загрузка...

Барин (fb2)

- Барин 646 Кб, 92с. (скачать fb2) - Наталья Бочка

Настройки текста:



Барин
Наталья Бочка

Я знаю – страсть, что пробуждает гнев и ярость. И – ненависть, что превращается в любовь.

Корректор Дмитрий Пономарёв


© Наталья Бочка, 2018


ISBN 978-5-4485-2664-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1

Глава 1

Возможно, и не приключилось бы этой истории, если бы не получил молодой помещик Петухов извещение о том, что разорившийся помещик Хромов, живущий за сто вёрст, по причине больших долгов продаёт крестьян.

И не случись на ту пору большой мор меж крестьян самого Петухова. Так что и зерна на полях чуть не треть перезрело – некому убирать было.

От двух этих обстоятельств история и приключилась.


***

– Батюшка, кормилец, голубчик, Христом Богом молю, не разлучай! Буду, где направишь, хоть в поле, хоть в свинарник. Пойду, куда скажешь. Молю, батюшка, голубчик, не разлучай!

Пожилая крестьянка в грязных лохмотьях ползала по соломе, что густо устилала пол в просторной избе. Женщина причитала и срывалась на рыдания. Голос её, пронзительный и резкий, неприятно тревожил слух. Петухов старался отстраниться от протянутых к его сапогам рук.

– Не губи, поимей милость, батюшка! Не разлучай с кровиночкой! Не разлучай, батюшка!

Петухов брезгливо поморщился.

– Убери, – зло зыркнул на крепкого крестьянина и мотнул головой Хромов.

Мужик приподнял женщину и практически поволок за одежду. Она упиралась, цеплялась за все, что на пути вставало, а громкие её крики уже стали настолько дотошными, что хотелось поскорее избавиться от этих навязчивых нот.

– Ну что ж, – залебезил Хромов, только вынесли крестьянку. Глазки его будто жили своей жизнью – они то и дело перемещались с одного предмета на другой, лишь иногда останавливались на лице Петухова. – Думаю, вам, так же как и мне, собственно, приятна наша сделка. Извольте по такому случаю откушать. Хозяйка моя уж и на стол собрала.

– Некогда обеды сидеть, время поджимает. А посему благодарствую, Никанор Фомич, пора нам и в дорогу выдвигаться. Путь-то неблизкий.

– Нет, так нет. Не буду и настаивать.

На дворе людно. Телеги с купленными крестьянами. Несколько дюжих парней, что с ними справляются, коляска самого Петухова и с пару десятков провожающих.

Хромов проводил до крыльца, глянул на двор, махнул рукой, да чуть кивнув на прощанье, опять в избу вошел.


Когда коляска уже неслась меж полями, а деревня Хромова давно скрылась за холмом, Петухов спросил у управляющего:

– Что эта крестьянка так шумела?

– Вроде дочку Хромов отдал, а эту по старости не взяли. Больная, мол, помрёт не сегодня-завтра, а деньги за крестьян немалые плачены. Хромов ни в какую уступить не желал. Что же нам за такую цену чуть не покойников за собой тащить?

– И то верно, – Петухов равнодушно глянул в окно и мысли его потекли в совсем другом направлении.


Планы у Ивана Ильича Петухова грандиозные намечались. Та деревня, что в имущественном у него владении, мала как-то показалась. Да и эпидемия сколько люду положила. Решил ещё крестьян подкупить да переселить. Благо средства сейчас пошли хорошие, нужно бы не в кубышку складывать, а на развитие хозяйства запустить. Так как поля у Петухова пространные, то в последние год-два случилось недостаток в рабочей силе почувствовать.

А тут совсем кстати помещик Хромов, сказывали, за долги расплачивается, крестьянами откупается. Недолго Петухов задумывался – когда ещё такая возможность получится? – написал Хромову. О цене сговорились. За крестьянами Иван Ильич решил лично приехать, с верными подручниками. Всё-таки в первый раз крупную сделку с людьми совершает. А купил ни много ни мало почти двести душ. Большей частью мужики до сорока пяти лет, женщины также, да пять десятков малолетних наберётся.

Известие о продаже крестьян пришло неожиданно, и на первых порах разместить такое количество людей было негде, кроме как рассовать по избам в деревне, по амбарам да сеновалам. Но ввиду того, что рабочей силы очень прибавилось, в небольшой срок соорудили на окраине деревни вместительные бараки. В них-то и поселили всех вновь прибывших.

У бараков – всегда людно. Пока не на поле, бабы с корытами за стиркой, детишки скачут, меж белья шныряют. Вечером так вообще народу тьма. Порой весело, шумно. Часто ругань промеж бабами слышна, а то и у мужиков драка завяжется.

Поначалу чувствовалось – живут те бараки своей, отдельной от других крестьян жизнью. Иногда и меж деревенскими шумок ходил. Недовольство. Но чуть времени прошло, улеглось всё. Ведь и старожилы понимали, без прибывших крестьян как поля обрабатывать?

А у барина земли о-го-го сколько. Знай меряй, за неделю не померяешь.

Немного погодя поутихло, вроде так и было. Пошло житьё обыкновенное. За год все пообвыкли, будто и жили здесь.

Ходили порой, те, что семейные, к барину на поклон, мол, избу бы сколотить – помоги. Пару раз Петухов не отказывал, семьи большие попались. Помогал где лесом, где и мужиков на постройку спровадит. Так ко второму году с дюжину семей в избы из бараков переехали. Разрослась деревня.

А Иван Ильич всё по купеческим делам. Товарную жилу поймал и сидит на ней, пока в пятьсот процентов за товар дают, а как кончится спрос, что-то другое ухватит. Есть у Петухова чуйка торговая. Всякий раз именно то закупает, что вот-вот в цене взлететь должно. Тем и промышляет. Тем и денег больших заработать сумел.

Ничего, что молод. Ведь от роду Петухову всего-то двадцать два с копейками.

Глава 2

Помещик средней руки Иван Ильич Петухов мало что увидал из тех средств, что получил в наследство от батюшки. По той, собственно, причине, что кредиторы, которые оббивали пороги его дома, требовали немедленного погашения векселей и закладных, какие Петухов старший после скоропостижной смерти оставил.

Удивительно, но это обстоятельство вовсе не выбило Ивана Ильича из колеи, а напротив, даже разозлило и заставило предпринимать действия не совсем ему привычные. Купеческое дело до смерти отца мог только наблюдать, а тут пришлось влиться в него с головой, и даже бросить обучение в столичном университете. Для незамедлительного спасения того, что ещё осталось, от полного разорения. И конечно, своего собственного положения, а также положения матушки, что находилась теперь на полном попечении Ивана.

Как оказалось впоследствии, многое из того, что он почерпнул в науках экономических, успело тут же пригодиться. Возможно, именно пара лет обучения в заведении и дала такие результаты на практике. Ведь в первый год Иван успел не только вернуть сумму, розданную кредиторам, а и умножить её вдвое. А ещё через год он уже философски воспринимал так поучительно прожитые в волнении годы. Теперь же точно рассудил, не покажись кредиторы с векселями, возможно, и энергия, что направилась на исправление положения, не появилась бы в нужный момент. В общем – выкрутился, и неплохо.

К двадцати двум годам он уже ловко управлялся с крестьянами, имел полное на них влияние благодаря сердитому, не слишком приятному характеру. А ещё, благодаря крепким молодчикам, что толклись у дома, готовые выполнить любое поручение хозяина. А поручения эти довольно часто состояли в устрашении того или иного мужика, что от работы отлынивал, или бабу вредную приструнить по необходимости. В этих делах ребята очень старались, особенно что касается розог и всякого рода наказаний. Это – только дай.


Сидит Иван Ильич за небольшим столом, пишет. Тёмный вихор на лоб упал. Строгое лицо. Взгляд из-под бровей цепкий. Губы сжаты. Иногда поднимет голову от письма, смотрит в окно, что напротив. Глянет, задумается, потом снова пером водить. Остановится. Встанет. По комнате пройдёт. Ещё немного, и головой потолочных брёвен бы касался. Станом крепок, лицом хорош. Во всём его естестве – власть. Чувствовалось, что управляется он с людьми. Только одним своим видом управится в силе.

Пройдёт по комнате, снова сядет. Обмакнёт перо, и писать.

Резкий бой часов оторвал от мыслей. Дверь открылась и служанка Настя грациозно вплыла в комнату.

– Иван Ильич, отдохнули бы чуток, – она поставила на стол маленький поднос с чаем и пирожками, томно посмотрела на хозяина.

Он осмотрел служанку масляным взглядом.

– А что, можно и отдохнуть, – протянул Иван. – И не только.

Она присела на край стола и улыбалась той улыбкой, которой показывают лишь полное согласие и подчинение. В то время как он почти с таким же строгим лицом обхватил её стройный стан и потянул к себе на колени. Она с хохотом притулилась. Поцелуи их и вздохи некоторое время раздавались по дому, но все, кто находился в районе слышимости этой любовной возни, уж давно привыкли не обращать на неё никакого внимания. Молод, мол, барин, горяч. Что ж такого.


Настя – красивая, с соблазнительными формами, дворовая девка лет двадцати шести, давно в доме служила, ещё при барине покойном. Сказывали, будто и к нему в спаленку захаживала. А как отпрыск старшего Петухова Иван из долговязого отрока в дюжего парня вымахал, так и за него взялась, любовной науке обучила. А тот что – юноша влюбчивый, тут и поставил Настасью главной в доме. Ей же того и надо. Чтобы не под чьим началом, а у самого барина под рукой. Так одно другому не мешает. Настя и в личных служанках и в бдительных любовницах состояла.

Если и пытались другие слуги кого-то из красавиц дворовых подослать, так Настя всех девок затмевала. А уж какими способами отличиться умела, одной ей известно. Но за столько лет ни одна другая девка больше чем на неделю в доме не задерживалась.

Ещё, может быть, и потому, что интересы Ивана Ильича не в том состояли. Он всё больше по экономическим наукам раздумывал. А что там девка какая, то без разницы. Что молодому взгляду нужно? Чтобы девка красивая под рукой была. Есть, значит, есть, а нету, ну и не надо. Вон их тьма тьмущая по двору ходит, всегда кто-то найдётся.

Знала Настя эту его особенность, оттого никого другого не допускала. Поэтому уже несколько лет в доме одни мужики прислуживали или малолетние, что в конкуренты к красавице Насте никак не годятся. Да ещё старая экономка Фёкла, что с барыней, матушкой Ивана Ильича, смолоду дружбу тесную держала.

О каком-то влиянии на молодого барина говорить не приходилось. Это служанка поняла однажды, когда заикнулась было про вольную. По тому холодному взгляду, каким посмотрел Иван Ильич и сказал: «Иди работай», – она поняла, лучше такой темы не касаться.

Единственное, что теперь занимало больше других забот, это чтобы в какой-то момент не пришлось ей переместиться с домовых служанок – в дворовые. Вот что тревожило. А значит, и обязанности свои должна выполнять так, чтобы и не было у Ивана Ильича даже мыслей о новых молодых и красивых служанках. Даже мыслей.

Но чем дальше она окутывала его своей навязчивой любовью, тем больше стал он отстраняться. И приходилось Насте приспосабливаться. Ловить малейшие перемены в его неустойчивом поведении. И пытаться понять, хочет он её присутствия или не хочет. Трудно дело, но исполнимо.

Глава 3

За окном пасмурно. В эти майские дни то и дело накрапывал дождь. Небо, порой с недолгими просветами, всё никак не утомлялось.

День за днём, по дворам грязь. По-другому как? Во все стороны паутины досок постелены. То и дело барин ругает. Не подготовились к дождям, снова дорожки не засыпали. Сейчас-то что уже? Сухих деньков придётся дожидаться.

В доме тепло и уютно. Всякий раз натоплено, аж жарко. Иногда и окошко открыть приходиться, чтобы барыня не упрела. Она женщина тучная, чуть что, в жар её кидает. А то, наоборот, холод прошибёт. Жалуется всем – и Фёкле, и сыну, и слугам, что в доме встречаются.

Ольга Филимоновна – барыня добрая. Без дела слугу не обидит, а вот если причина есть, может и по спине кочергой перетянуть. Стукнет, а потом оправдывается, сам, мол, виноват, отчего поручение плохо исполнил. А вообще, дворовых она жалела. Не то чтобы всё для них готова сделать, нет. Но вот словом всегда вспомнит о тяжкой жизни крестьян.

Внешность барыни значительная. Выдающаяся. А всё из-за роста. Очень уж высокая и плотная. Плотной-то она не всегда была, только когда за тридцать пять годков перевалило, так и стала талия расширяться. И что интересно, не по часам, но по дням – точно. Волосы барыня сильно чернила. Ведь если так оставлять, чуть не половина седых волос. А подчернишь, всё не так видно.

Черты у Ольги Филимоновны несколько для женского лица грубоватые. Глаза чуть навыкате, крупный нос и довольно толстые губы. В молодые годы всё как-то привлекательней казалась. А в сорок пять расширенные черты стали уже не столь интересны, а где-то даже и вовсе нехорошо выглядели.

Но во внешности своей Ольга Филимоновна никогда изъянов не находила. Всегда в зеркале собою любовалась и подсказывала служанке, как и что получше украсить.


В столовой накрывали. Уже приборы по столу расставлены, закусочки да соленья. Барыня прохаживалась тут же, следила за движениями Митьки, столового слуги. К нему, она редко претензии имела. Больно исполнительный мужичок. Всё у него как полагается, всё кстати. Иногда только она пальцем ткнёт и скажет:

– Глянь, вон фужер не слишком прозрачный, сейчас другой принеси.

Быстро Митька всё исполнит. За это и любила расторопного слугу.

– Вы уж тут? – Иван Ильич в столовую вошел. – А у меня аппетит просто-таки зверский. Вот сейчас поставь поросенка, кажется, всего осилю и косточки обглодаю. Так набегался.

Ольга Филимоновна улыбнулась, самою лучезарною улыбкой. В сыне она души, что называется, не чаяла.

– Ванюша. Наконец, сокол. А я уж думаю, поспеешь или нет.

– Как тут не поспеть. До того увлечение меня взяло, что и забыл бы про обед, но с избы какой-то щами потянуло и так у меня в животе заурчало, я вам скажу, что просто невмоготу. На часы глянул, так обедать самое время. Кинулся я домой. Вишь, успел.

– Если бы не пришел, клянусь, я бы сама тебе обед понесла. Не нужно, чтобы ты голодным дела совершал. Оно-то на пустой живот и не работается как надо.

– Тут вы, матушка, верно заметили. Я как голодный, так и вовсе думать не могу. Будто пустота в голове и дальше не идёт, – он расселся за столом и, поджидая, пока подадут горячее, жевал пирог с капустой.

Барыня поёжилась, и когда Митька вошел в столовую с большой супницей, обратилась к нему:

– А чего так стыло? Вели, пусть дров подбросят. Не ровен час и замёрзнуть можно. Что ж я в своём доме кутаться должна?

– Сию минуту, барыня. Сделаем, – он поставил супник на стол и вышел.

Ольга Филимоновна открыла крышку посудины, и на свободу вырвался потрясающий аромат грибного супа. Иван Ильич даже выпрямился за столом, подтянулся в ожидании желанной снеди и в предвкушении зачмокал губами.

– Ах, матушка. Ну что за чудо, этот дивный грибной суп. Что за чудо.

Барыня с довольным тоже лицом насыпала себе и сыну, отломила кусок пирога и потянулась за грибочком, что приковывал её взгляд уже несколько минут. Она кольнула его вилкой, но непослушный гриб отскочил в сторону и Ольга Филимоновна, начала ковырять по тарелке в поисках именно этого гриба. В конце концов терпение её было вознаграждено, упрямец оказался наконец на вилке барыни.

Громко прихлёбывал Иван Ильич. К тому моменту, когда матушка только разжевала пойманный маринованный грибочек, сын уже доканчивал тарелку с супом и потянулся за новой порцией. Двери в этот момент снова открылись и в столовую вошел Митька с широким блюдом, на котором с задумчивым выражением на запеченном рыльце лежал поросенок, густо обложенный печеным картофелем.

Взгляд Ивана Ильича жадно шарил по блюду и совершенно не отреагировал на девочку с охапкой дров, что вошла за Митькой. И только когда дрова с шумом опустились в поленницу, Иван Ильич недовольно обернулся и глянул на ту, что возилась у камина. Девчонка лет двенадцати нагнулась над дровами и громко шерудила в золе кочергой.

– Это что такое? – протянул Иван Ильич и злобно глянул на Митьку. – В другое время нельзя было?

Слуга засуетился.

– Любка, а ну пошла. Потом, – и он дёргал головой, показывая служанке, чтобы уходила.

Но та, словно глухая, продолжала возиться.

– Да что ж такое, – Иван Ильич громко двинул стулом и направился в сторону непослушной служанки, и когда приблизился, та метнула дикий взгляд на барыню, потом на Митьку, резко подняла кочергу и огрела ею барина по плечу изо всех сил.

Рёв Ивана Ильича услышали и на дворе. Когда Мишка и Сергей – охранники барина – вбежали в столовую, тот уже бил сапогом свернувшуюся на полу в калач преступницу. Он яростно размахивался ногой и отпускал по худенькому телу такие удары, какие не каждый мужик выдержит. Но девка молчала. Даже звука не издала.

Потом, барин опомнился и остановился. Он обернулся к присутствующим, посмотрел на лицо матери, полное ужаса, на лицо Митьки, что взгляд потупил, и на парней, что также не смотрели в глаза, и понял, что немного перегнул. Но боль в руке и ожег, что оставила неостывшая кочерга, говорили о справедливости наказания.

Девчонку выволокли. Иван подошел к лавке и сел. Он не мог понять, что случилось. Посмотрел на мать. Та встала и вышла из столовой.


Отчего это случилось, никто так и не разобрался. Пытались объяснить, но не смогли.

Маленькую преступницу отослали на свинарник, находившийся в паре миль от деревни. Работа там считалась самой тяжелой и грязной. Никто из крестьян не хотел работать там. Отсылали туда самых строптивых, или в качестве наказания за провинности.

Спустя некоторое время случай этот почти забылся, всё списали на недалёкость ума девочки, и мало кто об этом вспоминал.

Глава 4

Много важных дел у Ивана Ильича. Без конца в разъездах по договорам да сделкам. Чуть не всю губернию обкатал, кое-где и в соседние заглянул. Везде поинтересуется, всюду побывает. Без устали колесит Петухов по городам и деревням – денежную лямку мотает. Другой раз и по несколько месяцев в родном доме не показывается. Такое избрал себе беспокойное занятие и не жалуется. Напротив даже, чувствуется в нём какая-то ненасытность к денежным делам. Недоспать может, недоесть, только бы выгодную сделку устроить.

Бывало, ухватиться за какое-то дело, и не успокоится, пока не завершит. Слуг замучит, лошадей загонит, а по-своему поступит. С обозами вместе не ходил, всё опередить старался. Пока обоз с товаром идёт, Иван Ильич уж и до места доедет, там с делами управится и дальше.

Мужикам только знай, товары береги. А брал он таких в дорогу, что не один разбойник битым был. Те бандиты, что в лесах промышляли, в стороне от петуховских обозов норовили держаться. Оттого как наслышаны были о жестокости, с какой мужики петуховские с разбойничьей братией расправлялись.

По молодости своей и некоторой опаске торговал Иван Ильич пока только в губернии, но цель, была намного глубже продвинуться. Оттого и заглядывал в другие места. Дума его всё дальше думалась. К тому и двигался. Лени не знал, всё на развитие дела положить готов.

А когда среди путешествий этих купеческих домой вдруг получится вернуться, устраивал себе заслуженный отдых, но недолгий. Всё казалось, если засидится, обязательно кто-то без него его товарами обогащаться начнёт. Оттого старался много не отдыхать. Чуть побудет, и снова в дорогу.


Возвращается как-то из дальней поездки. Резво лошадки бегут, лёгкую коляску везут. А деревня уж – вон она, на холме видна. Ещё версты три, и постель мягкая, и стол полный. Присматривается Иван Ильич, радуется возвращению.

Но тут лошади что-то ход замедлили. Кучер чертыхнулся.

– Что там? – Иван Ильич из коляски выглянул.

– Лошадь расковалась, подкова отлетела, теперь на заднюю припадает. Сейчас мимо кузни поедем, нужно бы завернуть, Иван Ильич. Не то две версты ещё, а потом сюда же и возвертаться придётся. А кузня вон, за поворотом.

– Делай, – отозвался барин.

Чуть погодя свернула коляска в сторону. Там, в отдалении двух вёрст от петуховской деревни, стояла кузня. Рядом хозяйство. Коровы, свиньи, куры. Это для того чтобы запахи отсюда, до барского дома, не долетали, да звуки с кузни барыню не тревожили.

Подъехали. Из постройки деревянной человек вышел. Это Данила – кузнец местный. Не поймёшь, то ли молод, то ли стар. Борода черная с проседью чуть не всё лицо закрывает. Глаза с прищуром, с хитринкой. Фигура его некрупная, поджарая. Рукава до локтя закатаны, на загорелых руках жилы синюшные. Чувствуется в нём сила непомерная.

– Ну? – говорит. – Не больно-то много отбегала. А я еще когда говорил?

Гришка кучер с подножки спрыгнул. Плечами пожимает.

– Приветствуем, барин, – Данила поклон отвесил.

Иван Ильич дверцу открыл и тоже на воздух вышел, потянулся всем телом.

– И тебе приветствие шлём. Как тут? Справляетесь без меня?

– Справляемся помаленьку, – Данила вроде как улыбнулся, но за бородой это не слишком увиделось.

– Пройдусь маленько, пока вы тут работаете. А то ноги затекли, нужно бы расходить. Заодно и хозяйство проверю.

– Воля ваша, – кузнец ответил. – Тут работы немного, коли торопитесь?

– Куда мне уже торопиться? Дом, вон он, на пригорке, а в хозяйстве, когда ещё побываю, всё некогда, – Иван Ильич повернулся и пошел в сторону густо настроенных, один к одному, широких сараев.

Хозяйство у Ивана Ильича, довольно обширное. Тут и коров с телятами небольшое стадо, пара племенных бычков. Свиней три дюжины, несколько свиноматок да два хряка. Гуси, утки, куры – устанешь пересчитывать. Кролей опять же по клетям много выводков, да ещё плодятся. В общем, мяса полно, какого хочешь. К тому ж молочных продуктов не перечесть. А ну столько живности в тесноте содержать не слишком-то удобно. Вот и занимало то хозяйство обширную территорию.

Идёт Иван Ильич, осматривает. У кролей остановился, понаблюдал. Полная крестьянка из сарая вышла, поклонилась до земли.

– Доброго здоровья вам, барин.

– И тебе того же. Как тут, хозяйство моё, стоит?

– Стоит, барин, куда ж ему деваться.

– Это хорошо, что стоит, – кивнул довольно и дальше пошел.

В коровнике пусто. Видно, стадо в луга увели. Благо трава сейчас наливается. Сочная. Да и клевер полным цветом взялся. Самое то для скотины.

У свинарника Иван Ильич остановился. Смотрит, девочка навоз подгребает. Поросенок у неё меж ногами суетится, она его тихо так отталкивает и смеётся. Весело, заливисто. Гребёт навоз и смеётся. Босые ноги в коричневой жиже. Сарафан чуть не колом стоит от засохшей глины. Грязные волосы в хлипкой косе. Повернулась, щёки и лоб чумазые, лица не разберёшь. Смотрит Иван Ильич, всё равно узнал. Ведь это та девка, что кочергой его огрела.

Смотрит и дивится. Добрая она, видно, весёлая. А зачем кочергой его ударила, непонятно. Что такого он сделал ей, чтобы так наказать хотела. Ведь вон, не злая она совсем. Почти ребёнок ещё. Но тогда, в столовой, как злобно смотрела, чуть не в горло вцепиться старалась. Отчего это?

Тут обернулась девчонка, барина увидала и словно кто её переменил. Взгляд сердитым сделался. Взяла лопату да пошла в сарай. И, видать, оттуда сквозь щель наблюдать стала.

Развернулся Иван Ильич и к кузне пошел. Не нужно, чтоб чего доброго она снова на него набросилась. Кто знает, что там у неё в голове творится.

Лошадь подковали, сел барин в коляску. Тронулись. А когда за поворот должны были свернуть, глянул Иван Ильич на сараи, а свинарка та у двери стоит и всё вслед смотрит.

Глава 5

О женитьбе Иван Ильич вовсе не задумывался. Хоть и повторяла матушка с навязчивым постоянством, что вопрос этот нужно уже давно и безотлагательно решать. Но молодой барин всякий раз, бывало даже с грубостью, матушку осаживал. Некогда, мол, свадьбы водить, дела нынче. Но Ольга Филимоновна не отступалась.

– Ты женись, – говорит, – да и делай свои дела, какие намечены. Но пора уже и семьёй разжиться, детишек завести.

Вроде понимал, права матушка, но так впопыхах не женишься. Это ведь поискать, присмотреться нужно. Да чтоб невеста понравилась. А то что же, на ком не попадя жениться? Нет уж.

А матушка и тут подсказала:

– Давай, – говорит, – я сама невесту присмотрю. А тебе только съездить глянуть на девицу останется. Да венчаться, пока суть да дело. А промеж поездками очень даже и можно. Невесту в дом уже мужики, коль что, перевезут, да ейное приданое.

– Ну, раз так, – согласился Иван Ильич. – Если эта возня от дела не слишком отвлечёт, то, пожалуй, можно и жениться.


– Ах, душенька, Ольга Филимоновна, вы только глазом моргните, я вам в два счёта всю губернию переверну, – говорила, жестикулируя при каждом слове, Лукерья Львовна.

Давняя знакомая Ольги Филимоновны мещанка Лузгина считалась в уезде главной свахой. Ни одна в округе свадьба меж купеческого или мещанского сословия без её участия не происходила. Настолько талантливо она всех совмещала, что и потом, спустя несколько лет после заключенных браков, добрым словом много кто Лукерью поминал. Случались и ошибки в её работе, но ведь без этого нигде не бывает.

Щуплая и подвижная фигура Лукерьи Львовны в ее сорок восемь лет не слишком выдающаяся, но зато в лице много интересного можно разглядеть. А первым делом нос. Тонкий такой, неестественно длинный, а на кончике, будто как обрезали. Глазки голубые и внимательные, а губами знай-то и причмокивает. Когда ест, причмокивает, и когда пьёт, и даже когда разговаривает, тоже причмокивает. То и дело губы платочком вытирает.

Платье у Лукерьи Львовны всегда яркое. Будто кичилась она своими одеждами, и чтоб издалека узнавали. А ведь и помогало это неплохо. Бывало, идёт в том конце улицы, а с другого её уже и заметили и в дом тут же зазовут. Расспрашивают – как и чего. Да и сами что расскажут. А в деле Лукерьи – ой как это нужно. Ведь она всегда должна знать, где жених новый объявился. За иными ещё с отрочества приглядывает, ждет, когда в женихи созреют. А если парень не просватанный, так ей самое дело. Замечает, где девка засиделась, сколько приданого за ней дают, и какие условия для самой свахи, ежели дело состряпает. За девок-то больше благодарят.

В общем, хлопот полон рот. Ни одного дня Лукерья без дела не сидит. Перемещается по уезду. А и её труд – ой какой полезный получался. Ни одна сваха такой работы не выполняла, как она. Без устали, без сна, порой и без отдыха. Что касается пропитания, в этом недостатка не было. Стоило постучаться в дом, где невеста засиделась, а таких через один, там и стол и угощение.

Раз в несколько месяцев наведывалась Лукерья Львовна в деревню к Петуховым. Вопрос об Иване Ильиче на особом контроле. Матушка-то уж давно как о женитьбе заговаривает. А тот всё носится по делам, и всякий раз отмахивается. Случай сложный, когда сын не слишком к родительской воле прислушивается. Всё по-своему норовит.

– Как бы я рада была, если бы невестушку послушную Ваня в дом привёл, – жаловалась барыня. – Ведь сижу одна, не с кем, бывает, даже словом перемолвится. А так, хоть живой человек рядом. Со слугами-то барские дела обсуждать негоже. И то, порой книжку какую или стих прочитаю, и так, скажу я вам, хочется высказаться. А некому. Некому.

До того Ольга Филимоновна в этот раз огорчена, что даже в глазах слёзы показались.

– Ну-ну, матушка. Чай, беда-то твоя поправима.

– Как же поправима? Если я ему талдычу про это всякий раз, а он ещё и огрызается. Не твоё, мол, мать, дело. А если не моё, то чьё же тогда?

– Да. Тут вот так с налёту нельзя, матушка моя, тут верно хитростью нужно, – Лукерья хлебнула из блюдца и откусила баранку. – У человека другие интересы, а ты со своими лезешь.

– Посоветуй, Лукерья Львовна, ведь лучше тебя никто дело не состряпает. Устала я в одиночестве. Он мотается, а я сиди. Посоветуй милая. Как быть?

– А и посоветую. Значится так. Есть у меня на примете девка. Пригожая. Детки от неё с Иваном красивущие получатся. И недалеко, тут в соседнем городе. Савельева Егора дочка. Лавочника. Будет Иван мимо ехать, всё одно не проедет.

Ольга Филимоновна даже руки от умиления сложила на груди.

– Так мы поступим, – деловито продолжала Лукерья. – Как приедет Иван домой, передохнёт и опять в дорогу засобирается, а ты матушка к нему. Так, мол, и так, передай письмо друзьям. Мол, в гости зовёшь, а то скучно тебе одной, одиноко. А я предупрежу Савельевых, чтоб ждали, коли чего. Да дочку всё больше вокруг Ивана обхаживать пускали. Он на девку только раз глянет, поверь моему наметанному в таких делах глазу. Один разочек глянет, сразу жениться засобирается. Это как пить дать.

– Если бы так, как ты сказала, сделалось. Вот бы чудно.

– Не сумневайся, матушка. Это я тебе – гарантию дам. Ты меня знаешь. Я за слова свои завсегда в ответе.

После отъезда свахи ещё долго ходила Ольга Филимоновна вдохновлённая. И надеждой напитанная. Теперь она поняла, точно дело сдвинется.

Глава 6

– Ванюша, сыночек, – Ольга Филимоновна на крыльце радостно всплёскивала руками. – Как я рада. Просто несказанно рада. Что же вперёд никого не послал, я бы с обедом подсуетилась?

Коляска Ивана Ильича только въехала на подворье, а он уже на ходу выскакивает. Соскучился страшно. К матушке в объятья спешит.

– Маманя, дорогая, я и без обеда, что угодно проглочу, только дайте, – он расцеловал мать в щёки и тут же подался в дом. Она за ним.

– А чья это коляска мимо меня проехала? Не вашей ли приятельницы Лузгиной? Больно быстро промелькнула, я и разглядеть не успел. Догадываюсь – что за гостья.

– Она самая. Кто ж ещё ко мне приедет? Только Лукерья Львовна и вспоминает. Ну да будет про неё, ты сам-то как? Рассказывай. Сейчас, погоди, баньку распоряжусь и с обедом подгоню.

– Ох, и устал я в этот раз. Нужно бы отдохнуть.

– Ты, Ваня, всегда так говоришь, а потом – шасть, и нет тебя, за новыми делами. Я тебя толком и не вижу.

– Ничего, в этот раз точно отдохну, – Иван Ильич бухнулся на постель и ноги вытянул.

Ольга Филимоновна знала эти его обещания. Никогда ещё больше двух недель дома не задерживался. Всё тянет его куда-то. Заработать больше норовит. Она ему не слишком претензиями докучала, пока молод и силёнки на дело правое берутся, нужно использовать эту силу. А не то, чуть взрослее станет, и куда что денется. Засоловеет, разленится. Лучше уж сейчас пусть обогатится, чем потом ни силы, ни энергии, ни денег, ни хозяйства.

И вот, как и предполагала, посидел с недельку, отъелся хорошо, с Настькой служанкой накувыркался и уже в дорогу собирается.

А мамаша тут как тут:

– Письмецо возьми, в соседнем городе Л. как проезжать будешь, доставь по адресу. Да не просто доставь, если отобедать пригласят, не отказывай. Друзья давние, чтобы не обиделись.

Взял Иван Ильич письмо и, помолясь на образа, с матушкой распрощался.


Небольшой опрятный городишко Л. по дороге, что шла от деревни Петуховых, первым стоял. Дома всё больше деревянные, но есть и каменных немного. Эти – в основном дома лавочников или мещан побогаче. Но и деревянные в полном порядке. С резными подоконниками, петухами да коньками. Заборы на разные лады выкрашены. У каждого по-своему. Улицы широкие булыжником гладким блестят.

Дом лавочника Савельева не самый роскошный, но зато добротный, что называется, на века. Толстые стены из камня, высокий цоколь, рядом массивные ворота. С другой стороны от ворот деревянная постройка в два этажа. Над крыльцом кованный фигурный козырёк, над ним вывеска: «Лавка Е. Савельева. Все товары».

По одному только взгляду на лавку становилось понятно – торговля кипит. Видно, и вправду всё там есть. Оттого и идёт народ целый день к Савельеву. У других лавочников специализация больно узкая. А тут – от гвоздя до кафтана, от конфет до осетрины. Всё, что душе угодно, что ни спроси – всё достанут. Даже если надо телегу или лошадь, в течение дня будет готово.

Потоптался Петухов у дверей, понаблюдал. Зашел, огляделся. А там! Добра не перечесть. И зерно, и подушки, и колбасы, и ткани, какие душе угодно, и даже для дамских украшений полочка нашлась. Усмехнулся Иван Ильич такому изобилию, но к удивлению заметил – народ толпится.

За прилавком шустрый маленький мужичок-продавец товары отпускает. С кого деньги берёт, кому в кредит записывает. В нарукавниках, со счетами, вежливый такой, обходительный. Хоть работа его нервная, а он всё одно терпение показывает.

Подошел Иван Ильич, о хозяине справился. Мужичок просиял тут же, как-то уж больно ласково посмотрел и в улыбке лучезарной расплылся:

– Сию минуточку, не извольте, сударь, беспокоиться, – и вышмыгнул в дверь позади себя.

Прошло, верно, не больше минуты, как в лавку вбежал, судя по виду – сам хозяин.

Савельев, невысокого роста, упитанный. Пояс под большим животом даже не виден. Волосы и брода от пышности то ли салом, то ли воском прилизаны. А лицо его хорошее, видно, человек справедливый, но и строгий. В лавку как вошел, глазами поискал, к Петухову, будто всю жизнь знал:

– Что же вы, Иван Ильич, стоите, прошу покорно, прошу. Ах, какой гость, какой гость!

– Да я вроде как осматриваюсь, – улыбнулся Иван.

– Проходите, милости просим, – зазывал Савельев.

Вошли в закрома лавки. Там Петухов сильно подивился. Таких запасов давно он не видал. Имел дело с торгашами оседлыми, но чтобы столько в загашниках у простого лавочника, это впервые увидал. Понятно сразу, если у хозяина вдруг денег не будет на новые товары, тем, что в закромах, чуть не пару лет торговать можно.

Из лавки вышли на широкий двор. Савельев в дом пригласил.

– Раз уж приехали с такого далека, от матушки Ольги Филимоновны весточку привезли, как хотите, а без обеда я вас ну никак не отпущу.

– Да я и не отказываюсь. Мне матушка накрепко приказала вам своё почтение передать.

Савельев вошел в дом и крикнул так, что во всех сторонах точно, все, кто в доме, крик его услыхали.

– Марья, Катерина, Василиса – гость у нас! Ну-ка выходите встречать!

После этого крика в доме что-то началось. Иван Ильич слышал отовсюду шаги, перебежки, но людей не видел. Странно всё показалось. Бегают, а не выходят. Удивился Иван Ильич и хозяину говорит:

– Не выходит никто.

– А, это они так балуются. Проходите, в гостиную, – он кивнул служанке, чтобы гостя провела, а сам в комнаты направился. – Сейчас всех соберу, кто где.

В гостиной, как у всех. Те же диванчики, тот же стол, образа, да кружево повсюду. Несколько комодов по стенам, и на окнах горшки с геранью. Много таких гостиных Иван Ильич повидал, так что теперь все одинаковыми кажутся. С небольшими лишь отличиями.

Вошли в гостиную несколько девиц и женщина в возрасте. За ними Савельев. Встали все в линию, а он принялся их представлять.

– Супружница моя Марфа Васильевна, дочери Василиса, Марья, Катерина.

К каждой подходил Иван и ручку целовал. Сначала к матушке, маленькой плотной женщине с красными от возбуждения и радости щеками. Затем к дочерям. Василиса, худенькая с пугливым взглядом девушка, будто нездоровая. Марья, упитанная девица, похожая на мать, счастливо ему улыбнулась, и Иван сразу постарался отойти от неё.

И наконец – Катерина. Тут Иван остановился. Он вроде и понимал, что время, отведённое на взгляд при знакомстве, уже закончилось, но никак не мог заставить себя оторваться от её лица. Он старался, как мог, чтобы, не дай Господь, глаза его не полезли куда-то ещё, а там явно было куда залезть, тогда бы все каноны приличия были бы попраны и нарушены. Он силился оторваться, но не мог. Даже дышать перестал на несколько мгновений. А остальные будто старались не мешать.

– Ну что ж, пора и отобедать, – услышал Иван Ильич голос хозяина и резко повернулся.

– Можно и отобедать, – весело и пришибленно сказал он.

Глава 7

Совершенной тайной оказалась, отчего так произошло, что в семье Савельевых старшая дочь родилась красавицей. Это было непонятно абсолютно всем. Но сам Егор Пантелеевич лично двадцать пять лет назад новорожденную дочку из рук доктора принял. С тех пор клялся на все стороны, что такой красавицей она с самого рождения и была.

Говаривали, что, мол, кто-то детей перепутал. Будто родила Марфа Васильевна девочку-урода и так горевала, что страсть. А тогда проходили мимо паломники с новорожденной девочкой, попросились у двора отдохнуть возле лавки, да поесть малость, а служанка Савельевых взяла дитя подержать. Поносила, а потом другое дитя и отдала. Но это – только говорят. На самом деле как всё было – неизвестно.

Ни Егор Пантелеевич, ни супруга его Марфа Васильевна, с рождения за него просватанная, от природы никогда не обладали ни одним, даже самым малейшим проявлением внешней красоты. Оттого и удивление окружающих достигало невероятных форм. Иные шутили, мол, погуляла Марфа с красавчиком. Так если бы была у Марфы Васильевны возможность погулять, а ведь не было совсем, да и в слугах у Савельевых, никогда красавцы не ходили. Опять же непонятно, что за удалец мог на такую лягушку позариться.

А она и впрямь, точно лягушка. Внешность как раз лягушачьей под стать. Глазки выпученные, рот плоский и будто по лицу в обе стороны растянут. Фигурка маленькая и кругленькая, а голова всегда приподнята, будто она всё время вверх смотрит. Ну чем не лягушка?

Две дочери, что вслед за Екатериной родились, совершенные копии отца и матери. Понятно было, когда и средняя и младшая дочери родительские черты унаследовали. Средняя прямиком как есть – в мать. Толстенькая и с такими же точно глазами и ртом. А младшая, чахленькая с рождения и немного всё же на отца похожа, но выпуклыми глазками – тоже в мать.

И вот скажите, откуда в этой породе статная красавица с формами? Ну никак не может быть. Остаётся только гадать. Что вышло, то вышло.

Красота-то красотой, но девица эта с характером очень скверным уродилась. В общении с ней не сразу понимаешь, что за человек, но чуть времени проходит, и поступки её сами за себя говорят. То служанку за пустяки поколотит, что та еле ноги унесёт, то коту на хвост наступит, а тот орёт на весь дом, то у отца целковый вытянет да на сестёр свалит. А ещё, как она себя несла, так это только смотреть поспевай. Важно, горделиво, высокомерно. Со знакомыми общается пренебрежительно, так что после с ней никто и встречаться не желает. В общем, характер препротивнейший.

Вот такое богатство родители Савельевы уж давно как мечтают с рук сбыть. Но по статусу за кого попало не хотелось бы. А все местные статусные женихи давно уже про нрав Катерины наслышаны. Все открещиваются, ни красота её, ни формы, ни даже папашина лавка не завлекают.

И вот появись на ту пору сваха Лукерья Львовна. Савельевы ей чуть не в ноги бросились. «Помоги, матушка, шибко просим. Отблагодарим – а то».

С большим вниманием выслушала Лукерья Львовна слёзную родительскую просьбу. Она, вообще-то говоря, за дело бралась только когда чувствовала, что дело выгорит. А тут – задача сложная. Но пораскинула несколько умом, погадала на картах, сверилась со звёздами, и вполне себе рассудила, что, возможно, даже и получится партия, какую она наметила. Знала не понаслышке, а по опыту, что не слишком хорошие характеры иной раз очень между собой и ничего так сходятся. Верно оттого, что как никто такие люди друг друга понять в силах.

Сложила Лукерья в голове два плюс два и перед взором её Иван Ильич Петухов как месяц ясный предстал. Не стала дело в долгий ящик складывать, тут же и приступила. А Савельевым крепко накрепко приказала, как приедет Иван с письмом, чтобы Екатерина даже рот не раскрывала. Нечего жениха раньше времени пугать.

Так по воле заботливой свахи и попал Петухов к Савельевым.


Уезжал Иван Ильич от Савельевых, в состоянии некоторого лёгкого замешательства. В какой-то момент даже подумал дела отложить, на денёк в городе задержаться. Но потом одумался и решил – в другой раз обязательно останется. А теперь и вовсе некогда, дела запланированы, не стоит их отодвигать.

Много в этот раз ездил, много сделал. Часто останавливался и задумывался. Образ Катерины, такой прекрасный, стоял перед глазами неотступно. И как-то сразу в голове его стало складываться всё удобно. Катерина – красавица писаная. Лавка отца – забитая товарами доверху. Опять же близость к деревне. Всё одно к одному. Матушкины причитания вспомнились, скучно ей одной. А тут вон сколько людей в доме, пусть себе и общаются. И как-то далеко в думах Ивана Ильича всё заходило, и родство уже и детишки даже виделись. Ух.

В этот раз, как вернулся домой, только матушка об одиночестве своём заголосила, а Иван Ильич ей:

– Всё, мать, засылай сватов.

Ольга Филимоновна так и села.

– Это куда ж, помилуй Бог?

– К Савельевым. Женюсь, мать. Ты же давно хотела.

– Хотела, ой как хотела, – засуетилась матушка. – Ванюша, а ты что же и невесту выбрал?

– А из кого там выбирать, одна чахлая, другая словно та жаба глаза пучит. Там только одна у них в невесты годится. Катерина.

Долго не откладывали, на следующий день заслали сватов, пару недель поженихались и свадьбу сыграли безо всяких там отлагательств. Уже спустя месяц поселилась Катерина в доме Петуховых к большой радости Ольги Филимоновны и неудовольствию служанки Насти.

Глава 8

Как так получилось, и что именно насмотрела в своих гаданиях сваха Лукерья, только скверный характер Катерины в петуховском доме как раз ко двору пришелся. То, что в доме родном всем виделось как нехорошие поступки и неправильные рассуждения, в доме Петуховых вдруг оказалось, самым что ни есть правильным и верным. Хочешь служанку поколотить – да пожалуйста, конюха за чуб оттаскать – не проблема. Говори, что хочешь, делай, как считаешь правильным. За красотой Катюши ни Иван Ильич, ни Ольга Филимоновна недостатков не замечали. А может, для них и вовсе не было у неё никаких недостатков. Верно ведь народ говорит – каждой лягушке своё болото.

В самом начале, когда молодая после свадьбы перебралась со своим немаленьким приданым в дом к Ивану, жизнь их семейная потекла как по маслу.

Оттого ли, что несколько засидевшаяся в девках Катерина по мужской ласке исстрадалась, или, может быть, Ивану Ильичу новых аппетитов добавилось, только днями и ночами они из опочивальни не выходили. Бывало, даже обед требовали в спальню подать.

А барыню матушку, такой поворот дел очень даже радовал. Вот накувыркается Ваня с молодой женой, на работы засобирается, а тут и она с Катериной подружится. Но только Ваня всё никак не налюбезничается. Уж месяц пошел, за ним другой, а у молодых всё – отношения.

Служанка Настя в таком деле вполне мудро рассудила – барин с молодухой налюбезничается, да опять на неё заглядываться начнёт. Только когда это случится, один Бог знает. Конечно, жалко внимание барина потерять, но что поделаешь, жизнь подневольная – не сахарная.

А ему что? Тогда Ваня служанку от нечего делать тягал, чуть ли не оттого, что она сама его соблазнить красотой да формами старалась. А теперь молодая жена в наличии, ещё и какая красавица, и, оказалось, большая в любви кроватной искусница. Что ж ему теперь по сторонам оборачиваться.

Пока суть да дело, отяжелела Катерина. Поначалу ничего, справлялась с мужниными требованиями, а потом пришлось Ивану поубавить пыл. Вот тогда-то он в дорогу и засобирался. Чего возле юбки сидеть, непонятно каких настроений ожидать, а так хоть с пользой время пойдет. Стал снова по делам купеческим разъезжать. И пошла жизнь привычная, налаженная. Теперь в доме и матушка, и женка, и детишки вскорости появятся.

И тут сваха не сбрехала, детишки у Ивана с Катериной действительно красивые рождались. Один другого краше. Катерина как давай их рожать, чуть не каждый год по ребеночку. В первые три года двух пацанов народила, а на четвёртый девочку. К пятому году снова на сносях. И на шестой год ещё пацанёнок.

Четверо детей за шесть лет много сил и здоровья из красавицы Кати вытянули. Несколько и красота её подувяла, раздобрела, пообмякла. Эти все беременности ей – во, где встали.

Только Иван Ильич – давай да давай. А как отваживать его от себя стала, так он недолго и печалился, быстро про давнюю ублажательницу вспомнил. Как только Катерина отдельную комнату затребовала, опять оказалась служанка у барина в постели.

Но тогда Катерине это даже лучшим казалось. За детишками сил уже не было здоровенного мужика ублажать. Отдохнуть хотелось, отоспаться. В норму прийти. Ну и – того, чего пожелала, вот и получила.

И снова стабильность пошла. Снова все пообвыкли. Ольга Филимоновна целыми днями с внуками возится, Катерина всё силы восстанавливает. При помощи служанки Дашки всё красоту свою разными способами вернуть пытается.

А Иван, что ему? Cнова за делами да в дороге.

Часть 2

Глава 1

Среди крестьян, что Петухов у Хромова купил, Любка – ничейная оказалась. В бараке все её шпыняли да гнали отовсюду. В конце концов получилось спать ей в общих сенях, возле коз и овец. Скрутится калачиком, в сено поглубже зароется, или к овце прижмётся, и засыпает чутким, дрожащим сном. Пропитания с общего котла порой и не хватало. Кинет кто по жалости краюху – и на том спасибо. Жила детина никому не нужной, оторвавшейся щепой.

Мать её не купил Петухов – по старости. А ведь как просила баба, умоляла Христом Богом, а он сапогом отшвырнул, точно шавку. Видела это Любка. И так стало мать жалко, что аж до слёз. Сдавила тогда девка глаза руками, ни звука не проронила. После сбежать хотела, к матушке податься, но наслушалась историй, как беглых крестьян наказывают, испугалась.

А тем временем зародилась в юной девичьей душе горькая обида. Зрела холодными ночами терпеливая злость. Решила непременно отомстить барину за его жестокосердие.

А потом совсем неожиданно её как подростка в дворовые девки позвали, чтобы не в поле – как все, а на барском дворе управляться. Тут и возможность появилась отомстить барину-злодюге. И решила она, как позовут в дом, непременно с ножом на него кинется. Непременно, решила.

Ну а когда случай подходящий представился, не сумела Любка как полагается воспользоваться. Сил недостало. Шибанула, конечно, барина по плечу кочергой, но не слишком, видать, ушибла. Оттого и набросился он, как зверь на добычу. Сильно Любку сапогом пришиб. Первые дни, как на свинарник её приволокли, даже встать не могла, так внутри кости болели. Потом ничего, расходилась.

Тогда ещё большую злобу на барина затаила. Жила теперь одной только мыслью быстрее вырасти, стать немного сильнее и проучить мучителя как полагается.

Так на свинарнике и росла девка. А как восемнадцать годков набежало, стали все вокруг на Любку как-то странно смотреть. Пастухи и птичницы с самого начала мало заговаривали, а тут и вовсе почти перестали. Как будто даже стороной обходить пытаются. И невдомёк девке, отчего так?

Только одна работница Фрося, что с кролями возится, раз Любке сказала:

– Ты, девка, со своими формами наплачешься, ох наплачешься.

Что это могло значить, Любка не догадывалась.

Из обширного барского хозяйства хуже всего служить в свинарнике. Даже в знойные дни, когда везде земля сухая, двор свинарника в бурой зловонной жиже. Кто служит здесь, на барских хозяйствах, уж принюхались. Но для новичка – поистине пытка.

Запах свинарника будто в кожу проникает и в волосы. Это хорошо, что Любке нигде бывать не приходилось. В деревню она не ходила, в бараки тоже никогда больше не возвращалась, а к барскому двору, и тем более дому, её на пушечный выстрел никто не подпустит. Но самой Любке запахи эти уже давно не докучали. Поначалу часто кишки выворачивало, теперь уже нет.

Работа нечистая, зато никто над душой стоять не пытается. Благо вонь всех надзирателей вокруг разгоняет. Работники хоть этому рады. Живи себе спокойно, работай на барина, да животину подавай, когда просят. Вот и вся забота. Придет с барского дома слуга, то Митька, а то ещё кого пришлют, пройдёт по хозяйству, соберёт, чего нужно к барскому столу, и уходит. И никаких тебе нареканий. Благодать.


Как-то выходит Люба из свинарника. А за забором стоит Мишка, самого барина охранник. Стройный, кудри светлые, на солнце выгоревшие, глазами голубыми смотрит, краями губ улыбается. Хорош, ничего не скажешь.

– За поросенком барыня прислали. Митька что-то шибко приболел. Лежит, встать не может, – говорит Мишка.

Поймала Люба поросеночка и в котомку Мишке засовывает. А он от запахов морщится, но Любку взглядом пожирает. С того дня стал частенько захаживать. Спросит что-то, или рядом пройдёт, глянет. Бывает, невдалеке остановится и наблюдает.

Поначалу Люба совсем будто не замечала этого. Ходит, ну и пусть себе ходит. Ей то что?

А Фроська, говорит:

– Гляди ка, Мишка ходить повадился. Неровен час и замуж тебя позовёт. Он-то парень хороший. Хоть и глуповат маленько, дак это и не главное. Хорошо уже то, что при барине служит, будешь на подхвате у барыни.

– Ненужно мне замуж. С чего это говоришь?

– А вот посмотришь. Туды-сюды, придёт. Вижу я, ты ему запала. И как тут удержаться? Что он дурачок, что ли? Глуповатый, но не настолько.

Любка отмахивалась. А однажды и вправду пришел Мишка, при параде. Картуз с цветком надел, рубаху чистую, штаны. Поясом нарядным подпоясался.

– Люба! – кричит.

Выходит Люба из свинарника.

– Чего тебе?

– Поди ближе.

Подошла. Встала за забором. Сарафан навозом измазан, на руках грязь застыла. Лицо перепачкано.

– Ну?

– Люба. Давай вместе жить, – потом спохватился. – А хочешь, повенчаемся?

Рассмеялась Люба ему в лицо:

– Совсем сдурел? С чего это я с тобой венчаться должна?

– Больно ты мне сердце зацепила. Хочу жить с тобой.

– Ты, Михаил, уходи лучше по-доброму, не то вилы возьму и наколю куда нужно.

Михаил потоптался.

– Что же, отказываешь, что ли?

– Верно понял. И не приходи больше, не околачивайся. Не то вилы возьму.

Ушел Михаил расстроенный. Думал, с радостью девка за него кинется. За такого-то жениха. Не понял совсем, отчего отказала. И решил надежду пока не терять. Кто знает, может, одумается девка да спустя некоторое время сама прибежит, запросится. А если нет, то он снова попытается. На том и остановился.

Глава 2

Зима обычно тянулась в постоянных мучениях. Печурка, что едва согревала комнатушку, где спали работницы, почти не позволяла переставать дрожать. Зато летом можно было спать прямо на сеновале, что тут же, рядом со свинарником. Это спасало от жары и давало возможность хоть иногда почувствовать веяние чистого воздуха. Запах сена, хоть и не перекрывал остальных, но хотя бы смешивался с ними, и во время сна давал возможность забыться и почувствовать себя где-то в другом месте. Или даже на свободе.

Иногда во сне Люба видела маму. Где она теперь? Жива ли? Одинокая слеза катилась по щеке, и Люба начинала беспокойно ворочаться. Часто снился тот день, когда мать кричала и просила, просила.

Эти сны – нежеланные. Они тревожили душу и заставляли снова думать о злости и ненависти к хозяину. Столько лет Люба старалась, чтобы они не исчезли. Эти воспоминания. Она хотела поддерживать в себе эту злость, но иногда со страхом замечала, что уже не может ненавидеть так, как прежде. И опять вспоминала крики матери.

Дни шли за днями и мало чем отличались. Зимой одно, летом другое. Но всё равно – одно и то же.


Летняя ночь тихо опустилась на соломенные крыши и приглушила знойный день. Тёмная синева окутала небо. Кое-где редко видны точки звёзд. Тонкий месяц склонился над крышей в ореоле мягкого света. Тихо поют в траве цикады. Где-то рядом копошится ёж или мышь. Люба закрыла глаза, и чистый ночной воздух разлился по телу. Хорошо.

Посторонний шорох заставил вздрогнуть и присмотреться. Работники в эту пору уже спали усталым сном. По ночам здесь никто обычно не ходит. Если только зверь какой подкрадётся, степная лисица или ещё кто. Да ведь хищному зверю возле птичников интересней крутиться.

Шорох повторился, Люба привстала и осмотрелась. Темно. Но вот светлое пятно. Это рубаха. Кто-то приблизился. Светлые волосы. Мишка.

– Чего тебе? – недовольно протянула Люба.

Он присел к ней. Дышит часто. Запах сивухи из его приоткрытого рта. Пьян, видно.

– К тебе пришел.

– Зачем это?

– Хочу, чтобы ты моей бабой стала.

– Не бывать этому. Я не хочу. Уходи.

Он помолчал немного, а потом повернулся, глянул грозно и говорит:

– Ну так я хочу!

И повалил Любу на сено. Руки по телу бегают, край сарафана ищут. Любка выдирается, да силён Михаил, так просто не выбьешься. В лицо её, в губы целует, на груди рванул рубаху. Любка не кричит, тихо сопротивляется. Сильно бьётся в руках его, чувствует, сил уже нет, потянулась в последнем порыве, схватила палку, что рядом лежала, от зверья на всякий случай. Изловчилась, да саданула Мишку этой палкой по голове со всей силы. Он тихо застонал и обмяк. Выбралась Люба из-под него, на ноги встала. Смотрит, он лежит, не шевелится. «Ну, – думает девка, – убила мужика».

Чуток прошло времени, пошевелился Мишка. За голову схватился, стонет. Люба к нему. Он поднялся медленно, она встать помогла. Голову ему пощупала – шишка начала появляться.

– Сам виноват, – говорит Люба. – Я что сказала, не лезь ко мне. А ты зачем?

Отмахнулся Мишка и пошел шатаясь. Через мгновение скрылся в темноте

Глава 3

С утра Ивану Ильичу нездоровилось. Вечерняя попойка помнится смутно. Только как сапогом в Катерину кинул, и что-то бормочущую с укоризной смотрящую мать.

Голова, словно колокол, по которому бьют и бьют. Дурно, тошно. Прибежала Настя с компрессами, принесла настойку да рассолу на опохмел. Дёрнул стопку. Никак полегчало. От второй и вовсе хорошо стало. Вышел на двор. Прямо у крыльца нужду справил и в людскую поплёлся.

– Мишка! – кричит Иван Ильич. – Мишка!

Вышел Сергуня, второй охранник. Помятый несколько и недовольный, видно.

– Нет его. Спит после вчерашнего.

– А ты чего же? Никак, меня охраняешь? – усмехнулся барин, глядя на помятое лицо Сергуни.

– Так и есть, охраняю. Мишке хуже, пусть отоспится первый.

– От же балбесы. А ежели бандиты на меня нападут, что тогда? Кто меня защищать станет? Бабы, что ли?

– Не серчайте, барин. Вы же сами вчера состязаться приказывали, кто больше выпьет и не упадёт.

– Ну и приказывал, и что? Кто не упал?

– Мишка, – вздохнул Сергуня.

Засмеялся Иван Ильич:

– Значит, Мишка сильнее, чем ты, остолоп.

Сергуня обиженно скривил лицо.

– Как скажете, барин.

Развернулся Иван Ильич и в дом пошел. Потребовал накрыть ему, а то аппетит волчий проснулся после выпитых чарок.

Немного погодя сидит в столовой, холодную телятину поедает. Вошла Катерина, плотная, лицо недовольное.

– Ты, Иван Ильич, вчера сильно детей напугал своими игрищами, а Дусенька даже плакала. Думала, что папаня её помирает, так вы корчились. Не дело это, Иван Ильич. Если уж с мужиками выпиваете, то хоть не на подворье. В деревню идите и там, что хотите, делайте, хоть на голове стойте, и то можно.

– Катюша, ты же пойми, мой друг, если уж компания собралась неожиданно, то перемещаться далеко от бутылей несподручно, и от закуски тоже. Не стану ведь я по деревне с бутылем ходить. Или желаешь, чтобы слуга за нами закуску таскал?

– Отчего же нет? И пусть таскает, на то он и слуга, чтобы за барином вещи таскать.

– Мой свет, не серчай. А хочешь, поезжай родителей навестить. Набери у отца в лавке ткани и украшения, какие пожелаешь, а я вот скоро поеду, всё до копейки ему завезу. Только пусть скинет, по-родственному.

Катерина обрадовалась этому предложению и тут же заворковала:

– Ну хорошо, съезжу, раз ты просишь. Возьму Дусю и Васеньку, а то когда всех беру, у матушки от них голова раскалываться начинает. Говорит, ты хоть по двое привози, не всех четверых сразу.

– Так и сделай, мой друг, – Иван Ильич отхлебнул холодного кваса и от удовольствия улыбнулся.

В дверях показался Михаил, и Катерина быстро удалилась. Пока Иван не передумал, побежала собираться в дорогу.

– Проходи, – мотнул головой барин. – Ну? Как здоровье?

Вид у Мишки был, прямо скажем, не ахти. Голова на сторону перекошена, лицо одутловатое. Что-то не припомнит Иван Ильич, чтобы Мишка после пьянки так выглядел.

– Эко тебя перекосило, неужто от сивухи, – засмеялся Иван Ильич. Он налил чарку и протянул Михаилу. – На-ка, выпей.

Тот молча подошел, принял налитое и залпом выпил. По щекам потекли капли. Он отерся рукавом и в глазах его сразу загорелся озорной огонёк.

– Как? Получше уже?

– Получше, барин. Благодарствую.

– Что-то, Михаил, в последнее время замечать я стал грусть-печаль твою. Откройся, может, помогу твоему горю.

Мишка переминался с ноги на ногу. Видно было, неловко ему перед барином открываться, но другого выхода не было, и он заговорил:

– Да люба мне, барин, одна девка из крепостных твоих. Ой как люба.

– Так за чем дело, бери в жены. Разрешаю.

– Только ведь я ей не люб.

– И что с того? Если прикажу, сразу люб станешь.

– Не знаю, барин.

– А чего тут знать? Я сказал, бери в жены – позволяю.

Мишка как-то невесело это разрешение барина воспринял. Иван Ильич, переспросил:

– Так ты хочешь жениться, или нет?

– Тут такое дело – норовистая она. Вчера по голове меня огрела. Как же я могу на ней жениться. Она и убить меня может, ежели сильно налегать стану. Я уже и так и эдак. Да она всё ни в какую.

– Ну хорошо, завтра пошлю слугу, чтобы ей официально объявили, что она вскорости станет твоей женой. А будет фордыбачить, я её на каторгу в Сибирь сошлю. Так ей слуга и скажет. Сам понимаешь, ей лучше за тебя замуж, а не в Сибирь.

Эти уже слова Мишку очень порадовали. Он засуетился и сразу повеселел.

– Вот спасибочки, Иван Ильич. Я вам по гроб жизни благодарен за такое. Вот спасибочки.

– Ну-ну, ничего, ничего. Ты мне давно верой и правдой служишь, могу и я для тебя что-то хорошее сделать. Ты же скажи хоть, к какой девке слугу посылать?

– Да к Любке, что на свинарнике за свиньями ходит.

– К Любке, так к Любке. Иди, Миша, отдыхай пока.

Михаил ещё долго кланялся, а когда вышел, усмехнулся Иван Ильич и снова за квасом потянулся.

Глава 4

– Барин, дозвольте на кузню по дороге завернуть. Обод маленько погнулся, нужно бы сделать. Не то потом вкругаля только за этим ехать, зря лошадей гонять, – обернулся Гришка кучер к Ивану Ильичу.

– Делай, – задумчиво кивнул тот.

Солнце уже к горизонту клонилось, когда к кузне подъехали. День заканчивался, Ивану Ильичу страсть как домой хотелось. После недолгой поездки возвращался. С коляски не стал выходить. Обод быстро поправили, и Григорий уж на козлы запрыгнул. Повернули к дороге. Медленно пошли лошади.

Вечерняя прохлада окутывала и погружала Ивана Ильича в упоительное состояние задумчивой полудрёмы. Догорающее солнце уже дрожало меж высоких трав луга, и последними лучами озаряло его будто волшебными дорожками. Любоваться этим, чуть приоткрыв глаза, – одно удовольствие.

Но внезапно внимание привлекла одинокая фигура посреди луга. Там, среди трав, что почти до пояса достигали, Иван увидал силуэт девушки. Распущенные волосы лёгким ветерком развивались и падали. Казалось, это луговая фея решила пройти и глянуть на свои владения. Иван Ильич потянулся, чтобы получше рассмотреть её лицо, но поворот дороги резко прервал созерцание девы. Иван заёрзал и попытался выглянуть в заднее оконце, но там уже ничего не было видно. Девушка исчезла, будто и не было её никогда. Будто всё это только в воображении.


Люба управлялась с сеном, когда невысокий мужичок – Митька из барского дома, подошел к изгороди и позвал:

– Любка, иди сейчас сюды.

– Чего? – возмущённо протянула Люба и осталась на том же месте. – Тебе надо, ты и иди.

– Любка, не перечь, я от барина приказание принёс.

Люба положила виллы и, приглаживая волосы, подошла к мужичку. Ещё такого не было, чтобы от барина к ней с приказаниями приходили. Ну, раз так, придётся выслушать.

– Какое ещё приказание? – недовольно спросила Люба.

– А вот какое, – Митька почувствовал важность своей миссии, торжественно и громко объявил: – Барин Иван Ильич Петухов приказывает тебе, Любка… – несколько человек с разных концов хозяйства, услыхав такое, подошли поближе. Пара пастухов, Фрося-кролятница и птичницы Ольга и Евдокия.

– Чего там? Не тяни, – крикнул один из пастухов, когда Митька стал оглядывать прибывших и ещё больше напустил на себя важности.

– Так на чём это я, значится, остановился, – забормотал он.

– Приказывает, – напомнила Фрося и засмеялась. – Тоже мне посланник, даже не знает, зачем его послали.

Все зареготали и Люба тоже засмеялась.

– Так вот, приказывает, значится, тебе, Любка, венчаться незамедлительно с Мишкой, то есть с Михаилом Плетнёвым.

Некоторые присвистнули.

– Ну и ну, – вскричала Фрося. – С чего это она должна за этого олуха идти? У него же в голове пусто, как в чурбачке. Только и того что силёнки бог дал, а ума-то пожалел.

Все опять зареготали.

– Э, нет, красавица, тут барин наш с умом подошел к делу. Слушай, Любка, дальше, что барин велит. Ежели за Мишку не схочешь идтить, то тебя, Любка, на каторгу в Сибирь сошлют.

Тут все и примолкли сразу. Потом Фрося, как самая бойкая, снова вмешалась:

– Это за что же? За то, что за дурака замуж не хочет выходить? Эко хитро придумали.

Люба стояла рядом с забором и не могла никак сообразить, что всё это означает. Она глядела на других и не знала, у кого уточнить. А все только пожимали плечами и смотрели, кто сочувственно, кто равнодушно.

– Ничего, Люба, выйдешь за Мишку – тоже хорошо, со свинарника хоть заберут. Не зря ведь сам барин приказывает тебе за него идти, – сказал пастух Семён, угрюмый, обычно немногословный мужик.

Постояли ещё немного, посудачили да разошлись. И осталась Люба снова одна. Только теперь с другими мыслями. Поняла она из того что случилось – замуж за Мишку, как ни крутись, а идти нужно.

Глава 5

Третьего дня новых двух работниц на свинарник пригнали. Тетку Проню, шуструю, с дочкой Аринкой лет десяти. Пару дней Люба рассказывала им, как за свиньями ходить, в чём работа заключается. А шестого дня пришел Михаил, подхватил узелок Любкин и пошли они прочь от хозяйства. Неделю Люба с девками дворовыми в людской ночевала. Потом пришел Мишка, в церковь повел.

В честь такого события сама барыня передала Любке в подарок рубаху праздничную и сарафан красный, цветной тесьмой отороченный. Так что пришла в церковь Люба при полном параде. Недолго священник обряд читал, видно, сократил сильно и не старался. Постояли у алтаря, покрестились и пошли восвояси. Всё. Муж и жена.

Такому обстоятельству Мишка очень даже был рад. По дороге что-то весело напевал. А потом повёл молодуху в комнаты, что отвели ему в отдельном строении. Вроде как – дом свой. Зашла Люба, огляделась. Низкий потолок Михаилу до макушки достаёт, беленые стены, лавка со столом, печурка в углу. Неприхотливая кухонная утварь. В другой комнате деревянная кровать с засаленным тюфяком, маленькое оконце в стене. Непривычно, пусто, но уютно.

– Теперича это наш дом, – Мишка несмело вошел во вторую комнату и обернулся к Любе.

В глазах его читалась напуская весёлость, но и затаённый страх. Неуверенность в том, что Люба захочет тут с ним жить. Но она спокойно осматривалась и не выглядела грозной. Это подстегнуло, и он уже более смело сказал:

– Будет у нас с тобой, Любка, всё хорошо, ежели ты этого захочешь.

В маленькое оконце лёгкий предвечерний свет. Пурпурным отблеском окрашен кусочек неба. Вот-вот и погаснет вовсе.

Люба обернулась, порылась в узле, вынула кусок старой рогожи и постелила на тюфяк. Михаил заворожено следил за её уверенными движениями. Он, будучи не в силах проронить ни единого слова, чувствовал, именно сейчас случится то, о чем он мечтает денно и нощно. Вот-вот он откроет секрет неземного счастья.

Люба повернулась к нему. Расплела косу, потянула за шнурок, что держал на плечах её рубаху, и та медленно поползла вниз, обнажая бронзовое тело. Люба сделала шаг и обхватила руками шею мужа. А он боялся двинуться и стоял, затаив дыхание, словно очумелый, с широко раскрытыми глазами.

Мгновение, два, и вот уже он подхватил желанное тело и плюхнулся на тюфяк. Дальше Михаил не знал себя. Он навалился на Любку и, счастливо вздыхая, получал то, чего так давно желал. А она обвивала его руками и словно вода, то растекалась половодьем, то вздымалась как волна.

Странно было Михаилу понимать, ведь это именно та девка, что так не хотела за него замуж. Сейчас он чувствовал её полной грудью, всем телом. Он чувствовал, она – его, целиком. Зачем тогда, она так долго этому сопротивлялась? Отчего не показывала своей охоты? Хитрая баба, думал Мишка в счастливые минуты отдыха. Хитрая. Охотку нагоняла.

Когда уставшие они затихли, в комнате царила беспросветная тьма. Вскоре из черной мглы показался бледный свет месяца, что прятался за холмами, а теперь выглянул, будто для того лишь, чтобы хоть немного осветить комнату.

Мишка встал, вышел в другую комнату. Там зачерпнул воды из кадки и жадно выпил. Потом снова зачерпнул и понёс Любе. Он протянул ей ковш, и она выпила всё, что в нём было.

– Ещё? – спросил Миша.

– Не нужно, – она снова упала на тюфяк и закрыла глаза.


Любу устроили служить на черной кухне, где дворовых кормят. Работа эта так тяжела, как на свинарнике, но тоже не лёгкая. Пока обвыклась девка да научилась что-то делать, немало времени прошло. Благо хоть Груня – кухарка, сердобольной оказалась, не злилась по пустякам, когда Люба ошибалась.

– Не боись, девка – говорила. – Это ведь не к барскому столу, а чернь дворовая всё слопает.

Старалась Люба, как могла. И вскорости стала работа спориться как нужно.

А по ночам, даже если уставала сильно, с Мишкой всё равно на тюфяке ублажалась. Видно, это дело по душе пришлось, никак молодые ночами остановиться не могли. Бывало только, когда Мишка с хозяином уедет куда, вот в эти дни от ночных забав и отдыхали. А так, чуть не каждый день на тюфяке соломенном что-то происходит. Вскорости и рогожка Любкина вся до дыр изорвалась, и тюфяк снова набивать понадобилось. Раскрошился.

Так и жили Любка с Мишкой семейной жизнью. И вроде лад в их семье и взаимное понимание. И ругани не то чтобы не было, а и вовсе не случалось. Пообвыкли, притёрлись. Что ещё нужно?

Глава 6

Расцвела Люба за год своего супружества несказанно. И так хороша была, но при Мишке да при кухне совсем стала красавицей. Щёки румянцем налились, глаза под чёрными ресницами искрятся, губы розовым цветком благоухают. В теле, всё здоровьем пышет. Очень хороша.

А муженёк-то от владения такой красотой не ходит – летает. Ничто его захмурить не может, ни ругательства барина, ни насмешки дворовых, что с тех пор как женился Мишка, только над ним и потешались. Над любовью его рабской. На дворе не сидит, с мужиками не гуляет, всё в хибару рвётся, к молодухе. И то правда. Мишка отныне без Любки и дня не может прожить. Как только она вечером в людской уберётся, он уж тут как тут. Встречает. Домой вместе идут. А там одна забота – соломенный тюфяк, да тело нагое, неприкрытое. И ничего для Михаила во всём мире важнее нет, чем это тело. Любкино тело молодое.


– Сходи-ка, Люба, отнеси на барскую кухню корзину, вон ту, – Груня в жару, у печи с хлебом управлялась.

Подхватила Люба корзину с яйцами, что с хозяйства доставили, да пошла. От людских построек до главного двора всего-то чуть пройти.

Идёт Люба, задумалась. Как, думает, жизнь переменилась. Раньше ведь не мечтала из свинарника выбраться, а теперь вот в чистой рубахе да расписном сарафане ходит. Волосы прибраны опрятно, почти уже запах навоза забылся. С одной стороны привыкла за многие годы к работе тяжелой, а с другой, мечталось порой о лучшем. Не всю жизнь ведь в свинарках ходить.

Думает Люба, рассуждает. Не углядела впереди камень-голыш, что на дороге лежал. Зацепилась лаптем и прямо на траве, посреди барского двора, растянулась. А корзина с яйцами от встряски сильной подлетела и тут же рядом упала. Яйца как есть вывалились, половина разбилась. А может, и все, сразу не разглядишь.


– Ах ты, корова! Ну, корова! Чего зенки разула, идёшь не видишь?! – на дворе шум послышался. Голос Катерины грозный, зычный. – Тебе что, повылазило? Да кто такую курицу во двор позвал? Ах ты, все яйца поразбивала, собака. Вот тебе.

Крики всё громче. Иван Ильич встал из-за стола и пошел на крыльцо глянуть, что там.

Жена таскала за волосы чернавку и приговаривала:

– Вот тебе, чтобы неповадно было хозяйское добро портить. Вот так, вот так. Она брала с земли яйца и обтирала их о лицо и одежду девки. Та отстранялась, но от Катерины так просто не уйдёшь. Цепко держит.

– Ну что, будешь ещё добро портить? Будешь?

На дворе уже собралось народу, и это подначивало Катерину всё больше и больше. Она ходила вокруг виновницы и сыпала в её сторону ругательства:

– Посмотрите какая выискалась. Сначала яйца портить будешь, а потом и чего другое задумаешь. Впредь тебе наука.

Постоял Иван Ильич на крыльце, усмехнулся жениным ругательствам, да снова в дом зашел. Не слишком ему всё это было интересно. Тем более, сейчас он составлял план следующей своей поездки. Не хотелось отвлекаться. Походил по комнате, попытался снова сосредоточиться. Но крики со двора, громкие и пронзительные, не располагали к серьёзным мыслям. В открытое окно летело всё, что кричала Катерина.

Иван Ильич потянулся было закрыть окно, и тут взгляд его остановился. Всклокоченные волосы девицы, разбросанные по плечам, красивое лицо, измазанное в яичной жиже, совсем не казалось испуганным. Взгляд смелый и даже дерзкий. Казалось, будто до ругательств хозяйки девице всё равно. Странное это поведение удивило Ивана Ильича и он, закрыв окно, какое-то время ещё понаблюдал за крестьянкой. А она, то стояла ровно, то старалась укрыться от толчков барыни.

Про план поездки Иван Ильич позабыл, он видел, как ушла жена и разошлись крестьяне. Некоторое время стояла девушка посреди двора и с какой-то отчаянной гордостью смотрела во все стороны. Подошел Михаил, взял её за руку и повёл туда, где стояла бочка с дождевой водой. Он умывал девице лицо и заглядывал ей в глаза, точно собачонка. Говорил что-то часто и улыбался невпопад.

Смотрел на это Иван Ильич и вдруг пришла к нему новая мысль. Отчего он не видал этой девицы никогда раньше? Да – оттого, вспомнил он, что Мишка её со свинарника привёл и в жены себе взял. Вот отчего лицо крестьянки незнакомо.

И в последний раз посмотрел в окно Иван Ильич, когда Мишка с девицей этой со двора пошли. Глянул – и что-то необычное почувствовал. Какой-то странный укол в сердце. Отчего это вдруг? Нужно бы разобраться.


В кухне, где Люба служила, от печей всегда жаром пышет. Разгоряченные летним зноем и огнём кухарки, чуть не в исподних рубашках на людскую готовят. А если рубаху простую оденешь, вся потом изойдёшь. Иной раз и юбку Люба подденет, чтобы не болталась да ходьбе не мешала.

Так и застал её барин Иван Ильич.


С того дня, как она на дворе упала, мысли его часто к тому случаю возвращались. Тревожили и не давали покоя. Эти Мишкины перед ней заигрывания, и какая-то даже его принизливость никак из головы не выходила. И решил Иван Ильич посмотреть на девку ещё раз, поближе. Долго не стал тянуть, в другой день и подался на кухню к чернавкам.

И вот стоит Иван Ильич на пороге жаркой кухни, а перед ним девка в исподней рубахе с голыми руками. Волосы к шее прилипли и на грудь падают, что вся на просвет видна. Ноги голые до самых бедер. Вся как есть девка жаром пышет.

Ох и пропотел тогда Иван Ильич. Из кухни вышел на двор, идёт, ворот расстегивает. Дышать что-то трудно стало. А как пришел в дом, так и началось у него буйство фантазии. Смотрит по сторонам и ничего толком не видит. Говорит, а с кем и о чём, не помнит. Вот тебе и на.

Часть 3

Глава 1

Многое изменилось. За те годы, что Екатерина детей рожала, сильно охладел Иван Ильич к её ласкам, да и к красоте её уже не так тянулся. Тем более после всяческих изменений, которые красота эта претерпела.

Так и жена не слишком мужа ублажать стремилась. Вполне устраивало, что служанка эту обязанность супружескую вовремя исполняет. Иногда, конечно, изредка совсем просыпалась в Катерине подстёгнутая природой охотка, но заглядывать к мужу в спальню не решалась, оттого как снова боялась отяжелеть. Ещё одно дитё не хотелось заводить. С этими справляться не успевала. От того и тушила Катерина свой пыл как-то иначе, но не у мужа в постели.

К служанке ревновала, конечно, но, глядя на мужа, понимала, что ему она только для ноченьки годилась. По дню больно грубо он с Настей обращался. Да и не та уже Настя раскрасавица, что была в пору, как Катерина только в доме объявилась. И тогда он к жене лишь охотку имел. Так что вместе со служанкой старились, и теперь у каждой свои обязанности. Одна за детьми да домом – барыней называется, другая – в прислужницах да по ночным утехам, у хозяина под рукой.


Но однажды или не то сделала служанка, или сказала не так, только саданул Иван Ильич бабёнку сапогом, да ещё и плетью хлестанул. Кричал тогда больше в доме не показываться. Плакала Настя навзрыд, весь двор слыхал. Падала в ноги к барину, чтобы не прогонял со двора, да только всё напрасно. Иван Ильич непреклонен был. Приказал мужикам больше её не впускать, а послать в бараки к полевым крестьянам.

А как обмолвилась Катерина про служанку, хотела узнать, отчего так сталось, сказал:

– Старая уже Настёна. С обязанностями не справляется возложенными. А мне зачем нерасторопная служанка в доме?

– И то верно говоришь, – согласилась Катерина. – Пришлю тебе паренька Ваську в услужение. Он-то парень шустрый.

Усмехнулся Иван Ильич:

– Ты сдурела, что ли? А в кровать мне тоже паренька пришлёшь?

От таких слов глаза у Катерины выпучились на мужа, и, возможно, впервые в жизни она на мать стала похожа. Хотела что-то сказать, да он опередил сердито:

– Девку мне! Да не абы какую! Поняла? – он вплотную приблизил своё лицо, в выражении которого не намечалось ничего хорошего. – Паренька! Ишь чего надумала.

И он вышел из комнаты.

А Катерина крепко задумалась. А что она могла? Если её тело уже не годится, если та, что ублажала, тоже со двора пошла, придётся, коли муж требует, привести в дом новую девку. Как ни крути, всё одно будет, как он говорит. Не то ей же, Катерине, хлопот полон рот. Лучше уж сделать, как он хочет. Сколько потребуется, столько и будут ему девок водить. Он – хозяин.

Пригляделась Катерина к дворовым, привела девку пригожую. Палашку, из прачечной. Упругая, статная и на лицо смазливая. Крутится Палашка по дому, барину во всем угождает, да только через неделю отчего-то и она на прежнее место вернулась.

Привели другую – Аграфену. Та хоть и не смазлива, но сочна и аппетитна, вот только волосы рыжие, а вообще ничего, годится. Так с неё Иван Ильич с неделю смеялся. Как войдёт девка в комнату, так и начинает барин смеяться. А потом как погнал её, что она визжала точно поросёнок от его щекотки. Нахохотался тогда вволю.

– Не знаю, Иван Ильич, чем ещё могу вам угодить. Вы точно сбесились, не пойму. Что ни пришлю вам девку в служанки, всё не нравится. Где же я могу столько девок вам незамужних понабирать, вас хоть как-то уважить. На вас, Иван Ильич, не напасешься, – возмущалась Катерина через месяц неудач.

– Так если замужние есть, отчего их не попробовать? – подмигнул Иван жене.

– Вы, верно, шутите?

– Ничуточки.

– А что же их мужья скажут, как женка у барина прислуживать пойдёт? – нахмурилась Катерина.

– А я у крепостных спрашивать разрешения не должен. Или вы забыли – эти люди моя собственность.

– Об этом я как раз помню. Но ежели бы вам просто в услужение, так ведь вам и для других надобностей.

– Одно другому не мешает.

– Ну ежели так, подберу служанку из замужних, – недовольно дернула плечами Катерина.

– Сделайте милость, – а ему всё весело.


Матушка барыня тоже не слишком была довольна поведением и запросами сына. Ведь есть некоторые стороны, какие не стоит и затрагивать. Она как мать сына понимала, но как женщина считала его запросы дурными капризами. Поделать ничего не могла, так же, как и Катерина. Уж больно сынок разгорячался, как тема затрагивалась. Ссориться не хотелось. У сына характер, чем дальше – тем круче. Так что посоветовала Катерине слушаться мужа и не перечить ему ни в чём. Бабье дело маленькое – служить сыну да мужу и в тряпочку помалкивать. Он и сам, ежели что, разберётся.

Глава 2

В кухне Груня тесто месит. Щёки её раскраснелись. Любка у корыта, посуду перемывает. Дело у них спорится, всё ладно да складно. Гришка кучер у стола сидит, похлёбку холодную подъедает, хлебом остатки из чашки вымакивает.

– Ох и хороша, Груня, у тебя похлёбка. Жаль, тебя в женки не взял, когда свободная была.

Груня смеётся:

– Так ты сейчас бери.

– Как же, про муженька своего, что ль, забыла?

– А! Какой такой муж? Лучше два!

Гришка оскалился:

– А что, я могу. Только боюсь, Степан мне потом все косточки пересчитает.

– Так чего вякаешь, тогда. Я ж ведь и поверить могу, и согласиться, – заулыбалась Груня и к Любке обернулась. Но потом уже серьёзно спросила: – Ты вот, Гришка, мне скажи, ты с барином по разным сторонам ездишь, что там вообще происходит, как живут в других городах, деревнях?

– Да как живут, так же, как и мы с тобой. Всё то же.

– И что, конца края такому житью нет?

– А кто его знает, Груня. А тебе никак плохо живётся? При кухне-то?

– Да я вообще.

– А, вообще? – Гришка огляделся и понизил голос. – Сказывают, будто в соседней губернии народ восстает, крестьяне уже несколько баринов-помещиков порешили, и семьи их, и детишек, и дома попалили. Вот, что люди сказывают.

Гришка снова осмотрелся и значительно мотнул головой. Груня и тесто месить перестала:

– Это отчего же?

– Как отчего? От барских, стало быть, требований. Отчего же ещё народу в недовольство входить, коли барин лютый, да с крестьян три шкуры сымает. Вот тогда и недовольство выходит, – он уже почти на шепот перешел.

Доел Гришка похлебку, вытер усы и говорит:

– Только чтобы тихо, я вам ничего не говорил.

– Чего уж там. Молчим как рыбы, – Груня кивнула Гришке.

Тот вышел, а Груня Любке и говорит:

– Вот оно как. А наш барин всё не уймётся, всё ему служанки не те. За цельный месяц пять девок с порога прогнал.

Люба повернулась и поставила на полку стопку глиняных мисок.

– Чего ж ему надобно? – спрашивает.

– А пёс его знает, – ругнулась Груня. – Всё ему не то. Настьку-то прогнал – по старости. Уже, видать, не так хороша для него. А ей сколько? Так сколько и мне – около третьего десятка годков. Она ж ведь ещё старого барина ублажала. А тут, вишь, уже и непотребная стала. Хорошо, если какой вдовый мужик в деревне приберёт её. А так, жить ей теперь в бараке до конца жизни и на поле управляться. Знать, сильно прогневался на неё барин, раз при дворе не оставил.

– Ну, с Настей-то понятно, а другие чем не угодили, ведь молодух вроде присылали?

– Да кто его разберёт, чего ему надобно. Знать, не то что-то, у него свои, видать, вкусы, особые.

– Да, – протянула Люба, – не поймёшь, чего они бесятся.


У двери шарканье послышалось. Кухарки притихли, переглянулись. Отворилась дверь, вошел Митька из барского дома.

– Здоровы будьте, бабоньки.

– И ты будь здоров, – Груня презрительно глянула на мужичка. Не любила она его за хитрость в глазках затаённую.

Вошел Митька и стоит.

– Ну, говори, чего пришел. Неужто полюбоваться нами.

– И полюбоваться тоже, – заулыбался Митька. – А вообще, по поручению барыни Ольги Филимоновны. Хожу я для барина Ивана Ильича служанку подыскиваю.

Груня посмотрела на Любку и грозно на Митьку:

– У нас тут нет для него служанки. Укатывай подобру, Митька. Нечего на честных женщин зенки пялить, а то ведь и мужу могу пожаловаться.

– А я на тебя, Грунька, пялиться и не собирался. А вот Любка вполне подходит, чтобы на неё пялиться. Так ты, Любка, что называется, сбирай пожитки, барыня приказали самолично тебя привести к барину в услужение.

Люба в испуге за Груню схватилась:

– Груняша, миленькая, не отдавай, Христом богом прошу. Погибну я там, забьют меня до смерти. Не отдавай, миленькая.

– Постой-ка, – Груня отодвинула Любку и к Митьке подошла. – А ежели сказать, что не нашел Любку, чего возьмёшь?

Митька призадумался, почесал затылок, а потом с сожалением, ведь упустил возможность что-то получить, сказал:

– Должен Любку привести, барыня лично приказали.

Когда Люба уходила, Груня быстро крестила её и говорила:

– Иди, авось и пронесёт, – а в глазах жалость и тоска.

Глава 3

Эта игра в кота и мышей несколько затянулась, но Иван Ильич точно знал – нужная мышь всё равно попадет в ловушку. Ждал он терпеливо, оттого что надеялся, рано или поздно, ему непременно подадут нужную молодуху. Так зачем торопить события, если можно насладиться процессом.

Он играл. Подсказывал жене и матери, намекал, но прямо не указывал. Иван хорошо знал, кто ему нужен. Но хотел, чтобы окружающие не догадывались о его тайных желаниях. И потом, всё это действо со служанками ему нравилось. Прекрасная возможность развлечься, скрасить бесконечное пустое времяпровождение. Ведь до того от скуки он уже не знал, как себя занять. Вернее, знал, но хотел, чтобы поставленные цели были достигнуты не так быстро. Иначе какой в этой игре интерес.

Пока Иван Ильич устраивал все эти спектакли со служанками, надеясь на логическое их завершение, от тестя пришло письмо, что большой груз из Индии и Китая вот-вот подойдёт на губернскую ярмарку.

В таком деле нужно было поспешать. Много шустрых купчишек на Азиатские товары слетается. Кто первый появится, тому и сливки снимать. Тому – выбор огромный, почёт и уважение. Если какой купец всё лучшее забирает, то потом уже лишь в остатках ковыряться. Они, конечно, тоже в цене, товар из Азии завсегда реализуется, но если лучшее возьмёшь, то и барыш несусветный поимеешь.

Собрался Иван Ильич в одночасье. Гришка едва запрячь успел, как барин уже прощался с женой и детьми. Выдвинулись тут же.


Ненадолго обе хозяйки вздохнули с облегчением. То, что происходило в доме последний месяц, откровенно выводило уже из терпения и забирало все силы. Постоянно недовольный прислугой Иван истрепал нервы обеим, и теперь они могли немного передохнуть. Отдых этот – короткий. Скоро вернётся хозяин, и тогда всё сначала. Обе барыни понимали, отчего он бесится, но никак не могли устроить так, чтобы это его состояние хоть как-то успокоить. И немудрено, перебрать всех девок в деревне это вам не шутки.

Острая необходимость присматриваться к замужним бабам, тут тоже натолкнулась на проблему. Почти у всех замужних в деревне – целый выводок детей. А те, что барачные, и подавно не отвечали требованиям хозяина, все сплошь непривлекательные и с детьми малыми. Из дворовых замужних тоже не было достойных кандидатур.

Но тут совершенно неожиданно Ольга Филимоновна вспомнила случай с яйцами и сказала об этом Катерине.

– Припоминаешь, та, что яйца во дворе разбила, она вроде ничего себе бабёнка. Мишкина женка.

– А, эта. Вот сейчас только и я об ней вспомнила. И то верно. Она и на лицо не уродка. И телеса что надо.

– Так пусть приведут её, посмотрим. Что за дело? Может, и сгодится. Уже обыскались – сил нет. А эту бабёнку, ещё не видали в прислужницах.

На том и сговорились, послали Митьку за Любой.

Когда она в комнату вошла, барыни уставились на неё. Долго осматривали. Обе понимали, хороша деваха несказанно. Но было в ней что-то диковатое. Она не стоит, потупив взор, а на рассматривания барынь отвечает гордым взглядом. Где-то даже свысока.

– Не нравится мне этот норов, – грустно вздохнула Катерина.

– Да, тут обтёсывать и обтёсывать, – подтвердила Ольга Филимоновна.

– Может, ну её, другую поищем? А то, не дай Бог, с Иваном Ильичом хлопот не оберешься. А ну как девка начнёт коники выбрыкивать?

– Начнёт выбрыкивать – прогонит Иван, и дело с концом. А попробовать нужно, чего отказываться. Может, и подойдёт, кто знает. Ивана Ильича нашего не поймёшь, чего ему надобно.

Они разговаривали так, будто не было в комнате никого кроме них. И совсем не обращали внимания ни на Любку, ни на Митьку, что возле стенки притулился. И только когда он вежливо кашлянул и проговорил из-за Любиной спины: «Дозвольте сказать, хозяйка», – его заметили.

– Говори, только по делу. Не видишь, некогда нам, – Ольга Филимоновна недовольно глянула на Митьку.

– По делу, матушка, конечно, по делу. Я вот чего хотел предложить, по мужскому, так сказать взгляду. Надо бы Любку уму разуму поучить, пока барина нет. Всё, что нужно, в голову ей втемяшить. Да ещё я бы непременно сарафан с неё снял, а юбку да блузу одел. Как-то посурьёзней будет. Такая вот моя мнения.

Барыни переглянулись.

– Дело говоришь, Митька, продолжай, – кивнула мать.

Тот сразу осмелел и раззадорился, из-за Любиной спины полностью показался.

– Значится так, волосы ейные прибрать, по-новому, не по-крестьянски. Ну и чего да как в поведении – научить. А ну девка дворовая, при доме никогда не служила, оно и ясно, поперву не всё гладко будет. Что барин уехали, как раз на руку. Время драгоценное нам открылось.

– Верно, – Катерина тоже довольна была. – Мы за это время из неё то, что нужно, сделаем. Иван Ильич вернётся, придраться не к чему будет.

Все дружно обрадовались и решили Любку приукрасить и перевоспитать. Чтобы вид её и хорошие манеры барину по душе пришлись.

Глава 4

Стылое утро уже не окутывало прохладой приятной, а заставляло подрагивать и кутаться. В воздухе чувствовалось приближение осенних холодов. Лето доживало последние деньки.

В сентябре, пожелтевшие безвозвратно, но не опавшие ещё листья клёна буйно шумели под порывами ветра, предсказывая свой скорый полёт в неизвестность. Дорожки, что положили на барском дворе, теперь блестели после дождя глянцевым камнем, и чистотой своей зазывали по ним пройтись.

Всё менялось под неизбежным влиянием природы, менялась и Люба. Лето она провела в барском доме. Все, кто должен и не должен, прилагали усилия в воспитании новой служанки для барина. Ольга Филимоновна строго, но по-домашнему, поучала этикету. Перечисляла бесконечно, что не должна позволять себе служанка, и как обращаться к хозяевам, чтобы не выглядеть в глазах их гостей необразованной дворовой дурой. Катерина учила всяческим мелочам, что касались мужа, его привычкам и предпочтениям. Иногда заводила разговор и на другие, более потаённые темы. Старалась так сразу всё не выкладывать, а то ещё сбежит деваха, чего доброго, а новую служанку искать все уже замучались. Поэтому и лелеяли надежды на то, что Люба понравится Ивану Ильичу и больше хлопот в этом вопросе не возникнет.

Митька учил столовым манерам, как подавать кушанья, да у стола прислуживать. Даже старая экономка Фёкла, что каким-то чудесным образом ещё околачивалась в доме и имела прямые обязанности, пыталась шпынять, мол, то не так, это не эдак. Она хмурила на Любку и без того хмурое в морщинках лицо и повторяла всё, что затея пустая. Не получится из Любки хорошей служанки. Что барин переборчивый, и Любка совсем не в его вкусе.

Люба, на удивление, училась, нехитрые домашние науки схватывала налету. Редко ошибалась и к концу второго месяца уже даже говорила по-иному. Много чего успели втемяшить в не слишком развитые её мозги. Всеобщая надежда с каждым днём увеличивалась. Оттого как понимали домочадцы, что хорошее настроение барина напрямую будет зависеть от его служанки.

Катерина достала одежды, что носила до замужества, когда была стройная. А там не абы что, юбки из лучших отрезов шитые, жакеты портнихами городскими покроены и подогнаны. Теперь в срочном порядке всё это на Любу перешивалось. Чтобы была она не замараха какая, а самая что ни есть красавица. Чтобы барин глаза не мог отвести. И уж точно не имел желания выгнать.

Смотрела Катеринина на Любу и большой завистью завидовала красивой этой девке. Но к грусти своей понимала, что ничего поменять не может. Время-то вспять не повернётся, и не сделается она сама уже никогда такой, как была – красавицей.


Поначалу Михаил не слишком беспокоился, но чем больше Люба менялась, тем сильнее брала его тоска. Чувствовал, не к добру Любкино преображение. Всё не к добру. Пока старался он не думать о том. А как барин приедет, глядишь, некогда будет тому на Любку смотреть. Думал Михаил, но понимал – так не получится. Очень хорошо знал он Ивана Ильича, не станет тот мимо Любки взглядом водить. Ой не станет.

И страшно становилось и худо на душе. И начинали мысли по разным сторонам бегать, в другие города и деревни заглядывать. Ежели чего, думал, убежит он с Любкой куда-то, авось и не найдут.


Сама же Люба – спокойна совсем. Сначала хотела сопротивляться, но когда одели её и расчесали, глянула в зеркало и поняла – именно теперь жизнь её настоящая начинается. Только-только начинает происходить то, чего она даже в мыслях допускать не смела.

В доме отвели Любке угол для отдыха и сна. Там и коротала минуты, а иногда и часы, без работы.

Когда рядом никого, глядит на себя в зеркало. Пройдётся и улыбнётся, и рукой махнёт. Вот оно как. Значит, теперь у самого барина прислуживать. А что как не понравится она ему? Вон сколько девок повыгонял. Ведь и она может не прийтись ко двору. Но отчего-то засела в голове уверенность, что именно её барин-то и не прогонит. Хоть стращают и готовят вроде как на серьёзное дело, но что-то подсказывало Любе, что ничего страшного и не будет. Достаточно служить хорошо, да слушать, что говорит. Были и всякие другие мысли, но пока старалась Люба в них не разбираться.

Зашла как-то в кухню к Груне, та у печи колдует. Обернулась, так горшок и выскользнул, всплеснула руками и говорит:

– Ты, девка, никак та барыня, – подошла и крутит Любу на разные стороны, осматривает.

Улыбается Люба, крутится и руками в боки и к подбородку, и по-всякому повернётся.

– Как я? Хороша?

– Хороша, ой хороша. Это чего же они тебя так нарядили? Что-то не помню я, чтобы Настёну наряжали.

– Это ты у них поди спроси, – смеётся Люба. – Откуда ж мне знать.

– А волосы-то как прибрали, ну точно по-барски.

– А что, глядишь и барыней стану, – Люба шутит.

Груня на дверь и на окно покосилась.

– Цыть ты, скажешь тоже. Не говори, не то кто услышит, барыне доложит, будет тебе тогда.

– Да я же шучу только.

– А кто знает, что ты шутишь? Только я да ты, и всё.

Так проходили дни. То по дому Люба обязанности новые исполняет, то пойдет куда, если хозяйка позволит.

И всё ждёт чего-то. Но чего – сама не знает.

Глава 5

Поездка выдалась особенно утомительная. От летнего зноя в экипаже даже открытые окна не помогали. Духота порой доводила до исступления. Ни вода не спасала, ни еда, ни мерное покрикивание Гришки на козлах. Иван равнодушно смотрел в окно. Так истошнилось в дороге, хоть волком вой. И на кой черт его потянуло за пряностями и шелками! Отчего-то страшно хотелось домой, в кабинет, сидеть там, писать что-то, да в окно поглядывать.

Неужели ещё не заработал хоть годок дома посидеть безвыездно? Отчего жажда наживы всякий раз с кровати подбрасывает и заставляет нестись в несусветные дали? Терпеть холод и жару, и болезни, и многие вёрсты дорог. Отчего не сидится с женой у тёплой печки? Заняться бы воспитанием детей. Ведь четверо – это не шутки какие.

Денег у Ивана Ильича уже многие тысячи. Сколько же ещё нужно, чтобы остановиться? Понимал он, ясно понимал, что вовсе не деньги тянут его, не нажива и не товары заморские. Нечто другое заставляет из дома ехать, не сидеть и не преть у печки. Совсем другое.

Тут ещё, как назло, неудача ждала. Пока приехали обозы петуховские, уже и брать было нечего у купцов-индусов, кто вперёд успел, всё размели. Набрал Иван остатки мелочей, на пару телег всего и получилась. Но и то спасибо, хоть дорогу оправдать. Так с лёгкой ношей назад двинулись.

Вот и получается, туда полтора месяца ехали и обратно около двух, с пустыми обозами и парой груженных. Оставалась надежда по дороге добрать товара, чтобы прибылью хоть краюха упала. И то ладно.

Горько было отчего-то в этот раз и даже пусто на душе. Чувствовал изначально – не выгорит дело. До дома ехать и ехать. Как всё в тягость, опостылело всё. А дороги ещё на месяц. Дальше что, так и ездить по степям немереным? Тьфу ты, сколько ещё денег нужно, сколько?

Так в дороге закончилось лето, зашумела дождями осень. Из липкого зноя попали в гнетущую сырость. Дороги размыты. Порой приходилось неделями ждать на постоялом дворе, пока ссохнется на просёлках грязь.

Еле-еле через два с половиной месяца, как назад выдвинулись, замаячила впереди родная деревня. От усталости уже совсем не хотелось ничего, только скорее в дом, в мягкую постель. Только скорее.

Всю дорогу, считай, держался, где водкой, где обильной пищей старался расстройство заглушить. А когда последние двадцать вёрст оставалось, тогда разбила Ивана мелкая дрожь. По кочкам так и растрясло всего, а голова жаром пышет. Прилег, как мог, в экипаже на скамейке, чуть в забытьё впал.

Приехали поздно вечером. Коляска ко двору подъезжать стала, собаки забрехали, люди с фонарями вышли. Суета. Катерина выскочила в ночной рубашке, в шаль закуталась. Матушку уж не стали будить. Двери коляски открыли, а Иван Ильич чуть живой почти на полу валяется. Ну, тут совсем забегала дворня. Засуетилась.

Из своей болезни Иван не помнит почти ничего. Видно, хорошо скрутил его недуг. Видел лишь, как во сне или в бреду хлопотала подле него девица пригожая. Почти и не отходила ни на шаг. Только её и помнит. Когда в себя помаленьку приходить стал, понял, не во сне она, наяву за ним ухаживает. Лицо доброе, глаза ласковые и одета не по-крестьянски. Кто ж она? Вроде и лицо её знакомо. Да – такое у крестьянки той, что на кухне черновой служит. Мишкина женка. Точно она, только как-то поменялась. Краше стала.

Она вокруг вьётся, прислуживает, то подаст, это отнесёт. Вообще в полном у Ивана Ильича подчинении. Он порой открыто за ней наблюдает, а она не смущается ничуть. Будто нравится ей это его внимание. Иван Ильич очень доволен наконец-то, что нужно раздобыли. Эта девка неспроста в его доме, с ней – он чувствовал – заведёт такие шашни, что другим и не снилось.

Так всю болезнь лежал – мечтал.

Вскорости вставать доктор велел, а прислужница новая скорее помогает. Плечо подставляет, на талию руку кладёт, за спину придерживает. Встал кое-как Иван на неё опёрся, к себе прижал, руками обхватил. А она стоит, не вырывается. Даже рада, что ли?

Впервые за долгое, долгое время заприметил он в себе новое ощущение. Ранее неизвестное. Вроде и были у него женщины, и жена, и Настя, и вообще, в поездках от предложений не отказывался, но не было никогда ощущения, похожего на теперешнее.

Если и ухаживала за ним Настя столько лет, если и смотрела влюблённым взглядом, то он сам это как должное принимал. На неё смотрел как на то, что по законному праву ему принадлежит. Как на предмет, или, может, на собачонку какую, что под ногами вертится, никак её не отгонишь, всё хозяину угодить старается.

С женой Катериной по-другому. Поначалу красотой сразила, затем формами прельстила. Как привёз в дом по закону положенную супругу, Богом данную, так весь голод, какой у него образовывался до женского тела, тут же утолила. Жена ведь, тут уж стесняться нечего. И тоже брал Иван как положенное, без зазрения. Когда своё – не нужно спрашивать.

Но теперь ощущение тайны появилось. Бабёнка-то – чужая жена, хоть и крестьянина, но перед Богом венчанная. Тут уже другие интересы и чаяния. Вроде и близко она к Ивану, а в то же время очень далеко. Чувствует Иван, будто забор высоченный стоит, какой и перелезть не перелезешь, и прыгнуть не перепрыгнешь. Он как будто бы хотел взять чужое, но боялся быть застигнутым. Хоть знал, что девица эта безраздельная его собственность, а всё ж понимал – венчана она перед Богом и хозяин её жизни не только он один, но и другой человек. Её муж.

Сколько бы ни пытался Иван себя убеждать, что имеет полное право на любые действия, но иногда всё же вспоминал закон Божий и человеческий. Не часто он слыхал, чтобы барина наказали за житьё со своими девками крепостными, но слыхал ведь. И знание это уже само по себе останавливало неверные движения.

Одно дело, если девка целиком разделяет желание барина, а другое, ежели всячески сопротивляется. Тут и на букву закона налететь можно.

Две недели прошло, помаленьку выздоровел Иван. Расходился. Силы восстанавливает. Замечает он, как жена и мать будто притихли в ожидании. Наблюдают за ним, да за новой его служанкой. Смекнул тогда, не зря девку ему приставили – с умыслом. А как он этим распорядится – ждут.

Сидят как-то за обедом. Матушка, Иван и Катерина. Тут же трое детишек Вася, Дусенка, Петя. Четвёртый Егорка мал ещё, к столу не сажают. Остальные с усердием уплетают щи, к пампушкам тянутся. Нянька Маринка Пете кушать помогает.

Смотрит Иван на детей, милуется.

– Выросли-то как. Нужно бы уже Василию и воспитателя подобрать. Что ж это, сын мой без наук бегает, эдак добегается неучем. А кто дело наследовать будет? Дураку в руки дело не дам.

Взволновалась Катерина.

– Так тебя-то и ждали, чтобы посоветоваться. Не то возьмем кого, скажешь – не подходит.

– Это вы правильно делали. Вот теперь и подберу сам подходящего воспитателя. А вообще, вы – молодцы. И вы, мамаша.

– Это отчего так? – улыбнулась Катерина Ольге Филимоновне.

– Справную служанку подобрали. Исполнительную.

Переглянулись барыни и подмигнули друг другу.

Глава 6

– Люба, – позвал Иван, лишь только глаза открыл. – Люба!

Большая кровать с несколькими перинами, одеяло разбросано, подушки тоже в сторонах валяются. Что-то приснилось ему такое, внутри желание зашевелилось. Разбудило.

Дверь приоткрылась, вошла Люба.

– Звали, хозяин? – губы её словно усмехались беспорядку на постели и полунагому виду барина.

В свете утренних лучей служанка показалась Ивану такой свежей и благоухающей, что когда он попытался вздохнуть, почувствовал аромат пряных трав.

– Люба.

– Да, хозяин.

– Иди сюда, – он похлопал по постели, указывая на место рядом с собой.

Она улыбнулась и качнула головой.

– Нет.

– Иди сюда, Любушка. Не бойся, – ласково позвал он.

Она снова покачала головой.

Иван чувствовал, как медленно и безудержно подступает горячая волна. Он не собирался выпускать служанку из своей спальни сегодня утром. Настроение его самое то, и отказ не принимается.

– Иди сюда, – в голосе его что-то дрогнуло и почувствовалось упрямство.

– Что вам угодно, Иван Ильич? Я принесу.

В это мгновение в голове его щёлкнуло, и он подскочил с кровати, быстро подошел к двери, захлопнул и приблизился к Любе вплотную.

– Я тебе говорю, иди туда, – он указал на кровать.

Люба подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд её дерзкий и насмешливый.

– Нет! – упрямо произнесла она.

Несколько мгновений Иван стоял, выпучив на неё глаза. Видно было, как страшно и медленно начинает закипать ярость в его голове, как пульсируют жилки на шее. Ещё мгновение, и он бросится и схватит, и сломает, и кинет. Но он стоял, сжав кулаки, не двигался. Иван чувствовал, что не может пошевелиться. Люба будто заворожила его взглядом. И если он только попробует дотронуться, произойдёт что-то нехорошее.

Резко Иван отстранился и отошел в сторону.

– Хорошо. Иди.

Она тихо вышла. А он почувствовал, что сейчас она победила.


За завтраком Иван Ильич почти не разговаривал. Он был угрюм и холоден. Ольга Филимоновна заметила это, значительно посмотрела на Катерину. Та испуганно старалась не сказать что-то невпопад, чтобы лишний раз не злить мужа. Несколько фраз о погоде Иван проигнорировал. Тогда домочадцы решили, что, возможно, вскорости придётся искать новую служанку. Но за весь день больше ничего не произошло такого, что говорило бы о недовольстве мужа. Все снова успокоились.

Сильно похолодало. Ранняя осень заставляла скоро убирать урожаи овощей, Иван Ильич пропадал целыми днями на полях. Бывало, и ночевать домой не заезжал, а всё там, в стогах да на телегах. В этом вопросе он крестьян не чурался.

Злой был очень в эти дни. Может быть, большая занятость, или в полях какие проблемы. Не могли домашние чётко понять причину этой злости. Сам-то Иван точно понимал, отчего злится. Знал, что толкает его нестись по дороге верхом. Порой он чувствовал в себе какое-то бешеное состояние. И в тот момент, когда ветер неистово хлестал по лицу лошадиной гривой, Иван Ильич ненадолго забывал об истинных причинах этой гонки.

А причины как есть самые природные. Очень хотелось барину овладеть какой-то девкой, но девка та, как необъезженная кобыла, пока только норов свой показывала. И представить сложно, что же станет делать она, когда ухватит её за гриву опытный ездок.

Глава 7

Опустела хибарка. Нет в ней женского духа. Когда Любу в дом позвали служить и угол там отвели, проводил Михаил вечера и ночи один одинёшенек. Когда похолодало, порой и печь не топил. Запах в доме нежилой, затхлый. От тоски выйдет, как стемнеет, на двор, ходит, в окна заглядывает. А когда и на барский двор занесёт. Встанет под окнами, наблюдает, как жена барину прислуживает.

Смотрит на движения Любы, медленные, грациозные. Она будто лебедь там, среди барского добра. Словно павушка. Залюбуется Мишка и про сон порой забудет. И только когда огни в барском доме погасят, тогда и он к себе возвращается. Ляжет тихо, не раздеваясь, свернётся калачиком и засыпает сном, обиженным, с чувством потери.


– Мишенька, просыпайся.

Приоткрыл глаза, рядом Люба сидит, смотрит ласково. Пурпурная блузка на груди чуть не трещит по шву, волосы на затылке в плотной сетке. Лицо доброе, родное. Приподнялся Миша, потянулся к ней, а она отпряла немного.

– Хочу сказать тебе что-то, – в глаза грустно глянула.

– Тебя выгнали? Слава Богу. Я уже думал, навсегда там останешься.

Люба усмехнулась и встала. Прошла к оконцу, выглянула. Фигура – в плотной, обтягивающей каждый изгиб спины, блузке и широкой до пят юбке цвета травы. Она показалась Михаилу не такой, какой он знал её раньше. Всё в ней поменялось. Всё. Люба обернулась и ласково так на мужа посмотрела.

– Не выгнали. И не выгонят, – проговорила она спокойно и уверенно.

– Как же? А что тогда?

– Ничего, я не за тем пришла. Хочу сказать тебе, чтобы ты не ждал меня. Я не приду больше сюда. И под окнами не стой. Ни к чему это. Плохо.

Слова эти простые и понятные, но совсем не желанные. Отчего она так говорит? Отчего смотрит ласково, но не прикасается, не обнимает.

– Ты больше не любишь меня? – он сказал это, как ребёнок, который спрашивает у матери, любит она его или нет.

– Не люблю.

– Почему? Ты его полюбила? – Михаил начинал злиться из-за того, что она так спокойна.

Она молчала. Подошла, присела рядом. Положила ладонь ему на щёку и проговорила:

– Нет. Просто тебя, я никогда не любила.

– А как же? Но ведь ты вышла за меня замуж.

– Оттого, что барин приказал. Забыл ты, что ли? Забыл, как меня – либо в Сибирь, либо за тебя замуж? Ты забыл?

Он смотрел и понимал – вот когда аукнулось. Вот. Но что же делать теперь ему? Ведь он так её любит, а она просто говорит, что больше не придёт. Чтобы жил один, без неё.

А Люба почти понимала его мысли и старалась утешить.

– Живи с кем хочешь. Ты свободен.

– Мы венчаны! Мы супруги!

Она посмотрела на него так, словно царица, и сказала совсем уже по-иному:

– Барин повенчал, барин и развенчивать будет.

Глава 8

На Покров день барин с детьми и женой праздновать поехали к тёще и тестю в соседний город. Заодно сестёр Катерины навестить, что там же со своими мужьями, мелкими лавочниками, проживали. Сговорились все собраться на празднование у родителей. Гулянье получилось на славу. Три дня не показывались. Видно, хорошо случилось встретиться.

Тесть Егор Пантелеевич по такому случаю чего только на стол не раздобыл. Детей и внуков богато потчевал. Подарки справные дарил. В общем, отпраздновали как надо.

На четвёртый день Петуховы домой засобирались, но так матушка Марфа Васильевна уговаривала Катерину ещё немного погостить, что не устояла та и осталась. Иван же Ильич домой поехал, дела, мол, важные. За три дня беспробудной пьянки с зятьями устал он и не хотел больше оставаться. Потому и сказался занятым.


Приехал под вечер, усталый. В дом вошел, на пороге матушку встретил.

– Ванюша! А где же Катенька с детками?

– У матери гостить осталась, ещё недельку.

– Это дело хорошее. Пусть погостит. Ну, как вы там, расскажи?

– Устал я, матушка. Три дня без продыху, то пили, то ели, ногами не двигаю. Отоспаться бы.

– Ну, иди, иди, – матушка не стала долго на пороге его держать. – Отдыхай сыночек.

Вошел в светёлку, навстречу Люба поспешает. Лицо приветливое. Остановился Иван Ильич, глянул на неё, прищурился и говорит:

– Через час придешь ко мне в опочивальню. Поняла?

И дальше пошел. У самого глаза слипаются. В спальне упал на кровать, и двинуться от усталости не может. Сквозь сон почувствовал, как кафтан с него стащили, сапоги. Чувствует, а двинуться не может. Лёг поудобнее и заснул.

Проснулся Иван, темно кругом. Ночь на дворе, за окнами ветер шумит, где-то за ставней завывает. Встал Иван с кровати и пошел по дому, туда, где в неширокой нише в стене Люба спит. Идёт он, смело так шагает. За угол вышел. Смотрит в полутьме, лежит она на просторной лавке, в одеяло овечье укуталась. Рубаха из-под одеяла видна и нога одна неприкрытая.

Подошел, сдёрнул одеяло, за плечо схватил.

– Я тебе что сказал?

Вскочила Люба, волосы растрепались, рубаха сбилась. Вначале не поняла, что и как. Потом отстранилась.

– Уйдите, барин, а то зашумлю.

– Я тебе зашумлю, сразу на свинарник отправишься! А Мишку твоего как пить дать в солдаты отдам, на двадцать лет. Тогда думай, шуметь или нет.

Он потащил её в свою спальню. Как зашел, толкнул на середину комнаты, а сам дверь на запор закрыл.

– Ну что, будешь шуметь?

– Вы, барин, если силком собираетесь, то я ведь и садануть могу. Не сомневайтесь.

– Я ведь тоже могу, только побольнее.

Она затихла. В темноте плохо видно выражение её лица, но он чувствовал горячее дыхание совсем близко, и это подстегнуло. Он схватил её за плечи, бросил на кровать. Она попыталась встать и стукнула его несколько раз по лицу. Он почувствовал – эти удары разозлили ещё больше и он уже не помнил себя. Он рвал её рубаху, а она молча покрывала его ударами. Она не кричала, не плакала, не говорила, не просила. Только тихо и ожесточённо сопротивлялась.

Но силы были неравны. В какой-то момент Люба выбилась и перестала сопротивляться. И тогда Иван уже не мог остановиться. Он вкладывал в движения всю свою мощь. Словно ярость, какую разбудила в нём эта девица, в безумном порыве вырывалась и поглощала всё её тело. Иван чувствовал невероятное, отчаянное безумие. Чувствовал наслаждение от этой дикой ярости. Он хватался за лицо Любы и смотрел ей в глаза, что в темноте будто горели огнём. Иван пытался найти в них то же, что чувствовал сам, но этот огонь оказался иным. Он будто раскаленное железо, резал и уничтожал. Люба лежала совершенно ослабленная. Но огонь её глаз – почти убивал.

Когда Иван откинулся обессиленный, служанка ещё немного полежала, потом быстро встала и вышла.

Тихо – словно и не было никого здесь.

Как заснул, не помнит Иван. Проснулся в растерзанной кровати. Осмотрелся и позвал:

– Люба, Люба!

Глава 9

Дверь приоткрылась, Ольга Филимоновна с косой, выложенной вокруг головы, несмело заглянула. Пробежала взглядом по кровати, и на полном лице на какое-то мгновение отразился испуг. Но она быстро нашлась и совершенно спокойно спросила:

– Ванюша, что там?

– Где Люба? – прохрипел Иван.

– Так она, это, сказалась больной. Я её и отпустила. Отдохнуть маленько.

Иван сел на кровати.

– А кто прислуживать будет мне? Вы подумали? – закричал он.

– А как же, конечно. Сейчас Петька придёт тебя одевать.

Матушка быстро вышла, как видно, для того, чтобы больше не слушать грубых слов Ивана. Она-то точно знала, что сейчас к нему лучше не соваться.

– Петька?! – закричал Иван и вскочил с постели.

Быстро влез в штаны, сапоги он натягивал уже на ходу.

– Ты куда?! – вскричала мать, глядя на такое.

Она чувствовала неладное и почти начинала понимать, что происходит. Только теперь она увидала, ярость сына состоит не в том, что служанку нужно прогнать, а, наоборот, злился из-за того, что её он собирался вернуть.

Иван выскочил прямо в рубахе и в исподних штанах на двор и пресёк его с быстротой гепарда.

В хибару к Мишке он ворвался как лютый зверь и проревел первое, что стояло в уме:

– Люба!

Он вертел головой по сторонам, но комнаты были так малы, что если и захотел бы там кто-то спрятаться, то это мог быть только котёнок или мышь, но никак не человек. Хибара была пуста.

Иван обернулся и кинулся в кухню в людской. Там над котлами колдовала Груня.

– Где она?!

– Кто? – в испуге выпучила глаза кухарка.

– Люба где?

– У меня в хибаре, – тихо призналась Груня.

– А где твоя хибара? – жестко спросил он.

– Да вон, у амбара, Груня ткнула в окно пальцем.


В хибару к Груне Иван Ильич вошел уже почти спокойный. Пока он ходил туда-сюда, вся ярость несколько выветрилась и обмякла. Маленькая дверь открылась от одного толчка пальцем. Сгибаясь почти в три погибели, Иван зашел в комнатушку. Там на затёртом до дыр тюфяке, из которого солома торчала в разные стороны, одетая спала Люба. Лицо её, одухотворённое сном, – словно личико ангела непорочного. Иван залюбовался, и в какое-то мгновение забыл, зачем пришел. Затем подошел, ткнул девушку в плечо. Она проснулась и сразу встала. Посмотрела виновато и опустила глаза.

Что сказать, Иван уже не знал. Не ведал, отчего вдруг вся злость испарилась. И даже стало неловко из-за того, что помешал ей спать.

– Идём, – сказал он и вышел.

Он шел впереди, она за ним. Молча, повинуясь его приказу. Иногда он оборачивался и смотрел на неё, и на сердце у него успокаивалось.

Часть 4

Глава 1

– Вы, Алексей Семёнович, вроде бы как и вовсе не понимаете, о чём я толковать пытаюсь. Ведь я не спрашиваю, почему они не отдают, и сколько у них мешков зерна всего-навсего. Я не пойму одного, или вы уже служить не намерены, или не знаете способов, чтобы получить причитающееся. Только вот подозрительно иногда становится относительно вашей честной службы.

– Позвольте, Иван Ильич, моё к вам отношение честнейшее. Вы и у крестьян спросите, как я для вас стараюсь. Но что могу поделать, когда у бабы детишек десяток и пять мешков пшеницы на всю зиму. Ну, скажите, что мне делать в таком случае, как поступать? – управляющий скорбно смотрел на хозяина. – Не могу я у детишек отнять последнее, не могу. Хоть прогоните, другого наймите. Только чтобы крестьянские дети от голода помирали, я не стану содействовать.

Недовольный Иван Ильич расхаживал по кабинету и чертыхался.

– В прошлом году неурожай, в этом неурожай, а мне что ложись да помирай? Крестьян вон пожалели, а меня, меня кто, по-вашему, жалеть должен? – он вздохнул.

Тусклый дневной свет сочился в окна, и в кабинете в полдень казалось, будто наступили сумерки. В доме уже давно топили печи, но Иван Ильич ёжился, кутался в турецкий халат, просил чаю. Вот и сейчас, захотелось ему горяченького чайку хлебнуть. Оттого и выглянул за дверь.

– Люба! – крикнул. – Чаю неси!

– Я вас, Иван Ильич, понимаю очень. Поверьте, все, что нужно взять с крестьян, я завсегда взять стараюсь. Сколько лет верой и правдой служу, сами знаете.

– А вот не знаю, – резко обернулся хозяин. – Откуда мне знать? Как проверить? Только если послать кого, чтобы за вами проверял.

– Тут вы неправы, Иван Ильич, ой как не правы. За столько лет я в свой карман ещё ни одного зёрнышка не положил, – глаза управляющего засуетились, забегали.

– А мне докладывают, что берёте. Мешок с избы себе оставляете, и что у вас уже амбар ломится от зерна хозяйского. А? Отрицать станете?

Управляющий встал с места и брови насупил.

– Я своё зерно на личное жалованье покупаю. Слава Богу, оно у меня достаточное, чтобы чужой кровью не подъедаться.

– А кто вас знает? – злобно сдвинул брови Иван Ильич. – Кто знает, что с телеги в куст не сбрасываете по дороге. А на обратном пути подбираете.

– Ну, знаете, Иван Ильич, не ожидал я за службу верную такие подозрения в свой адрес услыхать. Не ожидал.

– А вы думали, я буду позволять обдирать меня, как липку, и чаи с вами распивать? – прокричал барин.

В гневном порыве он вплотную приблизился к Рачкову.

Дверь открылась, Люба с подносом вошла в кабинет. Серое платье нещадно обтягивало лифом высокую грудь, и хоть сшито было из простой шерсти, но на статной фигуре служанки смотрелось почти утончённо. Рачков посмотрел на Любу и сально прищурился. Она остановилась на пороге, замешкалась.

– Чай просили, барин? – несколько смутившись взгляда управляющего, произнесла она.

– Пошла вон! – сказал Иван Ильич, глядя на Рачкова.

– Что? – удивилась такому повороту служанка.

– Пошла вон! – закричал Иван Ильич.

Девушка, будто не услышала, подошла к столу и с шумом опустила поднос. Чашки зазвенели, содержимое расплескалось, из тарелочки рассыпались печенья. Люба вскользь глянула на хозяина и гордо вышла из кабинета.

И тут стало понятно – жертва поменялась. Алексей Семёнович вздохнул с облегчением, когда хозяин с ошалелым от гнева лицом бросился вслед за нахальной служанкой.

Дальше всё происходило очень быстро. Барин нагнал Любу при выходе из дома. Откуда у него в руке появилась плеть, уж совсем непонятно. Когда он схватил служанку за волосы и та закричала, занёс над ней плеть и стегнул. Вблизи удар пришелся по юбке и почти не достиг намеченной цели. Люба изворачивалась и громко кричала. Из дальних комнат показались Катерина и Ольга Филимоновна. Кто-то из детей выскочил на шум, но нянька схватила и затащила в детскую.

Иван же Ильич только вошел в раж. Пнул сапогом входную дверь, поволок Любу на двор. Там на крики её сбежалась дворня. Барин кинул служанку в грязную жижу, которой после проливных дождей весь двор заполнен. Мелкий дождь накрапывал, но никто не замечал, все стояли и смотрели, что будет делать барин с непокорной служанкой.

А он раз за разом поднимал над головой плеть и стегал скорчившуюся в грязи девушку. Лицо его было страшным, искаженным от ярости. Он мерно наносил удар за ударом, и слышно было, как визжит плеть и лопается на спине платье Любы.

Но вдруг кто-то налетел на барина и выхватил плеть. Это был Михаил. Он бежал сюда с намерением защищать хозяина, а увидал другое. Издалека не понял, кого барин стегает, но спустя мгновенье влетел в гущу людей и кинулся на хозяина.

Когда барина остановили, он обвёл мутным взглядом собравшихся дворовых. Пот струился по лицу. Застилал глаза, но Иван Ильич видел, как смотрят крестьяне. На него, на Любу. Почти ощущал кожей их ненависть. Он чувствовал, что ещё немного, и они кинутся, растерзают его на мелкие кусочки. Будут ломать и бить, и грызть зубами. Он посмотрел на Михаила, что поднимал из грязи истерзанное тело Любы. Глянул на окна и увидел, как показалось, насмешливый взгляд Рачкова. Посмотрел на мать и жену. Потом снова на крестьян.

– Чего встали? – грозно, но неуверенно сказал он. – Или, ещё кто-то хочет?

Крестьяне медленно стали расходиться. Барыни зашли в дом и скрылись в своих комнатах прежде, чем Иван Ильич поднялся на крыльцо.

Там, он обернулся на двор. Глянул на небо, что нависало над головой сплошной серой бездной. Обернулся на лужу, в которой только что лежала Люба. На островках тёмной грязи несколько пятен крови. Дождь смешивался с кровью и стекал в лужу красной струйкой. Иван подумал, эта кровь – первая кровь, какую он пролил. Кровь – Любы.

Глава 2

Разговаривать о случившемся в доме Петухова боялись все, и жена, и мать, и слуги. Тема о наказании Любы не обсуждалась. Зато очень даже перетиралась среди крестьян. В людской то и дело поднимался вопрос о безжалостности барина. Но все прекрасно понимали, на жестокость его не будет никакого ответа, оттого он и лютует так свободно. А с каждым годом всё хуже становится, всё злее. Разное бывало, но ещё не случалось такого, чтобы девку плетью излупить. Очень уж беспокоились дворовые, как бы не попасть под руку, когда барин опять лютовать станет.

Боялась и Груня. Оттого и не взяла к себе в дом Любу лечить, а в Мишкиной хибаре оставила. Зато каждый день ходила, показывала Мишке, как примочки ставить да где перевязывать.

Несколько рубцов глубоких пришлось по живому зашивать. Люба зубы сцепила, стонет помаленьку, не кричит. Михаил за женой хорошо ухаживает. Несколько дней прошло, худо-бедно затягиваться раны стали. А через неделю Любу горячка разбила. Да такая, аж до беспамятства. Думала Груня, думала, решила к барыне идти, может, что посоветует аль поможет чем.


В небе распогодилось, тусклое солнце показалось. После завтрака вышла Ольга Филимоновна во двор подышать. Смотрит по сторонам, сытно улыбается, под душегрейкой живот почёсывает.

Кухарка Груня тут же к ней.

– Прошения просим, барыня, дозвольте сказать?

– Говори уж, чего там, – Ольга Филимоновна губы от недовольства поджала, а может, просто для строгого виду.

– Молодка-то в горячке лежит. Раны затянулись, так теперь жар накинулся.

– А я-то чем помогу? На всё воля Божья.

– Может, лекарству какую надо бы, жаль помрёт если. Девка-то хорошая. Работящая.

Тут, конечно, задумала кухарка хитрость. Знала она, что не любит барыня, когда хорошие работники помирают. Да какому хозяину такое понравится. Уж лучше полечить больного, чем пары рабочих рук лишиться. Смолчала барыня, вздохнула.

– Так что ж, хозяюшка, поможете? Помрёт ведь.

– Ладно, подумаю, как тут быть. Иди, нечего без дела шататься. Сказала, подумаю я.

Пошла Груня, на душе стало спокойнее. Знала она, поможет барыня. Оттого как – сердобольная.


На следующий день привёл барский слуга старичка. Бородка седенькая болтается, на носу очки крепко сидят. Кафтан справный, картуз новый. Зашли в хибару, Михаил навстречу вышел.

– Чего надобно? – грозно так говорит.

– Дохтора привёл, – Митька отвечает. – Барыня лично прислали.

Отошел Михаил в сторону, гостей впустил.

Осмотрел старичок Любу, послушал, пошептал что-то. Раны на теле оглядел. Достал несколько свёрточков из саквояжика и Михаила зовёт:

– Милейший, подойдите. Вот это – на раны мазать, – коробочку подал, затем бутылочку. – А это – внутрь потреблять, Сразу дайте на дне кружки, а потом ещё ближе к вечеру.

– Жить-то она будет? Не помрёт? – Михаил спрашивает.

– Да кто его знает, миленький. Как будет, так будет. Ты тоже не особо надейся. Глядишь, может, и поправится.

Ушли они. Михаил сделал всё, как сказал старик. Потом сел рядом с Любой. Смотрит. Если бы, думает, не эта порка, какую барин затеял, не видать бы Михаилу Любы. А сейчас она снова – только его и ничья больше. Вряд ли барин после того, что сделал, снова её в служанки возьмёт.

К вечеру все мечтания Михаила разлетелись в пух и прах. Когда он почти уже заснул на тюфяке у двери, за окном послышались шаги тяжелые. Скрипнула дверь, в комнату вошли двое. От яркого света фонаря Миша прищурился и только по сапогам понял, кто перед ним стоит. Хозяин склонился над Любой. Сдёрнул дырявое одеяло. На рубахе, что надета на Любу, пятна крови. На несколько мгновений он замер.

– Забирай её, – обратился хозяин к человеку, что держал фонарь. Лицо его в тени, не разглядеть.

Он поставил фонарь на уступ стены, в этот момент Миша узнал Сергуню – закадычного дружка. Тот подошел к девушке, хотел было уже подхватить её, но Михаил подскочил и встал между ним и постелью жены.

– Не трогай, – сказал он грозно.

– Бери её, – сказал хозяин и подошел ближе.

В свете фонаря их взгляды были настолько пугающими, что казалось, вот сейчас случится что-то страшное и непоправимое.

– Отойди, – выдавил хозяин, – если не хочешь в солдаты на двадцать пять лет.

Михаил опустил глаза и отступил. Сергей взял Любу и осторожно понес к выходу. Хозяин за ним. На пороге он обернулся, поднял фонарь, чтобы лучше разглядеть лицо Михаила, и сказал:

– Поутихни маленько. А не то – ты меня знаешь.

Глава 3

Утром вся семья за завтраком. Дети с замасленными ртами уплетают вареники, Ольга Филимоновна с шумом прихлёбывает чай. Катерина завозилась где-то по дороге к столовой, слышно, как даёт кому-то указания. Иван Ильич с удовольствием подъедает раковый суп, какой просит часто к завтраку. Для того и ходили мужики на ставок до самых холодов, чтобы барину к столу раков доставать.

В окна мягко светит утреннее солнце. Все довольны. Насыщаются на день.

– Это что ещё такое?! – послышалось рядом со столовой.

Катерина вошла в залу и возмущённо уставилась на мужа.

– Вы, Иван Ильич, из ума выжили совсем, что это задумали? Больную девку в дом притащили. А ну как заразная она, а тут детишки мал мала меньше. Вы, верно, батюшка, белены объелись? Детей своих под опасность подвергаете.

Медленно, с удовольствием Иван Ильич суп хлебает. Даже бровью не повёл на возмущённые слова жены.

– Нет, вы посмотрите, матушка, – обратилась Катерина к свекрови. – Совсем уже никакого внимания к моим словам нет. Разве я неправильно говорю?

Свекровь покосилась на Ивана, оценила его настроение, тут же решила, что в данный момент, когда он поглощает любимый суп, можно немного и пожурить сына.

– Правда, Ванюша, ты бы не рисковал так. Кто знает, что у неё за болезнь. Может, зараза какая, не приведи Господи, – она перекрестилась.

Иван потянулся за варениками, что в большой фаянсовой чаше источали невероятный аромат жареного лука. Он наложил себе полную тарелку, зачерпнул добрую ложку сметаны.

– Я чего-то не пойму. Вы в одной половине живёте, дети и вовсе в другой, а у меня комнаты и подавно в отдалении. В чём волнение ваше? Не будет ничего страшного. Успокойтесь.

Теперь уже и Катерина уловила благожелательный настрой мужа и не преминула этим воспользоваться.

– Несерьёзно вы, Иван Ильич, к здоровью своему относитесь. А ну как на вас болячка перекинется, что тогда? Ведь и вы не из железа кованы. Прикажите немедля унести больную из дома. Не то мне придётся вход к детям перекрыть, чтобы никто из одной половины в другую не перемещался.

Казалось, в это утро ничто не сможет нарушить душевное равновесие Ивана Ильича. Он был как-то слишком добр. К удивлению матушки и жены, не впадал в нервное состояние, в какое он в последнее время часто погружался без явных причин. А тут ровно ничего. Точно его подменили.

Но с другой стороны, так же хорошо понимали женщины, что, скорее всего, это его состояние напрямую связанно с больной служанкой, что лежит сейчас в его половине.

А ещё, от того, насколько благожелательна будет к хозяину эта служанка, зависит, сколь переменчиво будет его настроение. И конечно, влияние этого настроения на домочадцев нельзя недооценивать. От служанки зависело, испытают ли они несправедливые притязания Ивана Ильича, или его неожиданную милость.

Пришлось Екатерине уступить. Ведь понятно было с самого начала, вопрос в её пользу всё одно не решиться.


Поздно вечером в доме тихо. Слышно, как мелкими каплями стучит по стёклам дождь. Что-то грюкнуло в какой-то из дальних комнат, и снова тишина. Иван у кровати сидит, смотрит на распростёртое в забытьи тело Любы. Рядом у окна на лавке мерно посапывает Маринка, что за Любой уход ведёт. Иван Ильич приказал поспать служанке, умаялась она за день возле больной.

Обернулся к Маринке, спит.

Смотрит Иван на Любу. Встал перед кроватью на колени. Руку Любину взял, к лицу своему приложил, к губам. Прижался к ладони и отодвинуться не в силах. Потом посмотрел на больную, та крепко спит, дышит отрывисто. Положил свою руку ей на шею, по груди провёл, по ноге, смотрит на тело её в полутьме, насмотреться не может. Так и заснул у кровати, на полу сидя, к Любиной руке прижимаясь.

Утром Маринка за плечо его потрусила.

– Барин, барин.

Он вскочил на ноги, глаза протёр.

– Что такое?

– Заснули вы, – служанка говорит.

– А, да, – глянул на Любу, та спит ещё. – Как она?

– Да вроде уже не трясёт её, знать, на поправку скоро.

– Это хорошо, – развернулся и пошел к себе.

Глава 4

Пролетела неделя. Тихая, без суеты. Если, конечно, не считать детскую беготню и покрикивание Катерины. Иван с утра в кабинете работал с бумагами и счетами. Иногда приезжал управляющий, и они с хозяином подолгу о чём-то спорили. Но споры эти не были слишком жаркими.

К концу недели Люба совсем поправилась. Она уже не лежала, и пыталась прислуживать, но слабость ещё давала о себе знать. С Иваном Ильичом служанка сталкивалась иногда, но всякий раз он спокойно, порой даже равнодушно проходил мимо. Люба стала думать, что он оставил её в покое. Что после случившегося хозяин переменился и несколько охладел к ней. Но, как оказалось, это не так.


Как-то вечером, когда она укладывалась спать, послышались шаги. Осторожные, нерешительные, но было понятно, чьи они. Люба прислушалась и глянула в тёмный проём. Всё затихло. За стеной скрипнула половица и снова пара шагов.

– Иван Ильич, – Люба сказала это так тихо, как могла, но когда произнесла, он тут же вошел.

Распахнутая на груди белая рубаха, тёмные штаны и сапоги. Волосы его торчали в разные стороны, будто он взъерошил их, перед тем как входить. А может, спал одетым, потом встал и пришел сюда. На пороге он остановился, посмотрел в сторону Любы, она в ночной рубахе сидит на кровати. Подошел, сел рядом. С минуту они молчали. Потом он повернулся и осмотрел Любу. Она опустила взгляд.

– Ты на меня не серчай, – начал было он. – Я же ведь не со зла.

– Я не серчаю.

– Скажи мне, отчего ты такая упрямая? Ты же будто кость поперёк горла мне стоишь. Как вижу тебя, так всё забываю. Только тебя одну и вижу. Что ж это? Откуда такое?

– Не моя в том вина.

– А чья же, если не твоя? Тогда чья? Это ведь с того дня и длится, как тебя увидал. Разве не лучше тебе здесь? Всё сделал, чтобы тебе на тяжелой работе не трудиться. И где благодарность?

– Я к вам в служанки не напрашивалась, это вы по своей воле. Сами так захотели.

– Захотел. Отчего я так сделал? Оттого, что красота твоя на меня действует. А ты могла бы быть поласковей со мной. Неужто я тебе чего плохого желаю. Ведь со всей душой к тебе.

– А если я не желаю этого, что же, плетью меня пороть?

Барин замолчал, потёр лицо, будто снимая с него маску, и повернулся снова к Любе.

– Послушай, вот сейчас спрашиваю тебя один всего раз и больше не спрошу. Будешь ты со мной жить, в моей спальне спать? Ежели будешь делать, как я велю, станешь для меня царицей. Ежели откажешь, – он запнулся. – В общем, отвечай сейчас, что решила.

Потупила взгляд Люба. Такой вопрос не ждала она и ответила то, что сразу на ум пришло:

– Вы уж не серчайте, барин, не стану я с вами в одной кровати спать. Нехорошо это.

– Как знаешь, – он резко встал и вышел.


Рано утром проснулась Люба от шума. В комнату вошел барин с Митькой и приказал тому собрать Любины вещи. Слуга суетливо подгрёб, что лежало на лавке, и вопросительно уставился на Ивана Ильича.

– Одевайся, – обратился барин к Любе.

Она быстро встала, натянула юбку. Намотала онучи, завязала лапти. Взяла у Митьки салоп, надела его, накинула шаль и посмотрела на барина. В глазах его она не заметила ничего кроме равнодушия. Пустота.

– Пошли на двор, – произнёс он грубо.

На дворе сияющее голубизной небо выбрасывало на землю стаи снежинок. Они укрыли всё, и кое-где грязные лужи ещё были видны тёмными островками. Холодом пахнуло в лицо Любы, она сжалась от страха и неизвестности. Что ещё придумал этот человек ей в наказание? Как поступит он теперь?

Она спустилась с крыльца и остановилась. Митька следовал за ней, подтолкнул и сказал:

– Иди, иди, чего встала.

И она пошла. Обернулась на крыльцо, там в накинутом на рубаху кафтане стоял барин и смотрел ей вслед.

– Куда идти? – тихо спросила она Митьку.

– На свинарник, знамо, куда же ещё. А ты думала что, тебе тут маслом помажут? Раз такое дело, барину не угождаешь, так иди с глаз долой и работай там до скончания своих дней. Не хотела быть, как пава, перед хозяином прогибаться, так иди теперича, куда послали. Дура ты, девка. У тебя такое было в руках, что не у каждой дворовой за всю жизнь появится. А ты. Тьфу. Дура.

Он шел вслед за ней и говорил, говорил.

И тут Люба вдруг остановилась. Она повернула назад и побежала ко двору, туда, где ещё стоял на пороге барин. Подбежала к крыльцу и кинулась ему в ноги.

– Не губи, не губи, батюшка! Прости дуру окаянную, прости, не посылай! Буду служить, буду, как скажешь! Всё сделаю, всё стерплю, только не губи!

Посмотрел Иван Ильич на Любу сверху вниз, где она у ног его голову склонила.

– Будешь, значится, служить?

– Буду, хозяин! Христом Богом клянусь, буду!

Глава 5

– Люба, Люба, что же ты, истязаешь мое сердце так жестоко? Что же мучаешь уж сколько дней?

Одинокая свеча бросала неровные тени на стены и потолок спальни. Словно призрачные создания суетились в непроглядной темноте окон.

– Люба, Люба, – повторял Иван, осыпая поцелуями нагое её тело. – Как жестоко ты поступаешь со мной. Больше не делай так. Никогда не делай.

Сумрак окутал спальню, когда последние вспышки свечи дёрнулись и погасли. Тишина окружила комнату со всех сторон, но тут – тихие звуки. Прерывистое дыхание Ивана и тихий, едва слышный стон Любы.

Всю ночь он цеплялся за неё, как за что-то последнее в его жизни. Он обнимал, укутывал и баюкал. Он вздрагивал от её сонных движений и старался рассмотреть в непроглядной темноте её черты.

– Люба, – иногда звал он, но она не просыпалась, а мерно дышала, запрокинув голову на бок.


Светлое, детское счастье в его лице. Иван будто проснулся от глубокого сна и теперь видел мир по-новому. Он прикасался ко всему словно в первый раз. Смотрел на окружающих и радовался. Почти восторженно разговаривал с женой и матерью, выполнял все их поручения и просьбы. Он играл с детьми. Стал обучать старшего некоторым секретам торгового дела. Он ездил в деревню и облагодетельствовал несколько семей.

Немудрено и то, что все вокруг понимали, все эти изменения благодаря внезапно проснувшейся благосклонности Любы. Так же понимали, что если, не дай Бог, она снова заартачится, то и барин снова впадет состояние гневное и яростное. Никто не желал этого, оттого и старались прежде всего Любе угождать.

Даже старая барыня Ольга Филимоновна непривычно мила стала:

– Ты, Любушка, ежели чего нужно, говори, не стесняйся. Может, ситчику на блузку, или на юбку шерсти, так ты говори.

Улыбалась Люба по-доброму:

– Благодарствую, барыня. Есть у меня пока.

– Так может, чего ещё надумаешь, белила или ленты. У меня этого добра – дарить не раздарить.

– Хорошо, спасибо. Ежели понадобиться, попрошу.

– И то ладно.

Сложно давалось Катерине осознание того, что муж в служанку влюблён. Она хоть и рассуждала здраво, но ревность тайную никто из сердца не вырвет. Сидит она внутри и к каждой сопернице зорко присматривается. Когда муж со служанкой Настей якшался, не было у Катерины той тревоги, какая сейчас появилась. По-другому всё. Тогда муж трезвости ума не терял и про Настю только ночью вспоминал. А то, бывало, не вспоминал вовсе.

А тут совершенно другая картина вырисовывается. Другие манеры муж позволять стал. Слишком уж непривычно и пугающе добрый.


У Ивана Ильича на уме и вправду одна доброта. Насмотреться на Любу свою никак не может. Приказал ей трудных работ не выполнять. От дома далеко не отходить. Вдруг понадобится, а её рядом нет. Не дело.

Потребность в её ласках у него теперь постоянно была. Порой даже среди дня в спальню потащит. А что? Барин на то и барин. Как охотка приходит, тут же Любу зовёт.

Она же покорно во всём подчиняется. Только вот не совсем понятно было, как она сама всё это дело воспринимает. То ли рада хозяйскому вниманию, то ли нет. Если и спрашивал Иван Ильич её о чём, то всегда односложно отвечала:

– Воля ваша, барин, как прикажете.

Глава 6

Примерно через месяц домашней идиллии, нарушаемой иногда шалостями детей, никто уже не ожидал перемен к худшему. Настолько всё складно в доме и хорошо. Но с недавнего времени стала замечать старая барыня грусть в глазах Любы. Обратится к ней хозяйка, а та будто из задумчивости выйдет, да ещё и переспросит, что приказывали. Обеспокоилась барыня этой Любиной печалью. Стала расспрашивать, как да чего. И докопаться сумела до самой сути.

Узнала Ольга Филимоновна, грустит Люба о матери, что у прежнего барина осталась. Мать не молодая и кто знает, жива ли она ещё. Подумала барыня, покумекала, да решила к сыну с этим вопросом подступиться. Что ж он для Любы такой мелочи не сделает, как старую мать из неволи выкупить. Тот барин-то не сильно стариков чествует. Да где их вообще чествуют. Работники с них никакие, только и всего, что даром хлеб едят. Решила она, что хлопот вовсе не будет, не станет прежний барин отпираться. Продаст старуху, и дело с концом.

Этими мыслями поделилась барыня с сыном. И, понятно, намекнула на то, что Люба по этому поводу грустит очень.

– Может, узнал бы, что там с её матерью, а, сынок? Авось жива, так попроси Хромова продать тебе старушку.

– Да сколько лет уже прошло. Там никто и не помнит наверняка ничего. Где мне искать эту старуху?

– Сынок, как же так получилось, что Люба без матери к нам попала?

Нахмурился Иван.

– Да не хотел я стариков за собой тащить. А потом, что с ними делать, только знай хоронить за деревней? Я не на то людей покупал, чтобы их по старости кормить. Работников покупал да детей. С них хоть какой прок, а со стариков что?

– Да, ты прав, – пригорюнилась Ольга Филимоновна. – Но может, всё же попытаться хоть отыскать Любину мать, а?

– Что вы, матушка, новых хлопот ищите? Ну что так не живётся? – недовольно покривился Иван.

– Смотри сам, я тебе Любину грусть-печаль передаю, а там уже, как знаешь. Я своё слово сказала.


Подействовал разговор с матерью нескоро. Долго отмахивался от надоедливых мыслей Иван Ильич. Но, как видно, не суждено было напрочь о них забыть. А однажды как-то глянул на Любу. Он тогда за столом бумаги перебирал и случайно глаза поднял, а она у окна стоит, смотрит вдаль куда-то и слеза по щеке катится.

Но не слеза так озадачила Ивана Ильича. Совершенно для себя неожиданно он в луче света, падающего на профиль девушки, узнал ту девчонку, что когда-то бросилась на него с кочергой. Он узнал её по упрямому взгляду. И в то же почти мгновение перед глазами встала сцена, когда старая крестьянка ползала под его ногами и просила с кем-то не разлучать. Он вспомнил, как равнодушно и холодно отстранился тогда от женщины. Даже вспомнил брезгливость, с какой потом рассматривал сапоги, не испачкались ли в слезах.

Этой догадки Иван Ильич испугался. А вдруг она здесь для мести? Специально в дом втерлась, чтобы его наказать. Она что-то задумала, несомненно. Это видно по её холодности, по взглядам, порой таким отрешенным. А её поступки, это же и есть поведение преступницы, что затеяла совершить преступление. И как он раньше этого не понял, как не догадался сразу?

Ведь он сам лично забрал её со свинарника и заставил прислуживать. О, как он ошибся. Как мог проглядеть такое зло? Ведь это же – настоящее зло, которое он сам впустил в дом.

– Это ты! – он встал из-за стола, исподлобья глядя на Любу.

– Я, – кивнула она.

– Я понял, кто ты. Что тебе нужно?

– Что ты понял? – она усмехнулась.

Казалось, будто она хозяйка положения, а вовсе не он. Ивану Ильичу вдруг стало не по себе, и он машинально потянулся к шкафчику стола, где лежал нож для бумаги.

– Чего тебе нужно? – Иван достал нож и положил его перед собой на стол.

Люба посмотрела на нож.

– О чём ты? – она скрестила на груди руки, присела на подоконник.

– Ведь ты проникла сюда, чтобы убить меня? Это так?

Она усмехнулась:

– Отчего же раньше не убила?

– Ты ждёшь случая.

– У меня было много случаев. Отчего же я не воспользовалась?

– Этого я не знаю. Видно, план твой другой. И состоит он в том, чтобы я твою мать у Хромова выкупил? Так? А как выкуплю, и убьёшь сразу. Так?

– А потом на каторгу? Нет уж, увольте.

– Так ты хочешь, чтобы я мать твою выкупил?

Она подошла к столу, тронула пальцами край, глянула в глаза барина и произнесла:

– Иван Ильич, очень вас прошу матушку мою выкупить. Очень прошу.

Глава 7

Слова Любы, простые и искренние, как то сразу в одно мгновение остановили поток подозрений. Иван, как только услыхал её просьбу, тот час же решил сделать, как она хочет. Тот час же. И не думать ни о чём другом. Вся эта картина, что представилась ему до того, отчего-то вдруг стала неважна. Он почувствовал, если и таится в Любе где-то внутри злость на него, то она настолько старая и совсем перегоревшая, что вспоминать о ней Любе и вовсе не хочется.

Оправдываться Иван не привык, и тем более объяснять кому-то свои поступки. Он никогда не делал ничего того, что самому ему было невыгодно. Вовсе не стремился искать оправданий. Рассудив, что Люба считает его виноватым в том, что разлучил с матерью, он решил сделать наконец доброе дело и привезти Любе её мать.

Утром он отослал со слугой письмо к помещику Хромову. В письме указал фамилию крестьянки и просил уведомить, жива ли она, а если жива, то какую цену просит за неё Хромов. Посыльный должен был вручить письмо лично и получить ответ. Возвращаться сразу без промедления.

Через четыре дня посыльный вернулся, привёз весточку от Хромова. Иван Ильич распечатал письмо в кабинете и стал читать.

Хромов писал, что по просьбе Ивана Ильича женщину разыскали, что она больна и не стоит продажи, но если Петухову так понадобилась эта старая крестьянка, то не купит ли он ещё несколько стариков в придачу по полной цене молодых работников.

Такого поворота Иван Ильич никак не ждал. Он был возмущён до глубины души, весь день удивлялся такой наглости Хромова. Тот ведь сразу понял, неспроста Петухов заинтересовался крестьянкой. С чего это через столько лет вспомнить про старую, никчёмную в работе больную женщину.

Иван Ильич догадался, что сделка может быть слишком для него невыгодной, а он не привык тратить деньги впустую. Эти старики, каких предлагал в довесок Хромов, как раз и были бы покупкой бесполезной. Их нужно кормить, а толку с них никакого.

Иван Ильич даже хотел сказать Любе, что мать её умерла, но после решил, это будет слишком жестоко. Если узнает о таком обмане, так и вовсе возненавидит. Поразмышляв день другой, Иван решил поехать лично к Хромову и попробовать выторговать скидку на покупку людей такого невыгодного возраста.


– Как у вас, Никанор Фомич, складно всё получается. Возьмите одну старуху – а к ней ещё с десяток стариков в придачу. Несправедливо цените.

– Отчего же несправедливо? Ведь вам – во как, позарез нужна эта Васильева. По глазам вижу большой интерес. Так вон и приехали лично. А я как хороший хозяин должен и про других стариков позаботиться. Ведь ежели одна у вас будет блага получать, то может, и другим кроха перепадёт. У меня они знай только с голоду пухнут. Вон гляньте, – махнул рукой на окно Хромов.

В этом он, несомненно, был прав. За годы, что прошли между первым визитом и теперешним, разница была огромная. Дворовые постройки все развалились и сгнили. Слуг нет, в доме пустота и грязь. Один только слуга ходит, да и тот, видать, нерадивый, дом в страшном запустении держит.

У самого Хромова лицо одутловатое. От беспробудного питья и постоянного лежания обрюзгшее. Во рту вместо зубов чурбачки торчат. Кафтан на нем до дыр истертый. Видно, не снимает его ни днем, ни ночью. Запах от него ничуть не лучше, чем в коровнике, да и с гнилью вдобавок.

Видал на своём веку Иван Ильич и пьяниц, и бродяг, но чтобы барин до такого опустился, впервые встретил.

– Хорошо, Никанор Фомич, раз такое дело, я ведь и не против стариков забрать, может, и встретят там своих кого.

– Вот и я говорю, забирайте.

– Но вы хотя бы цену уступите. Ладно бы за так отдавали, раз мрут. Оно ж не молодых покупаю, считай, дармоедов беру. Сами говорите, они у вас с голоду пухнут, а тут хоть какие деньги поимеете.

– Вы, Иван Ильич, меня не путайте, сказано по двадцати рублёв за голову, так и будет. А то эдак и всё добро за бесценок уйдёт, а мне что?

– Где ж добро ваше? Как я гляжу, молодых не осталось совсем у вас крестьян. Разбежались, видать, кто куда от такого-то хозяйства.

– Да что вы знаете, – плаксиво протянул Хромов. – У меня с два десятка мужиков в леса ушло. Лучше им разбоем, видать, промышлять, чем под барином землю пахать.

– А вы что же, и в управу не заявили?

– Да заявил, как же. Ответили мне, мол, крестьяне сейчас буйствуют у многих. И ловить их если и пытаются, то с опаской. Мол, собираются те в группы и налетают на имения. И знаете чего, даже говорят, уже порешили многих помещиков. Так что мне в эту петлю соваться совсем не хочется.

Слушал Иван нахмурившись. Решил непременно подробно всё разузнать при случае. Но сейчас не за тем приехал, и дело нужно бы поскорее решать.

– Значится так, даю по червонцу за брата и дело с концом. Лады?

– Что вы говорите, батюшка мой, вы же душите меня со всех сторон. Не согласен я на такую сделку, пусть хоть перемрут, мне то что.

– Тогда разговор наш считаю законченным. Приеду, скажу девке, что померла, мол, её мать. А то что же, мне из-за одной дряхлой старухи две телеги непотребного товару втридорога суют. А на том позвольте откланяться, Никанор Фомич. Жаль, что дело мы с вами взаимовыгодно так и не решили.

Он кивнул и пошел к выходу. Никанор Фомич засуетился, обеспокоился.

– Как же, Иван Ильич, нешто же вы вон и обиделись. Так дело никто не решает. Я ж ведь это так, для торгу сразу накинул. А вообще уступить собирался. Вы же мой благодетель, вам и скину. Нешто думаете, я такой скупердяй, что и цену не скину. Скину до пятнадцати рублёв. Давайте, где подпись поставить?

– Десять рублей, больше не дам. А там уж, как хотите.

– Ну что же вы меня прямо душите, прямо душите.

– Я вас спасаю. Купите хоть одежонку какую.

Никанор Фомич осмотрел себя и добро так улыбнулся.

– Так и эта пока пойдёт.

– Как хотите. Значит, по рукам?

– По рукам, – вздохнул Хромов.

Глава 8

На кухне у Груни тепло и уютно. Мерно урчит в горшке каша. Люба приоткрыла крышку и перемешала содержимое.

– Моя бы воля, вернулась бы к тебе, работали бы, как раньше. Неспокойно мне на душе, Груняша. Тяжко как-то.

Тесто в полных руках Груни терпело невероятное. Женщина беспощадно кидала его, лупила, мяла. При этом на лице её только удовольствие. Она потёрла тыльной стороной ладони лоб и посмотрела на Любу.

– Слыхала уже? Мишка-то убежал.

– Как убежал? – остановилась Люба.

– Вот так. Взял и убежал в леса. Видать, к разбойникам подался. Больше некуда. В городе обязательно жандармы поймают.

– А теперь что же?

– Да что теперь? Только молиться за него. Что ещё?

– Это чего ему теперь будет.

– Известно чего, если изловят – либо розги схлопочет, либо каторга.

Люба присела и задумалась. Но долго ей не пришлось обдумывать Мишкин побег, за окном кто-то пробежал и прокричал:

– Телеги едут!

Подскочила Люба и на двор.

Скрип телег ещё издалека был слышен. Выбежала Люба на двор, лицо от возбуждения вспыхнуло. И думать не хотела, что сейчас увидит. Если приехали телеги с людьми, это могло означать лишь одно, что её матушка там, среди них. К горлу подкатил ком.

Люба кинулась навстречу телегам, всматривалась в измождённые лица стариков, но вдруг поняла, что совершенно не помнит, как выглядит её мать. Судорожно переводила взгляд с одного лица на другое, но ничего не могла понять. Руки дрожали, в глазах тревога и страх. А что если здесь, среди этих крестьян – нет её матери. Что если она осталась там или умерла.

– Мама! – закричала Люба в отчаянии. – Мама, где ты?

– Любушка моя! – послышался слабый голос. – Любушка!

Люба кинулась к телеге, где за спинами стариков, что сидели по краям, лежала женщина. Лицо её, иссохшее от болезни, не сразу узнала Люба. Глаза, только глаза. Женщина тянула слабые руки и звала:

– Люба, Любушка!

Телега встала, старики слезли и отошли сторону. Высокий худой старик остался рядом с Любой. Она подошла к телеге и протянула руки.

– Мама, мамочка.

Она склонилась над женщиной и увидела слёзы на измождённом лице матери. Она целовала эти слёзы и рыдания вырывались из груди.

– Доченька, кровиночка, моя, – повторяла женщина. – Кровиночка. Как я ждала, как ждала. Господи, спасибо тебе, Господи. Дал перед смертью на дитятко моё в последний раз посмотреть. Доченька, какая ты стала красавица, – ей трудно было говорить и руки почти упали от усталости. – Дай мне напиться, доченька.

В ужасе Люба вскочила и повернулась, чтобы бежать, но кто-то из крестьян, собравшихся вокруг, уже подал ковш, наполненный водой. Дрожащими от волнения и страха руками Люба поднесла к губам матери ковш и приподняла ей голову. Женщина жадно пила. Она захлёбывалась и вздыхала, но не могла оторваться. Потом она откинулась и посмотрела в небо.

– Спасибо, Господи. Ты щедро одарил меня сегодня. За всё твоё добро – спасибо, – она глянула на Любу, улыбнулась ей. – Живи правильно. Благословляю тебя.

Она с трудом подняла руку, в воздухе перекрестила, и рука её безжизненно упала. Несколько мгновений Люба смотрела на мать, а та смотрела на неё, но в глазах её уже угасал жизненный свет. На лице её застыло выражение счастья. В последние мгновения своей жизни она была счастлива.

– Вот, Люба, – сказал высокий старик, – всё ждала она тебя, всё звала. Хоть так, но свиделись.

Посмотрела Люба на старика и упала к нему на грудь в рыданиях.

Глава 9

В хибаре почти темно. Тусклый свет сумерек уже не попадает в дальние углы комнат. Иван Ильич поёжился и брезгливо отдёрнул руку от чего-то, стоявшего на пути. Он с трудом разглядел проём и вошел во вторую комнату, где не сразу заметил лежащую у стены Любу.

Шаги её не потревожили. Иван подошел и тронул девушку за плечо. Люба не шевелилась. Он потянул и увидал, как блеснули в темноте её глаза.

– Оставь меня, – с трудом выговорила она.

– Я не уйду. Прошу тебя, пойдём домой.

Ни движения, ни слова. Тишина и холод окутывали Ивана. Нежелание находиться здесь толкало побыстрее уйти, но оставить Любу он не мог. Он попытался поднять её, схватил за руку, но она вырвала её и сказала:

– Это всё из-за тебя. Ты виноват. Никогда больше не приду в твой дом. Слышишь? Хочешь, бей, или убей совсем. Да, лучше убей сразу. Что мне теперь? Всё ты. Ненавижу тебя. Ненавижу. Если в дом потянешь, клянусь, убью тебя, только случай будет. Не стану я жить там с тобой. Не стану больше. Хватит. Опостылело всё, и ты опостылел. Не хочу. Лучше смерть.

Уже не было видно глаз её, что источали ненависть. Теперь Иван понял, что нужно уходить. Он постоял немного, присмотрелся и вышел.


Тихий стук в окно разбудил только заснувшую Груню. Она недовольно встала и пошла отпирать. Тихо вскрикнула, когда на пороге увидала барина. Бледное его лицо и тёмные круги под глазами говорили о том, что он долго не спал и очень устал.

– Что-то вы, батюшка, по ночам бродите?

– Сходи, Груня, хоть печь у неё затопи. Замёрзнет ведь, заболеет. Худо ей. Меня вон ненавидит теперь, – он провёл ладонью по усталому лицу, кухарке даже показалось, что он растёр слезу. Или нет, померещилось.

После Груня накинула платок и вышла вместе с барином из дома. Они шагнули во мрак ночи и почти наощупь дошли до сарая. Иван Ильич набрал дров, подал кухарке и набрал ещё. Вместе дошли до хибарки Любы. У дверей Иван Ильич остановился и сказал:

– Присмотри за ней. Пусть пока с тобой будет. Чтобы чего не вышло.

Груня кивнула, он отворил ей дверь хибары. Женщина вошла. Иван постоял ещё немного. Увидал отсвет лучины, что прихватила с собой кухарка, ещё раз глянул в маленькое запылённое оконце, но там ничего не разглядел, только тусклый свет.

Часть 5

Глава 1

Дни убегают безвозвратно. Тянутся бесконечной чередой. Забирают мысли, чувства, уносят мечты и надежды. И если бросить их считать, стереть грань между днём и ночью, отрешиться и забыть о том, что было, можно когда-нибудь очнуться от забытья и понять, что время пройдено, но никто не знает – как. Время хороший лекарь, возможно, не лучший, но хороший.

Пролетели незаметно зимние холода. Плавно и незримо проплыла весна. Резко подступилось лето. На кухне у Груни весело. Они с Любой никогда без дела не сидят. Вечно в чём-то копаются, что-то лепят, варят, шпарят, пекут. Работа спорится.

Вечером сядут на лавку у кухни, посидят чуток, поболтают ещё маленько, будто за день не наговорились, и разойдутся по своим хибарам.

У Любы в домике хорошо. Уютно. Чистенько. Она как придёт вечером, так всегда с чем-то перед сном повозится. То рубаху подошьёт, то пол заметёт. Без дела не скучает. А иногда выйдет на двор прогуляться. Людской обогнёт, по лугу пройдётся. Смотрит на закат. Любуется. Венок сплетёт, песню затянет.

Хорошо по лугу бродить, вольно. Но порой совсем неожиданно в памяти всплывает жизнь в барском доме. Бывает, тянет туда пойти, чувство непонятное, тоскливое. Тянет, точно верёвкой. И нет сил противиться. Идёт Люба на барский двор. Из темноты смотрит в окна хозяйские. Туда, где жила когда-то. Смотрит на служанку новую, что барину прислуживает. На барина смотрит, на движения его и жесты. Порой и до того доходит, что и войти хочется, поздороваться. Сказать: «Вот она – я, ваша Люба. Что же вы, Иван Ильич, совсем обо мне не вспоминаете?»

Как подумается так, сразу со двора уходит. Не хватало ещё, чтобы увидели, как она под окнами околачивается. В хибаре своей ляжет на тюфяк, смотрит в потолок и думы разные думает. Отчего тоска одолевает, не поймёт.


– Ну что, девки, что у вас тут вкусненького будет для Гриши кучера? Я ведь все ноги лошадиные истоптал. Чуть с голоду не помер, пока по хозяйским делам ездил с управляющим, – Гришка был разговорчив как всегда.

– Расскажи, Гриша, что там вообще? – Груня накинулась с расспросами.

– Да там такое, что вам и не снилось. Слыхал я, девки, – он обернулся на дверь, – будто сам царь подписал два указа. О том, чтобы применить наказание к нескольким помещикам, что своих крестьян истязали. Будто суд был, и сослали тех помещиков прямо в Сибирь. А сделали это для того, чтобы все другие помещики о таком деле узнали. И чтобы им неповадно было крестьян наказывать.

Груня с Любой слушали, рты открыв. Так интересно Гришка рассказывал. Он набирал полную ложку каши, заталкивал в рот и пытался говорить. Груня подливала ему взвару, чтобы не поперхнулся, и снова подперев рукой голову, становилась у стола.

– А давеча на постоялом дворе так вообще историю слышал от слуги одного богатого очень барина. Мол, ни богатства не спасли его, ничего, сослали на каторгу, высшим судом присудили. А отчего, знаете?

– Ну?

– А оттого, матушки мои разлюбезные, – он повысил было голос, но Груня показала пальцем, чтоб потише, и Гришка немного тише добавил: – оттого, что девок крепостных портил безбожно.

– Ах ты, – Груня посмотрела на Любу, та покраснела. – И что?

– Что, что – на каторгу сослали барчука. Вот что.

Все переглянулись. Люба взор потупила, повернулась и занялась морковкой в дальнем конце кухни.

– А откуда ж царь узнал про такое? – Груня не унималась.

– Так, видно, девка одна грамотная у них там отыскалась, или попросили кого и письмо царю-батюшке написали – жалобу. И представь, дошло это письмецо до самого царя, он лично и распорядился наказать помещика по справедливости.

– Да это ж надо такое.

– Во-во. И я говорю.

Глава 2

Единственным решением, что показалось правильным, Иван Ильич выбрал то, которое было не слишком удобным ему самому. В сложившейся ситуации он, возможно, впервые за долгое время принял решение, расходящееся с желаниями. Решил отстраниться. Не навсегда, на время. Только на тот период, когда душевная рана затянется, и Люба снова станет такой, как прежде. Он понимал, возврата в прошлое нет, но ведь и там не всё было гладко. Однако же в какой-то момент Люба была добра и ласкова. На то и надежда.

Вот и сейчас – пройдёт время, и она забудет, всё забудет. И снова будет рядом.

Невероятное терпение, какое выказывал Иван, было сродни поступку для него невозможному. Никогда он не представлял, что сможет так долго терпеть. Он ждал и смотрел. Да, он смотрел за Любой тогда, когда она этого не замечала. Он узнавал у Митьки о том, какое у неё настроение. Сам же приходил ночью под её окно и долго всматривался в мутное стекло, чтобы рассмотреть очертания Любы.

Он ждал того момента, когда она сама захочет его видеть. За всё это время Иван понял, что не может заставить её любить. Всё, что он делает, только отталкивает её, не приближает ни на шаг. Он понимал, что сделал много ошибок и теперь пожинает их разрушительные плоды. Он чувствовал, что всё могло быть совершенно не так.

А теперь он наслаждался ожиданием. Ведь в этом был целительный смысл. Он – залечивал раны и переделывал сознание, менял направление мыслей и давал ответ на нерешённый вопрос. Нужно только немного подождать.


В начале лета луга вокруг имений налились живительным соком и стояли нетронутыми, пока ещё крестьяне не скосили их на сочное сено. Знойными вечерами Иван Ильич выходил из дома и шел в прохладу травы, чтобы хоть немного почувствовать пьянящую негу спокойствия. Порой он растягивался посреди густых стеблей и с наслаждением разглядывал звёздное небо. Казалось, там, где заканчивается трава, сразу начинается небо. А звёзды, вот они, протяни только руку и возьми любую из них. Ощущение это, волшебное и приятное, порой так охватывало Ивана, что он засыпал тут же, в траве, и просыпался только когда ночная роса падала и будила прохладой.

А однажды не роса разбудила его, не прохлада и капли, а песня. Тихая, заунывная, грустная песня. Иван приподнялся осторожно и в неровном свете месяца увидал силуэт.

Иван вздрогнул. Ему не нужно было догадываться, кто шел по лугу, он понял это сразу, только лишь увидел. Люба – это была она.

Кровь ударила в лицо Ивану. Он оцепенел. Боялся двинуться и выказать себя. А Люба шла прямо на него, словно бы какая-то незримая нить тянула её именно сюда, в это место. Шла, касалась травы руками и пела. Расстояние неумолимо сокращалось. Люба остановилась. Она увидала его.

Лицо её не было видно, свет луны падал сзади и только силуэт, очертания. На мгновение показалось, что это призрачное видение такое желанное. Но в следующий момент Люба повернулась и побежала, и тогда Иван вскочил и кинулся за ней.

В тот момент, когда он схватил её, земля ушла из-под ног, они покатились по мягкой траве. Иван прижимал её так, чтобы ни одного движения она не могла сделать. Он держал её в стальных объятьях и боялся двинуться, как птицелов, что боится разжать пальцы, дабы птица, с таким трудом пойманная, не взлетела.

Но вот он почувствовал, как Люба обняла его, как коснулись спины её руки. Иван ослабил хватку, посмотрел ей в глаза, а она улыбнулась, обхватила рукой его шею и потянула к себе.

Вот – когда он понял, что значит любить. Узнал наслаждение и безумие взаимности. Узнал дрожь, что охватывает оттого, что страсть заволокла сознание и рвётся наружу безумным ветром. Этой ночью, там, на лугу, Иван, испытал наслаждение, близкое к неземному. Он узнал, что значит любовь, страсть и желание. А Люба, его Люба, она словно богиня, сошедшая с неба, чтобы дать ему эти чувства. В эту ночь он узнал – настоящую любовь.

Глава 3

Утром, когда роса жемчужинами легла на стебли травы, Люба тихо встала. Посмотрела на спящего Ивана, улыбнулась. Оправила сарафан и огляделась. Солнце уже подняло желтый круг над горизонтом. Теплыми лучами оно ласкало травы, струящиеся под лёгким ветерком.

Люба не стала будить Ивана и дожидаться, пока он проснётся. Она повернула в сторону хозяйства и пошла туда, где столько лет работала. Издалека увидала стадо, что паслось на холме. Ещё немного, и птичники покажутся. Она обогнула ограды и вскоре увидала свинарник. Тут она не была уже столько времени.

По двору разлеглись свиньи, нежатся под ласковыми лучами утреннего солнца. У навозной кучи суетится женщина, рядом девчонка, в руках поросенок. Она баюкает его и смеётся. Люба улыбнулась и крикнула:

– Доброго здоровья.

– И тебе милая, – ответила женщина. Она узнала Любу и пошла ей навстречу. – Что это тебя занесло, аж куда? Барыня послали?

– Не, просто погулять вышла. А дозволишь, помогу тебе немного?

– Помоги, аль не шутишь, а то от Аринки никакой пользы нет. Играет цельный день с этими поросятами.

Засмеялась Люба.

– А чего же с ними не поиграть, ведь вон какие игривые.

Перелезла через ограду и пошла помогать в свинарнике. Да так несколько дней и гребла. Пока всё не вычистили со свинаркой Проней, не смогла Люба её оставить. А как закончили так засобиралась.

– Пойду я, а то Груня меня уже обыскалась, небось. Волнуется.

– Иди. Спасибо за помощь. Без тебя бы до следующего месяца не управилась, – улыбнулась Проня.


Заходит Люба на кухню, а Груня к ней так и кинется.

– Да где ж ты ходишь, непутёвая? Всё пропустила. Всё. И барин несколько раз лично заглядывал, тебя спрашивал. И тут такое было, никогда не поверишь, что было.

– И что же? – весело спросила Люба. Вся эта Гринина суета смешной показалась.

– Ой, что было, что было.

– Так если причитать будешь, я не смогу понять, что же было.

Груня наконец с мыслями собралась и так быстро, что порой и непонятно, стала рассказывать:

– Два дня как спозаранку созвали людей на барском дворе. Стоим, ждём, а там коляска ненашенская приехала и человек такой важный стоит, ждёт, пока соберутся. Вот как собрались, встал он на крыльцо, а там, рядом с крыльцом, и барыня, и другая. Барина искали, но он запропастился куда-то. После подошел. Так вот, важный этот на крыльцо встал и бумагу вот такую развернул, – кухарка показала размер бумаги, от головы до пояса, – и стал он эту бумагу читать.

Груня перевела дух и продолжила:

– Я-то слушала, чего он там говорил, но слова непонятные и голос у него скрипучий, в общем, ничего не разобрать. Что-то о всемилостивейшем даровании. Но в конце, это уж я сразу поняла, сказал он громко и уже не по бумаге. Теперь, говорит, вы все – вольные крестьяне. То есть свободные и никакому барину не принадлежите. Мол, сам царь так распорядился.

Слова эти сразу непонятны.

– Что это значит? – Люба спросила.

– Как это, что значит? – Груня удивилось, видно было, что и ей уже кто-то растолковал и теперь она со знанием растолковывает Любе. – Вольные мы теперь, понимаешь. Куда хошь иди, где хошь работай. Теперь наш барин – вовсе не наш барин, а сам по себе. И нет у него уже крепостных. Должон теперь нанимать за плату. А ежели работнику что не нравится, то и уйти может.

– А куда ж уходить? – не поняла Люба.

– Да куда хочешь. Куда душа твоя желает. Иди, нанимайся на работу любую.

Долго ещё Груня растолковывала Любе, что к чему, когда в кухню зашел Митька, постоял чего-то, пооколачивался и ушел, даже ничего не спросил.

Груня плечами пожала.

– Ходит тоже – вынюхивает. Тьфу.

Глава 4

Слухи о том, что царь намеревается дать волю крестьянам, давно ходили. Восстания крестьян, недовольных своевластием помещиков, их жестокостью и самодурством, происходили в последние несколько лет всё чаще и чаще. Иван Ильич знал об этом, но относился ко всему только как к досужим разговорам, не имеющим под собой ровно никакой подоплёки.

Не слишком волновался и тогда, когда узнал о создании комиссий. А когда в марте получил письмо с манифестом и положением об отмене крепостного права, так даже рассердился.

Матери дал прочитать бумаги, та и села на лавку. И как-то даже сразу осунулась.

– Что теперь будет, сыночек? Как теперь?

– Разберёмся, не волнуйтесь.

– Это что же, и землю теперь им отдать нужно.

Иван Ильич вздохнул.

– Наделы каждому крестьянину нужно выдать, а они с них оброк будут платить.

Грустные глаза матери не слишком нравились Ивану. Он и сам был не свой, а тут еще мать так жалко выглядит. Но против царских указов не пойдёшь.

– А дворовые? У нас слуги-то останутся, или и тем землю?

– Дворовые на два года в подчинении. Нужно им жалованье теперь платить.

– Ох, батюшки мои святы? Что же это? Эдак и разориться недолго ежели дворовым жалованье платить. Это теперь наказывать нельзя, ни прикрикнуть, что ли?

– Да кричите сколь хотите, только знайте, что теперь они уже не ваша собственность, а такой же, как и вы, вольный человек. И на вас в управу нажаловаться могут. А если поколотите, то и на каторгу сослать. Во как.

– Батюшки, – запричитала Ольга Филимоновна. – А как мы жить теперь будем? А детушки?

– Да что вы, маменька, раскричались, как жить, как жить? Как жили, так и будем. Только чуть по-иному. Думаете, мне легко осознавать, что теперь Митька мне на равных может ответить. Тоже, знаете ли, несладко.


Для того чтобы прояснить ситуацию, поконкретнее ознакомиться с положениями и актами, поехал Иван Ильич в губернский город, на всеобщее собрание помещиков и владельцев крепостными. Там он многое сумел прояснить. Получил разъяснительные бумаги. Когда ознакомился, понял, что не совсем так всё плохо, как казалось на первый взгляд. Крестьяне, получившие надел, мало того, что не имеют права никуда с него выезжать, но и в случае выкупа должны заплатить втридорога от того, как если бы он продавал эту землю самостоятельно. Так что, получается, что он ещё и поиметь может со всего этого дела. Не такие уж они и вольные крестьяне получаются.

С этими успокоившими его мыслями Иван Ильич через две недели возвращался из поездки.

Солнце уже давно прошло зенит и медленно клонилось к западу, ослепляя на поворотах яркими лучами. Успокоенный Иван Ильич прикорнул в экипаже и не сразу заметил, как остановился он и некоторое время стоял.

– Иван Ильич! – услышал он сквозь сон. – Проснитесь, Иван Ильич! Беда!

При слове «беда» Иван открыл глаза и тряхнул головой.

– Что там? – обеспокоенно спросил он Гришку.

В экипаже уже было темно, но вокруг ещё различимы луга, освещённые последним лучом красного заката. Иван Ильич вышел из экипажа и глянул туда, куда указывал кучер. На холме, где стоял дом Ивана Ильича, по всей линии двора бушевало пламя.

Это зрелище – страшное зрелище погибели. Его дом, его опора, имение. Горит, съедаемый беспощадным огнём. Там его мать, жена, дети.

– Гони! – закричал Иван и прыгнул на козлы к Гришке.

Тот стегнул лошадей, и они во весь опор понеслись в направлении дома. Когда почти подъехали, Иван Ильич спрыгнул и побежал туда, где двор был объят языками пламени, словно печь, в которую нельзя уже вступить. Вокруг бегают люди, отовсюду слышны крики. Иван снял кафтан, накинул на себя и побежал к крыльцу. Там у крыльца он увидал несколько незнакомых мужиков. Они смеялись и шутили.

– Вишь, как горит!

Несколько человек лежало посреди двора. Митька, окровавленный с разрубленной головой, чуть дальше лежала матушка и Екатерина. Ошалелыми глазами Иван смотрел на всё это и силился не закричать. Он ходил и смотрел, и уже ничего не мог понять. Он как будто сдурел и стал никчемным.

– Вот он! – кто-то крикнул совсем близко и сильный удар дубинкой подкосил Ивана, словно ветку.

Он споткнулся и упал рядом с растерзанным телом Екатерины, частые удары посыпались со всех сторон. В темноте он никого не видел. Он закрывал голову руками, но это не могло спасти. Иван чувствовал, как покрывается всё его тело сплошной липкой жижей. Он не знал, остановятся ли они, или забьют его насмерть, но какая-то смутная надежда ещё теплилась в его сознании. Он чувствовал, как ломаются и рвутся внутри него кости. Как жгло и крутило, как трескалось и скрипело. Он чувствовал каждый удар и понимал – вот она расплата.

Глава 5

– Пожар! Барский дом горит! – в кухню к Груне заглянул крестьянин и тут же исчез в темноте.

Груня выскочила из кухни и посмотрела на зарево в стороне от людских дворов. Кухарка бросилась к Любе, но та тоже выскочила на крики.

– Что случилось? – Люба обернулась и тоже увидала зарево.

– Вроде как барский дом горит, – неуверенно произнесла кухарка.

Люба резко ринулась с места. Груня видела, как быстро она добежала до ограды, как перемахнула через неё и скрылась за амбарами.

К барскому двору Люба добежала за несколько мгновений. Страшная картина предстала перед глазами. Барыни, заколотые и растерзанные, будто бешеные звери рвали их одежду и тела. Слуги, убитые топорами и палками. Забитые дети.

Несколько окровавленных мужиков, словно лесные чудовища, покрывают ударами кого-то из слуг. Нет, это не слуга. В обмякшем и безжизненном человеке, что лежал там, под их ударами, в кровавой жиже, Люба узнала Ивана. Она бросилась стремглав и закричала:

– Остановитесь, не надо! Стойте!

Она кинулась на тех, кто наносил удары, но её оттолкнули. Люба упала, но тут же подскочила вновь. Бросилась в гущу этих ударов и встала, заполонив собой тело Ивана.

– Хватит! – изо всех сил закричала она.

Мужики остановились и посмотрели на Любу. Они не понимали, зачем она защищает его, ведь он – барин. А она кто такая?

– Кто ты такая? Отойди, а то и тебе будет, – сказал грязный с полуседой бородой мужик. Лица его почти не видно за сажей и кровью.

– Так это же барская подстилка, – сказал другой. – Раз барину давала, значит, и от нас не откажется.

Все загоготали.

– Бери её, ребята, пригодится для ноченьки. Будет, с кем позабавится после ратных дел.

Снова гогот. Кто-то потянулся черной рукой, уже хотел было взять Любу за плечо, но другой голос остановил его:

– Не тронь её!

Мужики обернулись. И Люба посмотрела в ту сторону. Неподалёку стоял Михаил. Его было не узнать. Волосы отросли до плеч, светлая борода. Рубаха и жилет, пропитанные кровью. В руке топорик.

– Что это ты, себе, небось, кралю захотел оставить? – не унимался мужик с черным лицом.

Михаил посмотрел на Любу, а она с ужасом и мольбой смотрела на него.

– Та не, мне такое добро не надобно. Она ж больная. Заразная. Лучше не трогайте, а то всех перекосит нас.

После этих слов мужики отпрянули от Любы и отошли подальше.

– Надо же, а какая краля. Я бы с ней не прочь. Была бы не заразная.

Посмотрел Михаил на Любу, та стоит, в глазах ужас застыл. В последний раз глянул и крикнул:

– Довольно, мужики! Тут нам больше делать нечего. Уходим!

Поскладывали награбленное на барскую телегу и ушли. Опустилась Люба на землю, посмотрела на Ивана. Он кровью залит, еле дышит. Как ушли разбойники, так Груня появилась из-за угла.

– Ну, девка, даёшь, чуть не порешили тебя. Ох и страшно мне было смотреть на это. Ещё чуть, и всё, конец тебе. И как тут Мишка оказался? Видать, он у них в вожаках ходит. Ну-ка, давай подхватывай, – Груня ухватилась за плечи Ивана и потянула его за рубаху. – Ох и тяжелый, чертяка. Бери, что ж ты, долго будешь смотреть.

Они вдвоём еле-еле доволокли Ивана до Любиной хибары, да прямо на полу и оставили. А ну такую тяжесть на тюфяк поднять. Сами не справились.

Всю ночь обмывала Люба раны хозяина. Он стонал от боли, иногда терял сознание. Но вскоре приходил в себя. Одежда его практически в лохмотья. Лицо – кровавая маска. Тело внутри всё переломано.

Дочку – Дусеньку, Груня пока взяла. Её во время нападения нянька в окно выкинуть успела, а саму разбойники растерзали.


Долго лечили Ивана. Когда всё успокоилось, послали одного из слуг за доктором, тот долго головой качал. Сказал – кости переломаны, надо бы постоянно возле доктора быть. Но перевозить Ивана не было никакой возможности, так как в дороге мог он помереть от ран или внутреннего кровотечения. Пришлось доктору на некоторое время самому поселиться в небольшом домишке одного из убитых в ту ночь крестьян. Иногда уезжал доктор, затем опять возвращался. Порой говорил, нет надежды, а иногда утверждал, что жить будет.

Несколько месяцев лечили. Вставать Иван смог только через четыре месяца. Ноги были перебиты, кости долго срастались. Доктор привёз из города костыли, поначалу Иван с ними ходил.

Только через год можно было сказать, что Иван почти оправился. Ноги хромые остались, и внутри периодами что-то кололо и жгло. Опять занялся делами. Отстроил заново дом. Теперь уже крестьяне всё за плату делали, но собираемый с наделов оброк оставлял Ивана Петухова в числе людей небедных.

Про шайку Михаила много историй рассказывали, вскоре поймали всех участников этой лютой шайки. Михаил был убит при сопротивлении, о чём Иван Ильич бал уведомлён письменно.


За пару лет привыкли все к новым правилам жизни. Все эти события кой-чему Ивана Ильича да научили. Понял многое, выводы сделал.

Люба при нём в доме будто уже и не служанкой, а сожительницей. Живут ладно, спокойно. А на третий год отяжелела Люба, ну и повенчался тогда с ней Иван Ильич. Всё одно вместе жить. И теперь ведь не крепостная она крестьянка. Хоть и простолюдинка, так и он не с титулом дворянским. А купцам и на крестьянках жениться – не грех. Так чего ждать?


Май 2017


Оглавление

  • Часть 1
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  •   Глава 7
  •   Глава 8
  • Часть 2
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  • Часть 3
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  •   Глава 7
  •   Глава 8
  •   Глава 9
  • Часть 4
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  •   Глава 7
  •   Глава 8
  •   Глава 9
  • Часть 5
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5


    Загрузка...