельбы.

Резюмируя все вышесказанное, перевооружение бригады современным оружием вызывается следующими соображениями:

1. Сознанием персов о необходимости реорганизации и перевооружении всей армии, вследствие которого они сделали заказ оружия на большую сумму за границей и скоро собираются его получить.

2. Необходимо предупредить перевооружение персидских войск перевооружением бригады, так как иначе в ряду их они невольно потеряют значение образцовой части, тем будет нанесен непоправимый удар всему составу бригады, который привык сознавать свое превосходство над персидскими частями.

3. Особенностями службы бригады, часть всадников которой находится в частом общении с войсками соседей и борьбе с разбойниками, вооруженными современным оружием.

4. Необходимо конкурировать с конницей Богадур-Дженга, замышляющего все от него зависящее, чтобы сыграть главную роль при воцарении валиагда.

5. Необходимо всеми зависящими от нас средствами поднять престиж нашего дела и наших офицеров в Персии, поколебленный Японской войной.

6. Необходимостью вооружить бригаду непременно русским оружием, так как она считает себя русской частью, защищенной от персидского произвола русскими властями, управляемой на общих основаниях с русскими войсками, на основании русского устава и отчасти русско го закона. Кроме того, только с русским оружием могут быть хорошо знакомы русские инструкторы, которых неудобно ставить в положение необходимости самим учиться действию с заграничным оружием.

АВПРИ. Фонд № 144 «Персидский стол», оп. № 488, д. 3812, л. 63–64.

Приложение 14

[Сведения, составленные на основании рапортов и писем полковника Ляхова, 1907]

Доклад по вопросам, касающимся современного положения персидской казачьей бригады и дел в Персии

Значение бригады для шаха и Персии следующее:

Бригада за 28 лет своего существования под руководством русских инструкторов, из обыкновенной и лишь лучше обученной части персидской армии, постепенно, силой событий и преднамеренными стараниями некоторых из Заведующих ее обучением русских полковников, обратилось в личное войско шаха, в войско «преторианцев». Заведующий обучением бригады русский полковник из обыкновенного, в сущности, офицера- инструктора за то же время обратился в полновластного начальника и командира этого войска «преторианцев», находящегося в слабой, номинальной зависимости то от Садр-Азама, то от военного министра (в последнее время часто сменявшихся), но в действительности исполняющего лишь личные повеления одного шаха. О таком исключительном положении бригады и ее русского командира свидетельствует дестехат покойного шаха Музаффар-эд-Дина, утвержденный 6 раджаба 1321 г. (август 1904 г.) и гласящий: «Полковник, командир бригады, должен напрячь все свои силы, знания и умения для сформирования надежной и всегда готовой служить Его Величеству Шаху части. Преследуя эту цель, полковник должен вести в этом направлении и подготовку бригады. Дабы дать полковнику возможность осуществить такую высокую задачу, Его Величество подтверждает за ним права, дарованные Его Величеством Шахом Наср-эд-Дином».

Дарованные же Наср-эд-Дин Шахом права обращали русского полковника инструктора в полноличного командира бригады. Обратившись в войско «преторианцев», и будучи в то же время единственной реальной силой в стране, как единственная регулярная войсковая часть персидской армии, бригада приобрела огромное практическое значение в делах управления государством. Известно, что только благодаря преданности бригады покойный шах Музаффар-эд-Дин имел возможность спокойно взойти на престол после смерти павшего от руки убийцы Наср-эд-Дин Шаха.

Власть нанешнего Магомет-Ати Шаха поддерживается в Тегеране при полной анархии в стране, исключительно бригадой. Только чины бригады (офицеры и казаки) являются надежными органами шахской власти в Тегеране и даже в провинциях, и только они одни фактически напоминают охваченному анархией населению, что власть шаха еще существует. Только чины бригады готовы и действительно могут силой оружия поддержать престиж и авторитет шаха и его правительства, почему ни один из губернаторов, несмотря на обилие имеющихся в их распоряжении сарбазов персидской армии, не соглашаются править провинцией без, хотя бы незначительного конвоя казаков, которых в настоящее время в командировках при губернаторах 478 человек, а на службе у министров в министерствах для охраны иностранных миссий — казаков состоит 207 человек. Даже в стенах самого меджлиса порядок поддерживается офицерами с 30-ю казаками бригады. Все важные моменты в жизни Персии как, например, прошлогодние волнения в Тегеране, приезде в Тегеран валиагда, смерть шаха, приезд Атабека, восстание Самера-эд-Доуле и т. п. требуют самой напряженной активной службы бригады. Охрана дворца, арсеналов и личная безопасность нынешнего шаха при его выездах из дворца и переездах из Тегерана в летнюю резиденцию и обратно — лежат исключительно на бригаде.

Как видно из последних донесений полковника Ляхова, нынешний шах Магомет-Али питает к бригаде и ее русскому командиру полное доверие, подчеркивая перед всеми свое уважение к ней и заявляет, что казаки — его единственное лучшее войско. В рапорте от 31 августа 1907 г. Ляхов доносит, что в борьбе с меджлисом «Шах свои настояния намерен поддерживать бригадой, которая должна прибыть в нему или куда он прикажет по первому его зову». В рапорте от 7 сентября Ляхов доносит, что на аудиенции, данной ему, шах приказал перевести бригаду из лагеря в город, где и держать ее в сборе и наготове. «Все это указывает на доверие, которое шах питает к бригаде и на возлагаемые им на нее надежды, а надежд этих, видимо, много, и поддержка бригады ему очень нужна: министры своевольничают, парламент грозно приказывает, новые сардары бунтуют», — доносит Ляхов. Не менее характерно для определения питаемого шахом доверия к бригаде также и переданное через Эгдиб-Султана Ляхову повеление шаха об охране бригадой его въезда из летней резиденции в Тегеран.

Все вышеизложенное в достаточной степени определяет действительное значение бригады, при таком положении дел в Персии, и не оставляет сомнений в том, что бригада есть исключительно «войско преторианцев». Только на это войско, а не на личный свой конвой, которого, по свидетельству Ляхова, фактически не существует, шах может опереться в решительную минуту своей борьбы с парламентом. И это войско, по словам Ляхова, «действительно готово по первому требованию и приказанию русского полковника идти на защиту шаха».

Значение бригады для России вытекает из того обстоятельства, что это единственная регулярная войсковая часть находится всецело и в полнейшем подчинении у русского полковника.

По словам Ляхова, «бригада может исполнить приказание русского полковника и может не исполнить приказания даже самого шаха. По первому требованию русского посланника, даже не спрашивая согласия на то шахского правительства, русский полковник может направить бригаду на защиту миссии, русских интересов и т. п.». Население и меджлис отлично осознают, что единственное их регулярное войско создано русскими и находится в полном распоряжении русского полковника. В то же время она наша реклама в Персии, так как прекрасная служба казаков наглядно доказывает всем, что могут создать русские инструкторы из перса. По словам Ляхова, «чины бригады служат агентами в руках русского полковника и доносят ему о всем происходящем в Персии, а в случае войны с Россией, 1/4—1/3 персидских офицеров бригады перешли бы на русскую сторону». Находясь под полновластным управлением русского полковника, бригада несет особенно деятельную службу по охране русских интересов и предприятий. Так, она выделяет для охраны: отделения нашего Учетно-Ссудного банка — 84 казака, Энзели-Тегеранского шоссе — 15 казаков, наших консульств в Реште и Керманшахе — 6 казаков, находящихся под русским контролем имений — 6 казаков и т. д.

В настоящее время создалось такое положение дел…которое возбуждает вопрос: не приведет ли оно к таким последствиям, которые вредным образом отразятся на интересах России в Персии?

До введения Конституции вы Персии и наступления современной анархии, персидский шах, опираясь в Тегеране на бригаду, управляет страной полновластно…Естественно, что, опираясь на бригаду, шах сам подпадает под влияние России…и потому может действительно обеспечить интересы России в управляемой им стране…При непоколебимой власти шаха, при прежнем деспотическом режиме, казачья бригада может успешно служить русским интересам и быть действительным орудием русской политики в Персии…

Но к 1907 г. обстановка резко изменилась: деспотическая власть шаха поколеблена и надломлена в корне, прежнее обаяние пало, любовь народа к шаху сомнительна. В рапорте от 27 июля Ляхов доносит: «нынешнего шаха никто в Тегеране шахом не признает и называют его не шах Магомет-Али, а Миндали-Мирза (Миндали — сокращенно от Магомет-Али, Мирза — принц)». При торжествах, ели еще и раздаются крики «Да здравствует шах, преданный Конституции!», то никогда не раздавалось криков «Да здравствует шах Магомет-Али!»…

Сам шах не представляет собой сколько-нибудь выдающегося государственного деятеля: не обладает ни величием, ни сильной волей, ни твердым характером и к тому же подвержен алкоголизму в такой степени, что уже часто страдает тяжелыми последствиями этой болезни — белой горячкой с галлюцинациями зрения с слуха, не имея при этом верных советников, способен на внезапное и необдуманное решение, могущее привести к катастрофе его самого, династии Каджаров и всех близких к нему лиц.

В такой обстановке власть шаха в Тегеране поддерживается исключительно казачьей бригадой, тем сомнительнее стало положение русского полковника в роли не только инструктора, а полновластного начальника войска слабого шаха, находящегося в открытой борьбе с меджлисом и народом.

Естественно, появляется вопрос. При данных обстоятельствах, не на ложном ли пути стоит русский полковник и не отразятся ли вредно на интересах России та роль, которую он принял на себя еще при старом режиме, при совершенно иной обстановке, когда эта роль была в согласии с интересами России или не могла вызвать вредных для русских интересов осложнений. Подобный вопрос тем тревожнее и важнее, что эту роль русский полковник продолжает выполнять с прогрессирующим успехом, видимо, считая ее в полном соответствии с русскими интересами.

Как офицер российской императорской армии, русский полковник должен воспитывать персидскую бригаду в непоколебимой преданности законному верховному повелителю Персии, иначе действовать в иностранной армии русский инструктор не может. Не переставая быть русским офицеров. В интересах ли России, чтобы русский полковник был начальником «преторианцев» шаха, который находится в борьбе с парламентом? При этом русский полковник по приказу шаха направляет бригаду для подавления вооруженной силой революции и уничтожает меджлис? Тем самым, навлекая на себя, а, следовательно, на Россию, негодование и злобу той части персидского населения, которая восстала против деспотизма шаха и произвола его правительства, и которая составляет подавляющее большинство населения.

Также сопровождая шаха в его поездках, вполне возможны террористические акты и покушения на шаха, при которых русский полковник и другие русские офицеры вполне могут пострадать, что может иметь осложнения между Персией и Россией.

Казалось бы, в настоящее время в наших отношениях с Персией мы не руководствуемся уже идеями «Священного союза» 1815 г., поставившего себе целью вмешательство во внутренние дела иностранных государств с целью насильственного подавления всех националистических и революционных движений.

Казалось бы, что, решив избегать даже тени вооруженного вмешательства во внутренние дела Персии и совершенно отказываясь от вооруженного воздействия на исход борьбы между шахом и меджлисом, мы должны твердо, честно и, не прибегая ни к каким ухищрениям, следовать такому решению помня, что в интересах России сохранить дружеские отношения с законным правительством Персии. Таким законным правительством в Персии может оставаться шах, но, вероятно, что шах и меджлис вместе, а может быть и один меджлис с выборным главою государства. Следовательно, Россия не должна воздействовать на внутренние дела Персии не только собственной вооруженной силой, но и персидской вооруженной силой, поставленной под команду русских офицеров, и потому представляющей в сущности лишь замаскированную русскую военную силу.

Казачья бригада уже не должна быть единственным орудием и опорой русской политики в Персии, так как сама власть шаха поколеблена, и на восстановление ее в полной мере рассчитывать нельзя. Русская политика в Персии уже не может не считаться серьезно с властью меджлиса, между тем это приведет к конфликту русских офицеров в качестве инструкторов казачьей бригады с меджлисом, надолго испортив наши отношения с будущей конституционной Персией и тем навредит нашим действительным интересам в этой стране.

Войдя в соглашение с Англией, мы, казалось бы, ясно и точно определили, в чем заключаются наши действительные интересы в Персии, и наметили себе вполне реально осуществимые задачи русской политики в Персии:

— обеспечение уже затраченных на Персию русских денег;

— торговое завоевание всей северной половины Персии в качестве обширного рынка сбыта прогрессирующей русской промышленности;

— экономическое завоевание той половины Персии для выгодного помещения русских капиталов разного рода промышленных и торговых предприятий;

— заключение прочного и основанного на обоюдных выгодах соглашения или союза с Персией против Турции, в борьбу с которой мы всегда можем быть вовлечены даже помимо нашего желания. Такое соглашение обеспечит Персию от постоянных покушений на ее территорию сильного западного соседа, и доставит нам во время войны с Турцией на Кавказском фронте все выгоды…Отвлечет от Закавказья немалое количество турецких вооруженных сил, а в мирное время поставит шиитскую Персию в противодействие идеям панисламизма, во главе которого охотно готов стать турецкий султан, узурпировав власть халифов;

— выход через Персию к Индийскому океану;

— отказ от вредного для России расширения Имперской территории за счет персидского Азербайджана (так как для прочного присоединения Азербайджана нам нужно переварить промежуточный этап — Кавказ, где ситуация не урегулирована даже за предыдущие 100 лет российского владычества).

Успешное выполнение намеченных и осуществимых задач русской политики в Персии требует существования Персии спокойной, хорошо управляемой и богатой, имеющей правильно устроенную и дружественную нам (как ее организаторам и создателям) армию. Таковой же будет лишь конституционная Персия, управляемая шахом в полном согласии с умеренным меджлисом. Отсюда вывод, что мы должны избегать всего, что может испортить наши отношения с меджлисом, которому предстоит руководящая и главная роль в будущей Персии. Мы должны понимать, что меджлис никогда не простит нам вооруженного вмешательства во внутренние дела Персии (как не простила Венгрия российского вмешательства и ее счеты с австрийским императором 1848–1849 гг.), хотя это вмешательство было в замаскированном виде.

После вышеизложенного, не остается сомнений в том, что мы должны вывести русских инструкторов в Персии из роли начальников «преторианского войска», которая грозит нам осложнениями с будущей Персией. Сделать это возможно двояким образом:

а) коренное решение отозвать из Персии русских инструкторов;

б) постепенно вывести их из неподобающей им роли начальников преторианцев и обратить их в обыкновенных инструкторов, но успеть это сделать до наступления решительного момента в борьбе шаха с меджлисом.

Первое решение как коренное, а не полумера, имеет ту выгоду, что оно окончательно и радикально предупреждает возможность нашего вмешательства во внутренние дела Персии. Но против этой радикальной меры есть ряд возражений:

а) если мы уйдем, то наше место займут англичане или немцы, хотя соперничество этих двух держав не позволит одной из них выполнить подобное намерение. Главное же, ведь ни Англии, ни Германии, как и России, по одним и тем же причинам, невыгодно, чтобы их офицеры играли роль начальников преторианского войска;

б) могут пострадать наши предприятия в Персии, охраняемые бригадой. Но охрана эта по своей малочисленности тоже не гарантирует полной безопасности этих предприятий, ведь существуют и даже процветают в Персии учреждения и предприятия тех держав, которые не имеют своих офицеров в Персии в роли начальников преторианцев шаха;

в) безопасность нашей миссии в Тегеране уменьшается, но ведь и другие миссии существуют;

г) наш посланник лишится «орудия нашей политики в Персии», но это хорошо, так как подобное орудие обоюдоострое и может непоправимо испортить наши отношения с будущей Персией. Ведь Англия и Германия не имеют такого орудия, но никто не скажет, что их политические успехи в Персии не прогрессируют. Наконец, новые условия требуют и нового орудия; преторианская бригада под командованием русских офицеров была хорошим орудием при прежнем режиме, а при новом это орудие стало для нас опасным и потому лучше от него отказаться или обращаться с ним более осторожно.

Остается единственная и действительная крупная невыгода подобного радикального решения. Нам уже трудно будет принимать деятельное участие в будущем возрождении и формировании персидской армии и вместо наших инструкторов будут приглашены немцы, а то и японцы. Это может произойти и тогда, когда наши инструкторы уйдут из Персии по требованию меджлиса вследствие того, что будут скомпрометированы своим участием в борьбе шаха с меджлисом.

Остается второе решение, т. е. постепенное, но своевременное низведение русских офицеров из роли начальников… в первоначальную роль обыкновенных инструкторов. Такое решение при его применении, вероятно, даст нам возможность избежать осложнений с меджлисом и сохранить за нами руководящую и организаторскую роль в возрождении армии будущей обновленной Персии, с которой России выгодно будет в тесных дружественных отношениях. Но правильно и умело выполнить подобное решение очень трудно, гак как:

1) оно поставит нынешний состав инструкторов в затруднительное и фальшивое положение, почему надо нынешних инструкторов заменить новыми;

2) всякий заведующий обучением будет постоянно и невольно выходить из положенной ему роли инструктора и постепенно, естественным образом переходить в роль влиятельного лица при шахе и начальника его гвардии;

3) нынешнему составу нашей миссии в Тегеране нелегко отказаться от старых традиционных «орудий» нашей политики в Персии, в число коих входит отнюдь не сокращение, а возможное увеличение числа таких влиятельных при шахе постов, кои было бы возможно заместить агентами миссии.

Какое бы из двух решений мы не приняли, во всяком случае, надо принять его своевременно, пока не поздно.

Донесения полковника Ляхова за июль 1907 г. наглядно рисуют то озлобление, которым уже охвачены персидская пресса и значительная часть персидского населения против русских представителей в Тегеране. По словам полковника Ляхова, шах только и рассчитывает на то, что ему помогут русские штыки. Народ это знает и потому всякие слухи о военных приготовлениях в России вблизи персидской границы возбуждают негодование против России. Персидские газеты начинают травить то Учетно-Ссудный банк, то русский полк, а теперь особенно русскую миссию и посланника. Никакие кары и запрещения, налагаемые на прессу, не помогают, так как запрещение одной газеты вызывает забастовку остальных 47 газет Тегерана, после чего правительство вынуждено снимать запрещение. Персидская пресса ставит русскому посланнику в пример поведение представителей Англии, Германии и Франции, а газета «Гяблюль-Матин» (июль, № 36) дает нашей миссии следующий совет: «Мудрый человек должен быть предусмотрителен и не иметь в виду один только непосредственный результат» и напоминает, что современная политика представителей России поведет к тому, что «дети Персии будут воспитываться в чувствах ненависти к России».

АВПРИ. Фонд № 144 «Персидский стол», оп. № 488, д. 3812, л. 249–258.

Приложение 15

[Рапорт полковника Ляхова от 13 октября 1907 года]

Шаха нет, так как власть его фактически упразднена парламентом и провинциальными энджуменами. Министров нет, так как они решили, что без денег управлять порученными им частями немыслимо и потому лучше отказаться от своих мест. Денег нет, так как народ решил не платить податей, когда это позволяет момент безвластия. Войска нет, так как сарбазы предпочли вольнонаемный труд неоплаченной годами службе под знаменами, а вольная персидская конница решила заняться грабежом и насилием, пользуясь обстановкой. Характеризовать данный момент нельзя одним словом. Анархии все же нет. Нет сильного произвола. Парламенту присваивается незаслуженное и даже отсутствующее у него могущество.

Бедный шах — преждевременно его настроили на воинственный лад, дали ему несбыточные обещания, убедили в полной возможности побороть революцию и отказались от него в критический момент. Последний для него ужасен. Ближайшие его советники перешли на сторону парламента, ближайшие родственники — на сторону оппозиции; войско возвратилось к первобытным занятиям, русские решили не поддерживать его, а англичане и немцы открыто дружат с народом, игнорируя шаха, фактически потерявшего Персию. В таком положении он ничего не может предпринять и скоро потеряет всякую возможность пользоваться даже тем, что пока еще сохранилось за ним. В частности, говоря о бригаде. Хороший результат смотра нынешнего года воочию убедил шаха, что у него есть войско и поднял его самочувствие. Он гордо въехал в Тегеран, конвоируемый бригадой, властно разнес представителей от парламента, категорически дал указания ему и министрам, но в напряженный момент ожидания последствий от своих требований — сдал. Тем временем, парламент решил, что шаха надо лишить и последней его поддержки — бригады, как единственной, приверженной шаху части. Значение ее для Персии объяснялось и раньше. Что же делает парламент? Он задается целью разбросать бригаду по частям в провинции. Вслед за энергичной речью шаха парламенту, я начал получать приказания военного министра командировать отряды в провинции, а шах не нашел мужества сопротивляться этому. Мне большого труда стоило доказать, что командировка в Урмию 200 казаков с двумя батареями не приведет к хорошим результатам (против 10 тыс. турок), что усиление казачьих полуэскадронов в Азербайджане, Ширазе и Исфагане только ослабят меня в Тегеране. С большим трудом я добился своего, но не уверен, надолго ли.

Оппозиция бригаде усиливается. Новый военный министр в делах военных не сведущ и решения свои основывает на советах бывшего начальника штаба, принца Аман-Олла Мирзы — врага русских офицеров. Так как в Персии в данный момент существует лишь одна воинская часть — бригада, то все дела военного министра вращаются около нее одной. Все повеления шаха не обязательны для военного министерства. Положение трудное.

10 октября 1907 г. был организован новый кабинет…

Я узнал из секретного источника, что уполномоченные от парламента приглашали по одиночке казачьих офицеров и заставляли их клясться в том, что она не взбунтуются, если парламент потребует отозвания русских офицеров из бригады. Представители парламента гарантировали офицерам своевременность получения содержания от правительства. Говорят, многие офицеры принесли требуемую юштву. То, что многие офицеры дали клятву — не верю, хотя и допускаю, что таких нашлось 20–30 человек. Разузнаю. В этом факте я вижу, что атака на бригаду ведется особенно интенсивно.

АВПРИ. Фонд № 144 «Персидский стол», оп. № 488, д. 3812, л. 285–286.

Примечания

1

См., например, Б. С. Маннанов. Русско-иранские отношения конца XIX и начала XX века (в связи с присоединением Средней Азии к России). Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Ташкент, 1962; Н. Рихсиева. Вопросы русско-иранских отношений в документальных материалах ЦГА УзССР (вторая половина XIX — начало XX вв.). Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Ташкент, 1975; Н. К. Тер-Оганов. Создание и развитие иранской регулярной армии и деятельность иностранных военных миссий в Иране в XIX в. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Тбилиси, 1984.

(обратно)

2

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060.

(обратно)

3

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1067; ф. 144, оп. 488/1, д. 4516.

(обратно)

4

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 4518, 4525.

(обратно)

5

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 4524.

(обратно)

6

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1871.

(обратно)

7

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/в, д. 106; ф. 144, оп. 488/1, д. 4505, 3812.

(обратно)

8

АВПРИ, ф. 194, on. 528/а, д. 1656, 1659, 1869, 1870, 1872; оп. 528/в, д. 103; оп. 528/г, д. 209, 235–238; ф. 144, оп. 488/1, д. 4506, 4526, 4527; оп 489/2, д. 3076, 3096 3126, 3166, 3176, оп. 490/3, д. 1в-3в; оп. 490/4, д. 22 г, 23 г.

(обратно)

9

АВПРИ, ф. 194, оп 528/а, д. 1868; оп. 528/в, д. 100–102, 105; оп. 528/г, д. 211–217; ф. 144, оп. 489/2, д. 3156.

(обратно)

10

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/г, д. 225, 228.

(обратно)

11

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/г, д. 219, 226, 229, 230; ф. 144, оп. 489/2, д. 3086, 3146.

(обратно)

12

АВПРИ, ф. 194, оп 528/г, д. 233, 234.

(обратно)

13

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/г, д. 231.

(обратно)

14

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1044–1046, 1057–1059, 1339, 1393, 1397, 1400–1405, 1409, 1411, 1412, 1606–1609, 1656, 1813, 1822; ф. 144, оп. 488/1, д. 4476, 4504.

(обратно)

15

АВПРИ, ф. 194, он. 528/а, д. 1044; Франкини. Записка о персидской армии от 20 сентября 1877 г. // Сборник материалов по Азии. Вып. IV, СПб., 1883.

(обратно)

16

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1813, 1822; Куропаткин. Всеподданнейший отчет генерал- лейтенанта Куропаткина о поездке в Тегеран в 1895 году. Б. м. Б. г.

(обратно)

17

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 4518, 4525; Кузьмин-Караваев. Российско-персидская граница между Закаспийской областью и Хорасаном // Сборник материалов по Азии. Вып. 40. СПб., 1889.

(обратно)

18

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1609, 1656; Стрельбицкий И. А. Поездка по Восточному Хорасану в 1890 г. // Сборник материалов по Азии. Вып. 46. СПб., 1891; Он же. Краткий предварительный очерк поездки в Персию в 1891 г. Ташкент, 1898–1899.

(обратно)

19

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 914–916; ф. 144, оп. 488/1, д. 4020–4022, 4545–4558; оп.489/2, д. 3936–4166.

(обратно)

20

АВПРИ, ф 194, оп. 528/а, д. 1610.

(обратно)

21

АВПРИ, ф. 144, оп. 489/2, д. 3856–3896.

(обратно)

22

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 712, 1255, 1590–1595, 1675; оп. 528/6, д. 12–17 (за 1901 г.); ф. 144, оп. 488/1, д. 1909–1917, 2979–3023; оп. 489/2, д. 4336–4536, 4546–4666.

(обратно)

23

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 713, 1036, 1037; оп. 528/6, д. 18–27 (за 1901 г.); оп. 528/в, Д. 285 303; ф. 144, оп. 488/1, д. 4561–4602; оп. 489/2, д. 5006–5196.

(обратно)

24

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 3816–3841; оп. 489/2, д. 3216–3836, 5776–5826.

(обратно)

25

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 2291–2298.

(обратно)

26

Россия МИД. Сборник дипломатических документов, касающихся событий в Персии с конца 1906 по июль 1909 гг. Вып. 1–7. СПб., 1911–1913.

(обратно)

27

Международные отношения в эпоху империализма. Документы из архивов Царского и Временного правительств 1878–1917. М.; Л., 1939.

(обратно)

28

См. напр., Англо-русское соперничество в Персии в 1890–1906 гг. // Красный архив. Исторический журнал. Т. 1. М., 1933; Царская дипломатия о задачах России на Востоке в 1900 г. // Красный архив. Исторический журнал. Т. 5 (18). М.; Л., 1926.

(обратно)

29

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378 (503 л.).

(обратно)

30

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 217 (315 л.).

(обратно)

31

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 371 (130 л.).

(обратно)

32

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 591 (128 л.).

(обратно)

33

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 3–4. Malcolm J. The History of Persia from the most early Period to the Present Time. Vol. 1–2. L., 1815; Curzon G. Persia and the Persian Question Vol. 1–2. L., 1892.

(обратно)

34

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 5–7. Щербатов А. Г. Генерал-фельдмаршал И. Ф. Паскевич. В семи томах. СПб., 1892; Потто В. А. Кавказская война. В пяти томах. Севастополь, 1993.

(обратно)

35

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 7–8.

(обратно)

36

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 271.

(обратно)

37

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 307.

(обратно)

38

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 7.

(обратно)

39

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 217.

(обратно)

40

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 217, л. 36 об.

(обратно)

41

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 217, л. 39–44.

(обратно)

42

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 217, л. 221.

(обратно)

43

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 217. л. 227, 227 об.

(обратно)

44

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 217. л. 228 об.

(обратно)

45

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 217. л. 200–207.

(обратно)

46

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 217, л. 205.

(обратно)

47

РГВИА, ф. 76, оп. I, д. 217, л. 205 об.-207.

(обратно)

48

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 217, л. 401–403.

(обратно)

49

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 217, л. 204.

(обратно)

50

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 371.

(обратно)

51

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 371, л. 1–9.

(обратно)

52

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 371, л. 10–11.

(обратно)

53

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 371, л. 16–60.

(обратно)

54

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 371, л. 99-148.

(обратно)

55

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 371, л. 77–80.

(обратно)

56

Новый Восток. М., 1923, N 3, 4.

(обратно)

57

Из тегеранского дневника полковника В. А. Косоговского. М., 1960.

(обратно)

58

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 145, 187.

(обратно)

59

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 140, 227.

(обратно)

60

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 252.

(обратно)

61

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 131.

(обратно)

62

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 179, 182, 224, 184, 365.

(обратно)

63

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 188, 189, 392.

(обратно)

64

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 242–245.

(обратно)

65

РГВИА, ф. 446, оп. 1, д. 39–41.

(обратно)

66

РГВИА, ф. 446, оп. 1, д. 43, 44.

(обратно)

67

РГВИА, ф. 446, оп. 1, д. 45, 46.

(обратно)

68

РГВИА, ф. 446, оп. 1, д. 47.

(обратно)

69

Мамонтов Н. П. Очерки современной Персии. СПб., 1909.

(обратно)

70

Там же. С. 85.

(обратно)

71

Там же. С. 93.

(обратно)

72

Там же. С. 202.

(обратно)

73

Вульфсон Э. С. Персы в их прошлом и настоящем. М., 1909.

(обратно)

74

Там же. С. 114.

(обратно)

75

[Бендерев] Астрабнд-Бастамский район Персии. Поездки по району в 1902 году генерального штаба полковника Бендерева. Ашхабад, 1904.

(обратно)

76

Там же. С. 250.

(обратно)

77

Тигранов Л. Ф. Из общественно-экономических отношений в Персии. Сводка путевых материалов и наблюдений о землевладении, податной (малиат) и административной системах. Тифлис, 1905.

(обратно)

78

Собоцинский Л. А. Персия. Статистико-экономический очерк. СПб., 1913; Тер-Гукасов Г. Политические и экономические интересы России в Персии. Пт., 1916.

(обратно)

79

Зиновьев И. Россия, Англия и Персия. СПб., 1912.

(обратно)

80

Гурко-Кряжин В. Краткая история Персии. М., 1925.

(обратно)

81

Browne E. G. The Persian Rewolution of 1905–1909. Camb., 1910.

(обратно)

82

Shuster M. The Strangling of Persia. N.-Y, 1912.

(обратно)

83

Агаев C. Л. Германский империализм в Иране. М., 1969.

(обратно)

84

Иванов М. С. Иранская революция 1905–1911 гг. М., 1957.

(обратно)

85

Кулагина Л. М. Экспансия английского империализма в Иране в конце XIX — начале XX вв. М., 1981; Кулагина Л. М. Экспансия иностранного империализма в Иран и превращение его в полуколонию (70-е годы XIX — начало XX в.). Очерки новой истории Ирана. М., 1978.

(обратно)

86

Рихсиева Н. Р. К истории иранских казачьих частей (по архивным материалам) // Сборник Ташкентского института. Труды. Новая серия. Вып. 564. Ташкент, 1979. С. 129–138.

(обратно)

87

Там же. С. 133.

(обратно)

88

Там же. С. 134.

(обратно)

89

Рихсиева Н. Р. К истории иранских казачьих частей (по архивным материалам) // Сборник Ташкентского института. Труды. Новая серия. Вып. 564. Ташкент; 1979. С. 137.

(обратно)

90

Тер-Оганов Н. К. Создание и развитие иранской регулярной армии и деятельность иностранных военных миссий в Иране в XIX веке. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Тбилиси, 1984.

(обратно)

91

Там же. С. 182.

(обратно)

92

Берар В. Персия и персидская смута (пер. с фр.). СПб., 1912.

(обратно)

93

Sykes Р. М. Ten Thousand Miles in Persia or Eight Years in Iran. L., 1902.

(обратно)

94

Curzon G. Persia and the Persian Question. Vol. 1–2. L., 1892.

(обратно)

95

Персия и персидский вопрос Георга Кюрзона // Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии. Вып. 52. СПб., 1893.

(обратно)

96

Alger Н. Religion and State in Iran, 1785–1906. The role of the Ulama in the Qajar period. Berkeley-Los Angeles, 1969; Lambton A. Qajar Persia: Eleven Studies. L., 1987; McDaniel R. The Shuster mission and the Persian constitutional revolution. Minneapolis, 1974; Tapper R. Frontier nomads of Iran: A polit. and Sosial history of the Shahseven. Camb., 1997.

(обратно)

97

Kazemzadeh F. Russia and Britain in Persia, 1864–1914. A Stady in Imperializm. L., 1968; Farman Farmayan H. The Forces of Modernization in the Nineteenth Century. Iran. A Historical Survey. Beginning of Modernization in the Middle East. Chic.; L., 1968.

(обратно)

98

Ирандуст. Персия вчера и сегодня. М.; Л., 1927. С. 9; Кузнецова И. А. Иран в первой половине ХIХ века. М., 1983. С. 83.

(обратно)

99

АВПРИ ф. 340, оп. 839, д. 13, л. 196; Curzon G. Persia and the Persian Question, Vol. 2. L., 1892. P. 404.

(обратно)

100

Иванов М. С. Бабидские восстания в Иране (1848–1852 гг.). М., 1939. С. 30; Новейшая история стран Азии и Африки XX век, 1900–1945. Под ред. А. М. Родригеса. М.: Владос, 2001. С. 210.

(обратно)

101

Павлович М., Иранский С. Персия в борьбе за независимость. М. 1925. С. 9.

(обратно)

102

Тигранов Л. Ф. Из общественно-экономических отношений в Персии. Тифлис, 1905. С. 7.

(обратно)

103

Там же. С. 8.

(обратно)

104

Петрушевский И. П. Очерки по истории феодальных отношений в Азербайджане и Армении в ХVI-ХIХ вв. М., 1949. С. 81.

(обратно)

105

Фришман Л. С. Изменения в аграрных отношениях Ирана в конце XIX — начале XX вв. Ученые записки Казахского государственного университета им. С. М. Кирова. Т. 39 (20). Серия историческая. Вып. 5 (1). Алма-Ата, 1959. С. 85–87.

(обратно)

106

Ирандуст. Персия вчера и сегодня. М.; Л., 1927. С. 12; Демин А. И. Сельское хозяйство современного Ирана. М., 1967. С. 11; Новейшая история стран Азии и Африки XX век, 1900–1945 / Под ред. А. М. Родригеса. М.: Владос, 2001. С. 210.

(обратно)

107

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 774, л. 23, 24; д. 775, л. 225, 226; д. 789, л. 368.

(обратно)

108

Иванов М. С. Очерк истории Ирана. М., 1952. С. 118.

(обратно)

109

Павлович М., Иранский С. Персия в борьбе за независимость. М. 1925. С. 11.

(обратно)

110

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 50–57.

(обратно)

111

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 252, л. 3–4.

(обратно)

112

Ирандуст. Персия вчера и сегодня. М.; Л., 1927. С. 18.

(обратно)

113

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1656, л. 5.

(обратно)

114

Тигранов Л. Ф. Указ. соч. С. 27.

(обратно)

115

Арунова М. Р., Ашрафян К. 3. Государства Надир-шаха Афшара. М., 1958. С. 72.

(обратно)

116

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1656, л. 6.

(обратно)

117

Персия и персидский вопрос Георга Юорзона // Сборник материалов по Азии. Вып. 52, СПб., 1893. С. 200.

(обратно)

118

Nowshirvani V. F. The Beginnings of Commercialized Agriculture in Iran. The Islamic Middle East, 700—1900: Studies in Economic and Social History. Edited by A. L. Udovitch, Prinston. New Jersey, 1981. P. 561.

(обратно)

119

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/a, д. 1656, л. 7.

(обратно)

120

Тигранов Л. Ф. Указ. соч. С. 38.

(обратно)

121

Петрушевский И. П. Очерки по истории феодальных отношений в Азербайджане и Армении в XVI–XIX вв. М., 1949. С. 266.

(обратно)

122

Персия и персидский вопрос Георга Кюрзона // Сборник материалов по Азии. Вып. 52. СПб., 1893. С. 199.

(обратно)

123

Из тегеранского дневника полковника В. А. Косоговского. М, 1960. С. 171.

(обратно)

124

Sykes Р. A History of Persia, V. 2. London, 1915. P. 493.

(обратно)

125

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/a, д. 1656, л. 10.

(обратно)

126

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/a, д. 1656, л. 12.

(обратно)

127

Персия и персидский вопрос Георга Кюрзона // Сборник материалов по Азии. Вып. 52, СПб., 1893. С. 203.

(обратно)

128

Сборник дипломатических документов, касающихся событий в Персии с конца 1906 по июль 1909. Вып. 6. СПб., 1913. С. 80.

(обратно)

129

Павлович М., Иранский С. Персия в борьбе за независимость. М. 1925. С. 12.

(обратно)

130

Петрушевский И. П. Очерки по истории феодальных отношений в Азербайджане и Армении в ХVІ-ХІХ вв. М., 1949. С. 284.

(обратно)

131

Тигранов Л. Ф. Указ. соч. С. 44.

(обратно)

132

Там же. С. 45.

(обратно)

133

Ирандуст. Персия вчера и сегодня. М.; Л., 1927. С. 15.

(обратно)

134

Бади Ш. М. Городские средние слои Ирана. М., 1977. С. 22.

(обратно)

135

Абдуллаев 3. 3. Промышленность и зарождение рабочего класса Ирана. М., 1963. С. 31.

(обратно)

136

Kazemzadeh F. Russia and Britain In Persia, 1864–1914. L., 1968. P. 100–240.

(обратно)

137

Haas W. S. Iran. New-York, 1946 P. 33. Кулагина Л. М. Экспансия английского империализма в Иране в конце XIX — начале XX вв. М., 1981. С. 21.

(обратно)

138

Kazemzadeh F. Russia and Britain in Persia, 1864–1914. L., 1968. P. 105.

(обратно)

139

Бобынин H. H. Персия, ее экономическое положение и внешняя торговля 1901–1923 гг. Тифлис, 1923. С. 53.

(обратно)

140

АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 135, л. 82–83; Иванов М. С. Очерк истории Ирана. М., 1952. С. 188.

(обратно)

141

Haas W. S. Iran. New-York, 1946. P. 33.

(обратно)

142

Kazemzadeh F. Russia and Britain in Persia, 1864–1914. L., 1968. P. 146.

(обратно)

143

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/a, д. 1610; Keddie N. R. Qajar Iran and The Rise of Reza Khan (1796–1925). L., 1999. P. 42.

(обратно)

144

АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 97, л. 210–210 об.

(обратно)

145

Curzon G. Persia and the Persian Question. Vol. 1. L. 1892. P. 479.

(обратно)

146

Кулагина Л. М. Экспансия английского империализма в Иране в конце XIX — начале XX вв. М., 1981. С. 46–59.

(обратно)

147

Англо-русское соперничество в Персии в 1890–1906 гг. // Красный Архив. Т. 1. М., 1933. С. 34.

(обратно)

148

Ананьич Б. В. Российское самодержавие и вывоз капиталов, 1895–1914 гг. (по материалам Учетно-ссудного банка Персии). М., 1975. С. 17.

(обратно)

149

Haas W. S. Iran. N.-Y., 1946. P. 33. Кулагина Л. М. Английская концессия по реке Карун (конец XIX в.). Иран (сборник статей). М., 197); Кулагина Л. М. Экспансия английского империализма в Иране в конце XIX — начале XX вв. М., 1981. С. 38.

(обратно)

150

Иванов М. С. Очерк истории Ирана. М., 1952. С. 189; Kazemzadeh F. Russia and Britain in Persia, 1864–1914. L., 1968. P. 155.

(обратно)

151

Шитов Г. В. Персия под властью последних Каджаров. Л., 1933. С. 39.

(обратно)

152

Там же. С. 40.

(обратно)

153

Поддеригин Н. Нужна ли нам трансперсидская дорога. М., 1912. С. 12.

(обратно)

154

Рума, Богдановский А. Очерки и исследования. Вып. 2. СПб., 1913. С. 19.

(обратно)

155

Kazemzadeh F. Russia and Britain in Persia 1864–1914. A Study of Imperialism. L., 1968. P. 238–239; Англо-русское соперничество в Персии в 1890–1906 гг. // Красный Архив. Т. 1. М., 1933. С. 34.

(обратно)

156

Царская дипломатия о задачах России на Востоке в 1900 г. // Красный архив. Т. 5 (18) М.; Л., 1926. С. 12.

(обратно)

157

Бобынин Н. Н. Персия, ее экономическое положение и внешняя торговля 1901–1923 гг. Тифлис, 1923. С. 539.

(обратно)

158

Из тегеранского дневника полковника В. А. Косоговского. М., 1960. С. 41; Haas W. S. Iran. N.-Y., 1946. P. 36.

(обратно)

159

Kazemzadeh F. Russia and Britain in Persia 1864–1914. A Study of Imperialism. L., 1968. P. 267; Из тегеранского дневника полковника В. А. Косоговского. М., 1960. С. 115.

(обратно)

160

Kazemzadeh F. Russia and Britain in Persia, 1864–1914. L., 1968. P. 100; Keddie N. R. Qajar Iran and The Rise of Reza Khan (1796–1925). L., 1999. P. 43–44.

(обратно)

161

Шитов Г. В. Указ. соч. С. 39.

(обратно)

162

Из тегеранского дневника полковника В. А. Косоговского. М., 1960. С. 83.

(обратно)

163

К истории англо-русского соглашения 1907 г. // Красный архив. Т. 2–3 (69–70). М., 1935. С. 4.

(обратно)

164

Иранский С. Пути национально-освободительного движения в Персии (1917–1925 гг.). М. 1925; Иванов М. С. Иранская революция 1905–1911 гг. М., 1957.

(обратно)

165

Иванов М. С. Иранская революция 1905–1911 гг. М., 1957. С. 513.

(обратно)

166

Иранский С. Указ. соч. С. 119; Лавров Н. М. Турция и Иран в 1870–1914 гг. М., 1952. С. 27; Haas W. S. Iran. New-York, 1946. P. 37; Keddie N. R. Iran; religion, politics & society. Frank Cass, 1980. P. 67 и др.

(обратно)

167

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 50 об.

(обратно)

168

См. подстрочный перевод текста Конституции: АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 124, л. 338–345 об.

(обратно)

169

Haas W. S. Iran. New-York, 1946. P. 37; Keddie N. R. Iran: religion, politics & society. L., 1980. P. 66.

(обратно)

170

См. текст конвенции: АВПРИ, ф. «Личный архив Н. Г. Гартвига», оп. 584, д. 66, л. 1–8.

(обратно)

171

Россия МИД. Сборник дипломатических документов, касающихся событий в Персии. Вып. V, СПб., 1912. С. 97.

(обратно)

172

АВПРИ, ф. 144, 488/1, д. 3839, л. 191.

(обратно)

173

Shuster М. The Strangling of Persia New-York, 1912; Гурко-Кряжин В. Краткая история Персии. М., 1925. С. 61.

(обратно)

174

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 2291–2298.

(обратно)

175

Россия МИД. Сборник дипломатических документов, касающихся событии в Персии, с конца 1906 по июль 1909 гг. Вып. 1–2. СПб., 1911. С. 7–8.

(обратно)

176

Международные отношения в эпоху империализма. Серия II. Т. XIX. 4.2. М., 1938. С. 304–307.

(обратно)

177

АВПРИ, ф. «Личный фонд И. Я. Коростовца», оп. 839, д. 13, л. 103; Frye R. N. Iran. N.-Y., 1953. Р. 70.

(обратно)

178

Агаев С. Л. Германский империализм в Иране. М., 1969. С. 7.

(обратно)

179

АВПРИ, ф. 144, оп. 489/2, д. 6156–6256, 6296–7066.

(обратно)

180

АВПРИ, ф. 144, оп. 489/2, д. 6266–6286.

(обратно)

181

Лавров Н. М. Турция и Иран в 1870–1914 гг. М., 1952. С. 35.

(обратно)

182

Keddie N. R. Iran: religion, politics & society. L., 1980. P. 68–72.

(обратно)

183

В. И. Сожин. Исламская республика Иран: власть и армия // Армия и власть на Ближнем Востоке. М., 2002. С. 3.14.

(обратно)

184

Sykes P. A History of Persia. V. 2, L., 1930. P. 366–377; Kazemzadeh F. Russia and Britain in Persia 1864–1914. A Study of Imperialism. L., 1968. P. 496; Keddie N. R. Qajar Iran and The Rise of Reza Khan (1796–1925). L., 1999. P. 42–44.

(обратно)

185

Иванов M. C. Иранская революция 1905–1911 гг. М., 1957. С. 19–20.

(обратно)

186

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1044, л. 1 об.

(обратно)

187

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 19.

(обратно)

188

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 242, л. 3.

(обратно)

189

Розенблюм И. Р. Персидская армия. С кратким историческим очерком развития вооруженных сил Персии с XIX в. Тегеран, 1922. С. 4.

(обратно)

190

РГВИА, ф. 446, д. 5, л. 2.

(обратно)

191

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 23 об. Персия и персидский вопрос Георга Кюрзона // Сборник материалов по Азии. Вып. 52. СПб., 1893. С. 127.

(обратно)

192

РГВИА, ф. 76, on. 1, д. 242, л. 4; АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 120.

(обратно)

193

Персия и персидский вопрос Георга Кюрзона // Сборник материалов по Азии. Вып. 52. СПб., 1893. С. 127.

(обратно)

194

[Куропаткин]. Всеподданнейший отчет генерал-лейтенанта Куропаткина о поездке в Тегеран в 1895 г. Б. м. Б. г. С. 31.

(обратно)

195

АВПРИ, ф. 144, оп. 489/2, д. 560, л. 155.

(обратно)

196

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 145, л. 4.

(обратно)

197

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 50 об.

(обратно)

198

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 50 об.

(обратно)

199

Жигалина О. И. Этносоциальная эволюция иранского общества. М., 1996. С. 70–72.

(обратно)

200

Трубецкой В. В. Роль оседло-кочевых племен Ирана в период нового времени. Очерки новой истории Ирана. М., 1978. С. 176.

(обратно)

201

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 252, л. 3; Персия и персидский вопрос Георга Корзона // Сборник материалов по Азии. Вып. 52. СПб., 1893. С. 129.

(обратно)

202

РГВИА, ф. 446, д. 5, л. 2 об.

(обратно)

203

РГВИА, ф.446, д. 5, л. 5.

(обратно)

204

РГВИА, ф. 446, д. 5, л. 3.

(обратно)

205

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1656, л. 10.

(обратно)

206

Персия и персидский вопрос Георга Кюрзона // Сборник материалов по Азии. Вып. 52. СПб., 1893. С. 129.

(обратно)

207

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 252, л. 3.

(обратно)

208

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1067, л. 12 об.

(обратно)

209

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 252, л. 3.

(обратно)

210

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 242, л. 6; АВПРИ ф. 133, оп. 470, д. 97, л. 172.

(обратно)

211

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 242, л. 5.

(обратно)

212

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 4524, л. 5.

(обратно)

213

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 4524, л. 5 об.

(обратно)

214

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 4524, л. 6.

(обратно)

215

РГВИА, ф 76, оп. 1, д. 242, л. 5 об.

(обратно)

216

АВПРИ, ф 133, оп. 470 д. 124 л. 260.

(обратно)

217

АВПРИ, ф. 144, оп. 489/2, д. 575, л. 127.

(обратно)

218

АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 124, л. 228.

(обратно)

219

РГВИА, ф. 446, оп. 1, д. 48, л. 48.

(обратно)

220

РГВИА, ф. 446, оп. 1, д. 48, л. 49.

(обратно)

221

АВПРИ, ф. 144, оп. 489/2, д. 560, л. 153.

(обратно)

222

АВПРИ, ф. 144, оп. 489/2, д. 560, л. 153 об.

(обратно)

223

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 413.

(обратно)

224

АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 99, л. 42.

(обратно)

225

АВПРИ, ф. 144 оп. 528/а, д 1057, л. 31–35, 164 166; РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 145, л. 1.

(обратно)

226

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 145, л. 5.

(обратно)

227

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 416.

(обратно)

228

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 187, л. 1–2.

(обратно)

229

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 145, л. 2.

(обратно)

230

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 187, л. 2.

(обратно)

231

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 416.

(обратно)

232

АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 99, л. 29–31; Там же. ф. 133, оп. 470, д. 131, л. 24–26.

(обратно)

233

АВПРИ, ф. «Личный архив Н. Г. Гартвига», оп. 584, д. 57, л. 6 об.

(обратно)

234

АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 99, л. 34–35.

(обратно)

235

АВПРИ, ф 133, оп. 470, д. 143, л. 4; Там же. ф. 133, оп. 470, д. 89, л. 3.

(обратно)

236

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 283.

(обратно)

237

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 285.

(обратно)

238

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 288.

(обратно)

239

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 289.

(обратно)

240

АВПРИ, ф. 144, оп. 489/2, д. 562, л. 22.

(обратно)

241

Франкини. Записка о персидской армии от 20 сентября 1877 г. // Сборник материалов по Азии. Вып. IV СПб., 1883. С. 21.

(обратно)

242

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 27–38.

(обратно)

243

Золотарев А. М. Военно-статистический очерк Персии. СПб., 1888. С. 38.

(обратно)

244

Персия и персидский вопрос Георга Кюрзона // Сборник материалов по Азии. Вып. 52. СПб., 1893. С. 127.

(обратно)

245

Персия и персидский вопрос… С. 128; Розенблюм И. Р. Персидская армия. С кратким историческим очерком развития вооруженных сил Персии с XIX в. Тегеран, 1922. С. 6.

(обратно)

246

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 12.

(обратно)

247

Из тегеранского дневника полковника В. А. Косоговского. М., 1960. С. 56.

(обратно)

248

Персия и персидский вопрос Георга Кюрзона // Сборник материалов по Азии. Вып. 52. СПб., 1893. С. 139.

(обратно)

249

Мамонтов Н. П. Очерки современной Персии. СПб., 1909. С. 80.

(обратно)

250

Из тегеранского дневника полковника В. А. Косоговского. М., 1960. С. 62.

(обратно)

251

Там же. С. 63.

(обратно)

252

Вульфсон Э. С. Указ. соч. С. 118.

(обратно)

253

РГВИА, ф. 446, д. 39, л. 11.

(обратно)

254

РГВИА, ф. 76, д. 252, л. 3 об.

(обратно)

255

РГВИА, ф. 76, д. 252, л. 4.

(обратно)

256

РГВИА, ф. 446, д. 39, л. 4.

(обратно)

257

Вульфсон Э. С. Указ. соч.

(обратно)

258

РГВИА, ф. 446, д. 39, л. 10.

(обратно)

259

РГВИА, ф. 76, д. 378, л. 296.

(обратно)

260

РГВИА, ф. 76, д. 378, л. 297.

(обратно)

261

Вульфсон Э. С. Указ. соч. С. 116.

(обратно)

262

РГВИА, ф. 76, д. 252, л. 4.

(обратно)

263

Розенблюм И. Р. Персидская армия. С кратким историческим очерком развития вооруженных сил Персии с XIX в. Тегеран, 1922. С. 8.

(обратно)

264

Персия и персидский вопрос Георга Кюрзона // Сборник материалов по Азии. Вып. 52. СПб., 1893. С. 143.

(обратно)

265

Франкини. Записка о персидской армии… от 20 сентября 1877 г. // Сборник материалов по Азии. Вып 4, СПб., 1883. С. 9.

(обратно)

266

Из тегеранского дневника полковника В. А. Косоговского. М., 1960. С. 57.

(обратно)

267

Мамонтов Н. П. Очерки современной Персии. СПб., 1909. С. 76; Франкини. Записка о персидской армии… от 20 сентября 1877 г. // Сборник материалов по Азии. Вып. 4. СПб., 1883. С. 5.

(обратно)

268

РГВИА, ф. 446, д. 39, л. 7.

(обратно)

269

РГВИА, ф. 446, д. 39, л. 8.

(обратно)

270

Поездки но району в 1902 г. Генерального Штаба полковника Бендерева. Ашхабад, 1904. С. 251.

(обратно)

271

АВПРФ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1067, л. 53.

(обратно)

272

Персия и персидский вопрос Георга Кюрзона // Сборник материалов по Азии. Вып. 52. СПб., 1893. С. 138.

(обратно)

273

Из тегеранского дневника полковника В. А. Косоговского. М., 1960. С. 73–74.

(обратно)

274

Мамонтов Н. П. Очерки современной Персии. СПб., 1909. С. 75; Из тегеранского дневника полковника В. А Косоговского. М., 1960. С. 74.

(обратно)

275

Мамонтов Н. П. Очерки современной Персии. СПб., 1909. С. 75; Из тегеранского дневника полковника В. А. Косоговского. М., 1960. С. 74.

(обратно)

276

Березин Н. И. Персия. СПб., 191 °C. 57.

(обратно)

277

Персия и персидский вопрос Георга Кюрзона // Сборник материалов по Азии. Вып. 52 СПб., 1893. С. 143.

(обратно)

278

Вульфсон Э. С. Указ. соч. М., 1909. С. 114.

(обратно)

279

РГВИА, ф. 446, оп. 1, д. 48, л. 53.

(обратно)

280

РГВИА, ф. 446, оп. 1, д. 48, л. 53 об.

(обратно)

281

РГВИА, ф. 446, оп. 1, д. 48, л. 54.

(обратно)

282

РГВИА, ф 446, оп.1, д. 48, л. 54 об.

(обратно)

283

РГВИА, ф 446, оп. 1, д. 48, л. 56.

(обратно)

284

РГВИА, ф. 446, оп. 1, д. 48, л. 58.

(обратно)

285

РГВИА, ф. 446, оп. 1, д. 48, л. 59.

(обратно)

286

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 40.

(обратно)

287

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 40 об.

(обратно)

288

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 41.

(обратно)

289

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 41 об.

(обратно)

290

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 45.

(обратно)

291

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 45 об.

(обратно)

292

РГВИА, ф. 446, д. 41, л. 10.

(обратно)

293

РГВИА, ф. 446, д. 41, л. 11.

(обратно)

294

РГВИА, ф. 446, д. 41, л. 12.

(обратно)

295

Иранский С., Павлович М. Персия в борьбе за независимость. М., 1925. С. 85.

(обратно)

296

А. Домантович. Воспоминания о пребывании первой русской военной миссии в Персии // Русская старина. СПб., 1908, № 1. С. 211.

(обратно)

297

Там же. 1908, № 2. С. 333, 340.

(обратно)

298

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 9.

(обратно)

299

А. Домантович. Воспоминания о пребывании первой русской военной миссии в Персии // Русская старина. СПб., 1908, № 3. С, 582.

(обратно)

300

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 52.

(обратно)

301

РГВИА, ф. 446, д. 43, л. 103.

(обратно)

302

РГВИА, ф. 446, д. 43, л. 104.

(обратно)

303

Косоговский В. А. Очерк развития персидской казачьей бригады // Новый Восток. М., 1923, № 4. С. 391.

(обратно)

304

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 103.

(обратно)

305

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 102.

(обратно)

306

РГВИА, ф. 446, д. 43, л. 105.

(обратно)

307

РГВИА, ф. 446, д. 43, л. 106.

(обратно)

308

РГВИА, ф. 446, д. 43, л. 106 об.

(обратно)

309

РГВИА, ф. 446, д. 43, л. 104.

(обратно)

310

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 52.

(обратно)

311

РГВИА, ф. 446, д. 43, л. 101.

(обратно)

312

РГВИА, ф. 446, д. 43, л. 107.

(обратно)

313

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 50.

(обратно)

314

Мисль-Рустем. Персия при Наср-Эддин-Шахе с 1881 по 1888 гг. Очерки в рассказах. СПб., 1897. С. 141.

(обратно)

315

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 131.

(обратно)

316

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, я. 1060, л. 135.

(обратно)

317

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 140.

(обратно)

318

РГВИА, ф. 446, д. 44, л. 6.

(обратно)

319

Косоговский В. А. Очерк развития персидской казачьей бригады // Новый Восток. М., 1923, № 4. С. 392.

(обратно)

320

РГВИА, ф. 446, д. 44, л. 19–19 об.

(обратно)

321

АВПРИ, ф. 144, оп. 528/а, д. 1067, л. 1–2.

(обратно)

322

РГВИА, ф. 446, д. 44, л. 23, 43.

(обратно)

323

РГВИА, ф. 446, д. 44, л. 52.

(обратно)

324

АВПРИ, ф. 144, оп. 528/а, д. 1067.

(обратно)

325

Curzon G. Persia and the Persian Question, Vol. 1, L., 1892. P. 588.

(обратно)

326

Кублицкий. Современная персидская артиллерия (1883 года) // Сборник материалов по Азии. Вып. XI. СПб., 1884. С. 53.

(обратно)

327

Мисль-Рустем. Указ. соч. С. 141.

(обратно)

328

Ржевусский А. Тегеран. Дорожные заметки. Пятигорск, 1911. С. 23.

(обратно)

329

Мисль-Рустем. Указ. соч. С. 148.

(обратно)

330

Там же. С. 149.

(обратно)

331

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 4518, 4525.

(обратно)

332

Мисль-Рустем. Указ. соч. С. С. 146.

(обратно)

333

Curzon G. Указ. соч. Vol. 1. Р. 595.

(обратно)

334

РГВИА, ф. 446, д. 46. л. 1.

(обратно)

335

РГВИА, ф. 446, д. 46. л. 6.

(обратно)

336

РГВИА, ф. 446, д. 46. л. 17.

(обратно)

337

РГВИА, ф. 446, д. 46. л. 48.

(обратно)

338

Косоговский В. А. Очерк развития персидской казачьей бригады // Новый Восток. М., 1923, № 4. С. 393.

(обратно)

339

Там же. С. 394.

(обратно)

340

РГВИА, ф. 446, д. 47, л. 7.

(обратно)

341

РГВИА, ф. 446, д. 47, л. 21–23.

(обратно)

342

Персия в конце XIX века (Дневник ген. Косоговского) // Новый Восток. М., 1923. № 3. С. 447–448.

(обратно)

343

Косоговский В. А. Очерк развития персидской казачьей бригады // Новый Восток. М., 1923, № 4. С. 395.

(обратно)

344

Косоговский В. А. Очерк развития персидской казачьей бригады // Новый Восток. М., 1923, № 4. С. 399.

(обратно)

345

Косоговский В. А. Указ. соч. С. 19.

(обратно)

346

Там же. С. 52–53.

(обратно)

347

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 3812, л. 280.

(обратно)

348

РГВИА, ф. 446, д. 48, л. 61.

(обратно)

349

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 4524, л. 2.

(обратно)

350

Персия в конце XIX века (Дневник ген. Косоговского) // Новый Восток. М., 1923. № 3. С. 448.

(обратно)

351

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 267.

(обратно)

352

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 3812, л. 275.

(обратно)

353

Мамонтов Н. П. Указ. соч. С. 100.

(обратно)

354

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 3812, л. 274.

(обратно)

355

АВПРИ ф. 144, оп. 488/1, д. 3812, л. 275.

(обратно)

356

Павлович М., Иранский С. Персия в борьбе за независимость. М., 1925. С. 88.

(обратно)

357

Мамонтов Н. П. Указ. соч. С. 58.

(обратно)

358

АВПРИ ф. 144, оп. 488/1, д. 3832, л. 225.

(обратно)

359

Павлович М., Иранский С. Персия в борьбе за независимость. М., 1925. С. 89.

(обратно)

360

АВПРИ ф. 144, оп. 488/1, д. 3837, л. 265.

(обратно)

361

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 3837, л. 448.

(обратно)

362

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 3837, л. 31.

(обратно)

363

Тер-Гукасов Г. И. Экономические интересы в Персии. СПб., 1915.

(обратно)

364

АВПРИ ф. 144, оп. 488/1, д. 3812, л. 256.

(обратно)

365

Игнатьев А. И. Русско-английские отношения накануне первой мировой войны (1908–1914). М., 1962.

(обратно)

366

Розенблюм И. Р. Персидская армия. С кратким историческим очерком развития вооруженных сил Персии с XIX в. Тегеран, 1922. С. 11.

(обратно)

367

РГВИА, ф. 446, д. 39, л. 3.

(обратно)

368

Персия и персидский вопрос Георга Кюрзона // Сборник материалов по Азии. Вып. 52 СПб., 1893. С. 126.

(обратно)

369

РГВИА, ф. 446, д. 42, л. 3 об.

(обратно)

370

Sykes P. A History of Persia. L., 1930. Vol. 2. P. 366–367.

(обратно)

371

РГВИА, ф. 446, д. 43, л. 13–13 об.

(обратно)

372

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/a, д. 1060, л. 124.

(обратно)

373

Curzon G. Persia and the Persian Questoin, Vol. 1. L., 1892. P. 587.

(обратно)

374

РГВИА, ф. 446, д. 43, л. 65–65 об.

(обратно)

375

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 62.

(обратно)

376

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 125.

(обратно)

377

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 125 об.

(обратно)

378

Розенблюм И. Р. Персидская армия. С кратким историческим очерком развития вооруженных сил Персии с XIX в. Тегеран, 1922. С. 7.

(обратно)

379

Curzon G. Persia and the Persian Questoin, Vol. 1. L., 1892. P. 588.

(обратно)

380

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 128.

(обратно)

381

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1067, л. 53.

(обратно)

382

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 128 об.

(обратно)

383

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 62 об.

(обратно)

384

АВПРИ, ф. 194, оп. 528/а, д. 1060, л. 12 об.

(обратно)

385

Мамонтов Н. П. Очерки современной Персии. СПб., 1909. С. 74.

(обратно)

386

Bradford М. German-Persian Diplomatic Relations, 1873–1912. Monton, 1959. P. 30.

(обратно)

387

Ibid. P. 33.

(обратно)

388

Розенблюм И. P. Персидская армия. С кратким историческим очерком развития вооруженных сил Персии с XIX в. Тегеран, 1922. С. 8.

(обратно)

389

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 271.

(обратно)

390

РГВИА, ф 76, оп. 1, д. 378, л. 275.

(обратно)

391

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 278.

(обратно)

392

АВПРИ, ф. 144, оп. 488, д. 3812, л. 63; Там же. ф. 194, оп. 528/в, д. 104, л. 3–5.

(обратно)

393

АВПРИ, ф 194, оп. 528/в, д. 98, л. 9- 12.

(обратно)

394

АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 124, л. 340–345 об.

(обратно)

395

Розенблюм И. Р. Персидская армия. С кратким историческим очерком развития вооруженных сил Персии с XIX в. Тегеран, 1922. С. 17.

(обратно)

396

Международные отношения в эпоху империализма. Документы из архивов царского и временного правительств 1878–1917. Серия II, 1900–1913. М.; Л., 1938. С. 55.

(обратно)

397

АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 124, л. 332 об.

(обратно)

398

РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 378, л. 413.

(обратно)

399

Международные отношения в эпоху империализма. Документы из архивов царского и временного правительств 1878–1917. Серия II, 1900 1913. М.; Л., 1938. С. 55.

(обратно)

400

АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 124, л. 84.

(обратно)

401

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 4506, л. 363.

(обратно)

402

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 4506, л. 164.

(обратно)

403

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 4506, л. 170, 351.

(обратно)

404

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 4506, л. 365.

(обратно)

405

АВПРИ, ф. 144, оп. 488/1, д. 4513, л. 16.

(обратно)

406

Международные отношения в эпоху империализма. Документы из архивов царского и временного правительств 1978–1917. Серия III, 1914–1917. М.; Л., 1931. С. 524–525.

(обратно)

407

АВПРИ, ф «Личный фонд И. Я. Коростовца», оп. 839, д. 13, л. 50.

(обратно)

408

Frye R. N. Iran. N.-Y, 1953. P. 71.

(обратно)

409

АВПРИ, ф. «Личный фонд И. Я. Коростовца», оп. 839, д. 13, л. 50.

(обратно)

410

АВПРИ, ф. «Личный фонд И. Я. Коростовца», оп. 839, д. 13, л. 51.

(обратно)

411

АВПРИ ф. «Личный фонд И. Я. Коростовца», оп. 839, д. 13, л. 113.

(обратно)

412

Там же. Л. 182; Haas W. S. Iran. N.-Y, 1946. P. 39.

(обратно)

413

Frye R. N. Iran. N.-Y., 1953. P. 71.

(обратно)

414

Розенблюм И. P. Персидская армия. С кратким историческим очерком развития вооруженных сил Персии с XIX в. Тегеран, 1922 С. 10–12; Рудных С. Иран. М., 1940. С. 145–146.

(обратно)

415

Розенблюм И. Р. Персидская армия… С. 22.

(обратно)

416

Розенблюм И. Р. Персидская армия… С. 24–25.

(обратно)

Оглавление

  • Предисловие
  • Глава 1 Основные черты социально-экономического положения Ирана в конце XIX — начале XX века
  •   1.1. Характер развития земельных отношений в Иране в конце XIX — начале XX века
  •   1.2. Экономическое проникновение в Иран иностранных держав
  • Глава 2 Состояние вооруженных сил Ирана в конце XIX — начале XX века
  •   2.1. Иррегулярное войско Ирана последней четверти XIX века
  •   2.2. Характеристика частей регулярной армии Ирана в конце XIX века
  •   2.3. Русская военная миссия в Иране (1879–1917)
  •   2.4. Деятельность иностранных военных миссий в процессе становления иранской регулярной армии (1879–1921)
  • Заключение
  • Библиография
  • Приложения