Под русским знаменем [Александр Красницкий Лавинцев, Лавров] (fb2) читать онлайн

- Под русским знаменем (а.с. История России в романах ) (и.с. История России в романах) 3.86 Мб, 519с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Александр Иванович Красницкий (Лавинцев, Лавров)

Настройки текста:



Под русским знаменем



Белый генерал



ПРЕДИСЛОВИЕ


ойна — ужасное дело, но нет народа, который не гордился бы героями своих войн, с сердечным трепетом восторга не вспоминал бы их подвиги, не стремился бы часто совершенно невольно, подражать им. Герои-богатыри выступают и в сказках, полных тихой прелести, и в поэтических произведениях, полных великой красоты, и на страницах справедливой истории. Матери рассказывают своим детям про богатырей, прославивших свою родину на полях битв с её врагами, юноши с увлечением читают описания подвигов знаменитых полководцев, воинов и невольно у них зарождается искреннее желание подражать этим великим своим соотечественникам.

И такое внимание, такая завидная участь выпадает почти всегда на долю только героев войны. Есть и другие герои — герои мирного труда, науки, но слава их доступна пониманию не каждого, а только тех, кто ясно и зрело представляет себе всё величие их подвигов, часто даже не заметных для обыкновенного глаза. Между тем, военные подвиги поражают, ослепляют всех, надолго остаются в памяти людей, и прославленный герой войны, даже покончив земное своё существование, продолжает жить века в воображении и отдалённейших своих соплеменников.

Русский народ создал в последние два века двух излюбленных героев, окружённых ярким ореолом немеркнущей славы. Эти русские народные герои — Суворов и Скобелев. Подвиги, совершенные первым более ста лет тому назад, уже стали легендарными; второй — ещё не принадлежит легенде. Слишком мало времени прошло со дня кончины Белого генерала, как прозвал Скобелева русский народ, слишком много ещё на земле людей, которые помнят его жизнь и хотя восхищаются его подвигами, но в то же время и не забывают мелких недостатков, столь свойственных каждому человеку, как бы велик он ни был. Пройдёт ещё много-много лет до той поры, когда во всём своём величии предстанет перед русскими людьми этот «чудо-богатырь», которому и теперь уже удивляются, кто, не мудрствуя лукаво, взирает издали на всё совершенное им...

Скобелев — это великий богатырь духа. Он побеждал врагов России не столько силой оружия, сколько силой своей души, своего могучего воздействия на окружавших его. Он, не готовясь к военному поприщу, начал его в мёртвых степях Средней Азии, встреченный не особенно дружелюбно своими новыми товарищами. Быстро он сумел победить враждебность и врагов обратил в друзей. Уже эта победа говорит о величии его души. На предплевненских равнинах и голых вершинах Балкан Скобелев показал себя героем, прославил себя и весь мир наполнил своей славой. В текинской пустыне над стенами Геок-Тепе он увенчал себя славой великого героя и вскоре после этого исчез из жизни — умер, оплакиваемый всей Россией.

Был он героем мимолётным — «сверкнул и угас, как зарница», но память о себе Белый генерал оставил вечную. Русскому юношеству и русской молодёжи он является великим образцом как обладатель высочайшего душевного могущества, как строжайший исполнитель всего принятого на себя, как неутомимый работник, для которого самый тяжёлый труд являлся наслаждением. Белый генерал — герой военного подвига, герой долга перед родиной, и нашей скромной задачей было представить его перед русской молодёжью именно в таком изображении. В настоящей книге рассказано о жизни и подвигах Белого генерала в том виде, в каком возможно рассказать о них теперь, когда прошло ещё так немного лет со дня его кончины. Всё выдающееся, всё характерное, но не относящееся к области анекдота нашло себе место в настоящем биографическом труде, и думается, что этот труд заслужит внимание молодых читателей.

I ПУСТЫНЯ


оре без берегов, без воды, без жизни... Море песка только песка. Куда ни кинуть взгляд — везде песок, местами бледно-жёлтый, как будто золотистый, местами то грязно-красноватый, то серый, обратившийся в жёлтую пыль. Иногда, очень редко, налетающий ветер поднимает эту пыль тучами. Тогда серые, грязные облака её, поднимаясь к небу, застилают солнце. Горе тому, кто очутится в них! Одинокому путнику не выбраться из таких туч живому. Они задушат его и похоронят тут же, где этот несчастный упадёт обессиленный...

Тишина в этом море без воды ничем невозмутимая, невообразимая.

Некому наполнить эту пустыню радостными, говорящими о жизни звуками. Здесь птица не пролетает, сюда зверь не прибегает, здесь проклятое место...

Только небольшие змейки, такие же, как и песок, то жёлтые, то красновато-серые, выползают из невидимых норок и поднимают к солнцу крохотные головки, как бы грозя небесному светилу тонкими язычками.

А солнце не боится этих угроз! Оно льёт с небесной выси всесжигающие лучи, без перерыва льёт... Как только покажется на востоке дневное светило, в мёртвом песчаном море начинает палить нестерпимый зной. Пожалуй, только одной змее и под силу вынести его. Всё остальное, в чём бьётся хоть искра жизни, будет сожжено этими лучами, этим зноем...

Среди этого песчаного моря есть и вода. Только она глубоко-глубоко под слоями песка. Да и то не везде, а лишь в немногих местах. Ведь это песчаное море — дно когда-то плескавшегося здесь настоящего моря. Тысячелетия, может быть, десятки тысячелетий тому назад существовало это море.

Теперь от него остались только небольшие в сравнении с прежним водоёмы: Каспийское озеро-море и Аральское тоже озеро-море, а между ними и залегло проклятое место — пустыня Усть-Юрт.

Старинная персидская легенда рассказывает, что в первые дни Сотворения мира Аллах усердно занимался устроением земли: везде пустил реки, насадил деревья, вырастил траву. Долго он трудился и устроил уже полсвета, когда утомился и приказал одному из своих ангелов довершить устройство другой половины земли. Но ангелу эта работа оказалась не под силу. Ему тяжело было садить деревья, взращивать травы, пускать реки. Чтобы поскорее избавиться от непосильного дела, он взял только песок да камень и принялся разбрасывать их по неустроенной ещё части земли. Дело это он исполнил очень быстро и сообщил Аллаху, что всё готово. Аллах посмотрел на его работу, ужаснулся, но поправить ничего не мог: там, где коснулась рука нерадивого ангела, образовалась мёртвая пустыня. Аллах проклял своего помощника и его творение и в наказание повелел ему самому жить в той пустыне, которую он создал. С тех пор ангел стал духом тьмы, а страна, созданная им, — «страной тьмы» — Тураном, в отличие от созданной самим Аллахом «страны света» — Ирана.

Так говорит легенда. И на самом деле с конца марта по октябрь жизнь в песчаной пустыне невозможна. Даже привычные к зною киргизы и туркмены уходят на это время в немногие оазисы поближе к реке Оксус, к Амударье.

Но как же это? Апрель — такое время, когда всё живое уходит из проклятой пустыни, когда зной нестерпим... но по мёртвому морю движутся люди... Кто они? С виду они нисколько не походят на обитателей туранских песков. Они одеты в белые рубахи, в белые кепи с ниспускающимися надзатыльниками. В руках у них ружья с примкнутыми штыками. Слышны тяжёлое погромыхивание и дребезжанье. Это везут орудия. То и дело раздаётся жалобный, надрывающий душу рёв верблюдов. Привычные, созданные для жизни в пустыне животные плохо выдерживают путь. Они то и дело падают на землю в смертельном изнеможении и остаются лежать, не будучи в силах подняться. А люди в белых кепи и рубахах всё идут и идут вперёд, как будто их двигает по этим раскалённым пескам какая-то могущественная сила.

Эти люди — воины Ак-падишаха — русского Белого царя, как называют его обитающие в песках и оазисах народы.

Они идут, чтобы раз и навсегда покончить с непрерывными набегами вдруг осмелевших азиатов, вообразивших, что мёртвая пустыня Усть-Юрт лучше всякой крепости может защитить их от русских.

За пустыней Усть-Юрт и смежными с ней песками Каракума раскинулся по берегам Оксуса прекрасный хивинский оазис. Здесь-то и было самое сильное гнездо полудиких хищников. В Хиве беспрестанно организовывались хищнические набеги на принадлежавшие России побережья Каспия, Аральского моря, на только что присоединённые к России Ташкент и Самарканд. От хищников не было покоя. Сотни русских уводились в Хиву и обращались там в рабов. О правильной торговле и думать было нечего, торговые караваны постоянно подвергались разбойничьим нападениям хивинцев. И вот пробил последний час Хивы. По повелению императора Александра Николаевича на землю хищников посланы были русские войска.

Шли четырьмя отрядами. От Ташкента шёл по берегам Амударьи сам начальник края генерал-адъютант Кауфман «ярым-падишах» — «полуцарь», как именовали его туркмены и киргизы. Из Оренбурга вёл войска генерал Верёвкин; из Красноводска шёл отряд полковника Маркозова и из Александровска у залива Киндерли — отряд полковника Ломакина.

Грозная сила двигалась на хивинский оазис!

II «БЕЛЫЕ РУБАХИ»


тряду Ломакина, Мангышлакскому отряду, — как он именовался, — приходилось весьма трудно. Для людей и животных недоставало воды. Драгоценную влагу везли на верблюдах в бурдюках, но жажда была так велика, что запасы истощались быстро. На пути, по которому шёл отряд, кое-где попадались колодцы, то есть глубокие узкие ямы, на дне которых стояла вода. Но что это была за вода!.. В одних колодцах она была желтоватая, в других зелёная, везде тёплая и прогоркло-солоноватая на вкус. Киргизы, чтобы навредить русским, в некоторые колодцы набросали падаль: гниющие трупы козлов, собак. Но и такой воде были рады русские воины в пустыне Усть-Юрт. Отчаяние охватывало и офицеров, и солдат, когда, пройдя десяток-полтора вёрст, на дне колодца находили только липкую грязь... Приходилось идти к следующим колодцам, и это часто по невыносимом жаре, под отвесными лучами солнца... Верблюды то и дело падали. Людям приходилось снимать с них груз и нести самим. Шли большей частью ночью и вечером, дабы воспользоваться несколькими часами прохлады. Днём стояли на привале. Но эти привалы были чистой мукой для людей. Приходилось ложиться на раскалённый песок. Солнечные лучи жгли обращённую к ним сторону. Словно тысячи невидимых игл вонзались в истомлённое тело. Люди ежеминутно поворачивались с боку на бок. Кое-кто из солдат вырывал себе яму в виде могилы и ложился в неё, обсыпая всё тело влажной землёй, а голову прикрывая шинелью. Те, кого особенно мучила жажда, руками вырывали из-под жгучего песка влажную землю и сосали её. Были случаи, что солдаты сходили с ума от этой муки, но, несмотря ни на что, отряд всё-таки двигался вперёд.

Как двигался!.. Строй давно уже был нарушен. Тянулись вразброд. Кто ещё был на ногах, нёс потерявших силы товарищей, для которых недоставало места на верблюдах, едва-едва передвигавших ноги. Офицеры перемешались с солдатами и шли, уже не помышляя о сохранении обычного порядка, а думая лишь о том, как бы облегчить страдания своих подчинённых.

В одной группке шёл пешком совсем ещё молодой подполковник генерального штаба. Он был красив и строен. Черты его лица были крупные, но гармоничные. Голубые, лучистые глаза смотрели гордо и даже несколько презрительно. Шёл он, стараясь сохранить молодцеватый вид. По крайней мере он не гнулся, как многие из его товарищей, нёс высоко голову; его белый китель был застегнут на все пуговицы, скатанная шинель — перекинута через плечо.

Видимо, что только страшным усилием воли подавлял он невыносимые страдания этого пути. Веки его были воспалены; то и дело он проводил сухим языком по запёкшимся и почерневшим губам. Иногда он приостанавливался, тяжело переводил дыхание и опять, стараясь держаться ровно, шёл вперёд.

— О-ох, смередушка! — вдруг вырвался хриплый не то вой, не то вопль у шедшего впереди солдата.

Бедняга пошатнулся и упал бы, если бы его заботливо не поддержал шедший сзади молодой подполковник.

— Что, брат, тяжело? — участливо спросил он солдата, едва переводившего дух.

И в голосе, и во взгляде офицера было столько доброты и участия, что солдат отчётливо почувствовал их и поспешил отозваться:

— Смерть лютая легче, ваше высокородие, а не токмо что...

— Держись, сердешный! Держись... Помни: за Царя идёшь... Давай ружьё понесу!..

Это предложение было так необычно, что солдат и об усталости позабыл.

— Никак нет, ваше высокородие! — даже растерялся он. — Нельзя так...

— Говорю давай, значит, можно! — несколько повысил голос офицер и чуть не вырвал у солдата ружьё.

Он подхватил его под руку, как подхватывают охотники — стволом к земле, — и быстро зашагал вперёд, даже не взглянув на совсем оторопевшего солдата.

— Братцы, землячки родные! — бормотал рядовой, обращаясь к товарищам. — Смотри какое дело! Моё ружьё его высокородие несёт...

— А ты чего стал? — накинулся на него старик унтер-офицер. — В киргизский песок не врос ещё? Так смотри, по уши врастёшь, коли таким столбом стоять будешь.

— Да как же, дяденька, дело-то какое, их высокородие...

— Что их высокородие? Их высокородие нашего брата жалеют... Давеча своего коня под больных отдали... Ты-то иди, коли ноги ступают...

Солдат уже опомнился и бегом пустился догонять офицера.

— Ваше высокородие, дозвольте обратно, явите Божескую милость! — взмолился он, догнав его.

Подполковник взглянул на него лучистыми глазами и ласково улыбнулся.

— Полегчало? — спросил он.

— Так точно, ваше высокородие, то есть как рукой сняло...

— Ну слава Богу! Как зовут?

— Макаров, ваше высокородие.

— Самурского полка?

— Так точно, ваше высокородие.

— Ну, держись, молодец. Помни: Государю и Родине служишь...

Совсем ободрившийся солдат только что хотел было крикнуть «рад стараться», как вдруг откуда-то спереди пронёсся отчаянный крик:

— Неприятель! Туркмены!

Все отдельные группы разом зашевелились, быстро восстановился порядок. Люди сдвинулись в ряды и построили каре. С лихорадочной поспешностью сдернуты были вьюки с верблюдов и разложены так, что из них образовалось прикрытие для стрелков. Орудия зарядили гранатами. В несколько минут приготовились к бою.

Вдали перед отрядом клубилась пыль. Совершенно ясно видны были вооружённые всадники в островерхих шапках и разноцветных халатах. Отчётливо виделись их вооружение, кони, но в то же время взору представлялось, будто эта партия задёрнута какой-то синеватой дымкой, через которую она никак не может продвинуться вперёд и, несомненно двигаясь, в то же самое время остаётся неподвижной на одном и том же месте...

В напряжённом ожидании прошло около получаса. Неприятель виден был всё там же, где он показался впервые. Миновали ещё несколько минут, и вдруг замерший, готовый к бою отряд весь так и всколыхнулся. Стрелковая цепь поднялась из-за своего укрытия. Послышались и громкий смех, и сердитая брань. Поднимаемые на ноги верблюды жалобно заревели. А с неприятельской партией делалось нечто чудесное. Толпа вооружённых всадников вдруг стала тускнеть, расплываться; будто некая сила, словно ветром, развеивала всю эту картину. По прозрачному воздуху поплыли обрывки людей, лошадей, исчезла синеватая дымка, и снова озарённая солнцем даль стала ясна и чиста, и снова в мёртвой песчаной пустыне не заметно стало ни людей, ни жизни...

— Тьфу ты, тьфу! — плевался угрюмый ширванец. — Совсем нечистое место!..

— Не в первый раз марево видится, — поддержал его товарищ. — Недавно целая река представилась. Побежали мы было к ней, а она от нас утекает...

— А явственно-то, явственно как! Словно и взаправду…

— Перевьючивай теперь, когда и так сил не хватает...

Кое-кто из офицеров пытался объяснить солдатам, что такое мираж и отчего он происходит. Их слушали, каждое слово подтверждали уставным «так точно», но в большинстве солдатики были уверены, что в этих случаях без нечистого не обходится...

Остановка и вызванное появлением хотя и призрачного неприятеля нервное возбуждение удвоили силы солдат. Несмотря на зной, они бодрее пошли вперёд, но скоро природа взяла верх над невеликими человеческими силами, и люди опять растянулись, не шли они, а тащились, опять появились уставшие и отставшие, а до конца пути всё ещё было далеко.

III НЕЛЮБИМЫЙ ТОВАРИЩ


тряд из Александровска шёл тремя колоннами, и войска, составлявшие его, были вполне надёжны. Пехота принадлежала к старейшим полкам русской армии, насчитывавшим более столетия своего существования. За эту долгую службу знамёна их видели во Франции, в Италии, в Швейцарии, в Турции, в Персии и в Германии. Славные имена: Париж, Лейпциг, Требия, Берлин, Ахалцых — вписаны в их историю. Они покорили Кавказ и имели все отличия, какие только даются войскам за подвиги: надписи на шапках, серебряные трубы и рожки, георгиевские знамёна и гренадерские бои. Кавалерия отряда состояла из казаков и горцев Дагестанской области.

В первой колонне, выступившей из Киндерли 14 апреля, начальником был старый кавказец майор Буравцов. Вторая колонна, остановленная на пути миражом, состояла из трёх рот ширванцев и одной роты самурцев. Кавалерию её составляли казаки: сунженцы и ейцы, по одной сотне, и две сотни дагестанского конно-иррегулярного полка с полевой и горной артиллерией. Командовал этой колонной полковник Тер-Асатуров. Третью колонну вёл сам начальник отряда полковник Ломакин.

Все эти колонны направлялись от форта Александровска по степному пространству до колодцев Каунды, отсюда уже преддверием возвышенной пустыни Усть-Юрт до колодцев Сенек и далее по пустыне до колодцев Биш-акты. Здесь все колонны соединялись и, оставив отряд для сдерживания киргизов, направлялись через пустыню на хивинский город Кунград, где предполагалось соединение Мангышлакского отряда Ломакина с Оренбургским отрядом генерала Верёвкина.

Все ужасы перехода по знойной пустыне пришлись как раз на начало пути. На переходе к Сенеку едва не погибла колонна Буравцова. Не менее тяжёл был перевод и для колонны Тер-Асатурова, но когда все войска сошлись у колодцев Биш-акты, забыты были все недавние страдания, все невозможные труды, а о предстоящем переходе через пустыню почти никто и не думал. У Биш-акты была в изобилии вода, и это являлось главным. Драгоценной влагой упивались и восхищались, как боги греческого Олимпа не упивались чудодейственным нектаром. Больные выздоровели, ослабевшие набрались новых сил; даже лошади и верблюды выглядели весьма сносно: как будто и не было губительного перехода по безводной пустыне. На бивуаке дагестанцев не смолкала зурна; среди русских солдат разливались удалые песни. Офицеры по большей части проводили время, лёжа на кошмах, и набирались сил для будущего похода. Опять явились общие интересы, без конца шли разговоры о последних событиях, о новой перестройке войск, произведённой Ломакиным из-за того, что отряд порядочно был ослаблен и в прежнем порядке с необходимой скоростью продвигаться не мог.

— Засуетился налёт-то питерский! — говорил пожилой, сильно растолстевший капитан, лёжа в тени киргизской кибитки, доставленной к колодцам казаками.

Капитан был из старых служак, выходивших в то время в офицеры из нижних чинов. Голос его был груб, движения резки и угловаты; когда он говорил, казалось, что он на что-то сердится. Его собеседник был молоденький прапорщик, с весёлым, так и дышащим юным задором лицом.

— Это вы, капитан, про кого же изволите? — быстро спросил он. — Про Скобелева?

— А то про кого же ещё! Тоже — начальник авангарда...

— А чем же он не начальник?

— Чем? Вот погодите, увидите чем... Пойдёт вперёд, покажет себя... Такие, батенька, чудеса в решете из реляций да донесений узнаете, что ахнуть только и останется... а на самом деле никаких чудес и не было... все фантазия-с, вот что-с! — докончил уже совсем раздражённо толстяк.

— Однако, капитан, — видимо, сдерживаясь, возразил ему собеседник, — такие вещи можно говорить про человека, имея только солидные подтверждения. Иначе они могут показаться...

— Клеветой-с? Так вы хотите сказать? Извинением вам за это предположение служит ваша молодость... — кипятился капитан. — Недавно служите в этом краю... А мы, старые туркестанцы, знаем-с не с ваше. Да-с! Какого вам ещё подтверждения моим словам нужно, когда фантазии подполковника Скобелева подтверждены самим его высокопревосходительством генерал-адъютантом фон Кауфманом? Вы об этом случае ничего не слыхали? Вы думали, была рекогносцировка... да-с, вы думали! Тогда подполковник Скобелев был в чине штаб-ротмистра. С казачками-с он не поладил, так они его головой выдали, разоблачили, так сказать, всё геройство. Что-с? За это тогда штаб-ротмистр Скобелев в Петербург-с назад отослан. Нам в Туркестане таких героев не нужно-с. Мы с Шамилем боролись, Гимры, Ахульго, Гуниб брали, потом с Черняевым Ташкент покорили, — так о наших-то подвигах не одна реляция, а весь мир говорит, вот что...

На лице молодого офицера отражалось страдание. Он видел, что старик возбуждён и от него нельзя даже и ожидать правильной оценки человека, которого он недолюбливал. Возражать было бесполезно. Такого воззрения на молодого подполковника держался не только этот старый кавказец, а и большинство офицеров Туркестанского отряда. В молодом Скобелеве видели выскочку, желавшего выдвинуться вперёд чужими трудами; более ничего и не подозревали в этом человеке. Он был чужим в Туркестане среди испытанных, закалённых войной бойцов. Всё казалось в нём странным; в вину Скобелеву ставили даже то, что он одевался всегда чисто, не сходился особенно дружески ни с кем и держал себя по отношению к товарищам не без некоторого высокомерия.

— Да-с! — продолжал раздражённый молчанием своего собеседника капитан. — Вы, батенька, посмотрите-с, как этот питерский хвастунишка вознести себя старается. Вы сами сломали переход-с от Арт-Каунды к Сенеку. Хорошо-с было? Само Господнее пресветлое солнце против нас пошло... Люди валились замертво-с. Тут уже не до того-с, чтобы строй держать. Хорошо, что ещё хоть как-нибудь вперёд идут. А наш питерец потом нам прямо и говорит: «Я бы такого безобразия не допустил!». Хотелось бы посмотреть, как это церемониальным маршем он свою пехоту поведёт...

Толстяк хотел ещё что-то сказать, но полотно, заменившее в кибитке дверь, отодвинулось и через образовавшееся отверстие, согнувшись в три погибели, прошёл тот самый молодой, изящный подполковник генерального штаба, который на одном из переходов по пустыне взял и понёс ружьё изнемогшего от зноя и усталости од дата.

Это был Михаил Дмитриевич Скобелев, тот офицер, к которому с такой неприязнью относился толстый каштан.

Когда он вошёл, на лице его заметны были следы гнева и тяжёлого душевного волнения. Однако он быстро подавил в себе эмоции и с любезной улыбкой, протягивая толстяку руку, сказал:

— Простите, господа, я, быть может, помешал вашему отдыху, но у меня есть к вам пара слов...

— Милости просим, — отозвался не особенно дружелюбно толстяк. — Чем могу служить?..

— А вот чем! — по-прежнему улыбаясь, ответил тот. — Начальник отряда предоставил мне право выбрать в передовую колонну нескольких офицеров по личному моему усмотрению. О вас я, штабс-капитан Агапеев, слышал столько хорошего, что, признаюсь, мной овладело страстное желание, чтобы и вы были со мной в авангарде. Ваша опытность, ваше знание края должно сослужить великую службу нашему общему делу. Вот я и пришёл просить вас сделать мне честь вступить в состав авангардной колонны.

— Весьма польщён, подполковник, — пробормотал толстяк.

— Значит, дело улажено? Вы со мной! Рад, очень рад... Сейчас же сообщу начальнику отряда... Руку, товарищ!

Скобелев, не дожидаясь, пока Агапеев возразит ему, быстро подал ему руку и, повернувшись, выскочил из кибитки.

— А ведь не без того, что он мою речь слышал! — довольно громко заметил Агапеев, но тут только обнаружил, что он в кибитке уже один. Юного прапорщика след простыл.

Скобелев сделал всего несколько шагов к лагерю, как его кто-то окликнул. Он остановился, оглянулся; к нему почти подбежал недавний собеседник Агапеева...

— Это вы звали меня? — спросил Михаил Дмитриевич.

— Простите, подполковник, я!.. Имею честь представиться; прапорщик Волпянский.

— Рад, очень рад! — протянул ему руку Скобелев. — Чем могу быть полезен?

Юноша заметно волновался.

— Простите, — несколько дрожащим голосом сказал он. — Я слышал, что вы говорили штабс-капитану Агапееву... Я был тогда там, в кибитке... Возьмите, подполковник, и меня с собой. Право, я постараюсь оправдать ваше доверие...

Добрая усмешка скользнула по губам Скобелева.

— А вы... вы... не боитесь, что придётся, быть может, осрамиться с питерским налётом? — спросил он.

Волпянский весь так и покраснел.

Подполковник! За что вы... да я вас!.. — он хотел сказать «люблю», но, вспомнив, что столь нежное слово никак не подходит к данным обстоятельствам, осёкся.

— Хорошо, хорошо! — поспешил поддержать его Скобелев, любуясь смущением юноши. — Постараюсь исполнить ваше желание... Только и вы смотрите — после не каяться...

— Что вы! Рад стараться! — по-солдатски выкрикнул прапорщик, и глаза его загорелись радостным блеском.

— Так будем товарищами! — протянул ему руку Скобелев. — А теперь до свидания, мой юный друг! Я должен спешить к начальнику.

Он крепко пожал Волпянскому руку и быстрым шагом направился в сторону, где разбита была палатка начальника отряда.

Отойдя немного, он обернулся. Волпянский, будто очарованный, всё ещё стоял на прежнем месте и смотрел вслед своему будущему командиру.

— Побольше бы таких юных натур! — прошептал Михаил Дмитриевич. — Побольше бы!.. А то один, всегда один. Только такие, как Агапеев, кругом...

В это мгновение перед ним вытянулся, отдавая честь, солдат. Лицо его так и сияло, глаза с восторгом глядели на офицера. Скобелев живо припомнил, что уже видел и этого солдата.

— Самурского полка? Макаров? — быстро спросил он.

— Так точно, ваше высокородие! — гаркнул солдат.

— Молодец! Совсем молодец!

— Рад стараться, ваше высокородие!

— Старайся, старайся, на то и служба... Ну, прощай, Макаров.

— Счастливо оставаться, ваше высокородие!

Солдатик, точно так же, как и Волпянский, долго смотрел восторженными глазами вслед удалявшемуся Скобелеву.

— Их высокородие подполковник Скобелев изволил разговаривать со мной! — рассказывал он, очутившись немного погодя среди товарищей.

— А он всегда с нашим братом так... — послышался ответ. — Он прочим не в пример. Солдата любит... Коль заговорит, так обо всём расспросит: о деревне, о семье.

— Хороший офицер! Одно слово: солдату — отец родной!

И многие разговоры велись среди солдат всюду, где в воинских частях появлялся Скобелев... Чужой среди товарищей-офицеров, нелюбимый ими, постоянно ими порицаемый, даже высмеиваемый, Михаил Дмитриевич был «своим» среди солдат. Чувствовалось в нём что-то такое, что привлекало к нему сердца простые, бесхитростные. И это влечение было невольным. До сих пор Скобелев не имел ещё под своей командой отдельной воинской части и как командира его в Туркестане и в Закаспийской области знать не могли. Но простой сердцем человек всегда чуток. Он не критикует, а чувствует; и чувства солдат были уже всецело на стороне Михаила Дмитриевича.

Но что же это был за человек?

Да будет нам позволено здесь небольшое отступление, дабы возможно было познакомить читателя в нескольких словах с главным действующим лицом настоящей хроники.

IV СКОБЕЛЕВЫ


од, из которого происходил Михаил Дмитриевич, был не из особенно старых.

В XVIII столетии пользовался известностью сержант Никита Скобелев, происходивший из однодворцев. Он был женат на ставропольской дворянке Татьяне Михайловне Корева. Бог благословил эту супружескую чету тремя сыновьями: Фёдором, Михаилом и Иваном. Как и большинство дворян того времени, все они избрали для себя военную карьеру; тем более, что родители к концу своей жизни успели составить довольно крупное состояние, вполне обеспечивавшее будущее сыновей. Фёдор Скобелев дослужился до чина полковника, Михаил — умер, когда был подпоручиком, младший Иван Никитич пошёл далее всех своих братьев.

Он стал одним из героев Отечественной войны, во время которой лишился руки. Увечье не помешало ему продолжать военную службу и стать генералом от инфантерии и комендантом Санкт-петербургской крепости. Умер он в 1849 году и погребён в ограде крепостного Петропавловского собора.

Известность «однорукого генерала» распространилась далеко за пределы военного круга. Иван Никитич пользовался в своё время славой талантливого писателя, что свидетельствует о его несомненной способности к фантазии, которой отличался и знаменитый впоследствии его внук. Иван Никитич женился дважды, и второй его женой была Надежда Дмитриевна Дурова, дочь владимирского предводителя дворянства. У этой супружеской четы из шести сыновей и четырёх дочерей выжили только двое — сын Дмитрий и дочь Вера. Остальные умерли ещё в детском возрасте.

Гак как Иван Никитич пережил своих братьев, не оставивших после себя наследников, то к нему перешло всё наследство его отца, а он, приумножив его, оставил целиком своим детям. Вера Ивановна впоследствии вышла замуж за флигель-адъютанта полковника Опочинина, внука по женской линии героя Отечественной войны и генерал-фельдмаршала князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленского, а Дмитрий Иванович, по примеру отца, избрал себе военное поприще. Начальное военное образование он получил в школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, и в 1838 году, семнадцати лет от роду, он был зачислен в Кавалергардский Её Величества полк, а через два года произведён в корнеты и в 1843 году — в поручики. В это время Дмитрий Иванович был уже женат на Ольге Николаевне Полтавцевой, и именно в 1843 году родился у них сын Михаил.

То время, к которому относятся годы детства Михаила Дмитриевича, было суровое. На Кавказе шла непрерывная война с горцами. Гремело имя Шамиля. Подвиги русских войск под Ахульго, Дарго, Салтами оставались постоянной темой для разговоров в обществе. Потом началась Крымская война, во время которой Дмитрий Иванович был на Кавказе, где сперва отличился в битвах у деревни Баяндур и затем — Баш-Кадыкляр и прославил себя геройским подвигом в знаменитом сражении с турками при Курган-Дара. Семья его в это время оставалась в Петербурге. Маленький Миша был ребёнком в высшей степени восприимчивым. Рос же он под постоянным впечатлением от рассказов о подвигах отца, которого все называли не иначе как героем. Понятно, что в ребёнке скоро явилось желание подражать родителю, но это подражание долго выражалось в том, что подросток «воевал» со своими учителями и гувернёрами, которые, к слову сказать, были людьми не особенно достойными, и когда вернувшийся из походов отец принялся сам за воспитание сына, то не нашёл ничего более лучшего, как отвезти его в Париж, где воспитание молодого Скобелева поручил одному из достойнейших, образованнейших педагогов Франции Дезидерию Жирарде.

Опытный педагог сумел проникнуть в душу своего питомца. Он смог дать хорошее направление его помыслам, развил лучшие качества характера и подавил некоторые дурные его наклонности. Жирарде стал другом юного Скобелева, в котором он провидел не совсем обыкновенного ребёнка, и эта дружба осталась неразрывной уже на всю жизнь. Мало того, воспитатель не покинул своего питомца, он старался всегда быть поблизости, и когда родители Скобелева пожелали, чтобы сын их завершил своё образование в России, Жирарде вскоре явился и туда.

Михаил Дмитриевич был единственным сыном Дмитрия Ивановича и Ольги Николаевны. Кроме него, были три дочери: Надежда, Ольга и Зинаида Дмитриевны. По всей вероятности, желание не подвергать единственного сына всевозможным опасностям военной жизни подвигло родителей направить его по учёной дороге. Возвратясь из Парижа, Михаил Дмитриевич поступил на физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета. Студент он был не из особенно прилежных. Секции не увлекали его. Юношу интересовала более, чем всевозможные математические истины, военная наука. Тут имело место одно обстоятельство, освободившее Михаила Дмитриевича от студенчества. Он воспользовался им и в 1862 году поступил унтер-офицером в Кавалергардский полк, а в следующем его уже произвели в корнеты.

Это производство совпало с началом Польской войны и пылкий юноша, только и мечтавший, что о полях сражений, поспешил выхлопотать себе перевод в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, участвовавший в делах против поляков. В знаменитой битве под Меховым двадцатилетний Скобелев отличился так, что заставил говорить о себе начальство.

Боевая жизнь оказалась именно тем, о чём постоянно мечтал Михаил Дмитриевич. Однако он смотрел на неё, как на науку. Наблюдательность его была удивительна. Никакая мелочь не ускользала от внимания молодого корнета. Часто он высказывал замечания, удивлявшие ниже опытных военачальников. Но всё-таки провидцев среди них не было, и особенно молодым Скобелевым не занимались. Однако после окончания военных действий и сам Скобелев поспешил откомандироваться от полка в Николаевскую академию генерального штаба. Поступить ему удалось сравнительно легко, но старательным он в академии не считался, и способности его не были замечены.

Профессорам почему-то казалось, что Скобелев работает кое-как, и при выпуске он получил столь неважные отметки, что вышел из академии лишь по второму разряду.

Рассказывают даже, что только следующий случай решил зачисление его в генеральный штаб. После научных экзаменов заданы были практические испытания. На этот раз съёмки и рекогносцировки происходили в Северо-Западном крае. Скобелеву между прочим было задано отыскать наиболее удобный путь для переправы кавалерийского отряда через Неман. Михаил Дмитриевич провёл назначенное время на одном и том же пункте, даже не разъезжая по берегам реки. Когда явилась проверочная комиссия, среди членов которой находился знаменитый уже и в то время профессор академии генерал-лейтенант Леер, то Скобелев, не долго думая, вскочил на коня, ободрил его плетью, прямо с места бросился в Неман и благополучно переплыл его в оба конца.

Генерал Леер пришёл в восторг от такой решительности и энергии и настоял, чтобы Скобелева зачислили в генеральный штаб.

Покончив с этим делом, Михаил Дмитриевич поспешил отпроситься в заграничный отпуск и принял участие в датской кампании 1864 года, а затем вскоре по возвращении он был назначен на службу в Туркестанский край. Здесь юный капитан генерального штаба принимал участие в действиях генерала Абрамова на Бухарской границе. В 1870 году он получил назначение на Кавказ, а в 1871 году, находясь в отряде полковника Столетова, действовавшего в Закаспийском крае, он произвёл скрытую рекогносцировку к Саракамышу, которая совсем не входила в виды Кавказского штаба.

Результатом было возвращение М. Д. Скобелева в Петербург.

В Петербурге Михаил Дмитриевич некоторое время принимал участие в занятиях военно-учёного комитета, а потом состоял старшим адъютантом штаба 22-й пехотной дивизии.

Как только решён был поход против Хивы, Скобелев поспешил выхлопотать себе перевод в кавказские войска и был назначен в состав Мангышлакского отряда Ломакина.

V НА ПУТИ К СЛАВЕ


тром 21 апреля рокот барабанов пробудил сладко спавшего в кибитке Волпянского.

В первые мгновения юноша, не совсем ещё проснувшийся, даже не понял, что такое происходит около него; ему представилось, будто он видит продолжение своего сна. Но это полузабытье продолжалось только мгновение. Как молния мелькнула мысль: «В поход. Со Скобелевым!». И этого оказалось достаточно, чтобы всю сонливость как рукой сняло.

«В поход! Со Скобелевым в поход!» — твердил про себя Волпянский, спеша одеться и вооружиться.

Он взглянул на часы. Стрелки показывали половину пятого, выступление назначено было на шесть. Между тем, когда Волпянский явился на своё место, весь отряд уже готов был к походу. Стрелковая рота Апшеронского полка и одна линейная — Самурского — стояли под ружьём. На флангах расположились три десятка казаков Кизляро-Гребенского полка. Вот и все силы авангардной колонны. Старший штаб-офицер майор Аварский обходил людей, как-то на этот раз особенно внимательно осматривая их. Солдаты глядели бодро и весело. Рубахи на них были чистые, только что выстиранные, чехлы на кепках и надзатыльники тоже белели в полумгле рассвета. Ружья — все вычищены, штыки — отточены. Стояли все в вольном строю. Где-то неподалёку отчаянно ревели верблюды. Их навьючивали особо приставленные, кроме обычных киргизов, лаучи — вожатые.

— Слышь, ваше благородие, — обратился один солдат к прапорщику. — По степи пойдём, приказано подтянуться. У колодцев Буссага будет большая остановка на отдых.

— Знаю, знаю! — поспешил отозваться Волпянский. — А капитан Агапеев где?

— А вон они, ваше благородие, — указал солдат. — Стоять изволят.

Волпянский взглянул в указанном направлении и увидел толстяка-капитана. Узнать Агапеева было трудно. Капитан подтянулся, приоделся и, обыкновенно неряшливый, теперь выглядел молодец-молодцом. Солдаты поглядывали на него и издали посмеивались. Волпянский стал невольно прислушиваться к тихому говору около себя.

— Уж если их высокоблагородие да так расфрантился, — говорили солдатики, — совсем чудодей наш новый командир!

— Верно! Никогда их высокоблагородие таким не видывали. Словно на свадьбу собрались!

«Подействовало», — невольно припомнил Волпянский, как накануне Михаил Дмитриевич, собрав к себе своих офицеров, просил их внушить солдатам, что «в поход русскому воину, как на пир, идти следует», что растеряхи всегда были плохими солдатами, и он будет строго взыскивать с них во время своего командования, хотя бы они и не были виноваты, ибо «над ними всегда есть начальство, которое должно за порядком наблюдать и пример показывать».

Намёк был понят, и к выходу со стоянки даже офицеры явились принаряженными, будто на парад.

Наконец, перед колонной появился и сам Скобелев, одетый как с иголочки, причёсанный и даже надушенный. Его молодое лицо так и сияло, но глаза смотрели гордо и властно. Каждый принадлежавший к его колонне почувствовал невольно силу — и не физическую, а нравственную силу этого человека, ещё впервые самостоятельно командовавшего воинской частью. Какой-то особенной порывистой походкой Михаил Дмитриевич обошёл ряды. Колонна была сборная, но оказалось, что командир знает многих из солдат по фамилиям. Возле некоторых знакомцев он приостанавливался, говорил несколько слов, выслушивал ответы. Волпянский слышал последние, удивлялся сам и видел, что и другие офицеры удивлены не менее его. Ответы солдат были необычайно толковы, вполне осмысленны, и некоторые из солдатиков даже осмелились распространиться в словах, и командир выслушивал их, не перебивая. Это были совсем другие люди, чем ранее. В их ответах чувствовалось желание сказать как можно лучше, понятнее выразить мысль и великое удовольствие оттого, что старший начальник и говорит с ними, и слушает их.

Подобного прежде не бывало даже в таких сроднившихся со своими начальниками войсках, как кавказские...

После обхода рядов Скобелев отправился к верблюдам. И здесь всё оказалось в полном порядке, какого не было в отряде даже при выступлении из Киндерли. Скобелев сам хлопотал около верблюдов. Он по возможности, сообразно силам каждого животного, распределил кладь. Сёдла были исправлены и под них подложен войлок, все вьюки — пригнаны так, что они не стесняли верблюдов в движениях. Приставленные солдаты выучены были обращаться и с верблюдами, и с их вожаками-киргизами. Каждый человек в колонне заранее знал своё дело. Отдельных погонщиков назначили к стаду баранов, которое следовало за колонной. Особенностью стада было то, что в нём гнали за отрядом и нескольких козлов, как казалось многим совершенно бесполезных, ибо мясо их из-за отвратительного вкуса положительно не годилось в пищу. Когда Скобелева спрашивали, зачем он берёт с собой этих животных, он коротко отвечал: «Пригодятся!».

Наконец, сам убедившись, что колонна пребывает в полном порядке, Михаил Дмитриевич уведомил начальника отряда, что готов к выступлению.

— Ребята! — обратился он к солдатам. — Государь посылает нас в Хиву. Там томятся захваченные в плен наши земляки. Идти нам придётся по безводной степи, где только изредка попадаются колодцы с водой. Но вы — русские. И сумеете превозмочь все труды. Я верю, что мы молодцами дойдём, куда нас посылают. Если встретятся враги, мы разобьём и уничтожим их по-русски. Но помни каждый: у меня отставших быть не должно, колонне не растягиваться, идти дружно, пока хватает сил. Господа офицеры отвечают передо мной за строй... Теперь каждый помолись про себя!

Скобелев первым снял фуражку, замелькали белые кепки. Солдаты набожно осеняли себя крестным знамением.

— Смирно! Накройся! — раздалась команда.

Скобелев, уже сидевший на коне, ещё раз осмотрел колонны и воскликнул:

— С Богом!..

Послышались отдельные команды, и загрохотали барабаны. Сохраняя ряды, стройно, не торопясь, двинулась колонна вперёд. Скобелев ехал во главе. Он даже не оглядывался, вполне уверенный, что его приказания поняты и будут исполнены...

— Что, капитан? — торжествующе шепнул на ходу Волпянский Агапееву. — Каково пошли?

— А впереди что? — даже рассердился тот и поспешил объяснить: — Впереди безводная степь, где глина, где песок. Таким шагом по ним далеко не уйдёшь!

Действительно, по пескам, поднимаясь на песчаную возвышенность Усть-Юрт, предстояло пройти, без малого, четыреста вёрст. Следом за передовой колонной Скобелева шла другая колонна — Гродекова, которая должна была идти тем же путём, что и первая. Лишь за ней следовали главные силы Мангышлакского отряда под начальством Ломакина. Остановки назначались у колодцев, разделённых двадцатью пятью — тридцатью вёрстами. На половине пути, у колодцев Ильтедже предполагалось соединение всего отряда, и здесь был предположен более продолжительный отдых.

В Биш-акты многие недоверчиво покачивали головой при выступлении авангарда. Слишком уж блестяще начал Скобелев поход. Невольно являлось сомнение, удастся ли ему хотя бы сносно завершить его...

А как бы в ответ уже издали доносилась старая кавказская, но приноравливаемая ко всякому случаю песня, которую начали солдаты по приказанию своего нового командира:


— Гремит слава трубой,
Мы дрались, туркмен, с тобой,
По пескам твоим зыбучим
Разлилось кругом «ура»!..

Море без берегов, без воды, без жизни... Море песка, только песка... Куда ни кинь взгляд, везде песок, местами бледно-жёлтый, как будто золотистый, местами серовато-грязный. Тишина ничем невозмутимая, невообразимая. Проклятое место! Здесь птица не пролетает, здесь зверь не пробегает. Всё мертво — это пустыня Усть-Юрт.

VI ВПЕРЕДИ ВСЕГДА


очти две недели шёл Мангышлакский отряд по пустыне.

Во всё время этого похода Скобелев был впереди. Отдельной колонной он командовал недолго — всего на отрезке трети пути: до колодцев Буссага, где Ломакин нашёл необходимым не раздроблять своего отряда, а вести его поэшелонно. Михаил Дмитриевич всё-таки остался во главе авангарда.

Уже около колодцев Буссага о Скобелеве его товарищи стали отзываться несколько иначе. На него поглядывали и с удовольствием, и с удивлением в то же время. Даже толстяк-капитан Агапеев, ещё недавно относившийся к Скобелеву с явным пренебрежением, и тот начал изменять своё мнение о нём.

— А ведь из питерского фазана как будто и толк выйдет! — говаривал он.

Фазан — это с очень красивым оперением птица. И в армии, конечно, в шутку, так называли штабных офицеров. Но после похода по степи этим ироническим прозвищем Скобелева никто уже в отряде не называл.

Хорошо идти, когда верблюды сильны, сёдла их исправны, вьюки пригнаны, люди знают своё дело. Нет тогда ни падения верблюдов, ни перетаскивания тюков с одного животного на другое, не слышно жалобного рёва животных, перебранки между людьми.

Так говорит один из участников этого похода.

Скобелев перед выступлением из Биш-акты продумал, предусмотрел все мелочи. В его колонне во время пути до колодцев Буссага, то есть в течение двух дней, не бросили ни одного вьюка. Всё было сохранено, и колонна потеряла только двух малосильных верблюдов, которых пришлось оставить на дороге. А пески давали себя знать. Часто поднимался ветер, и тогда колонна шла, окутанная облаками пыли. Пыль залепляла глаза, набивалась и ноздри, в рот, но люди заметно бодрились. Строй был сохранен. Да иначе и нельзя было. Однажды пехота попробовала, как и прежде случалось, растянуться, идти нестройной толпой. Не тут-то было!.. Скобелев остановил колонну, выровнял ряды, скомандовал «на плечо!» и так, под барабан, повёл солдат по пескам. Пять вёрст шли так, а в день полагалось идти всего пятнадцать. После этого марша устроили отдых, и когда пошли далее, ряды уже не сбивались, шли стройно: урок, данный командиром, оказался очень памятным. Но главным было то, что Скобелев сумел внушить солдатам — иначе идти нельзя. И они сами уже старались по возможности не сбиваться. Чуть кто отставал, командир оказывался уже около отставшего. Начинались расспросы, но не строгие, без угроз, без сердитого окрика. Если отставший действительно выбился из сил, Скобелев приказывал посадить его на верблюда. Солдат, отдохнув, сам, без принуждения возвращался в строй. Если же отставший пыл просто лентяй, командир стыдил его и приказывал потратиться к товарищам. Таким подходом он добился того, что даже ленивцы перестали отставать и шли так же бодро, как и их более ретивые товарищи.

Так прошли мимо родника Камысты, колодцев Каращек и Сай-Кую.

На втором переходе Михаил Дмитриевич обнаружил такую проницательность, какой и предугадать невозможно было в человеке, недавно ещё покинувшем Петербург и во второй раз в жизни очутившемся среди песков. Он нашёл родник с хорошей водой там, где о нём не знали даже проводники-киргизы. Это было на переходе от родника Камысты к колодцам Каращек. Переход был в тридцать вёрст. В Камысты вода оказалась солоноватая, сильно отдававшая железной окисью, неприятная и запахом, и вкусом. Но проводники предупредили, что в Каращеке вода ещё хуже. Ввиду этого Скобелев велел запастись родниковой водой. Зарезали козлов, и из их шкур киргизы понашили бурдюков. Приказано было также не бросать желудков и кишок. И они пошли в дело. Желудки тщательно вымыли и, наполнив водой, уложили в мешки, а затем нагрузили на верблюдов. Кишки тоже тщательно перемыли, налили в них воды, и эти длинные «водохранилища» солдаты несли на себе, намотав их на руки или обмотав вокруг тела.

Должно быть, раньше чем выступить в поход, Михаил Дмитриевич, стараясь изучить местность, расспрашивал о пустыне степняков-киргизов. Иначе невозможно себе и объяснить то обстоятельство, что после Камысты он вывел свою колонну прямо к колодцам Аще-Кую, — вывел он, потому что два проводника решительно ничего не знали об этих колодцах, расположенных в глубоком овраге. Вода в них была горькая, но её пили, не обращая внимания на вкус...

— Чего там вкус! — говорили солдаты. — Была бы матушка-водица мокрая. А остальное — всё равно!..

Горькую воду пили, ею пополнили запасы, и не напрасно. В Каращеке вода действительно оказалась такой, что от неё отворачивались даже неприхотливые русские солдаты. Она была солона и до того нечиста, что даже глядели на неё с отвращением...

Скобелевская колонна недолго оставалась тут и перешла к Сай-Кую, где вода всё-таки была сносная, хотя и горькая, и солоноватая.

Здесь колонна отдохнула и потом двинулась к колодцам Буссага — когда на смену ей пришла в Каращек вторая колонна — Гродекова.

И этот переход одолели бодро. Здесь примечалась кое-какая жизнь. Выскакивали тушканчики, выползали змеи, часто попадались на глаза большие ящерицы, гревшиеся на солнце. Иногда кто-нибудь из особенно весёлых солдат принимался гоняться за тушканчиком, и тогда и колонне поднимался хохот, свидетельствовавший о том, что люди сохраняли бодрость духа...

Скобелев поощрял эти невинные забавы. Иногда он сам отъезжал несколько в сторону и, улыбаясь, любовался развеселившимися солдатами.

— А что, братцы! — говорили после в рядах. — Со смехом пойдём, так и дороги не заметим!

— Уж такой командир! Знает, чем нашего брата подбодрить... У других этого нет: всё всерьёз!

И отдохнувшие солдаты весело шагали по мёртвой песчаной пустыне...

В Буссага пришли поздним вечером.

Весь пройденный путь со страшным безводным пространством от колодцев Арт-Каунды до Сенека был только преддверием к пустыне Усть-Юрт. До сих пор хоть колодцы довольно часто попадались, в Усть-Юрте же колодцы приходились на расстоянии пятидесяти — семидесяти вёрст. Последняя жизнь исчезала в Буссага. Далее в Усть-Юрту нет ли тушканчиков, ни полевых мышей, только змеи и ящерицы видны здесь чуть не на каждом шагу. И более ничего живого. Пропадает даже скудная растительность. Кое-где попадаются полынь да небольшие кусты гребенщика и саксаула. Сухость воздуха поразительная. Дожди бывают весьма редко, и дни стоят постоянно ясные. В раскалённом воздухе заметно лёгкое дрожание: это испарения земли. Миражи смущают путника постоянно. Раскалённый воздух придаёт чудные формы отражаемым им предметам. Путнику видятся то зелёные рощи, манящие его своей тенью, то великолепные замки, то широкие реки, катящие тихо свои волны. Истомлённые жаждой и палящим зноем, несчастные напрягают последние силы, кидаются вперёд, но мираж исчезает, и приходит время ужасных мук разочарования. Вступив сюда первый раз, человек поражается ужасом. Ему кажется, что нет надежды выйти отсюда живому, потому что не для человека создано это проклятое место. Следы разрушенной и уничтоженной жизни в виде белеющих костей людей или животных как бы подтверждают это невольно сложившееся убеждение...

И вот по такой пустыне Скобелев шёл во главе целой колонны. Чем далее углублялись в Усть-Юрт, тем всё более возрастало удивление к этому человеку. Он казался железным. Скобелева никогда не видели не только утомлённым, мрачным, отчаивающимся, но его не видели даже небрежно одетым. Воды недоставало и для людей, а китель подполковника всегда был чист, без малейшего пятнышка. Чехол фуражки также сверкал белизной; сапоги — до блеска начищены. Сам он был всегда причёсан, умыт и часто около него витал аромат каких-то тонких духов... Глядя на него, подтягивались и другие офицеры его отряда. И они старались держаться бодро, одеваться по возможности чистенько, не распускаться, несмотря ни на зной, ни на утомление. Скобелев являлся для них примером, которому они изо всех сил стремились следовать. Со всеми товарищами Михаил Дмитриевич был ласков, предупредителен, но ни перед кем не заискивал и даже по обыкновению держался несколько в стороне.

— Не нашего поля ягода! — не раз вздыхал капитан Агапеев, почти изменивший свои взгляды на Скобелева. — Совсем не нашего!

С толстяком соглашались все товарищи. Да и как не согласиться!.. Каждый так или иначе чувствовал над собой превосходство этого молодого офицера. Чувствовал невольно — ибо Скобелев ничем не выказывал, не подчёркивал его. Он подчинял товарищей своему влиянию, сам того не замечая, даже, может быть, вовсе не желая такого подчинения. Но особенно проникались уважением и почтением к Скобелеву солдаты. Они выучились понимать его взгляды, жесты, различать интонации в голосе. В качестве начальника передовой колонны Скобелеву первым со своими людьми приходилось подходить к колодцам. Здесь каждая капля воды виделась драгоценностью. Живительную влагу нужно было беречь как зеницу ока. Воды в колодцах обыкновенно находили мало, и между тем каждый в отряде должен был получить хоть по нескольку глотков её, пополнить запасы, истраченные во время перехода; нужно было напоить животных: верблюдов и баранов, а последних гнали за отрядом целые стада. Истомившиеся животные, приближаясь к колодцам и чуя воду, бросались к ним опрометью ещё издали. Случалось, что нахлынувшие массой животные с разбега попадали в ничем не огороженные колодцы и тонули там. Часто бывали также случаи, когда истомлённые жаждой люди, забыв обо всём, кидались к воде и, конечно, в беспорядке напрасно тратили её, проливая из вёдер, расплёскивая при передаче вёдра от одного солдата к другому. Иногда люди вступали из-за воды в борьбу с обезумевшими животными. Бывали примеры, что подолгу не удавалось восстановить порядок. Ничего подобного не было при Скобелеве. Этот человек умел предусматривать даже случайности. При приближении к колодцам высылалась вперёд команда надёжных солдат, которые оцепляли колодец и никого не подпускали к нему, пока с глубины этих ям добывалась драгоценная влага. Затем устанавливалась очередь. Вода раздавалась строго размеренными порциями, и ни капли её не пропадало напрасно, да ещё выдерживался строгий порядок.

Солдаты с проницательностью истомившихся людей приметили, что их командир получает свою порцию воды всегда последним, и это умиляло их и вместе с тем невольно побуждало каждого быть терпеливым и строго соблюдать очередь.

Командир передовой колонны добился полного порядка, не прибегая ни к строгим приказаниям, ни к внушениям, а единственно силой своего личного примера...

Так прошли по Усть-Юрту мимо колодцев Каракин, Дюсембай, Черкезлы, Ак-мечеть и отсюда по безводному на расстоянии семидесяти пяти вёрст пространству к колодцам Ильтедже. Здесь отряду дан был продолжительный отдых. В колодцах Ильтедже вода оказалась в изобилии и даже весьма сносная на вкус. Во время стоянки в Ильтедже получили известие, что красноводский отряд полковника Маркозова потерпел полнейшую неудачу. Пройдя по пустыне около двух третей пути, этот отряд потерял почти всех животных и во избежание гибели людей должен был ни с чем вернуться в Красноводск. Мангышлакскому отряду грозила та же участь, но благодаря предусмотрительности начальников он избежал её и продолжал благополучно своё движение по Усть-Юрту.

VII ПЕРВЫЕ РАНЫ


а Ильтедже Скобелеву пришлось снова стать во главе небольшого отдельного отряда.

Дело в том, что весть о наступлении «белых рубах» — так здесь называли русских — уже успела разнестись по всем кочевьям. Хивинские хищники видели, что русские почти прошли уже пустыню Усть-Юрт, и «проклятое место» не защитило их оазиса от этих смелых и выносливых пришельцев. Но хивинцы могли ещё остановить движение и даже погубить весь отряд. Стоило им только испортить воду в колодцах на пути, и, как ни закалены были лишениями войска Ломакина, продвижение по пустыне стало бы для них невозможным, отряду пришлось бы вернуться ни с чем. Следовало предупредить покушение на колодцы, и Ломакин поручил это трудное и ответственное дело Михаилу Дмитриевичу.

Скобелев охотно принял поручение и просил только одного: действовать сообразно с обстоятельствами. Это ему было разрешено, и небольшой, порученный Скобелеву отряд выступил в четвёртом часу утра первого мая и из Ильтедже.

Двинулись налегке. До наступления зноя достигли колодцев Байлар, и здесь Скобелев дал своим людям продолжительный отдых. Пробыли у Байлара, пока не стал спадать зной. Солнце пекло невыносимо, но скобелевцы держались стойко. Никто из них не метался по бивуаку, не слышно было ни стонов, ни жалоб. Наоборот, истомлённые люди шутками поддерживали друг друга. На всех действовал ободряюще пример начальника. Будто не из плоти и крови был этот человек. Джигиты-киргизы, нывшие в его небольшом отряде в качестве проводников, казались ставшими — и их допекал палящий зной; а Михаил Дмитриевич держался так, как будто не было ни этих иссушающих лучей, ни этой бескрайней пустыни, в которой дышала жаром каждая песчинка. Каковы должны быть усилия воли, чтобы мог держать себя так этот человек, стремившийся подвигами изгладить из памяти людей ошибку своей юности...

Из Байлара перешли к колодцам Кизил-ахир. Далее приходилось пройти пятьдесят три версты до колодцев Байчагир, а идти следовало по совершенно безводному пространству. Нужно было спешить во что бы то ни стало. Среди пустыни стали попадаться следы людей. Кое-где встречались кости павших животных, видны пыли протоптанные тысячеголовыми стадами тропинки, колеи от тяжёлых колёс туземных арб, следы конских копыт. Это были тревожные признаки. Что стоило полудикарям, проходя, засыпать оставляемые колодцы? Хивинцы вполне могли содеять это: так они остановили бы врага, шедшего с оружием на их приют. И вот Скобелев с двенадцатью казаками и десятью киргизами, оставив остальных людей на майора Аварского, на рысях помчался к Байчагиру. С небольшими остановками прошёл он по безводной пустыне, и — о радость! — колодцы, за участь которых так страшился Михаил Дмитриевич, оказались нетронутыми; он пришёл к ним раньше, чем успели побывать около них киргизы и туркмены. Отряд был обеспечен водой, но русских было так мало, что скопищу неприятеля ничего не стоило бы задавить числом горсточку самоотверженных удальцов. Приходилось сразу после утомительного перехода браться за тяжёлую работу. Казаки и киргизы, едва утолив жажду, начали насыпать возле колодца брустверы, за которыми они могли бы отсидеться в случае нападения неприятеля. Скобелев с поразительной неутомимостью руководил всеми работами. Быстро выросли завалы, и когда подошла основная часть колонны, для стрелков уже было готово надёжное укрытие.

Однако Скобелев и тут не оставался долго.

Едва его люди отдохнули, он, оставив десятка два своих стрелков у Байчагира, который благодаря его труду явился превосходным опорным пунктом для всего отряда, поспешил снова выступить в пустыню. Теперь перед русскими всего в одном переходе — непроходимый солончак Барса-Кильмас. Двигаться по нему было невозможно; оставалось только обойти его. Следовало ещё узнать, с какой стороны не сторожит выхода из Усть-Юрта неприятель, и Михаил Дмитриевич решил произвести рекогносцировку. Впереди были колодцы Мендали и Итыбай, от которых шёл удобный путь по берегу высохшего Айбугирского залива прямо на город Куня-Ургенч, где Ломакин предполагал соединиться с отрядом генерала Верёвкина, шедшим, как он знал, от мыса Ургу на Аральском море к городу Кунграду.

До Мендали колонна Скобелева дошла спокойно, но не успела отойти нескольких вёрст к Итыбаю, как впереди показался идущий навстречу караван в тридцать верблюдов.

Это были первые люди, встреченные Мангышлакским отрядом в пустыне...

«Необходимо взять их!» — решил Скобелев и с десятком казаков помчался к каравану.

Там уже увидели русских. Вожаки побросали верблюдов, стали на колени, с мольбой простирая вперёд руки. Конечно, их не тронули. Скобелев приказал толмачам расспросить их и узнал, что позади у колодцев Итыбай стоит большой караван известного в степях киргиза Нафара Караджигитова. Этого известия оказалось достаточно, чтобы Михаил Дмитриевич теперь уже всего с семью кадками и двумя офицерами вихрем помчался к Итыбаю. Там действительно оказался тот большой караван. При верблюдах, нёсших по степным кочевьям разные товары, было свыше ста пеших и всадников. Они встретили Скобелева выстрелами, а один из конных, нахлёстывая коня, помчался назад, в пески. Скобелев, бросив караван, ударился за ним в погоню и невдалеке за Итыбаем наткнулся на второй караван. Киргизы не оказали сопротивления и повиновались русским, согнавшим их всех к колодцам. Но там оба каравана соединились, и начальники сообразили, что у них около двух сотен людей, а русских — всего десяток. Появились скрытые дотоле ружья, по русским затрещали выстрелы, положение становилось угрожающим. Более двух сотен людей, сильных, понимавших своё численное преимущество, — против десятка русских... Они без труда смяли бы их, двинувшись всей массой и окружив этих смельчаков со всех сторон. Отойти было тоже невозможно. По всем кочевьям разнеслась бы тогда весть, что «белые рубахи» бежали... Так или иначе, а нужно было действовать. Надеялись только на то, что успеет подойти майор Аварский с пехотой и остальными казаками. Но и медлить было нельзя. Одного казака уже ранила киргизская пуля, под другим убили лошадь. Киргизы стреляли с каждым мгновением всё чаще. Они, громко крича, уже начали наступать.

— Ребята! В шашки их! — крикнул Скобелев и первым ринулся на толпу.

Вместе с ним врубился штабс-капитан Кедрин. Не обращая внимания на пики, врезались в живую массу остальные. Несколько минут на солнце сверкала сталь окровавленных шашек, слышались гиканье казаков и хриплые крики киргизов. Но превосходство оставалось на стороне неприятеля. Поражённый пикой в бок, лежал на земле Кедрин; пулями были ранены один казак и один дагестанец. Скобелев дрался весь покрытый кровью. Он тоже был ранен, но даже и не замечал своих ран. Под ним рухнула лошадь, но и пеший он продолжал рубить шашкой. Верх в схватке, очевидно, оставался за киргизами. Были контужены ещё два офицера и остальные четыре казака. Гибель казалась неизбежной, радостные крики киргизов уже заглушали шум боя. Но вдруг совсем близко грянуло русское «ура!». Это майор Аварский, узнав, что происходит у Итыбая, с ротой апшеронцев и взводом самурцев, с четырёх вёрст расстояния кинулся бегом на помощь погибавшим товарищам. Появление подмоги разом изменило всё. Киргизы, услыхав боевой клич русских, на лучших своих верблюдах пустились в солончак. Слабым голосом Скобелев, едва державшийся на ногах, приказал раздать казакам игольчатые ружья пехотинцев и преследовать убегавших. Аварский сам повёл погоню. Киргизская партия была рассеяна, но преследование её в солончак не представлялось возможным, и погоня скоро возвратилась к месту стычки.

Двести превосходных верблюдов с имуществом, крупой, мукой и всякого рода оружием достались победителям. Самым драгоценным в этой добыче были верблюды. Благодаря им обеспечивалось спокойное передвижение всего отряда в оставшейся части пути. Скобелев получил семь ран пиками и шашками и, истощённый потерей крови, не мог держаться на коне. Колонна его осталась у Итыбая, куда через день к ней прибыл сам начальник отряда, поздравивший скобелевцев с первой победой...

Из Итыбая колонне пришлось возвратиться, но не к Байчагиру, а к колодцам Алан, где собрался весь Мангышлакский отряд, которому генерал Верёвкин прислал приказание идти не на более близкий Куня-Ургенч, а в обход Барса-Кильмас к Кунграду. 14 мая Мангышлакский отряд Ломакина соединился у канала Карабайли близ Кунграда с Оренбургским отрядом Верёвкина. Труднейшая часть похода была завершена; теперь оставалось идти на Хиву.

VIII ПОД ХИВУ


авказцы поразили всех в Оренбургском отряде своей более чем спартанской обстановкой. В кавказском лагере не видно было ни одной палатки; ни у кого из офицеров, даже у начальника отряда, не имелось ни кровати, ни стола, ни стула, не было ползи вьюков. Когда генерал Верёвкин в первый раз осматривал кавказские войска, то его свита, не видя в лагере никаких тяжестей, полагала сначала, что они ушли уже вперёд — так поразила её пустота кавказского бивуака, а между тем на этом бивуаке было всё, что только имел отряд. Люди, взявшие из Киндерли только по две смены белья, оборвались до такой степени, что рубахи держались на их плечах только на швах, и везде просвечивало голое голо. Офицеры были не в лучшем положении: кители их износились до того, что вместо пол болталась бахрома. Обувь пребывала в самом плачевном состоянии. Плечи у пехотинцев от постоянной носки на ремне винтовок покрылись ссадинами и болячками. Лица загорели до такой степени, что цвет их мало отличался от цвета кожи самых смуглых туркмен или киргизов. Носы покрылись скорлупой, а щёки и уши — пузырями.

Но всё это нимало не портило общего вида. Наоборот, бодрость солдат, казаков и дагестанских всадников, их воинственная выправка, их несмолкавшие боевые песни, их зурна с неизбежной лезгинкой, их смелые ответы, их загорелые, не светлые лица были так внушительны, что, казалось, для них нет ничего невозможного...

Действительно, войска закалились до такой степени, что никакие лишения не могли сломить их высокий нравственный дух.

Вообще этот поход по знойной песчаной пустыне представлял собой один из замечательнейших подвигов, когда-либо совершенных пехотой с тех пор, как существуют армии... Он навсегда останется в военной истории России как один из славнейших эпизодов деятельности не только кавказских войск, но и вообще всей русской армии и в особенности беспримерно мужественной, выносливой и хороша дисциплинированной русской пехоты...

Так отзываются о походе Мангышлакского отряда даже иностранцы.

А тот, кто был всегда в голове отряда, кто первым торил путь о пустыне, кто ради того, чтобы поддержать достоинство России, кинулся едва не один на огромную толпу дикарей — Михаил Дмитриевич Скобелев, — весь израненный, мучимый лихорадкой лежал в арбе, которую тихо тащили вслед за отрядом верблюды...

Вместе с Михаилом Дмитриевичем в той же арбе лежал и другой раненый в схватке с киргизами у Итыбая — штабс-капитан Кедрин.

— Удивляюсь я вам, подполковник! — говорил последний Михаилу Дмитриевичу. — Чего вы сюда пошли? Неужели эти проклятые пески вам нравятся более, чем ваш Петербург?..

Скобелев несколько мгновений молчал.

— Видите ли, капитан, — задумчиво заговорил он, — я много-много думал сам над этим вопросом. И пришёл к заключению, что каждый должен стремиться к исполнению долга перед Отечеством...

— Ну и исполняйте его с возможными для себя удобствами, — возразил Скобелеву его собеседник.

— Таких-то исполнителей много... Нет! Не то вы говорите! Судьба, само рождение моё, общественное положение моей семьи создали мне в жизни такие обстоятельства, что я без труда мог бы добиться всего, что ни пожелал бы. А вот я этого и не хочу: «без труда!». Я хочу именно потрудиться — узнавать и познавать затем, чтобы добытые познания отдать впоследствии на пользу моей родины. Я по влечению сердца избрал военное поприще и хочу видеть войну, дабы иметь о ней неприкрашенное, неромантизированное практическое представление...

— Какая же война с халатниками! — усмехнулся капитан.

— А чем же не война? Этот поход через пески многому научил меня...

— А всё-таки вы держали себя в нём молодцом! — перебил Михаила Дмитриевича собеседник. — Подумать только: среди пустыни — и вдруг вымытый, расфранчённый, как на бал, даже надушенный воин... Такого, пожалуй, от Сотворения мира не бывало...

— Что же вы тут видите дурного?

— Ничего, а удивительно только...

— И удивляться нечего. Я скажу вот что. У меня сложилось убеждение, что начальник должен действовать на подчинённых примером. Он является для них образцом, которому они должны подражать, идеалом, если хотите... Строгость, угрозы, страх не всегда действенны, а в том положении, в каком были мы среди безводных песков Усть-Юрта, и бесполезны, ибо нельзя требовать от человека того, что выше его сил. Я говорю: нельзя требовать, но заставить того же человека выполнить даже непосильное всегда возможно. И знаете как? Стоит только не предъявлять к нему никаких требований, а показать на собственном примере, что невозможное — возможно... Всё тогда исполнит... Гордость, что ли, тут заговорит или какое иное чувство — не знаю; думаю, что гордость. Если возможно для тебя, почему же невозможно для меня? — вот, я полагаю, руководящее соображение. Не стану скрывать, мне было очень тяжело в пустыне, но я заставлял волю побороть тело. Тяжело-то ведь было телу только. Оно было немощно. Дух поборол тело. И те, кто смотрел на меня, следил за мной, увидели и поняли, что стоит лишь взять себя как следует в руки, и тяготы облегчатся. Глядя на меня, и другие все, до последнего замухрышки, стали подтягиваться, а что наша передовая колонна прошла путь в сравнении с его тягостью великолепно — этого вы отрицать не будете.

— Да, — согласился Кедрин, — порядок в колонне был на редкость полный.

— Вот, вот! А держи я себя растеряхой, моим людям подражать было бы некому, и они распустились бы. Нет, как хотите, я уверен: для того, чтобы быть начальником, нужно заглядывать в душу подчинённых, действовать на них психически...

— Эге, да вы, подполковник, никак Суворовым быть хотите! — усмехнулся капитан.

— Во всяком случае близко к нему! — резко ответил Михаил Дмитриевич и замолчал.

Раны Михаила Дмитриевича были не из опасных, и он во время стоянки в Кунграде настолько оправился, что мог уже взобраться на лошадь.

Мангышлакский отряд после соединения с Оренбургским поступил под начало генерала Верёвкина. Тому же стало известно, что хивинцы решили оказать сопротивление при наступлении русских вдоль левого берега Амударьи. Кунград был очищен неприятелем всего за несколько часов до вступления в него русских войск, и ( вскоре лазутчики донесли, что пятитысячное скопище хивинцев, конных и пеших, с тремя орудиями собралось у города Ходжейли. Начальником этого скопища был узбек Якуб-бий, и при нём находились два важных сановника хивинского ханства: Инах и Мехтер.

Вышли русские из Кунграда 14 мая.

Ровной, без волнения, широкой, переходящей в поросшие камышом болота полосой стелется река Амударья. Она не глубока, покрыта островами, и лишь кое-где высятся на её берегах холмы. Растительность великолепна. Нет лесов, зато всюду на берегах — чудные сады, превосходно возделанные поля... Многочисленные арыки (каналы орошения) пересекали главную дорогу. Идти было трудно: мосты через арыки почти всюду оказались разрушены, а отряд теперь уже был многочисленный: почти четыре с половиной тысячи пехоты и всадников с четырнадцатью орудиями и восемью ракетными станками. За отрядом тянулся обоз, который приходилось оберегать особенно внимательно. Нападения можно было ожидать каждую минуту. На пути то и дело попадались следы отходившего всё далее назад неприятеля. Верстах в шести за Кунградом на противоположном берегу пришлось орудийными выстрелами разогнать скопище каракалпаков, и ещё через несколько вёрст конные узбеки и туркмены пробовали преградить путь отряду, но были разогнаны казаками.

Городок Ходжейли заняли без боя. Более серьёзное дело произошло у городка Мангита, где скопище хивинцев несколько раз бросалось на войска со смелостью, которой и нельзя было ожидать от этих воинов, никогда не решавшихся нападать на большие отряды русских. Их пришлось отгонять залпами, но когда отряд, отбросив нападавших, сам перешёл в наступление, хивинцы быстро рассеялись, и русские вступили в Мангит без выстрела.

Скобелев, уже окончательно оправившийся от ран, принимал участие во всех без исключения и крупных, и мелких схватках, и после дела у Мангита Верёвкин приказал ему разрушить туркменские аулы в наказание за оказанное русским сопротивление. Молодому подполковнику даны были две сотни казаков. С рассвета и целый день до позднего вечера рыскал Михаил Дмитриевич в окрестностях Мангита у горы Кобетау и вдоль арыка Карауз. Туркмены отчаянно защищали свои аулы, они с безумной храбростью кидались на казаков, происходили жестокие сшибки, но оренбуржцы и кавказцы постоянно брали верх и разгоняли нападавших. Весть же о разорении аулов разнеслась с такой быстротой, что прежде чем Скобелев со своими сотнями возвратился к отряду, в русский лагерь явились с изъявлением полной покорности депутаты от хивинских городков: Янчи-яба, Гурлен, Китай и Кята.

Однако это не помешало войскам хивинского хана нападать на русский отряд. Вреда эти нападения не причиняли, зато беспокоили отряд, вышедший уже из Мангита. Хивинцы даже открывали огонь из пушек, но стреляли они плохо, и более беспокойства причиняли русским их всадники, чем их ядра. Бывало вдруг налетала кучка лихих наездников и с диким гиканьем кидалась прямо на растянувшийся по дороге отряд. Несколько выстрелов, иногда дружный залп обыкновенно прогоняли смельчаков, но всё-таки из-за них останавливался весь отряд, солдаты выстраивались в боевые порядки, приходилось посылать вперёд цепи. Случалось и так, что засядут на пути в камышах несколько стрелков, и как только приблизится к ним командовавший отрядом со своей свитой, они начинают стрелять, стараясь попасть в генерала, которого уже научились узнавать в лицо.

Но беспокойнее всех было колёсному и верблюжьему обозу. Его охраняли три роты апшеронцев и две сотни казаков с двумя орудиями. Хивинцы рыскали около обоза по всем направлениям. Нападения следовали одно за другим, в особенности когда обозу приходилось перебираться через арыки. Но и тут ничего не могли поделать враги. При обозе был Скобелев. Верёвкин назначил его начальником обозного конвоя, и молодой офицер сумел так расположить своих людей, что куда бы ни совались хивинцы, всюду они встречали либо солдатский штык, либо казачью пику. Иногда Михаил Дмитриевич движением руки бросал на наседавших туркмен десяток-другой своих казаков. С посвистом, с гиканьем мчались молодцы гребенцы и уральцы на врага; происходила недолгая, по удалая сшибка; несколько минут сверкали на солнце шашки, слышался крик; потом туркмены кидались от каиков врассыпную, и вслед им свистели пули...

Так пришлось идти весь день 22 мая. Отряд потерял шестерых солдат убитыми и троих ранеными. Несмотря на бдительность Скобелева, туркменам всё-таки удалось отбить в обозе три арбы с провиантом и двух верблюдов с вьюками да изрубить нескольких арбаношей, то есть туземцев-возчиков.

Хивинцам порядочно досталось в этот день. Сколько погибло их под русскими выстрелами, в особенности при их нападениях на обоз, где стреляли в них залпами почти в упор, неизвестно, но в садах и по арыкам всюду виднелись тела убитых. Их и не считали, но всё-таки заметили, что потери неприятеля весьма велики.

Итак, силой не удалось удержать русских, тогда хивинские дипломаты вздумали сдержать их хитростью. К Верёвкину явился посол, выражавший от имени хана удивление этому якобы совсем неожиданному для него вторжению и требовавший, чтобы отряд не трогался вперёд по крайней мере в течение трёх дней. Посол уверял, что генерал Кауфман ведёт с ханом мирные переговоры и войны не может быть, пока они не будут закончены». Верёвкин, знавший все уловки степных дипломатов, отказался наотрез и продолжал движение. Он предугадал истину, ибо на следующий день пришло к нему от Кауфмана приказание идти на Хиву безостановочно.

Туркестанский, или Ташкентский, отряд, которым командовал сам генерал-губернатор края Кауфман, прошёл к Амударье по пескам, испытывая также величайшие лишения и вынеся прямо-таки сверхчеловеческие тяготы. Вместе с отрядом сделали поход через пустыню их Императорские Высочества Великий князь Николай Константинович и князь Евгений Максимилианович Романовский, герцог Лейхтенбергский. Особенно тяжёл был переход через пески Адим-Крылган, что значит в переводе Погибель человека. Но «белые рубахи» и здесь преодолели природу: они прошли по безводным степям, опаляемые всё сжигавшим зноем, и 10 мая переправились через Амударью на левый берег. Хивинцы пытались было остановить переправу, стреляя из своих пушек, но были сбиты с берега, и войска прошли вполне благополучно. Путь в Хиву был открыт, однако идти пришлось точно так же, как и отряду Верёвкина, — постоянно отбиваясь от неприятеля.

Когда с Верёвкиным не удалась и хитрость, хивинцы попробовали остановить отряд, разрушив мост через канал Клыч-Нияз-бай. Они сожгли этот мост на виду у русских, подошедших к каналу 24 мая. Но и это препятствие не остановило отряда. Был наведён новый мост длиной в 27 саженей, и отряд перевёз по нему пушки и тяжести; казаки же переправились вплавь.

Теперь впереди были ещё каналы Ярмыш и Ката-куныр. Предстояло удержать их за собой. Толки об энергии Скобелева дошли уже и до Верёвкина, предубеждённого против молодого офицера. Склоняясь на убеждения такого опытного военачальника, как Ломакин, генерал назначил Скобелева авангардным начальником. Блистательно исполнил Скобелев и это поручение. Он с двумя сотнями казаков подоспел к Ярмышу как раз в то время, когда хивинцы принимались ломать мост. Те не ожидали столь скорого появления русских. С гиканьем и криками «ура!» кинулись на них казаки и, прежде чем неприятель успел опомниться, сбили его с моста. Туркмены бежали, переправа для главных сил была обеспечена. К мосту через Ката-куныр вовремя подоспеть не удалось. Хивинцы успели снять с него бревенчатый настил. Но и тут Скобелев нашёлся быстро. Пока к Ката-куныр двигался отряд, его казаки принялись за работу и всю ночь неутомимо таскали на себе и на своих лошадях брёвна, фашинник, землю, а потом приступили и к исправлению моста, так что когда подошли главные силы отряда, мост был готов и выдержал переправу.

Как ни предубеждён был против Скобелева Верёвкин, но и он выразил ему своё удовольствие.

Так, мало-помалу рассеивал Скобелев невольную неприязнь, поселившуюся против него в сердцах людей под влиянием некрасивой выходки, внушённой будущему герою самой молодостью.

IX ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕХОД


ицо Михаила Дмитриевича оставалось безучастно холодно, когда генерал громко при всех товарищах похода высказал ему одобрение за Ярмыш и Ката-куныр. Что думал в эти мгновения молодой подполковник? Быть может, в душе будущего героя-полководца, «Суворову победами равного», загорелась радость? Ведь если даже недоверчиво относившиеся к нему люди одобряли его, стало быть, он и на самом деле стоил одобрения, стало быть, он сделал что-нибудь такое, что другим не под силу... Но Скобелев ничем не выдал своих чувств и только поклонился генералу, когда тот кончил говорить.

— После такого блестящего начала, — с особенным ударением произнёс генерал, — можно ожидать и столь же блестящего конца.

— Я весь в распоряжении вашего превосходительства! — ещё раз сделал полупоклон Михаил Дмитриевич.

— Очень рад и с удовольствием узнаю, что вы, а не кто другой, довершите дело, вами же начатое. Впереди такие же переправы на Шах-абати и Казавати. Без сомнения, возле них неприятель. Лазутчики донесли, что он скопился в Ката-куныре на Казавате: возьмите казаков и прогоните туркмен. Вы облегчите путь отряду. От Ката-куныра до Хивы рукой подать.

— Постараюсь исполнить, ваше превосходительство!

— Но когда вы можете выступить?

— Если вы, ваше превосходительство, ничего не будете иметь против, то сейчас...

— Вот как! Нет, я ничего не могу иметь против такой быстроты. С Богом тогда!

Скобелев с полупоклоном приложил руку к козырьку фуражки и отошёл.

— Что, господа, скажете про молодца? — вполголоса спросил генерал, задумчиво глядя вслед отходившему лёгкой походкой Скобелеву. — Не правда ли, узнать нельзя?

— Да, перемена разительная! — подтвердил один из свитских генерала.

— И всего в три года преобразился — вот что главное! — отозвался другой.

— Не такой он был ещё недавно!

Генерал вступился за Скобелева.

— Да, зато теперь — теперь он молодей! Мне рассказывали, как он шёл по Усть-Юрту. Сколько предусмотрительности выказал наш (это «наш» произнесено было с особенно сильным ударением) Скобелев, какую гигантскую силу воли он проявил!.. Я не ошибусь, если скажу, что он был душой своих солдат. Он сумел обратить этих маленьких людей, незаметных, сильных только своей массой, каждого в великана. И знаете, как он это сумел? Он на деле показал этим маленьким людям, что он любит их, как самого себя, даже больше самого себя. Он заботился о них, об их малейших удобствах. Разве не показали им эту заботу намотанные через плечо кишки с водой? Благодаря предусмотрительности начальника в авангардном отряде всегда было больше воды на переходе, чем в других колоннах. В те мгновения, когда последние силы покидали человека, у него оказывалась под рукой драгоценная живительная влага. А на привалах у колодцев? Кто последний подходил к воде и получал её ровно такую же порцию, какую получал каждый из солдат? Начальник колонны! А эта щеголеватость, даже франтовство в походе, за которое все товарищи высмеивали нашего молодца? Да оно оказывало такое воздействие на массу, что оказалось сильнее всяких принуждений и угроз... А последний случай, это исправление моста на Ката-куныр? Заметьте, мост исправлен не сапёрами, не понтонёрами, а простыми казаками. Зачем? Мы с вами скажем: «Для пользы общего дела!», а солдат скажет: «О нас, родимый, позаботился, вспомнил, что мы по пескам переходы сломали, так сам потрудился, чтобы нас с устатку не утруждать»... Вот что скажут! А когда понадобится, кинутся за потрудившегося для них «родимого» на верную смерть: «за евоное добро, значит, в отплату!». Мне скажут, что всё это мелочи, а если мне так скажут, так я отвечу, что и в этих мелочах уже кое-что видно... Что, не знаю ещё сам, а думаю, что скоро наш молодой товарищ многих из нас обгонит... Что же! Давай Бог! Руси православной такие нужны... чу!

Генерал смолк.

«Разгулялся, расплескался православный тихий Дон» — так и разлилась над бивуаком перенятая у донцов Сунженскими казаками песня.

— Это наш авангард! — генерал посмотрел на часы. — Менее чем в полчаса казачки изготовились... Ай да молодцы! Кто из офицеров со Скобелевым?

— Сотник Старицкий и есаул Афанасьев, ваше превосходительство! — доложил начальник штаба.

— Лихие офицеры, горячие головы! Как бы не переусердствовали только! — и генерал вместе со своими свитскими пошёл готовиться к выступлению.

У Скобелева было по сотне сунженцев и оренбуржцев. Последними командовал есаул Пискунов. Казаки выступили с бивуака, как это всегда бывало у Скобелева, с песнями. Сам начальник авангарда ехал во главе казаков.

— Добра джигит! — кивали глядевшие на него киргизы. — Таких у ак-падишаха немного!

Отведя авангард от бивуака, Михаил Дмитриевич созвал к себе старших своих офицеров. Ему было известно, что городок Ката-куныр занят хивинцами. Несомненно, что там уже хивинские лазутчики уведомили о наступлении русских. Следовало спешить, чтобы не дать неприятелю времени испортить мост на Казавате. Впереди ждали бугристые пески Чукур-кум, пересекавшие путь отряду во второй половине, но зато пройти предстояло всего около семнадцати вёрст. После недолгого совета Скобелев выслал вперёд сотника Старицкого с сунженцами, приказал ему добраться как можно скорее к переправе. У сунженцев были лучшие лошади, и скоро они умчались от отряда, шедшего на рысях по дороге. Прошло немного времени, а уже в той стороне, где была переправа, затрещали выстрелы. Старицкий верстах в трёх от города с разбегу наскочил со своими казаками на неприятельский пикет. Хивинцев оказалось с полсотни. Они дали залп по казакам и кинулись наутёк к уже ясно выделявшемуся у канала Ката-куныру.

— Станичники, за мной! — крикнул удалой сотник и с шашкой наголо помчался вслед за неприятельскими всадниками. Не разбирая ничего впереди врагов, молодцы следом за хивинцами ворвались в город. Из зелени садов затрещали выстрелы, но с их треском смешалось ещё новое русское «ура!». Это примчался в карьер есаул Афанасьев, высланный Скобелевым с остальными сунженцами на подмогу Старицкому. Выстрелы разом смолкли. Вероятно, защитники Ката-куныра вообразили, что к городу подходит пехота главного отряда. С гиканьем неслись хивинцы по узким улицам к Казавату. Казаки мчались у них «на плечах», то есть чуть не след в след. Они успели доскакать до моста через канал как раз вовремя. Последний неприятельский всадник поджигал деревянную мостовую настилку. Меткий выстрел из казачьей винтовки свалил его в воду, и мост уцелел. Зато в раскалённом дневным зноем воздухе засвистали пули. Хивинцы засели в садах на противоположном берегу. Их совсем не было видно в густой зелени. Только облачка порохового дыма указывали, где прятались стрелки. В по время Скобелев уже входил в город с остальными казаками. На обоих берегах Казавата уже разгорелась перестрелка. Пришлось прогнать хивинцев из садов с противоположной стороны. Михаил Дмитриевич немедленно отправил через мост есаула Пискунова с полусотней спешенных оренбуржцев. С громким «ура!» кинулись вперёд удальцы. Чем ближе они были к противоположному берегу, тем всё реже слышались вражеские выстрелы. Хивинцы бросали свою позицию и уходили прочь. Наконец, русское «ура!» загремело на обоих берегах Казавата: враг был сбит отовсюду, и до Хивы оставался всего один переход...

Конец дела у Скобелева вышел столь же блестящий, как и начало.

X ПОД ХИВОЙ


ива — это сердце всех пустынь, всех песков Средней Азии. Отсюда расходятся бесчисленные караваны в кочевья туркмен, киргизов, каракалпаков, узбеков и других бесчисленных народцев и племён, кочующих в песках. Под Хиву же, на берега Амударьи, собираются они в такое время года, когда жизнь в песчаных пустынях становится невозможной. Поразить Хиву — значило поразить все пески, подчинить себе все обитающие в них племена. Хивинские ханы, а вместе с ними и все хивинцы пребывали в уверенности, что Хива недоступна ни для кого. Окружающие пески лучше всяких крепостей защищали Хиву — и город, и самый оазис — от вторжений извне. Были не раз попытки проникнуть сюда со стороны русских, но все эти попытки оканчивались неудачами и укрепляли туркмен в убеждении, что никогда никому не удастся пройти через песчаные пустыни и овладеть их «сердцем». В 1869 году смирились перед Россией Бухара и Коканд. Занятие русскими Ходжента и Ташкента разделили и подорвали их силу, но Хива осталась свободной и не усмирённой, и её правители принимали всевозможные усилия, чтобы привлечь на свою сторону туркменские племена, кочевавшие на юг и на юго-запад от Хивы, и русских киргизов оренбургской степи. Два неудачных похода русских: в 1717 и 1839 годах убедили хивинцев в полнейшей их безопасности, и на все представления туркестанского генерал-губернатора хивинцы отвечали насмешливо, как будто и в самом деле этот клочок годной для жизни земли всего с четырьмястами тысячами полудикого своевольного населения мог представлять из себя силу, которая оказалась бы не по плечу великой России...

И вот для Хивы пробил последний час. С севера подошёл к ней Оренбургско-Мангышлакский отряд «белых рубах», с юга подходил Туркестанский отряд самого «ярым падишаха» — «полуцаря» Кауфмана.

Великолепные, возделанные руками невольников-европейцев, сады окружают со всех сторон Хиву. Городок, весь состоящий из глиняных домов и окружённый толстыми стенами, как бы утопает в этой зелени. С севера в Хиву ведут Шах-Ыбатские ворота, с юга — Хазараенские. Отряд генерала Верёвкина подошёл к Хиве со стороны первых.

Остановился отряд в летнем ханском саду Чинакчин на канале Хатыр-тур. Верёвкин и его штаб заняли летний ханский дворец. Отсюда до Хивы оставалось всего 6-8 вёрст, и генерал решил подождать здесь известий от главного начальника всех отрядов, который с часу на час мог появиться на южной стороне Хивы.

Сад Чинакчин не уступил бы по своему устройству любому из пресловутых европейских садов. Превосходные фруктовые деревья, широкие прямые аллеи, роскошные цветники придавали этому саду несомненный европейский характер, и, как печальный памятник того, что на полудикарей хивинцев много поработали здесь русские люди, остались вырезанные на коре многих деревьев православные кресты, русские имена, надписи, даты...

Отряд генерала Верёвкина подошёл к Хиве благодаря успешным действиям Скобелева на Ярмыше, Катакуныре и Кош-купыре 26 мая. Верёвкин, едва только войска стали лагерем в саду Чинакчин, сейчас же выслал авангард и опять под начальством Скобелева вперёд по направлению к Хиве.

Казалось, молодой офицер не знал усталости. Едва отдано было приказание, он уже повёл две сотни уральцев и оренбуржцев по узенькой дорожке, пролегавшей между садами, огороженными глиняными дувалами. Образовалась теснина, и как ни закалены были удальцы, а всё-таки несколько тревожно поглядывали они то направо, то налево, каждое мгновение ожидая увидеть направленные на них стволы вражеских ружей. Опасность и в самом деле была велика. Из-за стен садов хивинцы могли бы поодиночке перестрелять казаков, но теснина скоро пройдена была вполне благополучно, и небольшой отряд выбрался наконец на простор.

Вдали перед казаками виднелась цель их похода — «сердце песчаных пустынь» — Хива...

— Так вот она матушка Москва-то туркменская какова! — переговаривались между собой казаки. — Ну, погоди малость! Приберём мы тебя к российским рукам!

Однако любоваться открывшимся видом не пришлось.

Как только казаки выбрались из теснины, они не более как в полуверсте от себя увидели толпу хивинцев, разбиравшую мост через широкий арык.

— Ротмистр Алиханов, — указал на работавших одному из своих офицеров Скобелев, — прогоните их!

— Будет исполнено, подполковник! — весело ответил тот, выдвигая вперёд разъезд из лучших всадников обеих сотен.

Во весь опор помчались молодцы на неприятеля. Хивинцы, сделав несколько выстрелов, бросили мост и кинулись бежать в такую же точно теснину между садами, какую только что прошли казаки. Алиханов последовал за ними. Скобелев в некотором отдалении вёл обе сотни по тому же направлению. И эту теснину прошли благополучно, но едва вышли из неё, сейчас же столкнулись лицом к лицу с большим уже скопищем конных и пеших врагов. Это было неожиданностью для обеих сторон. Для казаков же этот момент оказался критическим. Хивинцев здесь было так много, что стоило им лишь обойти внезапно появившийся отряд и закрыть выход из теснины, они численностью своей подавили бы русских. Но с казаками был Скобелев. Для этого человека как будто не существовало неожиданностей. Едва выехав на простор и увидав неприятеля, Михаил Дмитриевич уже скомандовал «в атаку!» и понёсся сам вперёд за всадниками Алиханова. Уральцы и оренбуржцы с громовым и радостным «ура!» помчались за ним. Как живой таран ударили они в огромную толпу неприятеля. Лязг шашек, вой поражаемых, боевой клич нападавших, одиночные выстрелы — всё смешалось в невозможный хаос звуков. Хивинцы не выдержали удара и бросились бежать. Казаки неотступно преследовали их с версту, пока Скобелев сам не остановил их. Он не находил возможным слишком приближаться к Хиве, откуда могли ударить по его отряду тысячи туркмен. Собрав отряд, Михаил Дмитриевич отвёл его к теснине между садами. Это отступление сейчас же ободрило противников. Собравшись в большие группы, они сами бросились на него. В тот же момент позади затрещали выстрелы. Хивинцы успели забраться на стены садов и оттуда слали русским пулю за пулей. Теперь скобелевскому отряду приходилось отстреливаться сразу на две стороны, но что было опаснее всего, так это — что вход в теснину между садами оказался закрыт. Идти чуть что под пулями сверху — значило погубить весь отряд. Скобелев и тут нашёлся. Он приказал части уральцев спешиться, примкнуть к ружьям штыки и, назначив командиром спешившихся сотника Бородина, приказал ему очистить стены садов. С новым «ура!», прикрываемые ружейным огнём товарищей, кинулись уральцы на хивинских стрелков. Не долог был бой, и мало ушло из-под русских штыков туркмен. Большинство полегло на месте, вход в теснину был освобождён. Быстро ввёл туда Скобелев свою сотню, оставив Алиханова сдерживать напор хивинцев ружейным огнём.

Когда отряд из теснины выходил на поляну с мостом через арык, из первой теснины уже вытягивались высланные на помощь авангарду казачьи сотни и конная артиллерия под командой полковников Тер-Асатурова и Леонтьева.

Подмога оказалась лишней: Скобелев успел и сам, только своими силами, отбиться от неприятеля.

Эта рекогносцировка, обратившаяся в первый бой под Хивой, дала генералу Верёвкину повод думать, что без штурма Хивы не обойдётся.

Следующий день 27 мая как будто подтвердил это предположение.

Скобелеву почти не пришлось спать в эту ночь. Авангардный отряд был усилен ротой апшеронцев с двумя ракетными станками, а Сунженская сотня заменена была дагестанской. Апшеронцы, отдыхавшие в течение целого дня, заняли передовые посты на ночь. Им пришлось оберегать не только людей, но и верблюдов, выгнанных за лагерь на пастбище. Всю ночь раздавались одиночные выстрелы. Это подкрадывавшиеся хивинцы пытались нападать на передовые посты, и каждый раз там, где вспыхивала тревога, сейчас же появлялся неутомимый начальник авангарда, готовый каждое мгновение к отражению неприятеля.

Можно сказать, ночь прошла относительно спокойно. Не таково было утро.

Совсем рассвело уже, когда у пастбища верблюдов вдруг, словно из-под земли, выросла огромная толпа хивинцев. Среди них были и пешие, и всадники. Раздалось страшное гиканье, затрещали выстрелы, и нападавшие всей своей массой навалились на ближайшие посты, оттеснили их и, обскакав большую часть стада верблюдов, быстро погнали их в сторону Хивы.

Всё это произошло с такой быстротой, что в лагере авангарда даже не успели сообразить, что такое происходит у пастбища. Однако первым кинулся к месту тревоги батальон подполковника Гротенгельма и открыл огонь по конным хивинцам, довольно далеко отогнавшим уже животных. В то же время явился с дивизионом казаков и Скобелев. Хивинцы успели уже угнать стадо за сады и были теперь совершенно скрыты их купами. Только по гиканью и выстрелам определил Скобелев, где теперь находится неприятель, и сейчас же двинулся через сады наперерез ему. Когда отряд выехал на равнину, перед ним оказалось более тысячи хивинских всадников и с полтысячи пехотинцев. Хивинская пехота, увидя русских, заслонила собой конницу, но Скобелев, не обращая на неё внимания, приказал подполковнику Квинитидзе, командиру прибывших в его отряд дагестанцев, ударить на первых. Лихими бойцами показали себя дагестанцы. Они врезались в голову хивинской конницы и откинули её назад. В то же время Скобелев бросил на пехоту сотни уральцев есаула Гуляева. Произошли жестокие схватки. Ни пехотинцы, ни всадники не выдержали удара и разбежались врассыпную, но при бегстве они наткнулись на две казачьи сотни, высланные генералом из лагеря при первой тревоге, и были разбиты наголову.

Верблюды, которых хивинцы угнали около четырёхсот голов, были отбиты и из них потеряно всего около семидесяти, раненых и искалеченных при быстрой гоньбе через арыки.

В описанном деле русские потери: один убитый и девять раненых.

Отдохнуть после этого дела Михаилу Дмитриевичу опять не удалось. Верёвкину потребовалось узнать, в каком положении находится Хива, какого сопротивления ожидать русским от её защитников, и, вот только что кончилось утреннее дело, Скобелев получил приказание произвести тщательную рекогносцировку местности под прикрытием войск авангарда. Этот неутомимый человек пошёл и на новое дело с такой же охотой, как утром ринулся в бой. Приказав пехоте авангарда быть готовой к выступлению по первому требованию, он с двумя сотнями казаков выдвинулся вперёд версты на две. Здесь ему пришлось выдержать новый бой с хивинцами, но он всё-таки исполнил задачу и среди окружавших Хиву садов нашёл такую поляну, на которой мог бы стать лагерем весь авангард, то есть вся его пехота, конница и артиллерия. Отыскав такое место, он начал отходить к главным своим силам.

Отступление, хотя бы оно вовсе не вызывалось поражением, всегда действовало ободряюще на полудикарей-степняков. Так было и теперь. Хивинцы отчаянно наседали на русских, и от них пришлось отбиваться ружейным огнём. Как бы то ни было, а Скобелев всё-таки перевёл авангард на избранное им место и после этого отправился к генералу Верёвкину, решившемуся на следующий день штурмовать Хиву.

XI «СЕРДЦЕ ПЕСЧАНЫХ ПУСТЫНЬ»


ива — с виду красивый, оригинальный город. Его стены с башнями высоки. Ворота крытые, также с тяжёлыми башнями по бокам. Из-за городских стен высятся купола мечетей и минаретов, всюду зелень, сквозь которую проглядываются кое-где белые стены городских зданий.

Но такова Хива издали. Если побывать в ней, она представляется совсем иной. Во всём городе найдётся не более трёх-четырёх строений, представляющих собой намёк на какую бы то ни было архитектуру. Всё остальное слеплено из глины и являет собой весьма жалкий вид... В Хиве возведены две стены: одна снаружи, другая внутри города. Внутренняя стена с частью города, которую она оцепляет, образует цитадель в одну милю длины и четыре мили ширины. За этой стеной находятся ханский дворец, большая башня, несколько медресе и почти все общественные здания. Стена защищена четырьмя башнями, и сооружение её относится ко временам глубочайшей древности. Вероятно, цитадель и есть древнейшая Хива, а всё то, что явилось вне её стены, уже позднейшей постройки. Наружная же стена Хивы построена в 1842 году, когда Хива воевала с Бухарой. Форма этой стены похожа на раковину устрицы с несколько удлинённым узким концом. Средняя высота стены двадцать пять футов. Толщина при вершине — около трёх футов. Кроме стены, город опоясывает ров глубиной от трёх до четырёх саженей. Помимо главных ворот Хазараспских и Хазаватских, существовало ещё пять других входов или скорее проходов через наружную стену. Всё пространство между стеной цитадели и наружной стеной занято безобразного вида глиняными домами без окон, садами и гробницами. Улицы Хивы узки и часто не превышают в ширину полутора саженей. Дома выходят на них тылами — грязными, голыми. Движения на улицах никакого, и даже одиночные прохожие редки.

Но невзрачны жилища хивинцев только извне. Внутри они устроены так, что удовлетворяют всем требованиям своих неприхотливых хозяев. Зимой они теплы, в летний зной удерживают прохладу. Часто они бывают убраны с большим комфортом, заставляющим забыть об их жалкой наружности. Обыкновенно хивинский дом имеет такое устройство. С улицы узкий проход ведёт на просторный внутренний двор, посередине которого устроен бассейн с водой для домашнего обихода. Вода в этот бассейн проводится из маленьких каналов, кое-где прорезывающих сады. В эти каналы вода в свою очередь проведена из двух больших каналов Чингери и Инарик, снабжающих водой весь город.

На большой двор хивинского дома выходят двери из всех жилых помещений. Внутренних дверей в них нет, а из одного покоя в другой иначе и нельзя пройти, как по двору. На южной стороне двора устроен высокий портик, открытый с севера. Крыша его возвышается футов на десять над всей остальной стеной и служит тому, чтобы захватывать ветер и спускать его во двор в знойные летние дни. К этому описанию следует прибавить ещё, что во всех покоях хивинского дома постоянно царит полумрак, кажущийся тьмой, если перейти и него с ослепительно яркого дневного света.

Ханский дворец представляет собой ряд тяжёлых растянутых строений с зубчатыми глиняными стенами. Но не особенно приглядный внешний вид дворца скрашивается знаменитой хивинской башней, стоящей около него. Башня эта футов тридцати в диаметре при основании, постепенно суживаясь к вершине на высоте 125 футов, имеет в диаметре не более 15 футов. У башни нет ни пьедестала, ни капители, никаких иных украшении. Это просто круглая башня, поставленная прямо на землю. Но поверхность её вся покрыта изразцами голубого, зелёного, пурпурного и бурого цвета, выложенными по снежно-белому грунту самыми разнообразными полосами и фигурами и в своём общем целом производит на зрителя прекрасный эффект. Стены её испещрены также изречениями из Корана, и с вершины её ежедневно на закате раздаётся пронзительный голос муллы, призывающего правоверных к молитве.

Самым великолепным и в то же время священным зданием Хивы была мечеть Полвана-Ата — святого мусульман, почитаемого патроном Хивы. Расположена она в глубине сада и очень красива благодаря своему высокому куполу. Этот купол, имеющий около шестидесяти футов высоты, покрыт такими же изразцами, как и большая городская башня, но только ярко-зелёного цвета, и заканчивается позолоченным шаром. Внутренний вид купола очень красив. Он весь выложен изразцами, украшенными тонким голубым узором вперемежку с изречениями из Корана. Изразцы так плотно пригнаны один к другому, что швов между ними вовсе не видно, и общий вид купола представляет как бы опрокинутую и вывернутую вазу китайского фарфора.

В мечети помещены гробницы предшественников Сеид-Мухамед-Рахима — того хивинского хана, при котором русские отряды явились впервые под стены города. Между ними здесь похоронен и хан Шир-Гази, уничтоживший посланную на Хиву Императором Петром Великим экспедицию князя Бековича-Черкасского. Против ханских гробниц находится гробница самого Полвана, в честь которого устроена мечеть, и основателя её — хана Аллах-кули. За мечетью устроен приют для олпитов, а на площади перед дворцом два медресе, то есть монастырь, соединённый вместе с училищем. Других достопримечательностей в Хиве того времени, как уверяют путешественники, не было.

Генерал Верёвкин долго раздумывал, прежде чем решился штурмовать Хиву. Нападения 26 и 27 мая уверили его в том, что Туркестанский отряд находится ещё далеко. По мнению генерала, если бы войска генерала Кауфмана подходили к Хиве, хивинцы никогда не осмелились бы не только нападать сами на русских, но даже оказывать им сопротивление.

В полдень 28 мая штурмовые колонны пошли к Хиве, но штурма не произошло. Хивинцы стреляли по русским из своих пушек, русские отвечали им ружейным огнём. Сдерживало Верёвкина главным образом то, что получены были известия о приближении к Хиве Туркестанского отряда, и генерал не желал действовать решительно без предварительных распоряжений своего старшего начальника. Кроме того, он во время «дела» был тяжело ранен хивинской пулей и должен был, оставив командование на старшего после себя полковника Саранчева, уйти на перевязочный пункт.

Скобелев во время «дела 28 мая» находился в тылу при обозе, который приказали ему охранять от внезапных нападений хивинских всадников, и лишь к концу схватки, после того как ранен был генерал Верёвкин, приблизился к боевым линиям. Принять участия в бою ему всё-таки не удалось. Туркестанский отряд генерала Кауфмана действительно подходил с юга к Хиве.

Хан прислал к Кауфману посла и через него заявил о своей покорности и готовности отдать и Хиву, и всё своё ханство на милосердие русского государя. Это был самый лучший исход, но в ночь имели место совершенно неожиданные события. Большая часть хивинцев, те из них, кто явился сюда из пустынь, а не был постоянным жителем, объявили хану, что они не сдадутся русским, а будут биться с ними до последней возможности. У Сеид-Мухамед-Рахима был соперник, желавший стать ханом, — Атаджак-тюря. Спасая свою жизнь, Сеид-Мухамед-Рахим бежал, но не к русским. Его уверили, что пришлые туркмены перережут в ночи всех пленников-русских, и хан боялся, как бы Кауфман не обвинил его в гибели своих соотечественников и не приказал его казнить. Между тем хивинцы удовольствовались изгнанием хана, выбрали на его место Атаджака-тюрю, в назначенный час вышли с покорностью к туркестанскому генерал-губернатору, который стоял бивуаком в двух верстах от города на канале Полван-ата и уже соединился с некоторыми частями отряда генерала Верёвкина.

Хотя генерал Кауфман сразу же заметил, что настоящего хана нет среди вышедших к нему навстречу депутатов, но, не желая терять время, принял изъявления покорности и приказал войскам идти к Хазараспским воротам Хивы.

День уже разгорался, становилось жарко, войска шли, окутанные облаками пыли. С музыкой подошли они к широко раскрытым для их приёма Хазараспским воротам. На стенах толпились хивинцы, махавшие шапками в знак приветствия. Но только подошли туркестанские войска к воротам, с противоположной стороны Хивы загремели пушечные выстрелы и послышалось русское «ура!»... Разом смолкла музыка, войска остановились. Встревоженный генерал Кауфман послал узнать, в чём дело.

Для привычного воина ясно было, что на другой, противоположной стороне Хивы идёт бой...

Так было и в действительности...

Командовавший отрядом, шедшим с севера, был, как уже известно, ранен, и буйная часть населения Хивы приняла это за блестящий успех. Наивные полудикари думали, что у русских, как и в их степях, потеря вождя заставит нападающих разойтись в разные стороны. Не обращая внимания на то, что подходили уже туркестанские войска, они начали со своих стен стрелять в стоявших за рвом русских. А там был Скобелев. Зная от генерала Верёвкина, что часть хивинцев не желает сдачи города, он побоялся упустить удобный момент. Стояли русские перед Хазаватскими воротами, и ворота были закрыты. Скобелев, с которым был другой молодой и храбрый офицер граф Шувалов, приказал сбить их пушечными выстрелами. Ворота были разбиты, и Скобелев с Шуваловым во главе тысячи солдат бросились на приступ, осыпаемые со стен ручными гранатами и ружейными пулями. Шувалова сильно контузило упавшим бревном, четырнадцать солдат были ранены, но туркмен всё-таки удалось сбить со стен и рассеять по улицам. Туркмены, убегая, отстреливались.

Скобелев под выстрелами вёл солдат и остановился только тогда, когда дошёл до ханского дворца. Здесь он получил строгое приказание Кауфмана прекратить бой, и вскоре до слуха его солдат донеслись величественные звуки русского гимна, с которым русские и вошли в покорившийся им город — в город, целые века бывший «сердцем песчаных пустынь».

Так, после пяти неудачных попыток завладеть ею, пала Хива. И пала она столько же перед великой мощью русского оружия, сколько и перед великим миролюбием всемогущих завоевателей.

XII НА ЮМУДОВ


ала Хива. Под зеленью её садов сошлись наконец три отряда, одолевшие своим подвигом не только людей, но и саму природу: те непроходимые безводные пустыни, которые защищали Хиву много надёжнее, чем все первоклассные крепости. Новое прекрасное царство и новый народ присоединились к тем, которые уже признали своим повелителем русского белого царя...

Генерал Кауфман был «поражён и возмущён» устроенным Скобелевым штурмом Хазаватских ворот. Только заступничество генерала Верёвкина избавило молодого офицера от неприятностей со стороны всемогущего ярым-падишаха.

Тем не менее штурм, произведённый Михаилом Дмитриевичем, имел несомненное влияние на туркменов. Они увидели, что с ними русские и ласковы, и добры только тогда, когда они добровольно покоряются им. Малейшее же противление ведёт за собой немедленное возмездие. На такие, ещё не вступившие на путь цивилизации народы может действовать только сила, и Скобелев показал русскую силу в то время, когда его высший начальник показал покорным хивинцам русское милосердие.

Но как бы то ни было, а Хива всё-таки покорилась. Возвратился в свой дворец её прежний хан Сеид-Мухамед-Рахим, восстановился порядок, освобождены были рабы и пленные, и навсегда в хивинском ханстве уничтожено было рабство. Русских пленников в Хиве оказалось немного, зато персов было без числа. Участь этих последних казалась особенно плачевной. Хивинцы смотрели на них, как на животных, даже хуже, чем на животных. Вечно в цепях, на ночь приковываемые то к стене, то к особым врытым в землю столбам, эти несчастные влачили самое жалкое существование. Как они прославляли русских, когда были освобождены! Большинство из этих освобождённых отправили обратно в Персию, и лишь немногие остались в Хиве, но уже как свободные люди...

Хивинцы легко примирились со своей участью. Они ожидали, что победители разгромят завоёванный город, истребят всех его жителей, и вдруг вместо ожидаемого погрома они встретили от русских только ласку, только добро. Ничего не брали у них русские насильно, за всё взятое сейчас же выплачивались деньги звонкой монетой; никаких обид не чинили, а в то же время все без исключения хивинцы знали, что в случае какой-либо обиды учреждённый ярым-падишахом суд «правдивый и милостивый» разберёт дело, покарает виновного, утешит обиженного.

Но степи и пески далеко не так отнеслись к русским, как хивинцы.

На западных окраинах хивинского оазиса, на оконечностях больших каналов, выходящих из Амударьи, кочевали туркменские племена, отличавшиеся дикими, хищническими наклонностями. За туркменскими землями начинались уже пустыни и пески, уйдя в которые туркмены чувствовали себя в полной безопасности от какого бы то ни было врага. Совсем недалеко от Хивы по Хазаватскому каналу жили, то есть кочевали, туркмены-юмуды племени Байрам-шалы, а к северу от Хивы у города Куня-Ургенч — туркмены-юмуды племени Карачах. Это были два сильнейших туркменских племени, державшие в страхе даже Хиву. Ближе к пескам стояли два больших туркменских города Кизил-такар и Ильяллы, из которых последний являлся как бы центром для всех туркменских племён и хивинского оазиса и песчаных пустынь.

Когда Хива была занята, юмуды выслали своих старшин с изъявлениями покорности, но вскоре вообразили, что русские недостаточно сильны для борьбы с ними. Когда вместе со всеми жителями они были обложены повинностями, то они же первые отказались нести их, отказались доставлять провиант и повели себя так, что генералу Кауфману пришлось отправить в туркменские области сильный отряд под командой генерала Головачёва с тем, чтобы занять Кизил-такар и Ильяллы и принудить туркмен к уплате повинностей и, кроме того, ещё пени за ослушание. Юмуды решились оказать русским сопротивление, и в Хиву пришло известие, что у города Кизил-такар собралось их до ста тысяч.

Генерал Головачёв со своим отрядом вошёл в туркменские области, а в то же время в Куня-Ургенч был послан Оренбургский отряд, которым командовал теперь полковник Саранчев.

Запылали становища юмудов, как только вступил на их землю русский отряд. Юмуды, хотя и не ожидали такого быстрого появления русских, но успели собрать свои пожитки и бросились бежать вглубь страны. Их по пятам преследовала русская конница. В особенности упорное преследование велось за туркменским становищем Бузгумен, где казаки почти что настигли беглецов. Напрасно туркмены пытались выстрелами остановить русских лихих наездников. Казаки, как безумные, мчались вперёд, врубаясь в толпы неприятеля, давя их копытами своих лошадей. Тогда всё туркменское скопище: мужчины, женщины, дети, на конях, на верблюдах, пешие — в паническом ужасе устремились вперёд. Какое-то степное озеро преградило им дорогу. Обезумевшие от смертельного страха люди, ничего не разбирая, кинулись прямо в него. Когда к озеру подскакали казаки, глазам их представилась страшная картина. Глубокий и быстрый поток был буквально запружен гибнущими в нём людьми. Потонуло в нём около двух тысяч человек, но те, кто успел перебраться, сейчас же принимались из-за озера стрелять по русским.

Степь перед озером представляла зрелище тоже необычайное. Пущенных в атаку казаков было пять сотен, и они неслись по степи в две линии. Всюду слышались вопли и крики, раскаты залпов из ружей. Линии казаков скоро были прорваны брошенными на пути арбами со всяким домашним скарбом. Покинутые без пастухов стада овец и коз мешали движению. Везде были груды трупов, корчились раненые. Вот туркмен лежит на песке; голова у него пробита пулей. Немного дальше казак свалился с ужасной сабельной раной на лице. Там несколько женщин с тремя, четырьмя детьми сидят, жалобно плача, рыдая, моля о пощаде. Ещё дальше целая куча арб и телег, ковров и одеял, перемешанных с мешками, наполненными зерном, огромными узлами и вьюками, кухонной посудой и всякой рухлядью...

В семь часов вечера кончено было преследование (дело это происходило 9 июля), и на другой день отряд пошёл далее по Хазаватскому каналу. 13 июля он остановился в Змукшире, туркменской крепости, откуда генерал Головачёв послал в Ильяллу юмудам сказать, чтобы они покорились и шли к нему с повинной.

Однако юмуды крепко надеялись на свою численность.

— Нас не одна тысяча, а сто! — ответили они русскому генералу. — Вы вторглись в нашу страну, и жестокое будет вам за это наказание.

После такого ответа Головачёв решился идти далее. 15 июля у становища Чандыр на русский отряд набросилось десятитысячное скопище местных. Нападение было отчаянное. Каждый всадник вёз на своём коне ещё одного товарища. Подскакав прямо к русскому отряду, последние спрыгивали с коня и, надвинув на глаза свои высокие шапки, с одной лишь шашкой в руках кидались в бой. Рукопашная схватка была так горяча, что даже офицерам приходилось отбиваться от нападавших холодным оружием. Убит был подполковник Есипов, лихой командир восьмой оренбургской сотни; ранен сабельным ударом сам начальник отряда Головачёв, и ещё получили ранения несколько офицеров. Трое солдат были убиты, тридцать два — ранены. Только пушки заставили рассеяться массу нападавших. От картечи юмуды бежали, оставив на поле битвы до восьмисот убитых...

Но и этот урок не подействовал. Юмуды не покорялись, и вплоть до Ильяллы головачёвскому отряду пришлось идти, отражая постоянные нападения, впрочем не столь упорные, как под Чандыром.

Перед Ильяллы отряд Головачёва соединился с Оренбургским отрядом, а вскоре после этого оба соединившиеся отряда повёл сам генерал Кауфман, приведший ещё десять рот с 8 орудиями.

Скобелев участвовал в этом походе на юмудов, но не как начальник, а как рядовой офицер.

Скоро, однако, ему представился случай отличиться...

XIII ЗА ПЕРВЫМ ГЕОРГИЕМ


огда в лагере под Ильяллы собрались три русских отряда, юмуды поняли, наконец, что сопротивление невозможно... Старшины всех юмудских и вообще туркменских родов явились с просьбой о помиловании. Генерал Кауфман сделал для них всё, что было возможно; рассрочил уплату повинностей и пени, предоставил вносить их не только золотом и серебром, но погашать платежи, доставляя верблюдов, провиант и даже, но это уже после того, как он убедился, что дикари действуют искренно, уменьшил взыскиваемую с них сумму в 310 тысяч рублей почти на две трети.

Юмуды успокоились, и нельзя было сомневаться более в их покорности. В туркменских степях отряду нечего было более делать, и генерал Кауфман повёл войска обратно к Хиве.

Когда подошли к Змукширу, по всему отряду прошёл слух, что подполковник Скобелев затевает совсем немыслимое дело...

Красноводский отряд полковника Маркозова, четвёртый из направленных под Хиву, не дошёл до неё и от колодцев Орта-кую должен был во избежание гибели вернуться обратно. Часть песков оставалась не исследованной, и вот это-то исследование и хотел предпринять Скобелев.

— Да ведь это же невозможно! — говорили в отрядах по поводу разведки. — Пески непроходимы. Какие колодцы, есть ли они там, на каком расстоянии друг от друга, это неизвестно... Там, может быть, такие безводные переходы, что с ума от муки сойдёшь...

— А Кауфман всё-таки разрешил Скобелеву эту рекогносцировку! — возражали более осведомлённые.

— Что он разрешил, ещё не значит, чтобы задача была исполнима... Помилуйте, целый отряд дойти не смог, а тут... Потом по пескам во всех направлениях бродят туркмены в особенности теперь, когда мы их распугали и согнали с насиженных мест. Долго ли до греха: попадёшься им в лапы — один конец — голова с плеч. Безумный риск!..

Вероятно, и сам Михаил Дмитриевич думал то же, но он всё-таки решился на опаснейшую во всех отношениях разведку...

Было шесть часов утра 4 августа 1873 года, когда из русского лагеря под Змукширом выехали шестеро туркмен... Весь лагерь сошёлся провожать их. Даже сам суровый Кауфман выехал со свитой и, пожав руку одному из «туркмен», отрывисто произнёс:

— Желаю возвращения, но на всякий случай — прощайте!..

Мнимый туркмен был — Михаил Дмитриевич Скобелев. Спутниками его были казак-уралец Андрей Лысманов и преданный слуга Михаила Дмитриевича Козловский, мещанин Николай Игнатьев, остальные трое — настоящие туркмены, проводники-джигиты Назар, Нефес-Мерген и Дурды. Кони под ними были лихие, выносливые, настоящие туркменские степняки. Кроме верховых лошадей, взяли ещё четырёх вьючных, нёсших на себе провиант и бурдюки с водой.

Лысманов и Игнатьев ехали последними; проводники были впереди, Скобелев — между ними.

— Помоги, Господи, вернуться! — истово перекрестился Игнатьев, оборачиваясь, чтобы взглянуть на восходящее солнце.

— Никто, как Бог! — согласился с ним Лысманов. — Только и на командира надейся тоже. Он у нас лихой — с ним не пропадёшь.

— Одного только боюсь: встретятся нам джигиты, сразу в нём не своего признают! — признался Игнатьев. — Вишь он какой чистый да белый...

В Скобелеве, несмотря на пёстрый халат и высокую баранью шапку, действительно трудно было бы признать питомца безводных пустынь. Да и посадка его на коне была совсем не туркменская...

Лагерь тем временем скрылся уже из виду, во все стороны от путников расстилалась голая равнина, твёрдая, глинистая, потрескавшаяся от палящего зноя. Ни малейшего признака жизни не замечалось в ней. Тоска охватывала человека при одном только взгляде на эту беспредельную даль, таившую в себе неведомые опасности. Спутники Скобелева смолкли; видно, и их сердца томила тоска, и их мучили думы о том, что ждёт впереди... Присмирели и привычные джигиты. Пустыня и их давила первозданной дикостью. Только Михаил Дмитриевич держался бодро. Лишь брови его хмуро сдвинулись да глаза как-то особенно пристально смотрели в расстилавшуюся перед ними безжизненную даль...

В тоскливом молчании ехали путники по пустыне почти шесть часов. Останавливались лишь изредка, чтобы подтянуть подпругу, поправить седло. Тогда лениво перебрасывались несколькими словами, потом снова вскакивали на коней и продолжали путь... К счастью смельчаков, они не повстречали ни одного человека. Даже признаков присутствия туркмен не было. Попадись же они на глаза диким сынам пустыни, не сдобровать бы им: гибель при такой встрече была неизбежна...

К полудню добрались до колодцев Чатал. Перед истомлёнными путниками был маленький оазис. Около колодцев нашли кое-какую зелень, даже трава пробивалась здесь из-под песка. Вода оказалась сносной и даже вкусной; иными словами, Скобелев нашёл то, чего и не ожидал...

С наслаждением путники отдыхали в некотором отдалении от колодцев. Присутствие в изобилии воды делало землю несколько прохладной, и лежать можно было, не поворачиваясь то и дело с боку на бок. Лысманов и Игнатьев, позавтракав сухарями, даже вздремнули.

Вдруг один из проводников вскочил на ноги и из-под руки стал напряжённо вглядываться вдаль. Там видны были три движущиеся точки. К наблюдавшему за ними туркмену присоединились его товарищи и оживлённо заговорили на своём гортанном языке.

«Туркмены!» — с быстротой молнии промелькнула мысль у каждого из русских, и их руки невольно потянулись к револьверам.

— Спи, тюря, спи, урус! — сказал между тем подбежавший к ним Назар. — Спи, мы обманем их... Ничего не бойся...

Точки между тем всё приближались и росли. Ясно уже были видны трое туркмен весьма свирепого вида, скакавших прямо к колодцам. Справиться с ними шестерым путникам, да ещё прекрасно вооружённым, конечно, было бы нетрудно. Но эти туркмены могли быть передовыми; где-нибудь поблизости могла двигаться большая их партия. На выстрелы, на шум борьбы, наконец, просто удивлённые исчезновением своих, могли прискакать к Чаталу остальные, и тогда смерть — и смерть мучительная — была бы неизбежна. Скобелев решил последовать совету Назара и, укутавшись с головой, прикинулся спящим. Его русские спутники сделали так же. Джигиты же, лихо вскочив на своих коней, помчались навстречу подъезжавшим дикарям.

Выглядывая из-под своих одежд, русские видели, что туркмены встретились как друзья. Разговор их сопровождался оживлённой жестикуляцией. Опять невольно вздрогнуло в груди троих русских сердце. Что если проводники окажутся предателями и выдадут их своим землякам?.. Но этого не случилось. Джигиты оказались верными людьми. Разговаривая, они подвели своих степных знакомцев к самому дальнему из трёх колодцев, и те, напоив там лошадей, распрощались с встреченными проводниками русских и умчались куда-то в сторону.

Величайшая опасность миновала...

После джигит Назар, радуясь, как дитя, рассказывал Скобелеву и его спутникам, что он выдал себя за купца, нагоняющего со своими служителями вышедший уже в пески караван. Те оказались так простодушны, что вполне поверили этому объяснению и удалились, даже не поинтересовавшись троими мнимыми служителями джигита Назара...

Из-за этой встречи отдых у колодца длился несколько более, чем предполагал Скобелев. Во втором часу дня маленький отряд пустился дальше. Характер местности несколько изменился, и теперь перед путниками расстилалась ровная солончаковая степь, пересыпанная местами буграми и холмами мельчайшего песка. Воды здесь и признаков не было. Даже обычных ям, в кои набиралась во время весенних и осенних дождей вода, не замечалось. Так и пришлось заночевать в этой пустыне под открытым небом. Спали, приткнувшись друг к другу, но спали недолго. Перед ночлегом ещё обнаружили следы большой туркменской партии, направлявшейся, как уверял один из проводников, на колодцы Орта-кую, то есть туда же, куда держал путь и Скобелев. Это грозило реальной опасностью, но вместе с тем являлось и своего рода удобством. Можно было идти по следу туркмен даже ночью, не рискуя, благодаря этому, заблудиться посреди пустыни.

Ещё только начал брезжить рассвет, а маленький отряд уже снова пустился в путь. Сильно томила путников жажда, но они не решились тронуть запасы воды и предпочли напиться у колодцев Кизил-Чакыр, до которых нужно было пройти около сорока вёрст. А путь становился всё более тяжёлым. Солончак давал себя знать. Слюна во рту приняла солоноватый вкус, губы пересохли, и жажда начинала с каждой минутой мучить всё сильнее. Зной томил нестерпимо, и только силой воли держались эти люди в сёдлах. Истомлённые кони едва трусили по солончаку.

Наконец, по известным им одним приметам, проводники заключили, что Кизил-Чакыр близко. Объявляя об этом спутникам, они с тревогой поглядывали на следы туркмен. Эти следы были совсем свежие. Из немногих русских слов, которыми перекидывались туркмены с русскими, последние могли заключить, что проводники опасаются, как бы им не наткнуться у колодцев на передовую партию. Долго судили и рядили, как быть; наконец порешили на том, чтобы двое из проводников отправились к колодцам и осмотрели их прежде, чем идти всем. Так и сделали. Остававшиеся сошли с лошадей и образовали из себя группу, готовую в случае чего отразить всякое нападение. К счастью, ожидать пришлось недолго, проводники вернулись и сообщили, что у Кизил-Чакыр был на привале целый туркменский аул, уходивший от русских в пески после погромов, но туркмены уже снялись и ушли далее вглубь пустыни. Однако джигиты казались чем-то встревоженными и говорили между собой, всё время покачивая головами. Когда Лысманов попробовал расспросить их, они объяснили ему, что скоро большой ветер будет. Лысманов сказал об этом Игнатьеву, тот в свою очередь поспешил сообщить эту новость Скобелеву. Михаил Дмитриевич только нахмурился, но энергично приказал идти как можно скорее к колодцам. Он не выразил ни смущения, ни боязни, хотя много лучше своих спутников понимал, что такое значит в пустыне «большой ветер». Действительно, едва только успели добраться до колодцев, как начал появляться лёгкий прохладный ветерок. Лысманов и Игнатьев весьма обрадовались ему. Они не замечали того, что при каждом новом порыве ветра степь начинала как-то странно шевелиться. Словно волнение проходило по песчаному морю.

— Ложись, тюря, ложись! — закричали русским проводники. — Беда идёт!

— Что там за беда! — беспечно пробовал возражать казак. — Беда бедой, а лошадей насытить нужно... Спасибо вашим: ишь сколько для нас всякой всячины оставили!

Туркменский аул, по-видимому, очень спешил уйти в пески. Возле колодцев в изобилии оставался корм для лошадей, приготовленный туркменами, но не захваченный ими с собой.

— После, всё после! — настаивал джигит. — Туда посмотри!

Он указал вперёд.

Из дали, недавно ещё беспредельной и прозрачной, прямо на смельчаков двигалась стена. Словно из-под земли поднималась она и тянулась в вышину к небу. Казалось, кто-то невидимый вдруг опустил над землёй гигантский занавес, и этот занавес с ужасающей быстротой надвигался теперь на отважных путников.

— Господи, помилуй! Да что же это такое? — с испугом вскрикнул Игнатьев.

— Всем ложиться! Живо! — раздался окрик самого Михаила Дмитриевича. — Головы закутать. Ничком ложись!..

Ветер быстро крепчал. Шквалы становились всё чаще и сильнее, грозная стена подвигалась всё ближе. Перепуганные лошади дрожали и покорно ложились на песок. Двое из джигитов хлопотали около колодцев, стараясь прикрыть их тем, что попадалось под руку. Наконец, люди и лошади сбились в одну кучу. Попоны, халаты, прихваченные в Змукшире ковры окутывали их. Ветер уже свистел, ревел, стонал, и вдруг песчаные облака совсем окутали собой путников...

Предсказанный туркменами «большой ветер» поднял в воздух целые тучи песка и песчаной пыли. Около четырёх часов ревела песчаная буря. Когда она стихла, маленький отряд оказался засыпан весь. Больше часа выкапывались из-под груд песка, а когда, наконец, выбрались, солнце в высоком небе горело по-прежнему, зной палил так же нещадно, пустыня была безмолвна, по жалкие кустики, росшие у колодцев, исчезли: над каждым из них выросли горы песка. Люди и животные, выдержавшие эту бурю, были измучены до крайности. Даже Михаил Дмитриевич и тот казался усталым и, похоже, едва держался на ногах. К счастью, благодаря принятым предосторожностям, колодцы не были засыпаны, и драгоценная влага сохранилась.

Несколько освежившись, напоив лошадей, маленький отряд опять пустился в путь. Характер пустыни изменился. То дорогу прерывали сыпучие пески, переходить через которые приходилось с величайшим трудом, ведя лошадей на поводу, то среди солончака вдруг вырастали холмы с крутыми подъёмами. Везде песок был рыхлый и глубокий, ноги и людей, и животных вязли в нём, и движение вперёд замедлялось. Но как бы то ни было, а в восьмом часу вечера перед путниками показались развалины когда-то большого туркменского города Шах-Сенем. Грустное впечатление производили эти руины! Видно было, что когда-то здесь было густое население. Арыки перерезали пустыню по всем направлениям. Как могильные памятники стояли стены зданий, сохранившие следы причудливой восточной архитектуры. За Шах-Сенемом и пустыня несколько оживлялась. Далее следовали пески, известные у туркмен под названием Янаджи. Эти пески не так безжизненны. Попадаются иногда рощи саксаула; песчаные холмы, тянущиеся цепью, также поросли этим степным растением, но воды — воды не было... Драгоценная влага протекала где-то глубоко, совсем глубоко под землёй, и хотя в песке было нарыто множество ям, но на дне их не находили даже грязи — ямы оказались сухи, и проводники говорили, что вырыты они лишь в надежде на сбор дождевой воды.

У развалин Шах-Сенем долго не задерживались. Несмотря на наступление ночи, отряд всё-таки пошёл вперёд. Заночевали среди песков в безводной местности и выступили снова, лишь только забрезжил рассвет. Впереди находились колодцы Даудор, но Скобелев был предупреждён, что и там вряд ли можно найти воду. Так и оказалось. Воду-то в этих колодцах найти было можно, но пришлось бы врыться глубоко в песок, а это совсем было не по силам маленькой разведочной партии.

Запасы воды, взятые ещё из Кизил-Чакыра, где ради этого оставили несколько вьюков с сухарями, были уже тронуты. Драгоценной влаги оставалось всего-навсего три бурдюка. Перед Даудором лошади так обессилели, что их пришлось вести в поводу. Вся теперь надежда была на колодцы Орта-Кую, куда и стремился Скобелев. В Орта-Кую воды было много, но джигиты, посовещавшись между собой, объявили, что идти туда нельзя... По их предположениям, у Орта-Кую должен был стать на отдых тот самый туркменский аул, по следам которого шла разведочная партия вплоть до Кизил-Чакыра. Скобелев пробовал было настаивать, и, повинуясь его приказанию, партия пошла на явную опасность. Однако ночь застала их на половине пути, и джигит Назар посоветовал Михаилу Дмитриевичу вместо Орта-Кую отклониться немного в сторону и идти на колодцы Нефес-Кули. Он уверял, что эти последние посещаются кочевниками только случайно, а от них до Орта-Кую всего два часа ходу на коне, и если «тюря захочет, он, джигит Назар, проводит его туда».

Доводы показались убедительными, и Скобелев на этот раз решил последовать совету проводника.

Седьмого августа в восемь часов утра по глубокому, низкому песку, то и дело перебираясь через настоящие песчаные горы, разведчики добрались до Нефес-Кули. Но что же? Все предположения Назара оказались ошибочными... У колодцев явно были видны следы пребывания целого аула. Незадолго до появления путников здесь поились многочисленные стада. Брошены были даже вёдра с верёвками, и это ясно говорило о том, что останавливавшиеся здесь намерены скоро вернуться к колодцам...

В самом деле, не успели ещё путники напиться и напоить животных, вблизи колодцев показались два туркмена-пастуха... С замечательным хладнокровием поспешил к ним навстречу Назар и занял их разговорами. Он сумел устроить так, что пастухи, поговорив с ним, не пошли к колодцам, а вернулись обратно. Возвратившись, Назар объявил, что их отряду следует уходить как можно скорее. Всего в двух верстах от колодцев стоил туркменский аул в полтораста кибиток. Оказалось, что туркмены, как он и предполагал, прошли сначала к Орта-Кую, но там на них напали туркмены-текинцы, произошло сражение, и пришельцев прогнали от колодцев. Уходя, они зарыли их и только после этого перешли к Нефес-Кули.

Благоразумие подсказывало, что должно последовать совету Назара и уходить поскорее назад. Скобелев решил, что задача его выполнена. Путь, остававшийся неисследованным, пройден и отмечен им на карте, а потому и в степи им более делать нечего.

Немного отдохнув, разведочная партия тронулась в обратный путь.

Назад пошли, дабы не привлекать к себе внимания туркмен, несколько окружным путём, но потом вышли на прежнюю дорогу к Кизил-Чакыру, с него на Змукшир, а оттуда разведочная партия пришла прямо в Хиву.

За семь дней подполковник Скобелев со спутниками, постоянно рискуя жизнью, прошёл более шестисот вёрст и с успехом выполнил принятую на себя задачу.

За эту рекогносцировку он удостоился чести получить орден Святого Георгия 4-й степени.

Генерал Кауфман, поздравляя Михаила Дмитриевича с получением награды, сказал:

— Вы исправили в моих глазах ваши прежние ошибки!

XIV В НОВЫХ МЕСТАХ


акончен был труднейший поход, прославивший и молодые туркестанские войска, и старых кавказских воинов.

Настали дни мира, но не по душе была эта пора Михаилу Дмитриевичу. В песках дикой Туркмении закалилась его душа. Шум битв стал для него необходим, и вот прямо из Хивы Скобелев, уже полковник и флигель-адъютант, перенёсся в Испанию, где шла междоусобная война из-за королевского престола. Считавший себя его законным наследником, дон-Карлос увлёк за собой часть горского населения, и началась война кровавая, упорная. Скобелев оказался среди карлистов. Он явился сюда не сражаться, а любоваться картиной войны. Часто во время кровопролитных сражений он сидел на камне прямо под пулями и заносил в записную книжку свои заметки. Был случай, когда Скобелев смог остановить бежавших с поля боя трусов и повёл их назад в бой. В другой раз он спас пушку, лошади которой сорвались с кручи. Среди приверженцев дон Карлоса был даже распространён слух, что Скобелев прислан к ним на помощь... Кажется, по и заставило Михаила Дмитриевича покинуть Испанию.

Но вскоре по прибытию на родину для него опять нашлось дело по душе.

Подчинены были России Бухара и Хива, часть Кокандского ханства стала уже русским достоянием, но та часть кокандцев, которые сохранили свою самостоятельность, не хотела жить в мире с русскими, и в 1875 году начались частые и отчаянные нападения кокандских разбойников на принадлежавшие русским кишлаки, и, наконец, разбойники осмелели до того, что стали грабить даже русский почтовый тракт, сжигать русские заводы, а их фанатики-муллы принялись проповедовать священную войну с Россией.

Понадобилась сила оружия, чтобы укротить кокандцев, и генерал Кауфман предпринял поход против неспокойных соседей.

Скобелев, как только прошли слухи об этом походе, выхлопотал себе командировку в Среднюю Азию и явился к Кауфману.

Туркестанский герой встретил его приветливо и даже назначил его потом начальником кавалерии своего кокандского отряда.

Кокандское ханство, население которого составляли главным образом кипчаки и кара-киргизы, занимало плодородные земли в верхнем течении многоводной реки Сырдарьи. Правил ханством ненавистный населению из-за своей жестокости Худояр-хан, наружно покорный русским, но в то же время тайно поддерживавший одного из народных вождей Абдурахмана-автобачи, ярого противника России.

Пока русские войска готовились к выходу из Ташкента, кокандцы осмелели так, что пробовали осаждать занятый русскими Ходжент, где командовал войсками барон Нольде.

Сборы несколько затянулись, и Кауфман приказал Скобелеву осмотреть северо-восточную границу туркестанских владений, проходившую по Курамскому уезду. Оттуда не приходило никаких известий, и требовалось выяснить, в каком положении находятся тамошние жители, спокойны ли они или тоже готовы примкнуть к кокандцам. Скобелев с двумя сотнями казаков произвёл необходимые разведки. Ему приходилось идти по труднейшим горным дорогам, спускаться в долины, переправляться через горные реки, но край был пройден, и, возвратясь в Ташкент, он мог сообщить генералу Кауфману, что жители спокойны и даже были рады, когда среди них появились русские.

Поход начался во второй половине августа 1875 года, и Скобелев с казаками шёл впереди. На первых же порах он согнал с пути несколько неприятельских скопищ. Ходжент был освобождён, и 20 августа русские уже вступили в Кокандское ханство. Конные толпы кипчаков и кара-киргизов пробовали остановить движение русских отрядов, но впереди с казаками шёл Михаил Дмитриевич и каждый раз предупреждал их массовые удары, то кидаясь на неприятеля сам, то громя его из конных орудий.

Кокандцы медленно отходили к Сырдарье, на левом берегу которой стояла их крепость Махрам. Сильно надеялись на эту свою твердыню кокандцы. Махрам, обнесённый высокой глиняной стеной, стоял на береговом холме, опоясанном глубоким рвом. Этот ров в свою очередь обведён был земляным валом, из-за которого глядели на подступавших жерла двадцати четырёх орудий. Перед валом расстилалось болото, топкое и вязкое. Генерал Кауфман, осмотрев крепость, нашёл, что штурм её с фронта стоил бы слишком больших потерь. Он отправил Скобелева, чтобы обойти Махрам с фланга, а свою пехоту пустил с тыла. В то же самое время русские пушки принялись громить крепость... Защитники Махрама увлеклись артиллерийским боем, а тут незаметно подошедшие пехотинцы с громовым «ура!» ворвались на вал и начали штыками выбивать его защитников. Прошло ещё немного времени, и «ура!» разлилось уже в самой крепости. Охваченные паническим ужасом, кипчаки кинулись огромной толпой в бегство, но едва выбрались они из крепости, как на них обрушился со своими казаками Скобелев. Казаки врубились в самую гущу неприятеля. Сверкали шашки, изредка раздавались выстрелы; русские и кокандцы перемешались. Под Скобелевым была убита лошадь, самого его какой-то кипчак полоснул саблей по колену. Рядом со Скобелевым был убит наповал хорунжий уральского полка Хорошкин. Казаки разгорячились так, что не отставали от бежавших, пока в нескольких верстах не наткнулись на огромное скопище неприятеля, спешившее на выручку Махраму. Они были бы раздавлены этой массой, но Скобелев, мгновенно сообразивший все обстоятельства, приказал следовавшей за его казаками ракетной батарее отпугнуть неприятельские толпы ракетами и благодаря этому отошёл к главным силам без потерь.

В сражении под Махрамом Михаил Дмитриевич заслужил, и навсегда уже, уважение Кауфмана. Туркестанский герой снял со своей груди Георгиевский крест и сам прицепил его к мундиру храбреца...

С тех пор и до конца своей жизни Кауфман оставался другом Скобелева.

Поражение под Махрамом нанесло сильнейший удар кокандцам, но не усмирило их. Однако они на первых порах рассеялись, и генерал Кауфман без боя занял сперва столицу ханства Коканд, а через несколько дней и другой важный город — Маргелан. Но Абдурахман-автобачи продолжал оказывать русским упорнейшее сопротивление, и Кауфман сформировал «летучий отряд» для уничтожения бродивших по всему краю шаек. Командование этим отрядом он поручил Скобелеву. Главным средством борьбы тут была скорость передвижения, и Скобелев быстро нашёл способ как двигаться вместе с пехотой так, чтобы и пехотинцы не отставали от кавалеристов. Способ был придуман простой, не требовавший затрат и в то же время представлявший множество удобств. Скобелев взял да и посадил пехотинцев на арбы. Так и гонялся он с ними за кокандцами, в лихих схватках рассеивая шайки Абдурахмана. Особенно жаркая схватка случилась у урочища Минг-Тюбе. «Халатников» — так прозвали русские кокандцев — было много, но скобелевцам удалось не только разогнать их, но и захватить всё их оружие. Так «летучий отряд» дошёл до города Ош и уже оттуда вернулся в Маргелан. Ханство казалось успокоенным, и по мнению генерала Кауфмана русским уже нечего было делать в нём. 22 сентября заключили мир, по которому к русским отошли все земли по правому берегу Сырдарьи. Из этих новоприобретённых земель образован был Наманганский отдел, и начальником его назначили Михаила Дмитриевича.

Сей поход имел для Скобелева большее значение, чем он и сам придавал ему.

Во время его Михаил Дмитриевич близко сошёлся с одним из его участников молодым капитаном генерального штаба Алексеем Николаевичем Куропаткиным, ставшим вскоре его сподвижником и другом.

Кауфман, понявший, что Скобелев далеко недюжинная натура, недаром оставил его в Намангане. Худояр-хан был отправлен в Россию и поселён в Оренбурге, а кокандским ханом стал преданный русскому государю Наср-Эддин-хан.

Но жив ещё был Абдурахман-автобачи, и как только туркестанские войска ушли из пределов Коканда, он снова поднял восстание, свергнул Наср-Эддина и провозгласил ханом своего друга Фулат-бека. Снова заволновался весь край. В Андижан со всех сторон ханства стали собираться толпы конных и пеших кипчаков и кара-киргизов. Появилось у них и оружие, нашлись и пушки. Волей-неволей опять пришлось посылать в Коканд отряд. Кауфман поручил его своему сподвижнику генералу Троцкому, а начальником его штаба назначил Скобелева.

Теперь уже Михаила Дмитриевича не старались отстранять от важных поручений. Его талант оценили по достоинству. Его личная храбрость признавалась всеми: и офицерами, и солдатами. Последних Михаил Дмитриевич успел так привязать к себе, что не было в войсках солдата, который не был бы готов пойти за «своим Скобелевым» в огонь и в воду. Всё нравилось простодушным людям в этом человеке. Нравилась его неизменная щеголеватость — никто не видел никогда Скобелева неряшливо одетым; его обращение подсказывало солдатам, что этот офицер любит их сердечно, готов сделать всё, что только возможно, для облегчения тяжёлой службы. Его отвага действовала заражающе. Солдаты, видя всегда впереди своего командира, весёлого, улыбающегося, приобадривались сами, веселели и шли в бой, не страшась близости смертельной опасности.

В полки приходили молодые солдаты, и старики первым долгом считали рассказать им о Скобелеве, наэлектризовывали их. И молодёжь, впервые встречаясь с Михаилом Дмитриевичем, уже ощущала в сердцах невольный восторг перед ним. Отпускные, расходясь по домам, заносили вести о Скобелеве в самые глухие уголки России. Создавалась сама собой такая популярность, какой, пожалуй, не пользовался даже знаменитый стратег Суворов, оценённый по достоинству только значительно спустя после смерти. А Михаил Дмитриевич в ту пору вряд ли и знал об этой своей внезапно зародившейся и поразительно быстро возросшей всероссийской известности. Пока он был полностью увлечён боевой жизнью и думал лишь о победах, пожалуй, и не стараясь заглядывать в будущее...

Целью похода Троцкого был Андижан. Отряд шёл быстро; числа 30 сентября уже подходили к гнезду непримиримых бунтовщиков. Троцкий послал Скобелева произвести разведку. С полутора сотнями казаков Скобелев подошёл к самому Андижану. Кипчаки встретили казаков градом пуль. Тогда Михаил Дмитриевич рассыпал свой отряд и приказал начать перестрелку. Пока же обе стороны обменивались, как казалось, бесполезными, не причинявшими ни тем, ни другим вреда выстрелами, топографы произвели съёмку местности, а сам Скобелев наметил удобные позиции для батарей. Исполнено было самое главное. При отступлении рекогносцировочному отряду пришлось тяжело. Неприятель в огромном количестве вышел из своих укреплений и с ожесточением наседал на маленький отряд. Отходить пришлось, сдерживая андижанцев ружейным огнём, и шли так медленно, что за два часа прошли всего полверсты. Выручил скобелевский отряд полковник Борх, прискакавший из авангарда на выстрелы.

Съёмка местности скоро пригодилась. 1 октября с намеченных Скобелевым позиций загрохотали русские пушки. Дождь гранат полился на андижанцев, рассыпались глиняные стены их укреплений, и через бреши с могучим русским «ура!» ворвались в узкие улицы Андижана русские. Улицы преграждены были завалами. С домовых кровель, с деревьев из садов градом сыпались на штурмующих пули. Солдат вёл Скобелев, и они, забывая чувство самосохранения, шли вперёд, разделяясь на небольшие колонны и очищая занятые неприятелем улицы. В течение нескольких часов Андижан был превращён в груду развалин, над которыми поднялось яркое зарево. Более здесь делать было нечего. В тот же день отряд пошёл обратно. Освирепевшие кокандцы шли за русскими по пятам, и Троцкий назначил Скобелева командиром арьергарда, непрерывно подвергавшегося нападениям неприятеля. Скобелев отбрасывал кокандцев, то и дело кидаясь на них в атаку, а однажды у кишлака Муласы он бился в строю с солдатским ружьём в руках. Кокандцы всё не унимались. Нужно было преподать им такой урок, который надолго охладил бы их пыл. Ночью — это было 5 октября — Скобелев с двумя сотнями оренбуржцев и сибирцев подкрался к становищу главного неприятельского скопища. Решено было застать кокандцев врасплох. Позади, но достаточно далеко шла пехота под командой Меллер-Закомельского. Скобелев не стал её дожидаться и употребил здесь приём, некогда блистательно удавшийся израильскому вождю Гедеону. Безмолвно подкрались в ночной темноте казачьи сотни и, когда уже оставалось до становища всего несколько десятков саженей, ринулись на безмятежно спавших врагов с одним только громовым, непрерывным криком: «ура!», «ура!»... Можно представить себе этот клич, вырвавшийся разом из двухсот глоток. Прежде всего он привёл в трепет табуны, пасшиеся возле становища, и обезумевшие от внезапного страха кони всей массой понеслись прямо на своих спавших хозяев. Тут и скобелевцы врубились в живую обезумевшую массу, неистово крича, стреляя из ружей и рубя не пришедших в себя врагов по головам и плечам. Жестокая сеча продолжалась до рассвета. Утром на месте её найдено было 2500 чалм — головных уборов, оставленных разгромленным неприятелем.

После этого удачного дела отряд дошёл до Намангана совершенно спокойно. Кроме птиц и зверей, никого вокруг не было видно.

Волнение в Коканде, однако, не прекратилось. Явился новый вождь Батырь-тюря, и снова восстали жители, подстрекаемые против русских Наср-Эддин-ханом. Кокандцы воспользовались тем, что Скобелев ушёл к кишлаку Тюря-курган, где надеялся захватить нового вождя кокандцев, и овладели Наманганом. Узнав об этом, Михаил Дмитриевич вернулся, выгнал кокандцев из этой своей резиденции и, несмотря на зиму, повёл свои войска для наказания беспокойных кипчаков.

XV НА РАВНИНАХ И В ГОРАХ


еперь Михаил Дмитриевич действовал в Наманганском отделе вполне самостоятельно.

Он был произведён уже в генерал-майоры и зачислен в свиту Его Императорского Величества, между тем в описываемое время Скобелеву шёл только тридцать второй год.

Молод был Михаил Дмитриевич и для генеральского чина, и для двух беленьких крестиков, украшавших его грудь. Но уже эта его молодость являлась лучшей свидетельницей того, что отличия достались ему не даром, а были заслужены тяжкими трудами, подвигами и необоримым стремлением совершенствовать себя на избранном и любимом поприще.

Труды же теперь выпадали на долю Скобелева немалые. Он являлся хозяином присоединённых областей с населением далеко не мирным, враждебно относившимся к русским, готовым постоянно к восстанию, что и доказала попытка кокандцев овладеть Наманганом.

Такой дерзости никак нельзя было оставить без немедленного возмездия. Полудикари-кокандцы, уважавшие только силу, приняли бы пощаду как доказательство бессилия русских, а это повело бы только к поголовному возмущению, и не только в Кокандском ханстве, но и в Хиве, и в Бухаре, и в песках туркменских пустынь. На спокойствие нельзя было рассчитывать. Абдурахман-автобачи, Батырь-тюря, Фулат-бек да и сам Наср-Эддин-хан мутили население.

Скобелев решил действовать сам, а не дожидаться, пока ударят на него.

Освободив Наманган, он последовал за отошедшими кокандскими скопищами и нагнал их у городка Балыкчи на левом берегу Сырдарьи. Кипчаки не ожидали такого быстрого появления русских. Они готовились к новому вторжению в пределы перешедшей к России области. В Балыкчи заготовлен был в огромном количестве провиант. Скобелев обрушился на них, как снег на голову. Неожиданность нападения, как и всегда, дала нападавшим значительное преимущество. Кипчаки оказались разбиты и рассеяны. Они разбежались, но лишь затем, чтобы снова собраться и снова начать приготовления к борьбе с русскими. А между тем стояла уже зима. Снег покрывал и равнины, и горы. Чуткие к холоду южане ни за что не решились бы идти на русских в зимнее время, но весной можно было ожидать ожесточённой борьбы. Северянам же, русским солдатам и офицерам Скобелева, снег, морозы, лёд были нипочём...

Скобелев понял, какое серьёзное преимущество на стороне русских, и естественно воспользовался им.

Испросив разрешение у начальника края Кауфмана, Михаил Дмитриевич сформировал сильный отряд и пошёл с ним за Сырдарью. Этого кокандцы никак не ожидали. В зиме они видели лютого врага. Русские же — верного союзника. Редко где пробовали кокандцы оказывать сопротивление отряду. Они разбегались при приближении Скобелева. Скрепя сердце, русские разоряли жалкие селения беглецов, чтобы не было им куда возвратиться после ухода войск. Это была печальная необходимость, но ничего иного нельзя было придумать. Враг всё ещё оставался неукротимым. Разбитые и разогнанные в одном месте, кокандцы собирались в другом. Абдурахман-автобачи и Батырь-тюря действовали с несокрушимой энергией. Они успели собрать у Андижана свыше 20 тысяч кипчаков, укрепили город и приготовились к отчаянному сопротивлению. Скобелев со своим отрядом, доходившим численностью до 2800 человек, явился к Андижану. Дважды он предлагал кипчакам сдаться, обещал помилование и забвение прошлого. Упорные полудикари отвечали на предложения насмешками. Тогда заговорили русские пушки. Чугунный град посыпался на несчастный город. Рухнули непрочные глиняные стены, запылали высохшие под палящим солнцем жилища и вместе с тем на город двинулась стройными, грозными колоннами русская пехота, а позади её во всех направлениях вытянулись казачьи сотни, приготовившиеся к преследованию неприятеля... Недолог был бой. Победный клич русских загремел в городе. Андижан был взят, однако эта победа ещё не довершила собой дела. Скопище кокандцев рассеялось, вожди же всё-таки успели бежать, и, несмотря на понесённое поражение, собрались они в нескольких переходах от Андижана около городка Ассаке. Скобелев Андижан бросил. Он посадил пехоту на арбы и понёсся со всем отрядом к новому убежищу неприятеля. Переходы были пройдены с такой быстротой, что кипчаков застали здесь врасплох. Они стояли на высотах, и в руках другого воинства позиция их была бы очень сильной. Но Скобелев знал, с кем имеет дело. Прямо с марша он повёл своих солдат в бой. Кипчаки сопротивлялись с мужеством погибающих, но все их усилия были напрасны. Русские обошли их и с флангов, и с тыла. Гибель всего скопища была неизбежна, это поняли и оба вождя Абдурахман и Батырь-тюря. Они преклонились перед неизбежным и сдались с остатками своих полчищ на милость победителя...

Талант полководца сломил силу... Абдурахмана отправили в Екатеринославль. Спустя месяц после победы при Ассаке Коканд был занят войсками Скобелева вторично. В промежуток полковник Меллер-Закомельский и начальник его штаба капитан Куропаткин, посланные Скобелевым против последнего вождя кокандцев Фулат-бека, дважды разгромили кипчаков и его самого захватили в плен. 19 февраля 1876 года Кокандское ханство было навсегда присоединено к России и преобразовано в Ферганскую область.

Высочайшей волей победитель кокандцев Михаил Дмитриевич Скобелев был назначен первым генерал-губернатором этих новых русских владений в глубине Средней Азии.

На первых же порах своей новой деятельности Скобелев проявил выдающиеся административные способности. Доселе он с полудикарями-кокандцами действовал оружием, громил их полчища, сжигал их кишлаки, разрушал их города, теперь он принялся действовать добром и лаской. Скобелев был доступен для всех, кто бы ни приходил к нему. Обиженные находили в нём защитника, обидчики — строго, но не лицеприятного судью. Он старался продемонстрировать, что на суде и туземец, кипчак или киргиз, и свой, русский, одинаковы. В то же время Скобелев не действовал в разрез с установившимися обычаями. Он пользовался каждым случаем показать, что русские уважают старину побеждённых и пришли в их страну не за тем, чтобы переделать всё на ( вой лад, а с тем, чтобы дать возможность каждому спокойно заниматься мирным трудом. Поступая так, Скобелев быстро вселил и укрепил в населении новых русских областей убеждение, что с русскими лучше жить в мире, чем во вражде, и недавно буйное и мятежное население успокоилось, совершенно примирившись с потерей независимости.

Так было на всём севере Ферганы.

Юг Ферганской области обрамляли высокие Алайские горы, прорезанные глубокими долинами. За Алаем высился Памир — «крыша мира», как называют эти горы на далёком азиатском Востоке. Алай — два хребта, большой и малый, принадлежат к Фергане, а за Памиром раскинулся Афганистан, независимое ханство. Часть же Памира принадлежала и Китаю под общим наименованием Кашгара, с главным городом того же имени но реке Кизыл-Су. В долинах Алая жили кара-киргизы, которыми управляли дахты, до прихода русских зависевшие от кокандского хана. Когда Скобелев завоевал Коканд, алайскими кара-киргизами правила в качестве дахты женщина Курбан-джан, вдова прославленного алайского правителя Алим-бека. Курбан-джан, женщина умная, пользовалась огромным влиянием на всех своих подвластных кара-киргизов. Слава её гремела по всему Кокандскому ханству. Из отдалённейших кочевий приезжали к ней на поклон киргизы. Даже своевольные ханы Коканда и те заискивали перед ней, ибо каракиргизы по справедливости считались храбрейшими из всех населявших Фергану племён. Пятеро сыновей дахты помогали ей править кара-киргизами, и вот Курбан-джан, понадеявшись, вероятно, на недоступность Алая, отказалась от покорности русским, и по её приказаниям шайки кара-киргизов вторглись в мирные кишлаки кипчаков.

Летом из Ферганы в Кашгар отправилась экспедиция с научной целью. Начальником этой экспедиции был любимейший из друзей Михаила Дмитриевича капитан А. Н. Куропаткин. Он должен был исследовать Кашгар, произвести некоторые изыскания и никаких военных целей не преследовал. Алайские киргизы напали на экспедицию. Составлявшие конвой Куропаткина казаки отбили нападение горцев-дикарей, но Скобелев так и запылал гневом, когда узнал об этом дерзком нападении на русского офицера. Над головой Курбан-джан, её семейства и всех её подвластных собиралась гроза. Скобелев никогда не прощал туземцам таких дерзких выходок. Он сам повёл войска в горы на «алайскую царицу».

Но и Курбан-джан не пожелала покориться. Она собрала все горные аулы и отправила навстречу русским многочисленное скопище горцев под начальством старшего из своих сыновей Абдулла-бека, когда скобелевский отряд уже вошёл в горы.

Труден был путь. Алай совсем не был обследован; проходы — почти неизвестны; за каждым утёсом, за каждой рощицей можно было ожидать засады. Но скобелевцы карабкались на недоступные с первого взгляда высоты[1], скользили с них, дрались чуть не на каждом шагу с горцами и всё-таки неуклонно продвигались вперёд. Целью их был большой горный аул Гульчи, где жила с семьёй неукротимая дахта. Гульчи был уже близок, когда в местности, носившей название Ягни-арык, Абдулла-бек преградил русским дорогу. Даже сам Михаил Дмитриевич признал позицию противника неприступной, но это еще не значило, чтобы он не попытался её взять... Во все стороны в горы он разослал обходные отряды. Пока каракиргизов развлекали демонстрациями, то есть только делали вид, что нападают на них, посланные отряды обошли Ягни-арык со всех сторон. Русские появились не только в тылу киргизов и на флангах, но даже забрались на высоты, поднимавшиеся над теми, на которых засели враги.

Абдулла-бек понял, что сопротивление немыслимо, и, проведя своих воинов горными тропинками, ушёл сперва к Памиру, а потом в Афганистан. Гульчи остался беззащитным. Курбан-джан поспешила бежать вслед за сыном, которого уже преследовал почти по пятам посланный Скобелевым «летучий отряд» под начальством князя Витгенштейна. Случилось так, что Курбан-джан, которую сопровождали её младший сын Канчи-бек и внук Мирза-Пояса, попалась в руки китайским разбойникам, и только казачий разъезд Витгенштейна, подоспев вовремя, отбил у них «алайскую царицу». Скобелев в это время был в Гульчи и, узнав, что Курбан-джан уже в руках казаков, поспешил к ней навстречу, оказал ей всякий почёт, обласкал её и убедил, что борьба с русскими невозможна. Умная дахта поняла, что вождь русских прав, и воротила покорность Белому царю. Скобелев оставил её правительницей алайцев и даже собственноручно надел на неё почётный парчовый халат. С тех пор Курбан-джан всегда сохраняла верность России[2].

Почти всё лето провёл Михаил Дмитриевич на кашгарской границе, а когда вернулся из похода — пришли уже вести, что поднимается Русь на защиту балканских славян и что война с турками неизбежна...

XVI ВОЙНА


ловно невидимое, но всё сжигающее пламя охватило весь без исключения русский народ в приснопамятные дни 1877 года... Казалось, что все русские люди только и жили, что одной мыслью о войне за «братьев-славян».

Больше года прислушивалась Русь к воплям, доносившимся к ней из-за балканских круч и с берегов Дуная и орлиных гнёзд Черной горы. Вопли доносились жалобные, душу надрывающие, в ушах постоянно звенящие. И заколыхалась Русь, и поднялась она на защиту единокровных братьев, повинных лишь в том, что они были единоверны могучей России. На поля Сербии, без зова, повинуясь лишь голосу своего сердца, полетел один из славных русских орлов — генерал Михаил Григорьевич Черняев. За ним потянулись русские удальцы, и на равнинах Тимока, Дуная закипел неравный бой — бой единиц русских воинов-добровольцев и непривычных к военному делу сербов против многих тысяч турецких солдат, превосходных бойцов, снабжённых лучшим оружием, бесчисленным количеством боевых запасов, превосходнейшими пушками и руководимых опытными вождями. Страшная гроза собралась над несчастной Сербией, гибель княжества казалась неизбежной...

В отдалённейшие уголки России приходили вести из Сербии, и часто слышались в разговоре по поводу их такие слова:

— Черняев-то, Черняев!.. Что и говорить: он Ташкент взял! А если бы ещё нашего Скобелева туда, то ли бы было!..

Где-то далеко-далеко у самой таинственной Индии, на вершинах Памирских гор был этот человек, а о нём говорили и на севере России, и на юге, говорили везде, где были любящие свою родину русские люди. Имя Скобелева знали даже дети. Большинство из них вообще не знало в точности, чего такого совершил Скобелев, кого он победил, какие далёкие царства покорил он, не знали даже его имени «и отчества, но о том, что существует такой Скобелев, который покоряет царства одно за другим, который одерживает в каждой битве победы, это и в то время знали уже во всей России. Около имени Скобелева сама собой создавалась легенда. В молодых войсках солдаты мечтали попасть под начальство Скобелева, создалась слава, но как всё это случилось, какими путями пронёсся из края в край России слух о Скобелеве?

Объяснить всё можно только тем, что разнесли славу отпускные солдаты и офицеры, побывавшие в туркестанских войсках. Ведь тогда только-только вводилась всеобщая воинская повинность; сократился срок службы для новобранцев, и возвращавшихся из-под знамён было многое множество. В Туркестане же, как незадолго перед тем на Кавказе, кипела непрерывная война. Войск туда нужно было много, возвращались отпускные, раненые, больные, признанные негодными к военной службе, и каждый, кто ни приходил домой из Средней Азии, непременно говорил о Скобелеве как о чудо-герое, как о таком отце-командире, какого ещё не бывало, и множилась молва о новом богатыре земли Русской; народ, возрождённый царём-освободителем к новой жизни великим манифестом 19 февраля 1861 года, обрёл себе «своего» героя, и Скобелев стал «нашим» для каждого русского человека, чувствующего простой душой, а не раскидывающего затейливо умом.

Те же, кто умом раскидывал, о Скобелеве были совсем иного мнения.

— Что такого Скобелев сделал! — говорили такие. — «Халатников»-то побеждать не трудно. Вот бы он с турками попробовал, так вся бы его слава, как дым, рассеялась...

Таких, впрочем, было меньшинство...

Михаил Дмитриевич в это время ждал, что и его позовут на войну... Он чувствовал, что может побеждать и не одних «халатников». Уверены в этом были и все, кто окружал его, кто знал его по Туркестану. Но шли дни за днями, Скобелева не звали...

А в несчастной Сербии военная гроза уже бушевала с яростной силой. Сербская тимокско-моравская армия, которой командовал русский генерал Черняев, была разгромлена под Алексинацем, и турецкий главнокомандующий Абдул-Керим-паша вёл свои армии на беззащитный Белград, столицу Сербии...

Вёл и вдруг остановился...

Когда сербами была уже потеряна всякая надежда на спасение, когда казалось, что турки сотрут с лица земли несчастное славянское племя, из России раздалось слово, и турки остановились...

Сербия была спасена, но вскоре после этого война для России стала неизбежной.

Желанная война!.. Русский крестовый поход на вековечного врага и славянства, и православия.

Быстро, один за другим стягивались полки в Бессарабии к границе Румынии, с которой заключён был союз. Русь ликовала. Отцы, как на весёлый пир, отправляли на войну своих сыновей, благословляли дочерей идти на подвиг сестёр милосердия у постелей раненых. Подростки бросали школы и шли в полки вольноопределяющимися. Сам Государь Император Александр Николаевич отбыл из Петербурга в Кишинёв, чтобы там объявить эту желанную вону, и вот на одной из железнодорожных станций Его Величеству был представлен седой как лунь фельдфебель, ветеран Отечественной войны, украшенный многочисленными медалями.

Государь милостиво изволил обратить на него внимание и, желая как-нибудь наградить честного старого служаку, спросил его, чего он хочет.

— Прошу принять меня снова на службу Вашего Императорского Величества. Хочу положить свой живот за Царя и Отечество! — отвечал старик, сам еле удерживаясь на ногах от тяжести преклонных лет.

Государя сильно тронул этот неподдельный патриотизм старика.

— Хорошо, куда же ты хочешь поступить? — спросил Государь.

— В отряд генерала Скобелева, Ваше Императорское Величество! — отвечал старик.

Как отнёсся к этому желанию Государь — неизвестно, но приведённый нами диалог со всей очевидностью свидетельствует о громадной популярности Михаила Дмитриевича и в то время, когда за ним не было ничего, кроме побед над «халатниками».

Сидя в глуши Ферганы, напрасно ждал Скобелев зова. Он не дождался его и, наконец, не вытерпев, отказался от военного губернаторства и, бросив всё, помчался на Дунай...

Другой туркестанский орёл — Черняев — был в это время в Малой Азии, где Кавказский отдельный корпус стоял наготове по первому приказанию войти в пределы Турции. Черняеву не нашлось отдельной части в командование, и обидевшийся герой Ташкента совсем покинул армию.

Не так поступил Михаил Дмитриевич...

Он оставил почётное, влиятельное и видное положение военного губернатора огромной области, но и для него не нашлось ничего, никакого определённого места в назначенной к борьбе с турками Дунайской армии.

Может быть, Михаил Дмитриевич тоже был обижен, но ничем не выказал своей обиды, не ушёл, как Черняев, а всё-таки вступил в армию добровольцем.

Его отец, которого он догнал чином, был командиром Кавказской казачьей бригады, и молодой Скобелев занял должность начальника штаба этой бригады.

И это после того, как он уже побыл почти полновластным распорядителем судеб целой страны, недавно ещё упорно боровшейся за свою самостоятельность с русским колоссом!..

Ради любимого дела, к которому звала Михаила Дмитриевича душа, он совершил труднейший подвиг: поборол свою гордость, своё самолюбие. Но главное было совершено: он становился участником великой эпопеи последней четверти девятнадцатого столетия.

Отец приютил сына...

Ведь родители, даже самые суровые и строгие, не имеют предубеждения против своих детей. А среди чужих это предубеждение существовало. В России, на Дунае оно было даже сильнее, чем то, которое чувствовали к Скобелеву его боевые товарищи перед Хивинским походом. Там он победил и предубеждение, и неприязнь, но здесь, на Дунае, никто не видел Скобелева во всём сиянии воинского подвига. Ироническое прозвище «победитель «халатников» преследовало молодого генерала, и ему предстояло теперь победить неприязнь, как победил он её среди суровых туркестанцев, воочию доказав им и походом по мёртвой пустыне Усть-Юрт, и штурмом Хивы, и в битвах под Кара-Чукуль, Махрамом, Минг-гюбе, Андижаном в первый раз, Тюря-Курганом, Наманганом, Таш-бала, Балыкчи, Уиджи-бай, Гурь-Тюбе, вторично под Андижаном, затем Ассаке, Кокандом и своей Алайской экспедицией и исследованиями Кашгарской границы, что Туркестан был для него боевой школой, в которой развился и окреп его военный гений.

XVII НА ДУНАЕ


однявшаяся на защиту славянства Русь 12 апреля 1877 года, после того, как раздалось на кишинёвском смотру Царское слово, тронулась на границу и вошла в пределы Румынского княжества. Полетели вперёд лихие казачьи отряды, и вскоре уже в рядах русских солдат зазвучала песня, как нельзя более характеризовавшая быстроту первых русских переходов на берег великой славянской реки — Дуная.


Авангарды наши прут
Через речку через Прут
Прямо на Барбаш!
Басурман спешит на Серет
И глазам своим не верит —
Струков обогнал!

Полковник Струков командовал казачьим отрядом, нанявшим на глазах турок Рени, Галац, Браилов — румынские городки в нижнем течении Дуная.

Турки сопротивлялись вяло, русские войска быстро позанимали все выгодные позиции на левом берегу Дуная. В маленький румынский городок Журжу пришла Кавказская казачья бригада, назначенная для охраны береговой линии.

Командир этой бригады и начальник её штаба — оба генерал-майоры — невольно привлекали к себе внимание всякого, кто побывал в это время в Журже.

Оба они походили один на другого. Старик по внешности напоминал собой и своей приземистой фигурой с добродушным красным лицом, крашенным длинной русой седеющей бородою, бурмистра так называемого доброго старого времени. Он был невысок ростом, кряжист, широкоплеч. Черты лица его отличались крупностью. Голубоватые глаза смотрели добродушно, но порой и не без хитринки. Речь была грубовата, изобиловала простонародными выражениями. В одежде замечалась некоторая неряшливость.

Молодой генерал ростом был значительно выше старика, строен, изящен, но тип оставался всё тот же: то же чисто русское простое лицо с добрым взглядом голубых глаз, золотистая борода, — непринятые тогда в войсках баки и борода, — была расчёсана на две стороны. Все движения его — порывисты. Речь лилась столь быстро, что трудно было уследить за мыслями говорившего. Начальнического в обращении с подчинёнными было совсем мало; в каждом слове, в тоне, которым оно произносилось, в движениях так и выливались русская душевная доброта, широчайшая размашистость и полнейшая беззаботность. Видно было, что этот молодой человек, уже с двумя Георгиями на шее, свидетельствовавшими о его беспримерной храбрости, не особенно заботился, что о нём скажут, и держался с полнейшей непринуждённостью.

Старого генерала звали Дмитрием Ивановичем Скобелевым, а молодого, его сына, — Михаилом Дмитриевичем. Молодого знали как героя Польши, Хивы и как покорителя Кокандского царства.

Скобелев-отец командовал Кавказской казачьей бригадой, сын исполнял обязанности начальника его бригадного штаба...

Только эта должность и нашлась во всей действующей армии для покорителя Коканда.

Не повезло Скобелеву, когда он явился в армию. И начальником-то штаба бригады, находившейся под командованием его отца, Михаил Дмитриевич стал лишь потому, что его предшественника полковника Паренсова отозвали в Петербург.

Кавказская бригада была единственной, во главе штаба которой стоял генерал... В Освободительную войну 1877-1878 годов генералы были начальниками корпусных штабов, да и то лишь в двух — в корпусах генералов барона Криденера и Ванновского.

Но Скобелев смотрел на своё назначение как на средство познакомиться поближе с солдатами и вообще с войсками. Турки были на противоположной стороне реки и зорко следили за каждым движением русских. Казачья Кавказская бригада предназначалась для охраны левого берега у Журжи и для прикрытия работ минной флотилии на Дунае. Войска собрались отборные. Кавказские казаки — природные воины. В бригаде были и пылкие осетины, и храбрецы-кабардинцы. Были и пластуны, которыми командовал есаул Баштанников (которого мучили турки в июле во время первого похода на Балканы). С последним Скобелев пускался во всякие хитрости, чтобы беспокоить неприятеля, не давать ему по возможности ни минуты отдыха. На левом берегу появлялись невиданные, словно из-под земли выросшие батареи: это Скобелев и пластуны турок пугали, укрепляли на подпорках снопы соломы — и такие снопы издали казались туркам пушками. По ним открывали огонь, расстреливали их гранатами; поднималась тревога, турки выбегали из лагерей, строились, готовились к отражению неприятеля и в конце концов расходились, сообразив, что тревога была ложная. В особенности часто Скобелев тревожил турок тем, что пускал по Дунаю плоты с тлевшими на них угольями. С турецкого берега казалось, что русские начинают переправу. С ожесточением тогда трещали выстрелы, грозные боевые колонны готовились встретить русских, целые ночи проходили в ожидании и лишь к утру выяснялось, что ожидания были напрасны, русские на левом берегу крепко спали под грохот турецких пушек и под треск превосходных турецких ружей...

Особенно по душе приходились все эти проделки пластунам, прирождённым воинам, воспитанным на постоянной войне с неукротимыми храбрецами черкесами.

— Это настоящий!.. Это — наш!.. — говорили пластуны про Скобелева.

Они более чем кто-либо другой понимали, что все эти «штуки с турком» проделываются неспроста. Благодаря им притуплялась бдительность неприятеля. Турки привыкали к мысли, что с ними «шутят», что тревоги ложные, и мало обращали внимания на появление подозрительных предметов на Дунае, и поэтому рекогносцировки правого берега производились сравнительно без затруднений и в безопасности.

Михаил Дмитриевич нередко сам предпринимал их, весьма рискуя своей жизнью.

В ночь на 23 мая он с капитанами Масловым и Сахаровым и с германским военным агентом Лигницем на лёгонькой лодчонке, гребцами которой были пластуны, исследуя дунайский островок Мечку, прокатился под фонарями ставшего на якоре турецкого монитора и по возвращении объявил, что на острове и следа нет турок.

После этой рекогносцировки начались работы по заграждению Дуная минами, и началось заграждение именно от острова Мечки, обследованного Скобелевым.

Но не одними только «штуками с турком» занимался молодой Скобелев в скучные дни стоянки на Дунае. Часто целые ночи виден был огонёк в его палатке. Когда спрашивали, что он делает, оказывалось, что молодой генерал... читает. Да, Скобелев всё своё свободное время в эти дни, предшествовавшие в начале кампании жарким боям, посвящал чтению. Он выписывал массу книг, в коих рассматривались разные отрасли военной науки, и изучал всё то, что предлагалось военными авторитетами. Память у Михаила Дмитриевича была отменная. Поля книг, которые он прочитывал, были испещрены его заметками, выносками, ссылками на прочтённые ранее сочинения. Иногда Скобелев вычерчивал планы воображаемых битв, принимая при этом в основу распоряжения турецких войск, и так шло изо дня в день, вернее, из ночи в ночь. Ум Скобелева обогащался новыми познаниями, которые он готовился приложить к живому делу...

Однако было у него в эти скучные дни и другое дело по сердцу. Скобелев занимался с солдатами, как бы предвидя, что ему скоро придётся водить их в битвы.

В армии его знали, но знали только понаслышке. Теперь героя бесчисленных рассказов, ходивших по России, увидели воочию.

Скобелев и в действительности оказался таким, каким он был нарисован в народных легендах.

Едет он как-то в коляске. Жара невыносимая — солнце с ума сошло в небесах. Впереди едва-едва ковыляет солдат, чуть не сгибающийся под тяжестью ранца.

— Что, брат, трудно идти? — останавливает его генерал.

— Так точно, ваше превосходительство!

— Ну, садись ко мне!..

Солдат совсем в недоумении... Ему кажется, что генерал шутит.

— Садись, тебе говорят! — раздаётся повелительный окрик.

И начинаются расспросы о деревне, о семье...

Солдат выходит из коляски, боготворя молодого генерала. Рассказ его передаётся по всему полку, и когда этот полк впоследствии попадает в руки Скобелева, солдаты уже не только знают его, но и любят его...

Раз в Журже Скобелев идёт по улице и видит — солдат плачет.

— Ты это что? Чего ревёшь-то? Срам!

Солдат вытягивается в струнку, молчит.

— Ну чего ты? Что случилось такое?

Тот всё мнётся.

— Говори, не бойся...

Оказывается, получил солдат письмо из дома. Нужда в семье, корова пала, недоимки одолели, неурожай, голод.

— Так бы и говорил, а то плачет! Ты грамотный?

— Так точно, ваше превосходительство, грамотный.

— И писать можешь?

— Так точно-с, могу.

— Вот тебе пятьдесят рублей. Пошли сегодня же домой, слышишь? Тебе скажут, как это сделать... Да квитанцию мне принеси.

Как он умел говорить с солдатами, знают те, кто видел его с ними. Они понимали его с полуслова. Скобелев не пропускал ни одного случая, чтобы дать солдатам урок. Однажды пришли около ста новобранцев, и Михаил Дмитриевич увидел их и сейчас же решил дать им урок атаки на батарею.

— Ну, братцы, как вы пушку станете брать?

— А на уру, ваше превосходительство!

— Ура — урой... А вы умом раскиньте... Знаете ли, что такое картечь? Ну, вот бросились вы, уру закричали — неприятель выпалил из орудия, два десятка из вас полегли... Сколько вас теперь осталось? Восемьдесят! Отойдите, двадцать человек!.. Это вот убитые, слышите ли? Их уже нет... Ну, что вы будете делать, половчее чтобы вышло?

— А мы, ваше превосходительство, покуль он опять заряд, значит, положит, тут на него и навалимся... Штыком его...

— Ну, теперь молодцы-ребята! Значит, поняли меня... Идём кашу есть!

И генерал взял деревянную ложку у первого попавшегося солдата и засел за общий котёл.

— Ён, брат, и ест-то по-нашему, — говорили потом солдаты...

Когда пришло приказание ставить минные заграждения через Дунай, Скобелев весь ушёл в дело. Заграждения предположено было ставить у Парапана, деревушки верстах в пятнадцати за Журжей и тоже по Дунаю. Минный катер «Шутка», которым командовал молодой лейтенант Скрыдлов, должен был отогнать стоявший у турецкого берега монитор. Для прикрытия атаки «Шутки» на турецкую махину был назначен 15-й батальон из знаменитой впоследствии четвёртой стрелковой бригады, которую Скобелев впоследствии и прозвал «железной». Как было принято, вызвали прежде всего охотников. На этот вызов весь батальон, как по команде, шагнул вперёд.

— Это лучше! — заметил присутствовавший тут же Скобелев. — По-моему, никаких охотников не должно быть. Каждый должен быть охотником. Дело — праздник для всякого воина... Какие же тут охотники!

Были избраны сто двадцать человек. К ним командированы трое офицеров. Вместе с сотней уральских казаков и полевой батареей это составило небольшой отряд прикрытия минных работ. Офицеры было повели солдат, когда Скобелев остановил их:

— Постойте... Так нельзя... Солдат должен всегда знать, куда и зачем он идёт. Сознательный солдат в тысячу раз дороже бессознательного исполнителя... Уральцам я уже объяснил...

Затем Скобелев обратился к стрелкам:

— Здорово, молодцы!

Те ему ответили.

Он спросил:

— Знаете ли, куда вы теперь идёте?

Солдаты замялись.

— В Барабан, ваше превосходительство!

— Ну, всё равно, Парапан или Барабан... А зачем?

— Турку бить!

— Турка бить всегда следует... Как твоя фамилия?..

Солдат называет фамилию.

Скобелев хвалит:

— Видно, что удалой... Скоро георгиевским кавалером будешь... А только мы теперь вовсе не турку бить идём... Нам, брат, другое дело нужно обработать... Скоро мы на ту сторону Дуная перебросимся. Поняли?

— Так точно, ваше превосходительство, поняли!

— Ну то-то!.. Сидеть на одном месте у молдаван надоело, и работы солдату нужно.

— Это точно!

— Ну вот, мы воевать пришли, а неприятель на той стороне, он к нам не придёт — ему у себя чудесно. Нам нужно его выбить оттуда... Выбьем ведь, орлы?

— Рады стараться! — повеселели солдаты.

— А чтоб выбить, нам нужно перейти через Дунай... Тут-то нам и достанется... Станем мы перебираться туда, турок-то ведь тоже не дурак, он на наши плоты да лодки мониторы свои пустит. Видели вы, каковы мониторы-то, вон те, что у того берега пыхтят?

— Видели, ваше превосходительство!

— Они нас и перетопят. Ну а мы хитрее турок. Мы в воду такие мины поставим, что ему мимо них и не проплыть. Только он на них наткнётся, тут его и взорвёт... Мы-то у него перед самым носом и перейдём реку.

— Рады стараться! — просветлели лица у солдат, понявших суть дела.

— Это совсем не такой, как другие! — толковали потом они между собой. — Этот понятный совсем!..

Так на первых порах имя «понятного генерала» и осталось за Скобелевым[3].

Постановка минных заграждений удалась превосходно и стоила отряду прикрытия ничтожных потерь.

И Скобелев оставался верен себе во всё это время стоянки на Дунае. Офицеры встречали в нём прекрасного, отзывчивого товарища, солдаты — доброго, с редкой заботой относившегося к их непростому житью-бытью и всеми силами старавшегося облегчить их тяготы. Слава молодого Скобелева всё разрасталась и разрасталась, но всё-таки он оставался в тени...

А между тем близко было уже то время, когда гром войны должен был огласить своими раскатами долины Болгарии.

XVIII НЕ У ДЕЛ


аркий день 14 июня 1877 года клонился заметно к сумеркам.

С тихо катившего свои волны Дуная веял прохладный бодрящий ветерок. Грязноватый придунайский городок Зимница как-то особенно молчаливо встречал наступавший вечер. Жители городка, обыкновенно суетливые, шумливые, румыны, валахи, молдаване, теперь бродили по улицам, как сонные мухи. Кто мог, тот подальше прятался в дома, в погреба, а нет, так и старался совсем уйти с берега этой великой славянской реки, отделявшей русских от турок и постоянно оглашаемой громом пушечных выстрелов...

За Зимницей раскинулся лагерь. На огромном поле белели правильные ряды палаток. Стояли бивуаком полки, только что накануне, и даже в ночь, пришедшие откуда-то с устья Дуная.

Под берегом, почти у самой воды, несколько ниже Зимницы, копались в земле сапёры, вырывавшие рвы и наскоро набрасывавшие земляные валы. Изредка на противоположном берегу, занятом турками, вздымалось белесоватое облачко, громыхал орудийный выстрел, и взвивался над Дунаем шипящий, свистящий турецкий снаряд. Это турки, батареи которых располагались у Систова, пытались огнём отогнать рабочих с берега Дуная.

На неприятельские выстрелы русские почти не обращали внимания: привыкли к ним. Да и как не привыкнуть! Уже два месяца грохотали над Дунаем и русские, и турецкие пушки. Неизвестные дотоле имена лейтенантов Макарова, Рождественского, Шестакова, Дубасова, Скрыдлова, мичманов Нилова, Аренса, Баля вдруг получили громкую популярность. Первые два месяца войны вся слава выпадала на долю моряков, и только всего за четыре дня до того, с которого начинается этот рассказ, геройским переходом через Дунай у Галаца впервые показала себя врагу и русская сухопутная армия.

Тому, что около Зимницы, вернее, за Зимницей, собралось столько войска: целая «трёхмихайловская дивизия» — так называли тогда на Дунае 14-ю пехотную дивизию оттого, что и её дивизионный, генерал-лейтенант Драгомиров, и оба бригадных генерала носили имя Михаил, — пластуны, сильная артиллерия, — никто особенного значения не придавал. Целых два месяца передвигались с одного пункта на другой полки. Приходили, отдыхали, уходили; на смену им являлись новые — и так без конца... Общее мнение, даже не мнение, а убеждение было таково, что переправляться русские войска через Дунай будут от города Турну-Магурелли на Никополь и что для переправы предназначается десятый корпус. В деревне Фламунда, близ Турну-Магурелли был сам Государь Император, августейший главнокомандующий Дунайской армией Великий князь Николай Николаевич, весь штаб, вся свита Государя, и это обстоятельство только поддерживало общее предположение, что переправа будет произведена выше, на Никополь. Появление же у Зимницы драгомировской дивизии объяснялось только тем, что составлявшие её полки перейдут к Турну-Магурелли по первому требованию подкреплений.

Но в сумерки случилось новое обстоятельство, давшее повод к очередным обильным предположениям.

В Зимницу примчался находившийся не у дел генерал-майор Михаил Дмитриевич Скобелев.

Не повезло Михаилу Дмитриевичу на Дунае... Переменён был весь состав казачьей Кавказской бригады, а вместе с тем и начальником её вместо Дмитрия Ивановича Скобелева назначен был полковник Тутолмин.

Скобелев-сын действительно остался не у дел...

Но Михаил Дмитриевич и тут задавил в себе горечь новой неудачи; он не ушёл с войны, а остался при штабе, где был и его друг и любимец по Туркестану и Коканду капитан Куропаткин.

Появление Скобелева в Зимнице было первой ласточкой, возвестившей близость важных событий.

Не нашлось бы офицерского кружка, где бы не говорили о Скобелеве в сумерки этого памятного и для России, и для Турции дня...

— Что он только будет делать здесь? — пожимали плечами одни.

— Должно быть, есть дело... Напрасно бы не появился — не таковский...

— Опять ещё что-нибудь выкинет, как тогда на Дунае!

Кавказская казачья бригада стояла под Журжей, небольшим городком на берегу Дуная, приходившемся наискосок от турецкой крепости Рущук. В одну ночь, более тёмную, чем предшествующие, Скобелев, бывший тогда ещё начальником штаба бригады, задумал произвести разведку неприятельского берега. На лодке, на вёслах которой сидели казаки, он с несколькими офицерами перебрался через Дунай и проплыл вдоль всего берега, охранявшегося турецким монитором. Около последнего он прошёл так, что лодка почти касалась борта турецкого судна. Часовые на мониторе заметили смельчаков и начали стрелять, а Михаил Дмитриевич, нисколько не задумавшись, принялся отстреливаться из револьвера. На турецком берегу поднялся страшный переполох. Из Рущука заговорили даже пушки, на Журжу посыпались турецкие гранаты, а смельчаки тем временем успели благополучно добраться до своего берега.

И такой случай со Скобелевым был не единственным в своём роде. О них-то, как о безумствах, и говорили в офицерских кружках.

— Ну, здесь этого не позволят! — убеждённо отвечали тем, кто вспоминал о рущукской рекогносцировке. — Здесь не папенька родимый, а настоящее военное начальство, умеющее и не таких сорванцов сдерживать.

— Начальство-то начальство, а генерал Скобелев устроился как бы ординарцем при нашем Драгомирове! — утверждали наиболее осведомлённые.

— Как так ординарцем? Недавний военный губернатор-то?

— Конечно, не настоящим, а только он будет при Драгомирове находиться! Приятели ведь они, на «ты» даже. Другого ничего не нашлось, так и это хорошо... А всё-таки, если Скобелев здесь, значит, предстоит какое-то дело...

Да, дело предстояло... Вскоре после Скобелева прибыл в Зимницу Великий князь Николай Николаевич младший, а ещё немного спустя, явилась сводная полурота собственного Его Величества конвоя под командой флигель-адъютанта полковника Озерова.

Теперь в самом деле не могло быть сомнений: переправа на турецкую сторону должна была иметь место не у Никополя, а у Систова...

Когда стемнело, в рукав Дуная между островом Бужареску и правым берегом совершенно незаметно для турок проскользнула понтонная флотилия. Прошло ещё не более часа, и по полкам было объявлено, что в эту ночь они пойдут за Дунай.

Ночь окутала непроницаемым покровом и Дунай, и оба его берега. Около Зимницы и на противоположном берегу воцарилась мёртвая тишина. Тихо, без малейшего шума выдвигался из-за Зимницы назначенный в первую очередь на Дунай волынский полк; впереди его к берегу проскользнули, словно утки, пластуны. Вдруг загремела невдалеке канонада. Это русские батареи между Турну-Магурелли и Фламундой открыли огонь по Никополю. Турки, ожидавшие переправы именно здесь, с величайшей энергией начали отвечать из своих орудий русским, но систовские батареи молчали. Всё внимание здешних турок отвлечено было к Никополю.

А между тем по Дунаю, огибая второй, близкий к левому берегу остров — Адду, плыли уже понтоны. Быстрое течение сносило их, но гребцы напрягали все усилия и старались попасть в высохшее устье речки Текир-дере, куда распоряжавшийся переправой генерал Драгомиров направил высадку.

Не одно сердце в эти мгновения билось смертной тревогой, не одна рука машинально творила крестное знамение, а высохшие от волнения губы шептали молитву, подсказанную войскам в отданном в этот вечер драгомировском приказе: «Господи сил, с нами буди!».

Генерал Драгомиров с Великим князем, обоими своими дивизионными, Скобелевым и всей свитою стоял на берегу, с лихорадочным напряжением вглядываясь в покрытую ночным мраком даль правого берега. Прошло уже более часа с того момента, как отчалила первая очередь. Вдруг словно молния прорезала мрак, и на противоположном берегу раздался заглушённый расстоянием и ветром треск ружейного выстрела, за ним послышались другой, третий, и ярким пламенем вспыхнул на правом берегу соломенный сигнальный столб...

Словно электрическая искра пробежала по всем, кто был в эти минуты возле Драгомирова...

— Началось! Господи, помоги нам! — пронёсся шёпот, тихий, как вздох.

На правом берегу уже разгорался бой. Огненными змеями вспыхивали линии залповых выстрелов. Загрохотали орудия околосистовских батарей. Оставляя огненный след, то и дело взвивались над Дунаем турецкие снаряды. Таиться нечего было более. Заговорили и русские пушки на левом берегу. Теперь снаряды так и крестили воздух. С того места, где днём копались сапёры и солдаты-рабочие, затрещали ружейные выстрелы. Там в наскоро вырытых траншеях засели брянцы. С Адды бухали пушки.

Вдруг среди этого страшного хаоса звуков, покрывая ружейную пальбу, глуша даже отрывистые пушечные удары, разлилось русское «ура!»...

— Высадились! — пробежал опять едва слышный шёпот.

На берегу уже отчаливали понтоны со второй очередью. Ночь прошла. Серая мгла покрывала теперь землю вместо непроницаемого мрака. Одновременно со второй очередью решил переправиться на правый берег и Драгомиров.

Вместе с ним отправился и Скобелев.

Михаил Дмитриевич в это жаркое летнее утро был единственным человеком во всём переправлявшемся отряде, одетым по-летнему. Все солдаты и офицеры Волынского и минского полков, назначенных для переправы, были в зимних чёрных мундирах и в кепи без белых чехлов. Талантливый руководитель переправы предусмотрел и то обстоятельство, что белые рубахи и белые чехлы на кепи будут заметным пятном среди ночного мрака, и одел переправлявшиеся полки по-зимнему. Скобелев составлял исключение. На нём были белый китель, белая фуражка, но это уже не имело значения. Драгомиров со своей свитой переправлялся тогда, когда бой на правом берегу кипел, расширяясь всё более.

Первыми на правый берег высадились пластуны и, овладев турецкой караулкой, пробились по прямому направлению вглубь от берега. Затем волынские роты под начальством капитана Остапова, одолев первое сопротивление турок, растянулись от берега по направлению к пластунам. Другие роты под командой капитана Фока заняли берег высохшей речки Текир-дере. Явился четырёхугольник, три стороны которого образовывали живые линии, а четвёртую — Дунай. Вся задача пока состояла в том, чтобы не пустить турок внутрь этого четырёхугольника.

Круче всех доставалось ротам, засевшим на Текир-дере, а потом перебравшимся на правый берег этой высохшей речки. Здесь рассвирепевшие турки ломились с отчаянным упорством. Из соседнего лагеря в Вардене прибыли к первым бойцам многочисленные подкрепления; из Рущука тоже спешили сюда всё новые массы. Прорыв турок здесь грозил ужасным несчастьем: массы их смяли бы, скинули бы в Дунай всех переправившихся волынцев и, заняв надбрежные высоты, не подпустили бы близко к берегу ни одного понтона.

Однако как только высадился Драгомиров и осмотрел поле отчаянной битвы, Михаил Дмитриевич, бывший с ним, радостно воскликнул:

— Поздравляю тебя с победой!

— Это как? — удивился Драгомиров. — Откуда ты знаешь?

— Победа написана на лицах у твоих солдат! — ответил, улыбаясь, Михаил Дмитриевич. — Вот увидишь сам!

Живя постоянно среди солдат, Скобелев научился хорошо понимать их. Он различал такие признаки, подмечал такие выражения их лиц, какие оставались незаметными для иных людей, не обладавших способностью проникновения в чужие души. Для него лицо солдата, голос, которым он выкрикивает свой боевой клич, являлись открытыми книгами, и он за годы выучился читать эти лица-книги без ошибки.

Сражение у Систова было первым серьёзным делом для Скобелева, хотя он и не участвовал в нём. Однако это не мешало ему наблюдать за всем происходившим перед его глазами, и наблюдательность говорила ему о несомненной победе...

И Скобелев оказался прав, поздравляя руководившего переправой Драгомирова с победой ранее, чем выяснились даже приблизительно результаты этой битвы, исход которой подготовлен был столько же храбростью русских богатырей, сколько и талантом их вождя...

Часть турецких стрелков, снабжённых огромным количеством патронов, засели на прибрежных высотах несколько ниже устья Текир-дере. Отсюда они засыпали свинцовым дождём подходившие к берегу понтоны с солдатами минского полка. Поручик Моторный со стрелковой ротой минцев кинулся на утёсы и после недолгого, но отчаянного боя очистил их от неприятеля. Теперь спокойная высадка была обеспечена. После этого прошло совсем немного времени, а в первоначальном четырёхугольнике оказалось уже столько русских сил, что в победном исходе битвы уже не приходилось сомневаться...

Даже перестрелка стала затихать, и только у Текир-дере безостановочно трещали выстрелы.

Разгорячившиеся солдаты, рассыпанные вдоль берега длинной цепью, слали пулю за пулей медленно отходившему неприятелю...

— Прав я? — не без торжества во взоре спрашивал Михаил Дмитриевич у Драгомирова. — Победа полная?

— Полная! — согласился тот. — Чего там на левом фланге стреляют? И послать к ним некого, чтобы перестали.

Все ординарцы руководителя переправы оказались разосланы с донесениями и распоряжениями; не было даже казаков под рукой, ибо их послали срывать проволоку побережного телеграфа.

— Позволь я передам на левый фланг твоё распоряжение! — вызвался Скобелев.

— Ты? — изумился радующийся успеху дела победитель.

— Да! Ведь послушаются же они генерала, если бы он даже выступил в роли ординарца.

Позволение сразу последовало. На левом фланге стрелки лежали на земле. И вот они увидели молодого, высокого, стройного генерала, в белом кителе, с двумя Георгиевскими крестами на груди, медленно шедшего вдоль их цепи и приказывавшего им прекратить огонь. В воздухе, словно бессчётные шмели, жужжали турецкие пули. Смерть всё ещё носилась над полем битвы, а молодой генерал шёл, выпрямившись во весь рост, с таким спокойствием, как будто был уверен, что ни одна из проносившихся мимо него пуль даже не заденет его...

Треск русских выстрелов смолк, как бы по мановению волшебной палочки.

Солдаты забыли и о турках, и о только что пережитых ужасах боя. Все они с величайшим изумлением смотрели на храбреца-генерала и вдруг от одного к другому побежало только одно слово:

— Скобелев!..

А Михаил Дмитриевич шёл спокойный, улыбающийся. По временам он останавливался и заговаривал с солдатами. Вытягивавшимся перед ним офицерам он пожимал руки, расспрашивал о высадке, о первых, самых волнующих моментах боя, и вслед ему неслось восторженное, радостное «ура!» солдат, нежданно-негаданно увидевших около себя героя, о котором шёл слух по всей России.

Теперь они видели его своими собственными глазами, и с первого же раза он поразил их своей легендарной неустрашимостью.

XIX ПЕРВОЕ ДЕЛО


 после перехода русской армии на правый берег Дуная Скобелев, увы, продолжал оставаться не у дел. Он устроился при штабе 14-й драгомировской дивизии, но никакого определённого назначения не имел. Однако и в это время Скобелев дал повод говорить о себе — и говорить именно как об удальце, каких немного можно было отыскать и в русской армии.

Когда после переправы у Зимницы наводили понтонный мост через Дунай, Скобелев в кругу офицеров стал уверять, что для кавалерии моста не нужно, что кавалерист может переплыть всякую реку.

— Только не Дунай! — заметил один из собеседников.

— Это почему? — так и вспыхнул Михаил Дмитриевич.

— При такой ширине реки и лошадь, и седок выбьются из сил...

Разговор имел место днём. Скобелев только один стоял за то, что переплыть Дунай возможно. Даже офицеры казачьей бригады выступали в споре против него. Чтобы доказать всем правоту своего взгляда, Скобелев приказал подать ему коня и на глазах у всех, кто спорил с ним, дважды переплыл через Дунай...

— И пуля его не берёт, и в воде он не тонет! — говорили солдатики, узнав об этой переправе.

— Святой Георгий на воде поддержал!

Михаил Дмитриевич разделся перед переправой, но орден Святого Георгия всё-таки оставил на себе.

— А ежели пуля не берёт, так это от того, что заговорён он, — объясняли солдатики.

— Как заговорён?

— Так... Когда под Хиву ходил, так его одна хивинка-старуха заговорила. Семь дней по пескам его возила и от пуль заговаривала!

Таким дошёл до простых русских людей слух о знаменитой разведке Скобелева от Змукшира к Орта-кую. Уверенность в справедливости этого слуха особенно вселяло присутствие при Скобелеве личного слуги-туркмена, того самого джигита, который был при нём проводником в той знаменитой степной рекогносцировке.

Кто был повыше, имел на Скобелева совсем иные взгляды.

— К чему это рисование? — говаривали среди штабных. — Он просто хочет доказать, что не даром получил за «халатников» свои кресты...

Бывали случаи, когда Скобелева прямо оскорбляли.

Раз он сделал рекогносцировку, которую считал крайне необходимой.

— Ступайте и сидите у своей палатки, пока вас не позовут! — высокомерно оборвали молодого генерала.

Скобелев после этого даже заболел от тоски и обиды.

— Брошу всё! — говорил он. — Отпрошусь обратно в Россию и, когда кончится война, сниму мундир и возьмусь служить земству. В деревню уйду...

Однако не ушёл... Призвание приковывало его к войне.

Первыми оценили по достоинству молодого генерала и как бы провидели в нём его выдающееся дарование генерал Драгомиров и тогдашний военный министр граф Милютин.

Драгомиров даже устроил так, что Скобелеву выпал случай попасть в дело.

Вскоре после перехода через Дунай занято было Тырново, древняя столица Болгарии. После этого под начальством генерала Гурко образовали «передовой отряд». Гурко провёл свой отряд через Балканы по Ханкиоскому горному проходу и спустился с гор в долину реки Тунджи. В Балканах же на Шипкинском перевале остались турки. Они занимали неприступные позиции на горе Святого Николая. Предложено было ударить на турок сразу с двух сторон: от Габрово в Предбалканье и из Казанлыка в Забалканье. Попытки закончились неудачей. Наконец послали генерала Скобелева. Но когда он с данным ему отрядом подошёл к турецкой позиции, она уже оказалась оставленной турками. Скобелев и Гурко съехались на перевале и нашли там только обезглавленные тела русских, павших при предыдущих атаках. В числе их было и тело есаула пластунов Баштанникова, совершенно обезображенное турками.

Казалось, сама судьба теперь не давала ходу молодому богатырю...

Между тем военная гроза уже вовсю бушевала над Болгарией.

Пал Никополь, и совсем неожиданно русские наткнулись на сильнейшую турецкую армию Османа-паши, засевшую в Плевне.

Обыкновенный болгарский городок, приткнувшийся в долине реки Вида, был этот Плевок, как прозвали сначала Плевну русские остряки. Всего на восемь вёрст раскинулась треугольником Плевненская равнина. На востоке она очень узка — не более версты, но зато на западе к реке Виду расширяется и у правого берега этой реки достигает почти пяти вёрст в ширину.

В сторону Дуная от Плевны и за ней в сторону Балкан, то есть к северу и югу поднимаются высоты — стены, созданные самой природой. Кое-где высоты сходятся и образуют ущелья с отвесными кручами.

Орошена Плевненская долина рекой Гривицей, притоком Вида, и Тученицей, притоком Гривицы. Последняя течёт всего двадцать две версты и образуется у болгарского селения того же имени из трёх ручьёв. Тученицы течёт к Гривице с юго-востока, начинаясь неподалёку от соименной ей деревни. Она вьётся между поросших лесом высот, круто спускающихся своими головокружительными отвесами к её руслу. В Плевненскую долину река входит через столь узкое ущелье, что и иных местах горы едва не сходятся между собой. На восток от Тученицы находятся Радишевские высоты, на запад к Виду Зелёные горы — три горных хребта, покрытых лесом и виноградниками.

В первый раз, когда русские войска явились под Плевну, Зелёные горы не были заняты турками, и здесь стояла Кавказская казачья бригада, которой в это время командовал полковник Тутолмин.

Этот бой 8 июля закончился неудачей для русских, и решено было снова атаковать Плевну 18 июля, то есть через десять дней.

Осман-паша, засевший в Плевне, пользовался каждым проходившим днём. Он отовсюду стягивал к себе какие только возможно было силы. К нему подходили подкрепления из-за Балкан. По Софийскому шоссе, ведшему от Плевны за Балканы, тянулись обозы с провиантом и боевыми снарядами. Турецкий полководец даже отбил у русских Ловчу, городок вблизи Балканских гор, через который Осман-паша мог всегда иметь сношения с главными силами армии. С Плевной русским нужно было покончить во что бы то ни стало, ибо Осман-паша с засевшей там армией постоянно грозил обрушиться на войска, стоявшие у Систова, и уничтожить переправу через Дунай.

Атаковать Плевну во второй раз решено было с востока и юго-востока: от селения Гривицы и на Радишевские горы.

На Гривицу должны были пойти два отряда — один, состоявший из полков пензенского, тамбовского, Козловского под начальством генерала-лейтенанта Вельяминова, и второй — из полков архангелогородского, вологодского и галицкого, которыми начальствовал потерпевший 8 июля неудачу под Плевной генерал-лейтенант Шильдер-Шулоднер. Артиллерию этих отрядов составляла 31 артиллерийская бригада.

На юго-востоке, где начальствовал командир одиннадцатого корпуса генерал-лейтенант Шаховской, должен был действовать отряд из ярославского, шуйского, курского и уральского полков, поддерживаемых шестью батареями.

Со стороны реки Вида были поставлены кавалерийские полки: уланский, бугский и девятый казачий донской. К Зелёным горам послали маленький отрядик из Кавказской казачьей бригады с восьмой донской и конно-горной артиллерией и одним батальоном курского полка.

Роль сему отрядику отводилась самая незначительная. Он должен был не подпускать к Плевне турецких подкреплений из Ловчи. Однако вышло так, что в плевненском бою 18 июля этот отряд принял весьма видное участие и даже удержал турок от нападения на снова потерпевшие в этот день неудачу русские отряды.

Этот отрядик был ничтожен по количеству составлявших его людей, но он обладал такой боевой силой, что нисколько не уступал по доблести другим многотысячным отрядам: командиром его назначили Михаила Дмитриевича Скобелева.

Впервые ещё за все три месяца войны выступил молодой Скобелев в качестве командира отдельного отряда и показал, наконец, себя во всём блеске своего военного гения.

Под Гривицей и пред Радищевым в день 18 июля гибли сотнями русские воины. Ничего они не могли поделать, победа вторично ускользнула от них. Плевненский триумф утонул в морях напрасно пролитой под этим городом крови. Но, несмотря на поражение, всё-таки величайшей славой на веки веков покрыли себя козловцы, пензенцы, куряне, рыльцы, архангелогородцы, вологодцы, ярославцы, галичане, серпуховцы...

Беспримерная их стойкость и отчаянная храбрость не могли принести результатов. Радишевский и Гривицкий отряды были разбиты, отброшены, но не истреблены окончательно неприятелем, имевшим для этого полную возможность...

Скобелевский отрядик связал Осману-паше руки там, где он менее всего мог этого ожидать...

Ночь на 18 июля была туманная, промозглая. Составлявшие скобелевский отряд части войск находились в селе Богот, когда к ним примчался Михаил Дмитриевич.

— С боем, ребята, вас! — объявил он. — Покажите себя молодцами! Царь на вас надеется, Русь за вас молится... С Богом смело идите, я буду с вами! Сигнала отступления не будет! Если услышите такой — знайте, это вражий, а не наш!

Прежде чем выступить, Скобелев приказал отслужить напутственное молебствие. Священника, однако, не нашли. Тогда он построил войска «покоем», то есть в плане в виде буквы «П», и, вызвав тех солдат, которые в мирное время были певчими, приказал им пропеть «Отче наш». Среди клубившегося тумана раздались стройные звуки этого песнопения, замелькали руки, творившие крестное знамение; сердца успокоились, невольная боязнь за близкое грозное будущее сменилась быстро возросшей бодростью; все успокоились и готовы были к бою, как к праздничному пиру.

Этого именно и добивался Скобелев.

Когда была пропета молитва, он проехал мимо рядов и поздравил всех с делом. Ласковый рокот голосов ответил ему на эти поздравления. Только после этого объезда Скобелев приказал выступать.

В маленьком отряде понимали, что пункт, куда он был назначен, — опаснейший. Если бы атаковывавшим отрядам удалось выбить турок из Плевны, они всей своей массой ринулись бы сюда и раздавили бы скобелевцев. Вполне могли раздавить их и ловчинские турки, но все в отряде шли спокойно, уверенно, каждый готов был погибнуть, и эту готовность подпитывала мысль, что «со Скобелевым отступления быть не может!».

XX ДАВИД И ГОЛИАФ


ромозглая сырая ночь превратилась в промозглое туманное утро. Туман так и клубился вокруг казачьих сотен, двигавшихся с юга на Плевно-Ловчинское шоссе.

Впереди по всем направлениям разосланы были дозоры, осматривавшие путь. Михаил Дмитриевич, командир казачьей бригады Тутолмин и полковник Паренсов, начальник бригадного штаба, были при авангарде, состоявшем из двух сотен кубанцев под командой войскового старшины князя Кирканова и четырёх орудий. Остальной казачий отряд шёл позади авангардов верстах в двух. Последним был батальон курян под начальством майора Домбровского.

Путь был утомительный. Курский батальон продвигался по шоссе, казачьим же сотням приходилось ехать по сильно всхолмлённой равнине. В отряде знали, что идут к Зелёным горам, где уже побывала бригада в памятный день 8 июля, но не знали — заняты ли турками тамошние высоты.

Неизвестно это было и самому Скобелеву.

— Есаул Астахов! — крикнул Михаил Дмитриевич одному из храбрейших офицеров бригады. — Возьмите достаточно людей и прощупайте Зелёные горы. Нет ли там турок!

— Слушаю, ваше превосходительство! — откозырял генералу лихой казак и через несколько минут уже скрылся со своими удальцами в клубах тумана.

Скобелевский отряд был совсем одиноким. Справа от него приходился глубокий, с отвесными почти склонами Гученицкий овраг. Впереди ждали Брестовацкие высоты, за ними — три гребня Зелёных гор. К реке Виду между брестовацкими высотами, Зелёными горами и Плевной возвышались ещё Кришинские высоты. Позади отряда была Ловча, откуда каждую минуту можно было ждать турок. Враги были впереди и позади, а от сообщения с отрядом князя Шаховского, единственного, от которого можно было ждать подкрепления, отрезала скобелевцев Тученица.

В Брестоваце отряд остановился, чтобы дождаться Астахова. Скобелев воспользовался этим временем и отдал по отряду несколько распоряжений, свидетельствовавших о том, что он успел уже обдумать своё положение и предугадать случайности, на которые другой на его месте, возможно, не обратил бы внимания.

Часть казаков он отрядил подвозить патроны стрелкам, которые попадут в первую линию. С десяток других казаков он назначил к колодцам. Они должны были черпать воду и развозить её во время боя по всем частям отряда. Каждой сотне генерал указал её место и втолковал, что должны были делать люди в том или ином случае. Всё он предусмотрел, всё подготовил, и теперь оставалось только приступить к делу...

Храбрец Астахов не заставил себя долго ждать. Он побывал на всех зеленогорских гребнях и примчался к Скобелеву с донесением, что турок там нет. Радостная улыбка так и засияла на лице у Скобелева, когда он услышал это донесение. Он и представить себе не мог, чтобы Осман-паша, считавшийся лучшим из турецких полководцев, не обратил внимания на позицию, являвшуюся ключом к Плевне...

Чтобы обезопасить свой отряд, Скобелев выслал на Вид бывших в бригаде осетин, а к Тученицкому отряду послал кубанскую сотню. Лишь после этого он повёл свой авангард на Зелёные горы, оставив главные силы бригады и подошедших курян в версте от себя.

Тихо, без звука поднялись в тумане скобелевцы сперва на первый гребень, потом, спустившись с него в поперечную лощину, перешли на второй, а там заняли и третий. Турок не видели, но они были близко, очень близко... Ясно доносились до русских громкий гортанный говор множества голосов, ржание лошадей, скрип колёс. Только облака тумана разделяли противников. Бой ещё не начинался. Соблюдая тишину, Скобелев расставил на гребне свои орудия, вызвал роту курян и только дожидался того, чтобы Радишевский и Гривицкий отряды начали сражение.

Прошли несколько томительных минут. Туман наконец начал редеть, непроницаемая дотоле завеса мало-помалу — раздёргиваться. Не одно даже закалённое сердце невольно дрогнуло в эти мгновения... Турецкие колонны, готовые к отражению атаки со стороны Гривицы, стояли не более как в трёхстах саженях от скобелевского отряда! Их было тут более двадцати тысяч... Турки стояли под ружьём, их конница вытянулась красивой лентой по Софийскому шоссе к реке Виду. Скобелевцев турки рассмотрели не сразу. Но в это время со стороны Радищева загрохотали русские пушки. Скобелев сейчас же дал знать туркам о своём присутствии. Загромыхали и его маленькие пушчонки. Картечь, словно град, посыпалась на турецкую массу. Это было полной неожиданностью для турок. Со стороны Зелёных гор они совсем не ждали неприятеля. В турецких рядах засуматошились, а с третьего зеленогорского гребня громыхали выстрел за выстрелом. Наконец, турки несколько опомнились. Из Плевны выдвинуты были орудия, и началась жесточайшая канонада. С Зелёных гор русские пушки отвечали турецким, не умолкая. Бой у Гривицы и Радищева уже начался, и Михаил Дмитриевич выполнил главную свою задачу. Часть турецких сил была отвлечена от главных атакующих отрядов, и сила отражения атаки таким образом была существенно ослаблена...

Так в артиллерийской перестрелке прошло около часа. Осман-паша сообразил, что русских на Зелёных горах немного, и решил, что сбить засевших там смельчаков не составит особого труда.

С гребня ясно было видно, как от главной массы отделились четыре турецких табора, построились в боевой порядок и со стрелковыми цепями впереди пошли прямо к русской позиции. Начинался бой — бой, в котором псе преимущества были на стороне турок. Голиаф шёл на Давида. Турки с флангов выпустили черкесов. С неистовым гиканьем вынеслись вперёд полудикие всадники, но с одной стороны они встретили своих кровных врагов — осетин Кавказской казачьей бригады, с другой с гороны, не дожидаясь их удара, помчалась сама им навстречу лихая кубанская сотня, на гребне же спешившиеся по приказу своего командира казаки залегли в кусты и встретили наступавших плотным прицельным огнём. Но наступавших оказалось так много, что удержаться против них было просто немыслимо. Ведь у Скобелева был только авангардный отряд. Патронов не хватало не только для того, чтобы сбить турок, но даже для того, чтобы проредить их ряды. Видя невозможность эффективной борьбы, Скобелев отвёл свой отряд на первый гребень и вызвал гуда остальные сотни казачьей бригады. Далее турок не пустили одним только ружейным огнём. Теперь турки тоже открыли огонь с занятого ими среднего гребня. Обе стороны засыпали друг друга пулями. Но и эта перестрелка продолжалась недолго. Михаил Дмитриевич дал время отдохнуть курскому батальону и как только узнал, что куряне оправились, вызвал роту и взвод и кинул их на турок. Стрелки-куряне скатились в лощину и, не обращая внимания на неприятельский огонь, взобрались под пулями на средний гребень. Сейчас же там закипел отчаянный штыковой бой. Куряне-смельчаки быстро сбросили врага в лощину и вслед за ним забрались и на третий гребень. Турки с него были прямо сброшены. Но в это время уже не четыре, а восемь таборов кинулись на смельчаков. Скобелев успел уже поставить на третьем гребне орудия, и наступавших встретила картечь, а удальцы-куряне не задумались кинуться в штыки на надвигавшуюся на них массу. Этот русский удар был так стремителен, что турецкие низамы повернули назад, но совсем они не ушли, а, залёгши за неширокой низиной, принялись донимать скобелевцев ожесточённым ружейным огнём.

Пока происходил этот бой за зеленогорские гребни, полковник Тутолмин успел отогнать конный отряд, явившийся было из Ловчи, осетины же и владикавказцы загнали черкесов обратно в Плевну.

Бой как будто стал затихать. Положение скобелевцев было тяжёлое. Они с ожесточением дрались уже несколько часов. Особенно тяжело приходилось роте курян со взводом. Этой горсти солдат нужно было отстаивать позицию от неприятеля, постоянно менявшегося и потому всегда свежего. Куряне же устали до крайности. Вышло солнце, и русским пришлось выдерживать бой под его палящими лучами. Невыносимая жажда мучила бойцов. Казаки-водовозы не успевали доставлять изнемогавшим товарищам воду. Но скоро и воды не стало: колодцы в Берестоваце, откуда добывалась живительная влага, оказались вычерпаны. Солдаты срывали с лозы гроздья дикого винограда — чтобы хоть немного утолить мучительную жажду...

Вдруг в Плевне завыли турецкие сигнальные рожки, и перед истомлённой боем, усталостью, жаждой горстью русских воинов выдвинулись восемь таборов свежих, не бывших ещё в бою турецких войск. Наступало решительное мгновение, Осман-паша готовился раздавить столь мешавшую ему в этот день горсть русских смельчаков. Скобелев вызвал на третий гребень остававшиеся в его последнем резерве три с половиной курские роты, а пока они спешили на помощь к своим товарищам, турецкие таборы подошли уже без выстрела, не обращая внимания на картечь двух русских орудий, совсем близко к защитникам позиции. Грозно было это движение суровых воинов Османа-паши. Они шли без крика, в полном молчании. Вот-вот эта живая масса раздавит русских удальцов! Но когда турки были не более как в двадцати саженях, Михаил Дмитриевич поднял одно звено своей стрелковой цепи и приказал ему ударить на турок в штыки. Это было дерзостью: звено — всего четыре солдата!.. Но Скобелев знал, что делал. Ему нужно было только показать. К кинувшимся смельчакам присоединились их соседи; раздалось «ура!», и на него, как эхо, ответило «ура!» подоспевших последних курских рот. С львиной храбростью кинулись куряне на турок, врезались в их гущу. Начался штыковой бой, и турецкие таборы, не выдержав натиска, ударились бежать в Плевну. Разгорячённые боем куряне бросились вслед за ними. Много турок легло тут под русскими штыками. Отчаянные удальцы преследовали неприятеля буквально по пятам и следом за ним ворвались в Плевну...

Только тут турки опомнились и, поддержанные свежими таборами, повернули на курян. На улицах Плевны закипел было ожесточённый бой. Куряне попали под перекрёстный огонь, но едва-едва удалось отозвать их обратно...

Скобелев отвёл свой отряд на третий гребень. Зелёные горы были и остались во власти русских...

День уже клонился к вечеру, темнота окутывала собой поле ожесточённой битвы. Около Плевны стихали выстрелы. Скобелевцы по-прежнему держались на Зелёных горах, не уступая ни пяди отбитой у врага земли...

Получены были известия, что Гривицкий и Радишевский отряды отбиты; тотчас после этого в скобелевский отряд пришло приказание князя Шаховского о немедленном отступлении...

Скобелев продержался на Зелёных горах, пока не были подобраны казаками все раненые, и лишь после этого отошёл непобеждённый превосходным неприятелем, которого он в течение целого дня имел против себя в этой прославившей русских воинов, хотя и закончившейся неудачей, битве...

XXI ЛОВЧИНСКЛЯ П0БЕДА


елёные горы — первое в эту кампанию сражение, где Михаил Дмитриевич распоряжался самостоятельно, — открыло на него глаза всем, ведавшим судьбами войны.

Продержаться целый день с казаками и одним только батальоном пехоты против превосходящих сил Османа-паши, и не только продержаться, но и нападать на эти силы самому — было величайшим подвигом...

Ночь после «второй Плевны» была в полном смысле этого слова ночью ужаса. Мрак опустился над полями битв совсем неожиданно. Разгорячённые и увлечённые борьбой люди даже не заметили, как окутала их ночная темнота. Передвигались, отходя обратно, «на ощупь». Были отряды, заночевавшие под самой Плевной...

Турки не кинулись вслед отходившим от Плевны русским; они, тоже изрядно измотанные, так и остались сидеть в своём грозном логовище, и это приписывается тому, что Осман-паша чувствовал над собой угрозу со стороны Зелёных гор...

А за Зелёными горами на дороге, по которой отходили герои куряне и казаки, сидел под грушевым деревом Михаил Дмитриевич, и глаза его были увлажнены слезами. Да, слезами! Китель его был испачкан, изорван, окровавлен. В течение всего этого дня над Скобелевым постоянно витала смерть. В самых опаснейших, осыпаемых градом турецких пуль местах видна была белая фигура молодого генерала, со сверкающими глазами, с высоко поднятой головой. Словно вызов врагу, реял над Скобелевым его красный значок с буквами «М. Д. С.». Вокруг него падали верные боевые товарищи, поражённые турецкими стрелками. Сложил голову его верный джигит Назар, под Скобелевым была убита лошадь, но сам он оставался невредимым. Когда во время боя пробовали говорить ему об убыли в отряде, он только грозно сверкал очами, а когда бой кончился, плакал, не скрывая слёз, о жертвах боя, о бесчисленных раненых, длинной вереницей проносимых мимо него... Он не думал о том, что именно этим днём начинается его великая слава, что после этого целого дня отчаянно-ожесточённого боя загремит повсюду в русских войсках весть о Белом генерале, он помнил только то, что ему приходится уходить, не сокрушив врага...

Осман-паша не был сокрушён. Чудовище-Плевна, внезапно выросшая на пути русских войск за Балканы, остановила их. Она ободрила упавший было дух в войсках султана, и как бы в ответ на Плевну загремели на Балканских вершинах знаменитые шипкинские бои, где горсти русских пришлось обороняться против превосходящих войск Сулеймана-паши. Грохот Шипки отозвался и в равнинах Предбалканской Болгарии. Кацелево, Аблово, Караханский покрыли славой русское оружие, но вместе с тем и показали, что турки достаточно сильны, чтобы не только обороняться, но и самим переходить в наступление. Пелишат и Сгаловице, где Осман-паша произвёл отчаянную попытку пробиться через русские заставы, показали, что плевненский полководец не потерял присутствия духа и постоянно будет грозить русским из своей созданной не человеческими руками, а самой природой крепости...

Тогда решено было во что бы то ни стало взять Плевну. Однако успеху штурма мешала Ловча, где, по мнению всех русских стратегов, могла создаться такая же твердыня, как и убежище Османа...

Ловча лежит в долине, перерезываемой с юга на север довольно широкой, но мелководной рекой Осма. Вокруг — кольца высоких гор, гребни которых всюду представляют из себя созданные самой природой укрепления. С севера и юга глубокие ручьи являются как бы естественными рвами. Правый берег Осмы выше левого, и его кручи тянутся вёрст на шесть вдоль реки. Турки укрепили их, как могли. В сторону Плевны поднимается на три версты просторная возвышенность, раскинувшаяся по гребню гор. Сам городок Ловча, ничем не отличавшийся от других болгарских городов, расположился по обоим берегам Осмы, соединённым крытым мостом. Через город проходили пересекающиеся шоссейные дороги между Плевной и небольшими городками в балканских предгорьях: Сельви и Трояном. До Плевны от Ловчи было расстояние не более тридцати вёрст. Высоты правого берега с так называемой тогда Рыжей горой на юге, единственной, не поросшей виноградниками, турки укрепили сетью траншей, в центре которых поднимался огромный редут, доминирующий над плевненским шоссе и являвшийся «ключом» всей ловчинской позиции.

По своим укреплениям Ловча представляла несомненную твердыню. И эту твердыню русским войскам непременно следовало сломить.

Штурм Ловчи поручили князю Имеретинскому, отряд которого был разделён на две колонны. Одна колонна, которая должна была действовать на левом фланге, была поручена генерал-майору Добровольскому, командиру стрелковой бригады, другая — на долю которой выпадали вся тяжесть боя и взятие Рыжей горы — Михаилу Дмитриевичу Скобелеву. На ловчинском шоссе расположили общий резерв под начальством генерал-майора Энгмана, а на плевно-ловчинском шоссе поставлено десять сотен Кавказской казачьей бригады, которая в случае успеха должна была преследовать отступающего неприятеля.

Штурм Ловчи назначили на 22 августа.

Князь Имеретинский разгадал, какого военачальника он имеет около себя в лице Михаила Дмитриевича. Он предоставил ему полную свободу действия, и Скобелев уже за несколько дней до штурма принялся производить тщательные разведки Ловчинской позиции. С неутомимостью, открывавшей в нём физически закалённого человека, исследовал он местность, заносил себе в план каждый холм, каждый пригорок, каждый ручеёк около Ловчи и в конце концов знал всю местность так, будто провёл в болгарском городишке долгие годы своей жизни...

Рассвет 22 августа застал назначенные к штурму войска на заранее намеченных для них местах. В течение ночи солдаты возведи прикрытия батарей, и взошедшее в это время солнце озарило своими лучами более согни русских пушек, смотревших своими, пока ещё безмолвными жерлами на турецкие траншеи и редуты.

Князь Имеретинский со своим штабом поместился на высоте, приходившейся у шоссе к Сельви и названной почему-то Счастливой. Отсюда командовавшему боем ясно было видно всё поле, вся Ловча, и, осмотревшись, князь подал сигнал начинать обстрел турецких позиций... Загрохотали русские пушки, и им тотчас же начали отвечать турецкие. Сотни снарядов крестили по всем направлениям воздух. Адский грохот не смолкал несколько часов подряд, и вдруг, раньше, чем было условлено, войска генерала Добровольского пошли в атаку. Добровольский умел одушевлять солдат. Его стрелки, шедшие кпереди, перекатывались с высоты на высоту, карабкались на холмы, брали один за другим турецкие окопы и, наконец, спустились, но уже растерявшие на своём кровавом пути к берегу Осмы многих товарищей.

Тут они должны были остановиться: их оставалось слишком мало для дальнейшего наступления.

Скобелев и не думал спешить так, как поспешил Добровольский. Он начал атаку только около полудня. Зато Рыжая гора была вся засыпана русскими снарядами, а во время горячего артиллерийского боя Скобелев успел подвести к самым её скатам совершенно незаметно для турок несколько рот казанского полка. Казанцы сперва засели под горой, а потом так же незаметно взобрались на соседнюю с Рыжей высоту. Только когда это было исполнено, Скобелев послал уведомить князя Имеретинского, что он начинает наступление.

Пошли полки калужский, казанский и либавский под общей командой генерала Разгильдеева. Едва только двинулись они, пятьдесят шесть русских орудий направили свой огонь на Рыжую гору. Разгильдеевская колонна начала в это время бегом подниматься на скаты. Турецкие стрелки попробовали было встретить её огнём, но в это время около них грянуло мощное «ура!». Это незаметно подведённые казанцы ударили на турок, застигнув их врасплох...

Быстро было покончено с опаснейшим делом... Рыжая гора оказалась взята с поразительной быстротой, но битва не кончилась, она только ещё начиналась...

Турки занимали надбрежные высоты, да за Осмой высился их грозный редут, поражавший нещадным огнём орудий тщетно пытавшихся переправиться через реку стрелков Добровольского и уже начавший стрелять по полкам Скобелева.

В кромешный ад превратились берега ещё недавно тихой, сонной речки. Грохот русских и турецких орудий слился в единый рёв некоего фантастического чудовища. Снаряды шипели, свистели, жужжали, гудели, рвались с оглушительным треском. Смерть носилась всюду. Трупы русских и турок, густой дым пожара над Ловчей — всё это завершало собой мрачную картину сего ужасного боя... И вдруг среди всего невообразимого хаоса звуков раздались стройные звуки военного оркестра. Показался полк, шедший с высот к берегу Осмы с распущенными знамёнами. Это были казанцы. Скобелев сам их вёл в опаснейшее место. Спокойный, даже улыбающийся, не торопясь, ехал он впереди полка. Перед ним была площадка, от которой вёл спуск к городу. Лишь подведя к ней казанцев, Скобелев скомандовал им «вперёд!», а сам остался пропускать следовавшие за передовыми псковские батальоны. Этим приходилось совсем плохо. Турки из-за Осмы заметили это движение и сосредоточили на наступающих сильный орудийный огонь. Казанцы прошли сравнительно благополучно. Но зато турецкие снаряды рвались в самой гуще псковичей. Одна из гранат, разорвавшись, сразила сразу двадцать человек, но псковичи шли так же твёрдо, как и казанцы. На них смотрел, пропуская их мимо себя, сам Скобелев. Богатыри видели, что и генерал подвергается такой же опасности, как они, но видели они также, что он, этот их «белый вождь», не обращает никакого внимания на рвавшиеся над головой снаряды и остаётся спокойным даже тогда, когда сама смерть, казалось, приближается к нему...

Вслед за псковичами успели подобраться четыре орудия. Скобелев установил их на площадке, которую занимали казанцы, и сейчас же русские пушки принялись громить заречный редут. Это значительно облегчило путь наступавшим. Один из русских снарядов разорвался внутри редута. Облака чёрного дыма окутали турецкую позицию, показались было языки пламени, но турки сумели быстро погасить пожар. Однако Скобелев уже воспользовался недолгим ослаблением неприятельского огня и занял Ловчу третьим батальоном казанцев, а калужский и либавский полки подвёл к берегу Осмы несколько западнее городка.

В это время к изнемогавшим уже на Осме стрелкам Добровольского и к примкнувшей к ним сводногвардейской полуроте подоспел на помощь ревельский полк, и благодаря этому русским удалось удержать берег в своих руках.

Битва близилась к своему завершению. Ловча была уже в руках русских, оставалось только взятием позиций за Осмой довершить победу. Как-то само собой вышло, что руководство боем перешло к Скобелеву, и Михаил Дмитриевич мастерски воспользовался этим. Он не стал спешить с переправой, а собрал к себе все, какие только было возможно, войска. Был уже на исходе третий час дня. Солнце жгло невыносимо. Солдаты были одеты по приказанию Скобелева в зимние мундиры. Но теперь мало кто обращал внимание на зной, на жажду, на усталость. Все — и солдаты, и офицеры — горели желанием поскорее покончить с Ловчей, сломить последний оплот турок на берегу Осмы. Кругом рокотали барабаны, пели трубы кавалеристов. Семнадцать батальонов и одиннадцать эскадронов и сотен собралось под рукой Скобелева, и, дав людям немного отдохнуть, Белый генерал кинул их за Осму.

Невиданное зрелище представляли атакующие. Впереди шли с развёрнутыми знамёнами и музыкантами калужцы и либавцы, справа рота за ротой вступали в бой ревельцы, слева — казанские роты. Турецкий редут обратился в адскую машину, высылавшую навстречу наступавшим тысячи смертей. Ружейные выстрелы трещали с такой скоростью, что звуки их походили на перестук тысяч молотков. Пули сыпались, как будто какой-то чудовищный гигант высыпал их разом из огромной вместимости мешка. Но этот свинцовый град не останавливал героев. Осма преградила им путь, они пошли вброд через реку. Эстляндский полк дрогнул было и замешкался в своём общем наступлении, и сейчас же перед ним появился «белый вождь». Скобелев прибегнул тут уже к испытанному им приёму: он заставил полк под градом турецких пуль проделать ружейные приёмы, и оробевшие было люди успокоились, пришли в себя и, ободрённые своим любимым генералом, неустрашимо двинулись вперёд. Скобелев уже опередил их. Его красный значок носился по всему полю битвы. Перед редутом оказалось кладбище с высокими стоячими турецкими памятниками усопшим. Михаил Дмитриевич указал на них уже подбегавшим отдельным солдатам. Прячась за камни, они подвигались к редуту, не замечаемые его защитниками, сосредоточившими всё своё внимание на подходивших полках. Повторилось то же, что было на Рыжей горе. Калужцы, либавцы, ревельцы, сохраняя фронт, ударили на редут, и в это время в тылу турок загремело «ура!»... Крохотная кучка — не более чем человек в пятьдесят — успела подобраться незаметно и тоже, произведя переполох своим внезапным появлением, с безумной дерзостью кинулась на редут с той стороны, откуда турки никак? не могли ожидать русских. На помощь атакуемым кинулся было последний турецкий резерв, стоявший у Плевненского шоссе, но он угодил под сабли кавказских казаков, а в это время редут был взят...

Победа совершилась полная, и честь её по справедливости принадлежит Скобелеву, хотя командующим боем и был другой генерал. Скобелев личным присутствием в наиболее опасных местах постоянно окрылял дух русских воинов, внушал им бодрость, презрение к опасности, а своими предварительными разведками он обеспечил успех битвы. Блистательная Ловчинская победа заставила забыть русскую армию о неудачах под Плевной.

XXII БОЙ ЗА ЗЕЛЁНЫЕ ГОРЫ


смaн-паша не потерял времени даром. Плевна представляла из себя твердыню уже по природному расположению своему. Турецкий полководец постарался укрепить ещё более свои неприступные твердыни.

Он понял, что ахиллесовой пятой его Плевны являются именно Зелёные горы, откуда был легчайший доступ к самому городу и расположившемуся около него турецкому лагерю, и укрепил их так, что подступ со стороны к Плевне казался невозможным...

Гребни Зелёных гор были изрыты окопами для стрелков, а за третьим гребнем, в некотором отдалении от него, высились два неприступных редута Абдул-бей-табия и Реджи-бей-табия, соединённые между собой крытой траншеей. Эти редуты стали своего рода «сердцем Плевны». Кто владел ими, тот становился хозяином Плевны. Если бы русским удалось овладеть редутами, Осман-паша вынужден был бы уйти из Плевны. Сопротивление было бы невозможно, ибо с редутов орудия разгромили бы всю Османову армию. Для защиты от атак на эти редуты Осман-паша укрепил поперечные Кришинские высоты.

Весьма укрепился Осман-паша и на других пунктах. На севере Плевна, обрамленная Буковлековскими высотами, была неприступна сама по себе, на юге против Радищева вырос редут Омар-бей-табия, откуда турки одними только перекрёстными выстрелами могли смести всё живое. На востоке остался Гривицкий редут, укреплённый так, что огонь с него можно было производить сразу с двух ярусов.

Третий штурм Плевны назначен был на 30 августа, но уже с 25 начались «гранатные дни». Это было обстреливание Плевны из всех орудий, какие имелись почти в стотысячном отряде, назначенном для овладения плевненской твердыней.

Для действия против Зелёных гор, признававшихся теперь «ключом» к Плевненской позиции, был назначен порученный князю Имеретинскому отряд, в составе которого находился и победитель под Ловчей — Михаил Дмитриевич Скобелев.

Вторично ему приходилось вести русских богатырей на Зелёные горы... Князь Имеретинский, как и под Ловчей, с замечательной деликатностью предоставил Скобелеву самостоятельность, хотя во все знаменательные дни третьего Плевненского сражения неотлучно находился при войсках.

С рассветом 25 августа подняли оглушительный рёв русские орудия. Турки отвечали им с бешеной энергией. Зеленогорский отряд, тыл которого после взятия Ловчи был безопасен, поспешил подойти к деревушке Брестовацу. Осман-паша почему-то не занял Брестовацких высот, точно так же, как и первого гребня Зелёных гор. Турки ожидали противника на втором — срединном — гребне, и зеленогорский отряд не заставил себя долго ждать.

Под отчаянный грохот бомбардировавших Плевну русских пушек подвёл Михаил Дмитриевич отличившиеся под Ловчей и уже пополненные калужский и эстляндский полки, 9-й и 10-й стрелковые батальоны, пять батарей — четыре полевых и одну дальнобойную, и три сотни казаков из полка, отличившегося в походе за Балканы полковника Чернозубова. Брестовац был занят одним батальоном, и теперь русский Белый генерал Михаил Дмитриевич Скобелев опять стоял против Османа-паши, которому падишах всех османов дал уже титул «гази», то есть — «непобедимого»...

Однако сравнительно с первой встречей этих знаменитых вождей на сей раз была существенная разница. Тогда, 18 июля, Осман-паша никак не ожидал появления русских на Зелёных горах, теперь он совершенно готов был встретиться с ними здесь. Тогда на стороне Скобелева была неожиданность его нападения, теперь этого ничего не было, а зеленогорский отряд в сравнении с теми силами, которые мог выставить против него турецкий полководец, был всё-таки весьма незначителен.

Но Скобелев не думал о числе врагов. Он явился, чтобы на этот раз победить Османа, и стремился всеми силами своего гения только к победе...

Начался артиллерийский бой. Турки непрерывно стреляли по русским батареям и с Кришинского редута, и с редута Омар-бей-табия. На всём пространстве от Кришина до Тученицкого оврага гремели, не смолкая, пушки. Под их выстрелами русские заняли первый гребень Зелёных гор.

Наступил день 29 августа. Скобелев прислал сюда донцов. Лихие наездники, оставив коней, действовали так же, как и пехотинцы-стрелки: их берданки трещали беспрерывно. Турки, заметив, что казаков мало, поспешили спустить на них черкесов. Удалой хорунжий Дукмасов кинулся на них с донцами и молодецким натиском разогнал этих полудиких воинов. Сейчас же заалел от ярких турецких фесок обращённый к русским скат срединного гребня. Это всей своей массой сползала турецкая пехота, чтобы одним решительным натиском раздавить горсть смельчаков. Но донцы стояли неподвижно, готовые принять и отразить удар. Они даже стрелять перестали, готовясь к залпам — к тому моменту, когда турки подойдут совсем близко. Но едва турки начали взбираться на третий гребень, по ним затрещали выстрелы. Это начиналась знаменитая Скобелевская атака Зелёных гор — на гребень взошла стрелковая цепь калужского полка.

Михаил Дмитриевич был около калужцев. Полк, уже отличившийся на глазах Белого генерала, шёл и теперь спокойно, отчётливо, словно на смотровом поле, а не под выстрелами сильного и беспощадного противника. В боевой его линии были два батальона, в резерве — третий. Эстляндцы оставались в общем резерве у Брестоваца. Вёл калужцев их молодой пылкий командир полковник Эльжановский. Скобелев всё время с опасением посматривал на него. Он и сам был храбрец, и храбрец, давно свыкшийся с боевыми опасностями, и поэтому знал, что часто личная храбрость увлекает людей дальше, чем следует, и побаивался как бы Эльжановский не испортил ему всего дела. Он намеревался в этот день овладеть только вторым гребнем и знал, что и не по силам бы его незначительного передового отряда было атаковать другие турецкие позиции. А лицо удальца-командира так и горело боевым одушевлением; видно было, что он с нетерпением ждёт момента, когда генерал отпустит его одного вперёд...

Скобелев в этом бою был не один. Вместе с ним на Зелёных горах был его любимейший из туркестанских друзей капитан Куропаткин, тоже попавший в дело после долгого своего пребывания в штабе действующей армии. С Куропаткиным Скобелев готов был разделить свою славу. Присутствие молодого стратега придавало ему новые силы, новую энергию...

Калужцам при наступлении предстояло пройти несколько менее полуверсты под огнём турок, засевших в виноградниках срединного гребня. Взбираться на гребень приходилось, продираясь среди кустарников и виноградных лоз. Турки между тем так и сыпали пулями, но линии наступавших были разрежены, и потери оказались при переходе через обстреливаемое пространство незначительными.

Отпуская полк в атаку, Скобелев просил Эльжановского идти с резервов, а не по боевой линии, но удалец, охваченный боевым жаром, скоро позабыл об этой просьбе и очутился впереди калужцев. Быстро взлетели смельчаки на вершину гребня и посбрасывали с него турок штыками. Но это был мнимый успех. На калужцев посыпались пули с третьего гребня. Огонь был адский. Солдаты залегли и пробовали отстреливаться, но с их стороны огонь получился вялый, нерешительный. Скобелев приказал им окопаться и укрепиться, как только срединный гребень будет занят. Этого не было сделано, и турецкие пули так и вырывали всё новые и новые жертвы. Как на грех среди калужцев оказалось много «новичков» — солдат, ещё не побывавших в боях. Для них этот кромешный ад был новинкой. Нервы не выдержали постоянного ружейного треска, а тут ещё с высоты третьего гребня поползли вниз ярко-красные толпы — это турки переходили в наступление.

— Вперёд! Штыками их! — раздалась совершенно неожиданно команда. Чья — это так и осталось неизвестным, но приказание произвело совсем неожиданный эффект.

Несколько солдат вскочили с земли и, громко крича «ура!», со штыками наперевес кинулись на спустившиеся уже в лощину турецкие массы. Кинувшихся было всего несколько, но вслед за ними бросились, как обезумевшие, все два батальона. Напрасно офицеры приказывали остановиться — живой ураган увлёк и их вперёд. Эльжановский был тяжело контужен и не мог уже распоряжаться боем. Солдаты вихрем мчались вперёд. Пули, сыпавшиеся на них, как горох, никого не останавливали. В кого попадали они, тот падал, если был тяжело ранен. Остававшиеся на ногах мчались вперёд. Страшно ударили они по туркам. Те не ожидали этого удара и, поражённые им, бросились назад. Калужцы погнали их и перемешались с ними, поражая их на бегу. Встретившиеся на вершине гребня турки были смяты, сброшены этим живым вихрем. Но и тут калужцы не остановились. Они скатились за третий гребень и группами по пятнадцать-двадцать человек неслись уже к окутанным пороховым дымом редутам, встречавшим их губительным огнём. Напрасно Скобелев слал офицеров с приказанием возвратиться назад — остановить разгорячённых солдат было невозможно...

— Наши впереди, и мы туда же! — отвечали герои, случайно услыхавшие приказание.

Большинство даже не слышало их совсем. Казалось, ничто не могло теперь остановить калужцев. Их громили пушки с обоих редутов, с Кришина, с Омар-бей-табия, но, они под этим перекрёстным огнём ворвались в окружавшие редуты ложементы и засели в них. С трёх сторон на них лилась (уже не град) сплошная река картечи. Смельчаки гибли и всё-таки не уходили. Слева от Кришина на них налетели черкесы, и правофланговые все оказались изрублены; справа Осман-паша выпускал табор за табором, дабы охватить живым кольцом этих героев-победителей. Только теперь, когда обстановка в ложементах, нападение черкесов несколько охладило боевой пыл уцелевших калужцев, они поняли, в какое страшное положение завлёк их порыв. Они тогда оставили взятые ложементы и, преследуемые со всех сторон турками, начали отходить обратно. Рой пуль нёсся им вслед. Сзади наседали ожесточившиеся аскеры Османа. С флангов то и дело наскакивали с гиканьем черкесы. Остатки смельчаков должны были с «ура!» кидаться в штыки, чтобы отбрасывать беспощадных врагов. Иногда они останавливались, чтобы дать залп. Бой, начавшийся в четыре часа пополудни, занял всё время до сумерек, и отходить калужцам пришлось уже в наступавшей предвечерней мгле. Они были уже в лощине перед третьим гребнем, когда слева перед ними вдруг обозначилась тёмная живая масса. Отступавшие приостановились, вскинули ружья, чтобы залпом ударить в наступавших.

— Не стрелять! Свои! — послышался голос из полумглы.

Калужцы опустили ружья, но в этот же момент по ним так и брызнул град пуль, и вслед за залпом раздалось радостное «алла» турок. Неприятели обманули отступавших смельчаков и подобрались к ним почти вплотную. Гибель остатков полка была бы неизбежна, но когда они уже готовились к последнему рукопашному бою, в темноте загремело совсем близко «ура!». Это генерал Скобелев выслал резервный калужский батальон спасать уцелевших героев. Турки жестоко поплатились за своё вероломство. Подоспевший батальон всей своей тяжестью навалился на них, а вызванные на гребень эстляндцы отбросили огнём преследовавших со стороны Плевны турок...

На третьем гребне удержаться не было возможности. Зато на втором гребне зеленогорцы успели утвердиться. Цель боя была достигнута, и за своё увлечение — увлечение изумительно-геройское, но всё-таки бесполезное — калужский полк заплатил сполна...

В этот день Зелёные горы обошлись России в 900 человек...

Смущённые возвращались калужцы на свой бивуак в Брестоваце... Полк их был растерзан, раненые остались в лощинах, и всё это было последствием не необходимости, а только внезапного увлечения, охватившего этих людей до такой степени, что они не могли воспротивиться ему...

А всё-таки это были герои, показавшие Осману-паше и всей его армии, каких бойцов он имеет перед собой на Зелёных горах...

Уставшие до крайней степени, голодные, потрясённые всем происшедшим, брели, как попало, остатки калужцев, не думая даже о равнении, о поддержании строевого порядка.

— Стой, ребята! — раздался около них молодой звучный голос.

Солдаты остановились. Они и не заметили, как возле них очутился капитан Куропаткин.

Он весело, шутливо даже заговорил с солдатами, ободрил их ласковыми словами, потом заставил их построиться и в полном порядке сам повёл их к бивуаку.

— А, пожалуй, ребята, и песню запоем? — как бы невзначай предложил Куропаткин ближайшему из солдат. — Не любит генерал, если молодцы без песен идут.

— Отчего не запеть? Запоем! — отвечал калужец, и над нолём битвы полилась, смешиваясь с треском затихавшей перестрелки, удалая русская песня...

Так в полном порядке, с песнями возвратился из-под самой Плевны растерзанный турецкими пулями славный калужский полк.

Плевна ещё не смолкла. Со всех сторон оттуда доносились одиночные и залповые выстрелы. На Зелёных горах по всем направлениям шныряли казаки, подбирая раненых. Скобелев, Имеретинский и начальник их штаба Паренсов в тесной болгарской избушке Брестоваца обсуждали события минувшего дня, составляли планы следующего...

А следующий день был великим днём: русские в этот день должны были пойти на решительный приступ к грозному оплоту турецкой силы — к Плевне.

XXIII П0БЕДА СРЕДИ ПОРАЖЕНИЙ


абрезжилось в мглистом тумане роковое утро 30 августа. Всё время стояли ясные, даже знойные дни, а тут день начался пасмурным, грозившим дождём утром. Низко плыли над Плевненской равниной густые дождевые облака; как только рассеялась мгла, начал моросить противный, до костей пронизывающий дождик.

Штурм Плевны предполагался одновременно с трёх сторон: Гривицкий редут должны были атаковать румыны, князь которых Карл незадолго до этого подписал союзный договор с Россией. Русский отряд должен был идти с Радишевской горы на атаку редута Омар-бей-табия, и, наконец, должен был атаковать турецкие позиции и зеленогорский отряд.

Ни за Гривицу, ни за Омар-табию Осман-паша, как видно, нисколько не опасался. Всё его внимание было устремлено на Зелёные горы; против зеленогорского отряда он противопоставлял лучшие свои войска...

Но и этого казалось недостаточно энергичному полководцу. Он желал раздавить отряд, смести его с высоты, ему была нужна решительная победа над войсками Скобелева и Имеретинского, и Осман-паша в памятное России утро 30 августа начал бой первым...

В пять с половиной часов утра с занятого турками третьего гребня Зелёных гор раздались первые выстрелы по донцам Чернозубова, караулившим турок на занятом накануне срединном гребне, и вслед за первыми выстрелами из Плевны показались таборы Османовой армии, наступавшие с густыми стрелковыми цепями впереди. Таборов было десять, и шли они смело, уверенно, не обращая внимания на русские пули. На срединный гребень выведен был ещё не ходивший накануне в бой эстляндский полк. Он подоспел, когда турки перестраивались в боевые колонны. Теперь преимущества, предоставляемые возвышенностями, были на стороне русских, и эстляндцы встретили турок таким плотным огнём, что даже обстрелянные, привычные к нему Османовы аскеры не выдержали и повернули обратно, спеша укрыться за своими высотами.

Скобелев воспользовался этим отступлением и уехал в Богот с докладом о бое накануне, а турки тем временем опять выползли из Плевны и двинулись напролом по Ловчинскому шоссе. Из Кришина выскочили черкесы, но Михаил Дмитриевич успел вернуться, и сам принялся распоряжаться боем. Он сумел обойти турок, но наступление свежих таборов оказалось так стремительно, огонь из Кришина и с третьего гребня столь силен, что турки не остановились. Однако бой всё-таки завязался... Вдруг в тылу у турок раздался оглушительный удар, и над Плевной взвилось огромное облако. Это удачный русский выстрел взорвал неприятельский пороховой погреб. Турки были ошеломлены взрывом, и русские с оглушительным «ура!» погнали их обратно в Плевну...

Всё-таки это был значительный успех. Зеленогорцы получили возможность отдохнуть. А кругом разлился уже энергичный штурм остальных позиций. Дождь усилился и перешёл чуть ли не в ливень. Туман окутал Зелёные горы, а там полки, только что отбившие бешеные атаки турок, готовились сами перейти в наступление...

Верный своему правилу, что «битва — это пир для солдата», Скобелев собрался на этот кровавый бой, как на весёлый праздник. На нём были новый белый китель и свеженькая, только что с иголочки, генеральская шинель. Бороду он расчесал волосок к волоску на две стороны. Сам он был надушен, конь под ним был белый, голос его, которым он обращался к солдатам, звучал весело, уверенно. Глядя на него, бойцы даже залюбовались своим вождём и словно бы позабыли о смертной опасности, грозившей в предстоящие часы кровавого боя каждому из них.

— Здорово, богатыри! Здорово, молодцы ловчинские! — слышался среди солдатских рядов молодой звучный голос Белого генерала. — Идём на турку прямо?!

И в ответ ему, этому удальцу, только и слышалось ласковое слово:

— Уж постараемся для тебя, родимой... Одолеем турку!..

В этом ответе слышалось, что между военачальником и воинами уже установилась тесная сердечная связь, что всё сделают для своего Белого генерала эти простые душой русские люди, сделают потому, что пришло время отплатить вождю за всю его ласку, за его доброту к маленьким человечкам...

А кругом так и надрывались, оглушительно грохоча, турецкие пушки. С Кришина и Омар-табии стреляли без перерыва. Вдруг раздались стройные звуки военной музыки. Играл марш целый оркестр — это полки 16-й дивизии пошли в атаку на третий гребень Зелёных гор. В сгустившемся ещё более тумане раздалось богатырское «ура!». Это полки приветствовали, проходя, вождя. Первым начал спускаться в лощину владимирский полк, выделив вперёд боевую и резервную цепи. Врага не было видно, слышались только адский грохот и треск. Но скобелевцы шли на турок, а турки, не дожидаясь их, спускались к ним навстречу. Туман скрывал врагов друг от друга, поэтому столкновение произошло для обеих сторон неожиданно. Владимирцы подались назад, турки кинулись к ним. Весь гребень оказался покрыт Османовыми аскерами. Словно красные кровавые волны переваливались через гребень, неся с собою смерть и уничтожение. Владимирцы оправились быстро. К ним подоспели 9-й и 10-й стрелковые батальоны; подходил суздальский полк. Ружейный огонь остановил турок, и началась новая отчаянная перестрелка, только мучившая солдат и не приносившая им никакой пользы. Турки не отходили со своей высоты. Сколько ни громили их русские пушки со срединного гребня, число турок будто не уменьшалось. Осман-паша в подкрепление своим бойцам посылал всё новые и новые таборы. Положение русских становилось невыносимым. Нервы не выдерживали, бодрость падала... И в этот момент перед полками появился Белый генерал. Орлиным взором окинул он и своих, и турок, и понял, что дольше держаться нет возможности, и двинул все подошедшие к третьему гребню полки в атаку, приказывая им во что бы то ни стало сбить турок...

Громкое «ура!» было ответом на это приказание любимого командира. Вперёд бросились находившиеся позади суздальцы. Неистово выкрикивая боевой клич и ободряя им самих себя, кинулись они вперёд на скат, весь так и красневший от обилия турецких фесок. Пули турок не остановили героев. На пути суздальцы встретили владимирцев и стрелков. Они увлекли их с собой. Полки перемешались. Добравшись на сто саженей к туркам, русские всей массой кинулись на них со штыками наперевес. Турки встретили их, и закипел самый ужасный, молчаливый рукопашный бой — грудь с грудью, лицом к лицу. Недолго он длился: турки, славные воины, не выдержали богатырского удара. Третий гребень был взят и очищен от неприятеля...

XXIV В «СЕРДЦЕ ПЛЕВНЫ»


кобелев так и поедал глазами открывавшуюся перед ним картину. Плевна была будто на ладони. Из густой зелени садов выглядывали беленькие болгарские домики, дальше поднимались острые, как иглы, минареты. Под Плевной совсем низко плавали облака порохового дыма. Восточные высоты были так окутаны им, что там ничего нельзя было разглядеть...

Впрочем Михаил Дмитриевич и не особенно всматривался туда. Там было «не его», а вот перед ним расстилалось то, что должно скоро перейти в его руки... Перед ним было «сердце Плевны» — соединённые редуты: Абдул и Реджи...

Не казались они теперь в этот дождливый пасмурный день ни страшными, ни неприступными. Просто это были огромные кучи мокрой земли и грязных камней, но отовсюду, из грубо проделанных амбразур, из отверстий, заменявших бойницы, смотрели дымившиеся жерла пушек и стволы ружей...

Редуты молчали. Видимо, и их защитники тоже утомились и теперь отдыхали, поджидая, когда опять пойдут на них русские...

Зато Кришин и Омар-табия не знали отдыха. Пушки гремели с них непрерывно. В левой стороне от главных редутов вырос новый — Садовый, как его уже называли русские, однако от главных редутов он был отдалён и представлял опасность только тогда, когда пришлось бы прорываться на него.

Было три часа пополудни. Ещё два-три часа, и должна уже наступить темнота. Покончить с редутами следовало засветло. Скобелев тяжело вздохнул и подал знак начинать атаку.

Войска уже знали, что Радишевский, или центральный, отряд был отброшен. Скобелев внимательно вглядывался в лица солдат, желая рассмотреть на них впечатление, произведённое вестью о неудаче. Но чем дольше вглядывался он, тем всё более светлело его лицо. Он не видел в солдатах ни тени уныния, ни следов упадка духа. Люди смотрели бодро, даже весело, с задором; на каждом лице как бы отпечатывалась уверенность в предстоящей победе...

Скобелев взглянул вниз, в логовину, — она вся клубилась туманом.

Полки проходили мимо своего Белого генерала, словно через сто-двести саженей их ждал парад. Знамёна были распущены, впереди шли музыканты. Так и вспыхивало «ура!», когда солдаты проходили мимо Скобелева и узнавали его. С «ура!» смешивались их приветственные крики. Вот прошли суздальцы, владимирцы и стрелки — победители этого утра, овладевшие гребнем. Словно пасть ада открылась и поглотила их — таково было впечатление, когда туман в логовине скрыл их. С редутов, которые с третьего гребня ясно были видны, затрещали безостановочные выстрелы. Турки оттуда тоже не видели наступавших, но слали пули наугад — по тому направлению, где русские должны были пройти. Пушки с обеих сторон так и грохотали. Воздух дрожал. Скобелев глаз не спускал с той полосы, где кончался туман и снова была видна мокрая, потемневшая земля... Вдруг словно бездна разверзлась, и из неё вынырнула на свет дневной небольшая кучка солдат. Вынырнула и остановилась, громко крича «ура!». Турецкие пули в одно мгновение смели несчастных. На смену им выбрались ещё несколько групп. И их ожидала та же участь. Очевидно, из тумана выбегали только наихрабрейшие. Остальные же так и застряли в непроницаемой мгле на дне лощины. Видимо, среди тумана бодрость оставила бойцов, сменившись нерешительностью. Это уже грозило и неудачей, и совершенно напрасными потерями людей, гибнувших под турецкими пулями. Скобелев нахмурил брови. В первый раз на его молодом красивом лице отразились следы тяжёлого душевного волнения. Нервным движением повернув коня, он отдал приказание идти в атаку ревельскому полку. Вспыхнуло на мгновение «ура!», и полк с распущенными знамёнами, с музыкантами впереди ринулся под скат гребня. На Зелёных горах наступила тишина. Зато турецкие редуты превратились в пулемётные машины. Не дождь, не град, а река пуль и картечи лилась в туман, через который предстояло пройти ревельцам. Теперь уже на лице Скобелева ясно отпечаталась тренога. Он оглянулся назад, под гребень: там в последнем резерве стояли всего пять батальонов — три либавских и два стрелковых — 11-й и 12-й.

Последний резерв! Если и его бросить туда, в эту клубящуюся бездну, что останется? Белый генерал знал, что подкрепления к нему не придут... Князь Имеретинский уведомил его, что все резервы уже введены в бой и на Зелёные горы нет возможности послать ни одной роты...

Глухое, в котором, однако, не было ноток победы, «ура» раздалось за лощиной. Скобелев быстро повернулся туда, и вздох облегчения вырвался из его груди...

Из клубившейся бездны вынырнули цепи ревельцев. Удальцы сделали своё дело. Они были уже около самых редутов, продолжавших сыпать тысячи, десятки тысяч пуль... Земля размякала, чернела, превращалась в какое-то месиво. Люди, скользя, увязая и падая, карабкались по ней. Турки стреляли по головам со своей высоты. Густые цепи заметно поредели, люди уже сбились в небольшие группки, ложившиеся под рекой свинца... Всего четыреста шагов остаётся до страшных редутов, но нет возможности пройти это ничтожное расстояние. Словно стена из пуль выросла вокруг, и ничто живое, казалось, не в состоянии пройти сквозь неё... А пройти необходимо, необходимо пройти, ибо недаром пожертвованы уже сотни жизней. «Сердце Плевны» должно перейти в русские руки!..

Хриплым, надсевшим голосом Скобелев отдал приказание идти на редуты последнему резерву. Миг — и последние пять батальонов скрылись в зловещем тумане. Клубящаяся бездна поглотила и их. Что-то будет!.. Неужели и эти так же будут отброшены, как и их товарищи?..

Но нет, нет! «Ура!» вспыхнуло и загремело под самыми турецкими редутами. Наконец-то добрались до них скобелевские герои. Вот они берут ложементы. Ещё натиск — и «Сердце Плевны» перейдёт в руки русских храбрецов. Турки уже не могут стрелять: слишком близко подошли русские воины... Но что это? Редуты вдруг смолкли... Омар-табия здесь вся ощетинилась. Из-за её насыпей поднялись сотни штыков, и прямо на головы русских храбрецов опрокинулись защитники редута...

Закипел кровавый рукопашный бой. Страшное нервное напряжение, усталость сделали своё дело... Либавцы и стрелки, и ревельцы, напрасно растратившие свои силы, начали отходить, скрываясь в тумане. Дрались только наиболее стойкие, но дрались уже с отчаянием — то есть без всякой надежды на победу...

Вдруг мелькнуло, метнувшись вниз, в клубившийся туман что-то белое...

Это Скобелев в самый критический момент, когда уже не было ни малейшей надежды на успех, дал внезапно шпоры своему белому коню и сам вихрем помчался в бой...

Поражение зеленогорцев было неизбежно. Перемешавшись в одну нестройную массу, дрались остатки полков под Омар-табией; сколько было отставших в лощине — неизвестно. Из Плевны же со стороны Тученицы выползали пехотные таборы, впереди них неслись черкесы, нестройными толпами бежали башибузуки.

Осман-паша уже ликовал. Он не сомневался в полной своей победе и здесь, и высылал своих свежих бойцов, чтобы истреблением бившихся под редутами зеленогорцев довершить свой успех.

В последний, грозивший стать роковым момент Белый генерал послал на помощь изнемогавшим, уничтожаемым полкам последний резерв — самого себя!..

Окружавшие его офицеры штаба даже не поняли в первые моменты, что такое совершилось...

Скобелев, пришпоривая коня, вынесся из оврага и очутился у начала подъёма на тот холм, где стоял грозный редут. Тут ему на глаза попалась кучка отходивших обессиленных солдат...

— Это ещё что за стыд! — загремел он. — Из-под редута бежать! Смирно! Осрамились... Ружья побросали! Не русские вы... Идите к туркам! Не хочу вами командовать!

И словно переродились эти изнервничавшиеся, измученные люди. Куда только девалось овладевшее ими всецело уныние!.. Вмиг пред Белым генералом появились ряды, раздалось «ура!», громкое, могучее, в котором совсем не слышалось и нотки сомнения...

— Так! Молодцы! — гремел Скобелев. — Теперь — за мной! Я вам покажу, как русские бьют неприятеля... Я сам вас поведу! Стыдно будет тому, кто отстанет... Барабанщики! Наступление! Живо! Вперёд!..

И не глядя уже, следуют ли за ним солдаты, Скобелев помчался вперёд к редуту...

Дробь барабанов и полное воодушевления «ура!» заглушили грохот орудий. Редута не видно, его только слышно. Пригнувшись к земле, бегут охотники. Ничто теперь не сможет остановить их. С земли поднимаются раненые и, сжимая ружья в руках, тоже стремятся вперёд. Те из них, кто не в силах идти, ползут, но ползут всё-таки туда — к редуту...

— За мной, дети! Не отставать! — слышен уже далеко впереди голос Белого генерала.

Всё, всё до неузнаваемости изменилось на поле битвы, едва только появился этот волшебник. Он словно новые силы вдохнул в изнеможённых храбрецов. Всё, что толпилось на дне оврага, что лепилось по скатам холма, словно ожило. Образовалась грозная масса, и эта масса, надрывно крича, мчалась на редут, где даже смолкли изумлённые турки, понявшие, что вместо радостной, желанной победы их теперь ждёт поражение...

Траншеи и ложементы были взяты одним натиском.

— Сюда, молодцы! — слышался голос генерала Скобелева. — Здесь они враги, здесь! За мной, дети! Одним ударом возьмём!..

Белый генерал уже у редута...

Из-за камней глядят звероподобные, чёрные лица негров; видны смуглые, словно выкрашенные лица арабов, горбоносые с хищным взглядом турки... Огонь из редута ослабел. Теперь уже не до стрельбы. Воины Османа готовы штыками встретить удар русских.

Какой-то мулла в зелёной чалме выскочил на бруствер и, бешено вращая глазами, шлёт проклятия.

— Алла, алла! — разливается повсюду с валов.

Скобелев уже на краю рва и всё ещё на своей белой лошади...

— Ещё усилие! За мной, ребята! — кричит он.

Миг — и Белого генерала уже не видно... Он вместе с конём скатился в ров. Вслед за ним полились живой волной его богатыри. Скобелев уже высвободился из-под лошади и впереди кучки храбрецов кинулся на насыпь. Теперь его узнать нельзя. Он весь покрыт кровавой грязью. Вместо лица — что-то чёрное, кровавое, зловещее. Скобелев хрипло кричит. И вот он уже на насыпи. Там в этот миг громыхнуло орудие и напоследок выбросило заряд картечи почти в упор в живую массу. Это был последний выстрел. В редуте закипел штыковой бой. Скобелев впереди. Какой-то аскер размахнулся было штыком, чтобы поразить генерала. Скобелев и не видит, какая опасность грозит ему. Соседний солдат страшным ударом отбил штык. Генерал даже и не заметил, кто спас его. Ему сейчас не до того. Он всё ещё впереди. Редут почти пройден, победители штыками вышвыривают его последних защитников...

Громкое, победное «ура!» потрясло воздух. Абдул-табия, наиболее мощный из двух редутов, перешёл в руки русских. Часть турок убралась к своему лагерю под Плевну, остальные уцелевшие запрятались в крытую траншею.

Схватки ещё не кончены. Сражение продолжается, но уже победа русских несомненна. Около Белого генерала — толпа офицеров и солдат. Они громко, наперебой говорят, умоляя Скобелева уйти отсюда, из этого царства смерти... Ведь все эти люди шли сюда, как за знаменем, и теперь каждый готов прикрыть собой этого чудо-вождя, показавшего им поразительный пример презрения к смерти и опасности... Тяжелораненый майор либавского полка тянул Скобелева за ногу, умоляя сойти с лошади, которую подвели к генералу. Наконец лошадь была повёрнута и едва не насильно выведена из редута.

Скобелев и сам хорошо сознавал, что здесь, на поле битвы, он более не нужен, что есть у него теперь дело более важное. Мало было того, что редут взят, его предстояло ещё удержать. Турецкий лагерь находился всего в трёхстах саженях. От занятого турками редута Реджи-табия русские отделены были только одной траншеей... Необходимо было во что бы то ни стало подкрепить уставших бойцов, но резервов уже не осталось. И Скобелев придумал: собрать рассеянные по лощинам остатки батальонов и выслать их на занятый редут.

После Скобелева принял командование в редуте генерал Добровольский, герой Ловчи. Спустя полчаса турки попробовали было возвратить захваченный русскими редут, но победители одним только ружейным огнём заставили их оставить попытки... При этом герой Добровольский оказался смертельно ранен, и начальство перешло к генералу Тебякину. Немного позже, после того, как Скобелев прислал собранных чуть не по одному солдату, суздальцы и либавцы под начальством подполковника Мосцевого через крытую траншею ворвались во второй редут и овладели этим укреплением.

Так оба редута — «Сердце Плевны» — были взяты русскими...

XXV ЛЕГЕНДАРНЫЙ БОЙ


вершилось великое дело!

«Ключ» к Плевне был добыт. Плевна — чудовище, остановившее победное русское шествие, была уже близка к своему падению...

В этот день с огромными потерями взят был Гривицкий редут. Но это «приобретение» оказалось не весьма перспективным. Предусмотрительный Осман-паша так укрепил восточные высоты Плевненской долины, что взятие Гривицкого редута существенной пользы не принесло. Плевна оставалась по-прежнему неуязвимой, хотя русские и подошли здесь совсем близко.

Зелёные горы и редуты Абдул и Реджи, напротив того, держали Османа-пашу в руках. Потерей их турецкий полководец был до того ошеломлён, что приказал держать наготове обоз, чтобы уйти из Плевны за Вид, если не удастся вернуть редуты обратно.

А для защиты их Скобелев мог прислать только две с половиной сборные роты владимирского полка под командой майора Горталова и взвод артиллерии, который привёл в редуты раненый в щёку капитан Васильев.

Вскоре героев посетил генерал.

Молча въехал он в редут, сошёл с коня, вышел на бруствер и внимательно оглядел окрестности.

— Спасибо, ребята, за службу! — тихо поблагодарил он потом солдат. — Потрудились вы честно сегодня... Орлами налетели... Видел я, как дрались вы... Львы! Я счастлив, что командую такими молодцами... Устали?

— Устали, ваше превосходительство!

— Отдыхайте. Полдела совершили... Теперь удержаться нужно.

— Удержимся... Резервов бы маленько!

— Знаю. Спасибо, ребята, ещё раз! Вот и солнце показалось...

Действительно, под конец дня последние лучи заходившего солнца озарили небо.

— Знамёна на валы! — скомандовал генерал.

Редут сразу оживился.

Два батальонных знамени взвились над бруствером. Первый солнечный луч в этот день загорелся на их крестах; лёгкий ветерок колыхнул и, словно паруса, развернул их полотнища. Развеваясь над серыми валами, они точно призывали благословение небес на эту группу измученных целым днём непрерывного боя храбрецов.

— Майор Горталов!

Горталов, невзрачный армейский майор, небольшого роста, средних лет, довольно плотный, с симпатичным, добродушным, чисто русским лицом, в старенькой шинели с потёртыми древними погонами и в такой же шапке, очутился возле генерала.

— Вы остаётесь комендантом редута! — раздался голос последнего. — Могу я рассчитывать на вас? Тут нужно удержаться во что бы то ни стало... Подкреплений, не исключаю, и не будет. Дайте мне слово, что вы не оставите редута. Это «сердце» неприятельской позиции...

Горталов поднял руку, как бы присягая...

— Порукой моя честь! Живой я не уйду отсюда!

Генерал обнял и поцеловал героя.

— Сохрани вас Бог! Помните ребята: подкреплений не будет!.. Ещё раз говорю: рассчитывайте только на самих себя! Прощайте, господа!..

Отъехав с версту, генерал обернулся на редут. Весь он казался на высоте. Два знамени его в солнечных лучах гордо реяли над серыми камнями. Клубившийся внизу туман не успел ещё окутать их своей непроницаемой дымкой.

— На смерть обречённые! — печально прошептал генерал, как бы прощаясь с лучшими из своих сподвижников.

Ночь прошла для горталовского редута спокойно, но зато, едва забрезжил рассвет, начались бешеные атаки турок. Впереди редутов со стороны Плевны как будто живое кровавое море плескалось: это Осман-паша выбрасывал на редуты табор за табором. Но атаки были отбиваемы всякий раз. На редуте стояли уже не люди, а некие сверхъестественные существа. Для них не существовало ни усталости, ни смерти. Их громили с трёх сторон. Они то отбивались ружейным огнём, то сами кидались в ответные неистовые атаки. Но держаться было невозможно. Каждая отбитая атака только отсрочивала роковой момент.

Горталов уже приготовился к нему... Вдруг невдалеке послышалось неровное, слабое «ура»... Сперва в редуте подумали, что это ошибка, галлюцинация. Но — нет!.. «Ура!» звучало всё ближе и ближе, слышалась музыка...

— Братцы, родимые! — вскричал Горталов. — Держитесь, ради Бога! Подмога идёт, наши близко!..

А турки были уже возле самого бруствера. Прямо в лицо им так и грянуло «ура!». Ободрившиеся горталовцы встретили их штыками, и ещё раз была отбита атака...

Откуда же явились эти подкрепления?..

Ещё накануне Осман-паша выпускал свои таборы из Омар-табии, стремясь удержать радишевский отряд от помощи зеленогорцам. И в этот день послал он их, но удар пришлось принять слабому отряду полковника Эрна, оберегавшего правый фланг зеленогорцев от обхода. Эрн не только принял и выдержал удар турок, но ещё сам перешёл в контрнаступление. Осман-паша выслал против него новые силы, и бой разгорелся...

У Скобелева не было под рукой ни одного свободного солдата. На третий гребень с остервенением лезли турки из Кришина. Их отбрасывали одним только ружейным и артиллерийским огнём, но оставить гребень без защитников было невозможно. Тогда Скобелев спешил сотню донцов и послал их против турок, наседавших на отряд Эрна. Турки были отбиты и отогнаны к своим укреплениям. Но тут Скобелев получил от Горталова уведомление, что далее держаться он не в состоянии, что турки готовят атаку решительную, массовую... Мало того, Горталов уведомлял, что среди его солдат — истомлённых, измученных, голодных — может начаться паника, и они оставят редут... если только не будут ободрены хотя бы незначительной поддержкой.

Михаил Дмитриевич всё ещё не терял надежды, что главному его начальнику князю Имеретинскому удастся выпросить в главном штабе подкрепление, и опять решился на то рискованное дело, которое помогло ему накануне овладеть редутами.

Неистово пришпорив лошадь, Скобелев помчался сам к горталовцам и едва миновал третий гребень, как увидел кучки солдат, отходивших уже с редута.

— Это что? Кто уходит? — полетел он на них. — Роты, стой!.. Стройся! Присягу забыли? Знамя бросили? Командира оставили?..

Солдаты остановились как вкопанные. Скобелев казался им страшен. Его красивое лицо так и горело праведным гневом. Его даже как будто перекосило. Губы искривились, глаза выходили из орбит. Шинель, распахнутая во время скачки, была залеплена липкой грязью. Белый чехол на фуражке обратился в серовато-грязный ком. Конь из белого обратился в грязно-бурого. Скобелев по-прежнему был обаятелен, и солдаты, заслышав его голос, вдруг стали, как будто перед ними выросла преграда, которую нельзя было ни обойти, ни перешагнуть...

Из Кришина турки заметили значительную толпу людей. В Скобелева и покорно построившихся солдат, противно шипя, освистывая на лету, посыпались турецкие гранаты.

— Стройся! Ружья к ноге! На плечо! — раздавались под этот свист команды.

Это генерал Скобелев управлялся со слабонервными защитниками редута. Словно на плацу, маршировали в овраге наскоро собранные им из беглецов роты. Откуда-то явились несколько музыкантов. Нестройно, но всё-таки по привычке достаточно складно заиграли трубы...

Так продолжалось несколько минут...

Как заметно изменились в это ничтожное время солдатские лица! Недавнего угнетения на них не осталось и следа; нервное возбуждение, доведшее их только что до бегства с редута, как рукой сняло. Опять эти люди стали прежними скобелевцами — богатырями великого духа, способными побеждать всякого врага...

Генерал заметил это.

— Роты! Направо, кругом! — раздалась команда.

Стройно, как на учении, а не под выстрелами, повернулись люди и «в ногу», сохраняя строй, не торопясь, тронулись обратно к холму, с которого они только что ушли...

Скобелев довёл их почти до самого редута и направил случайно собранную им горсть людей в кипевший около Абдул-табии бой...

С помощью этого неожиданного подкрепления отбита была ещё одна отчаянная атака Османовых аскеров. Скобелев в это время был уже у Тученицы, где Эрн мужественно отбивался от турок. А те наседали с всё превозмогающей силой. Русские полевые пушки уже замолкли. Враги надвигались сплошной стеной и нечем, и некому было отогнать их... Маленькому отряду грозило полное уничтожение...

Скобелев вихрем пролетел по полю битвы. Поблизости оказались каким-то образом забытые и ещё свежие роты либавцев. Не разбирая, как и почему они остались незамеченными, Скобелев повёл их в бой и бросил на врага — как раз тогда, когда тот менее всего ожидал удара.

Как и всегда при неожиданных натисках, турки смешались и подались назад. Либавцы смело бросились в самую их гущу и штыками заставили их уйти в свои укрепления...

Здесь скобелевцы одержали верх, но для горталовских редутов сочтены были последние минуты...

Отбитые атаки, однако, ободрили удальцов и утомили воинов Османа. Наступило затишье, если только можно считать им такие минуты, когда турки не кидались на приступ, а ограничивались только обстрелом занятых русскими редутов. Воспользовавшись этим, Скобелев послал горталовцам единственное подкрепление, которое он только мог дать им... Людей у него не было. Белый генерал послал пушки и снаряды к ним. Орудия привёл в редуты его любимый друг капитан Куропаткин, начальник его штаба. Как ободрились защитники редутов, увидя пушки и Куропаткина... Они встретили их таким радостным «ура!», которое являлось вернейшим залогом победы. Не даром же Скобелев прислал Куропаткина! Ведь, в сущности, Плевна уже была взята. Если только удержаться на этих редутах — Осман-паша должен будет уйти... Ему нельзя оставаться в Плевне, открытой русским войскам. Если посланец Скобелева хорунжий Дукмасов, присланный несколько ранее орудий, и прочёл по приказанию генерала телеграмму князя Имеретинского, в которой тот сообщал, что никаких подкреплений не будет, то этой телеграмме на горталовских редутах не поверили. Там знали, что на Систовской дороге за Гривицей стоят свежие, ещё ни разу не бывшие в деле полки. И радостное сознание блестяще одержанной победы поднимало дух горталовцев...

А вокруг их свирепствовал ад... По редутам турецкие пушки били из пяти пунктов. Отдельных выстрелов уже невозможно было различить — они слились в единый громовой гул. Густейшие облака порохового дыма носились в сыром воздухе. Ни картечи, ни гранат не было слышно...

Вдруг громовой по силе удар потряс воздух. Словно тысячи ружей и сотни пушек дали сразу все вместе залп. Огромный столб порохового дыма взвился над редутами. Турецкие таборы, подходившие из лагеря для новой атаки, отпрянули, поражённые этим, превосходившим всё доселе свершавшееся ударом...

Случилось нечто грозное, почти ужасное, совсем не предвиденное...

XXVI ОТСТУПЛЕНИЕ ЛЬВОВ


урецкий снаряд, пущенный с Кришина, случайно срезал гребень траверса и ударился в крышку зарядного ящика. Произошёл ужасный взрыв. Всё, что только было поблизости: ящики, лафеты подбитых орудий, живые люди, трупы, камни — полетело на воздух. Кто стоял у бруствера, тот, будто подкошенный, упал на землю. Генерал Тебякин был убит. Надежда всех — капитан Куропаткин, страшно опалённый, контуженный — исключительно благодаря усилию воли удержался на ногах...

Кругом выросли груды новых тел, валялись разорванные на части трупы; орудия, столь радостно встреченные на редутах, были исковерканы.

А кругом так и завывали турецкие сигнальные рожки, гремели радостные крики опомнившихся и сплошной стеной шедших в атаку турок.

Ошеломлённые, поражённые, оглушённые, не двигаясь, стояли на своих местах уцелевшие бойцы. Вряд ли понимали они в эти ужасные мгновения что с ними — живут ли они ещё или уже смерть настигла их...

И вдруг, словно электрическая искра, пролетела весть: Скобелев на редутах!..

В страшную минуту, в наступивший последний миг Белый генерал не оставил своих героев. Он очутился среди них, и сейчас же прошло смятение...

Враги, воспользовавшись страшным мгновением, с трёх сторон двинулись на редуты. Особенно яростен был их натиск на горталовский редут. Аскеры с весёлым гоготаньем неслись к холму, но опять они ошиблись в своих надеждах на победу...

Скобелев успел восстановить порядок на втором редуте, где держался со своими суздальцами полковник Мосцевой. Горталовцы пришли в себя при первом же слухе о прибытии Белого генерала.

И эта атака турок была отбита, как предыдущие... Снова надежда на победу окрылила обречённых на смерть...

И вдруг распространилось новое радостное известие: у входа показался турецкий обоз, готовый в путь.

Осман-паша уходил из Плевны...

Уходил, но перед уходом в путь, который мог оказаться для него роковым, турецкий полководец решился на последнюю попытку. В четыре часа пополудни он двинул на многострадальные редуты все, какие только мог, таборы...

Уже не море живое, а океан двигался на редуты. Турки шли грозными колоннами. Всюду реяли значки турецких жолнеров. Куда только хватал глаз, краснели турецкие фески. Массы двигались без крика, без выстрела — колыхаясь и неудержимо стремясь вперёд. Между линиями пехоты ехали конные отряды черкесов...

В пятый раз с утра этого дня герои видели надвигавшиеся на них массы турок. Они уже привыкли к ним и смотрели на врагов почти совершенно равнодушно, поджидая, когда они приблизятся настолько, чтобы ни одна пуля, выпущенная при залпах с редута, не пропала даром...

Но вдруг дрожь пробежала по всем рядам — невольная дрожь...

Впереди над массой надвигавшихся турок реяло зелёное знамя пророка — драгоценная реликвия всех магометан...

Это значило, что каждый из наступавших, помимо приказаний своих начальников, сам обрёк себя на смерть, если бой не завершится победой...

Редут Мосцевого уже открыл огонь по туркам, горталовский молчал, всё ещё выжидая, пока совсем близко не подойдут враги. Турки тоже по-прежнему шли молча, без единого выстрела. Они как будто и не обращали внимания на Мосцевого, им нужен был Абдул-табия. Слабейший редут должен был пасть, как только перейдёт в их руки сильнейший, где держался с последними владимирцами Горталов. Неправильным полукругом охватывали турки этот редут. Обратится полукруг в круг — и гибель горталовцев будет неизбежна.

Не более ста шагов отделяло уже русских от турок. Слышны были ясно гнусавые и визгливые голоса мулл, выкрикивавших нараспев стихи из Корана. Горталов, словно застывший в своём спокойствии, воскликнул:

— Повеселимся, ребята!..

Раздался залп. Свинцовый дождь так и ударил в турок. Передние ряды легли, как подкошенные. Следующие сменили их. Новый залп — пали и эти. Им на смену явились новые. Залпы укладывали турок на землю целыми рядами, но это не останавливало их. Гибли сотни, их сменяли тысячи.... Вот турки уже у редута, вот толпа их вскарабкалась на бруствер. С яростным воплем сбили передних штыками богатыри и как бы в ответ на их вопль раздался отчаянный крик:

— Турки позади!..

Случилось то, что грозило защитникам редута во весь день. Османовы аскеры обошли редуты. Круг сомкнулся — выросла живая стена... гибель русских богатырей была неизбежна...

— Знамёна спасайте, знамёна! — раздались крики.

Погибающие уже не думали о себе, их страшила возможность потерять святыни...

Обезумевшие от сильного нервного напряжения, турки, точно слепые, лезли на бруствер и, не обращая внимания на штыки, кидались на горталовцев. Те защищались, но энергия их уже стала иссякать...

Но чу!.. Издали послышались ружейные выстрелы, пушечные удары. Прямо в спины туркам ударили пули и картечь. Это заставило их откинуться назад. Живое кольцо опять разомкнулось, но — увы! — это не было подкрепление... Скобелев выпросил полк, чтобы прикрыть отступление защитников редутов. Выстрелы раздавались с третьего гребня.

Горталов понял это.

— Братцы! — закричал он. — Спасайте знамёна... Скорее уходите, здесь нельзя более оставаться... Пробивайтесь штыками... Идите, пока возможно...

В ответ ему послышались рыдания...

Это плакали герои, уже целые сутки жертвовавшие своей жизнью. Свершилась сама судьба! Все страшные усилия пропали даром. «Сердце Плевны» не могло удержаться в руках у русских. Созданное Османом-пашой чудовище оставалось по-прежнему не сокрушённым.

— С Богом, братцы! Господь вас благослови! — торопливо крестил уходивших Горталов.

Солдаты роняли слёзы, слушая его последние напутствия.

— Скажите генералу, что я сдержал своё слово... Не ушёл отсюда... Идите, прощайте!..

Медленно, всматриваясь вперёд воспалёнными глазами, крепко сжимая ружейные стволы, выходят воины... Турки уже бегут, надрываясь от радостного крика, к оставленному редуту. С обнажённой шашкой ждёт их Горталов. Он — один. Ликующих врагов — тысячи... Вот красные волны влились в оставленный редут. Судорожно затрепетало тело героя, десятки штыков вонзились в него...

Вечная память, вечная слава чудо-герою — майору Горталову!..

А на Зелёных горах, где был Михаил Дмитриевич, разыгралась другая сцена.

Оттуда были видны силуэты редутов, окутанных густыми тучами порохового дыма. Генерал уже знал, что в этих тучах умирали остатки геройских рот, преследуемых десятками таборов.

Нервно стало подёргиваться лицо, голос, всегда такой мощный, громовой, вдруг сорвался и... тут этот железный человек, спокойно выносивший тридцать часов подряд всё — и гибель лучших своих полков, и смерть друзей, и трагические переходы от победы к поражению, — зарыдал, склоняясь над лукой своего седла...

Но быстро прошёл сей порыв отчаяния. Генерал выпрямился и снял фуражку. До третьего гребня ясно доносился шум боя.

— Слышите? — показал он рукой по направлению к редутам. — Слышите?.. Люди дрались и будут ещё драться, но таких более не будет! Слышите?.. Их горсть всего, а вон какое «ура!»... Прямо в лицо врагам... Окружённые со всех сторон, раздавленные... Ну что же?.. Они сделали всё... Невозможное сделалось возможным... Больше нельзя, господа!..

Голос его опять дрогнул... Все, кто ни был возле генерала, затаили дыхание.

— Господа! Мы отступаем... Мы отдали туркам назад взятое... Сегодня день торжества наших врагов, но и нам он славен. Не покраснеют мои солдаты, когда им напомнят этот день. Господа! Мы уходим... Шуйцы прикрывают отступающих... Вперёд и скорее...

Шпоры до крови пропороли белую шкуру великолепного коня. Животное бросилось стремглав по неровной и влажной почве. Ветер свистел в ушах вместе с уносившимися вдаль пулями. Генерал мчался, будто не видя перед собой ничего, кроме открывавшейся картины последнего боя. Из закушенной губы проступила кровь. Фуражка осталась в руках, слипшиеся волосы космами легли на лоб. Конь дико храпел, с его надорванных мундштуком губ падала на землю ало-кровавая пена.

— Вот они! Вот они! — протянул руку генерал. — Видите! Идут ли шуйцы?

В клубах порохового дыма неясно виднелась кучка людей, почти окружённых со всех сторон морем красных фесок[4].

А шуйцев совсем немного. Накануне бился этот полк в радишевском отряде, и прислали его лишь для того, чтобы прикрыть отступление. Шуйцы залегли на третьем зеленогорском гребне. Они сыпали пулями в преследовавшие по пятам остатки рот таборы, но турки в пылу своей победы не замечали пуль. Турки вслед за истомлёнными владимирцами и суздальцами взобрались и на третий гребень, и отсюда заставили уйти зеленогорцев... Легендарный бой закончился. После того, как «Сердце Плевны» было взято, всё приобретённое двумя днями нечеловеческих усилий снова перешло в руки неприятеля.

Зелёные горы опять перешли к туркам...

XXVII СКОБЕЛЕВ В ТРАНШЕЯХ


а военном совете, последовавшем утром нового дня, было решено, что взять Плевну штурмом невозможно, и решили осаждать её. Из Петербурга вызвана была гвардия, а также — знаменитый военный инженер генерал Тотлебен, прославивший себя сооружением севастопольских укреплений.

Быстро стали вырастать вокруг Плевны земляные укрепления. Батарея являлась за батареей, и скоро Плевна окружена была кольцом и людей, и орудий... В октябре взяты были укрепления Османа-паши на Софийском шоссе, Горний Дубняк и Телиш. После этого для плевненской армии турок создалось такое положение, что к Осману-паше даже птица не могла пролететь без ведома русских.

Однако турки в Плевне не сидели смирно. То и дело совершались вылазки. Чуть только наступала ночь, вдруг вспыхивали выстрелы, начинался переполох, завязывались ожесточённые схватки, и лишь под утро суматоха затихала.

Всё-таки туркам приходилось не сладко в их «норе». По заведённому генералом Тотлебеном порядку каждое утро на рассвете все, какие только были собраны под Плевной, орудия давали по городу залп. Затем начиналось методичное обстреливание какого-либо одного заранее определённого пункта и так продолжалось до шести часов вечера. Затем следовал новый залп из всех орудий, и пушки замолкали до следующего утра.

Так делали изо дня в день. Изматывали турок.

Михаил Дмитриевич, уже генерал-лейтенант и командир 16-й пехотной дивизии, командовал русской позицией на прославивших его Зелёных горах. Бои под Плевной показали, наконец, всему миру, какого военачальника имеет Россия в лице Скобелева. Сияние славы озарило Белого генерала. Все недоброжелатели его замолчали. Государь вернул ему полное своё расположение. В армии теперь не было генерала, популярнее Михаила Скобелева. Солдаты из полков 16-й дивизии гордились тем, что они служат под его начальством, и хвастались перед товарищами, называя себя «скобелевцами».

На зеленогорской позиции генерал Скобелев теперь являлся полным хозяином. Он немедленно поставил во главе своего штаба произведённого в подполковники друга и любимца Куропаткина. И эти двое людей стали душой Зелёных гор. Они сумели так устроить там свои полки, что те в Брестоваце и на его высотах расположились, будто дома.

Но Скобелеву было мало этого. Его постоянно тянуло вперёд — поближе к туркам, чтобы быть всегда наготове и, воспользовавшись первым удобным случаем, вновь овладеть позициями, которые дважды уже побывали в его руках.

В одну тёмную, ненастную октябрьскую ночь высланы были охотники с сапёрами и к утру... турецкие позиции оказались опоясанными русскими траншеями. Турки пробовали было выбивать русских огнём своих стрелков, но напрасно! Траншеи змеями расползались во все стороны, сеть ровиков оплела всё пространство впереди, и турки были так сжаты, что должны были сидеть в своих норах, не показываясь из них днём и лишь изредка осмеливаясь беспокоить русских ночью.

Как только траншеи довели до хорошей глубины, Скобелев вместе с Куропаткиным поселился в одной из них. Он сумел обставить себя так, что солдаты постоянно видели его. Не проходило вылазки, чтобы он лично не отправлял охотников на турок, давая им наставления, как биться с врагом, как заклёпывать орудия, выбивать неприятеля штыками. Если же турки предпринимали вылазку, сам Скобелев всегда был налицо, и ни разу турецкая вылазка не завершилась даже самой ничтожной удачей.

В тех случаях, когда готовилась новая вылазка, скобелевское «напутствие» солдатам производило на них поистине бодрящее действие, хотя Белый генерал никогда не обращался к ним с пространными речами, а только по-простому разговаривал с некоторыми из них.

Вот выстроился взвод охотников. Они взялись подобраться — практически ползком — к неприятельским траншеям и ворваться в них, давая этим возможность подоспеть как раз во время суматохи товарищам.

Скобелев обходил ряды.

— Ну, молодцы, смотри, сделай дело! — слышался его молодой голос.

— Постараемся, ваше превосходительство! — гремело в ответ.

— То-то постараемся! Надобно, чтобы всё чисто вышло...

— Редуты брали, а тут чтобы осрамиться... Ни в жизнь!

— Редуты, ребята, другое дело. Их взять нужно — а тут только переполоха наделать... Подобрался, кричи «ура!» и действуй штыком, пока турок не опомнится. А опомнился он — ты уходи назад... Измором их доймём, если в честном бою в руки не даются... А чтобы измором взять, покою давать нельзя... Поняли? Начальника, ребята, слушай; сказал он «стой», и ты ни с места... А коли вразброд станете действовать, самим хуже — перебьют вас не за понюх табаку...

Это не высокопарная речь, а понятные каждому солдату слова...

Однажды — это было ещё до того, как Скобелев перебрался в траншеи, — он ночью отправился осмотреть работы. Только что Скобелев в сопровождении нескольких офицеров, перейдя Брестовацкий лог, стал подниматься на первый гребень, как увидел бегущих солдат владимирского полка. Некоторые были с ружьями, другие — без них.

— Это что такое? — закричал Скобелев. — Стой! Что тут за безобразие? Где офицер?

Подошёл испуганный офицер и взял под козырёк.

— Объясните, что это значит? — обратился к нему генерал.

— Ваше превосходительство! Турки открыли такой огонь, что нагнали панику на солдат... Мы ничего не могли с ними поделать! — смущённо оправдывался офицер.

— Как вам не стыдно! — загремел Скобелев. — У вас самолюбия нет! Вы своего долга не знаете... Стыдитесь, молодой человек!

Подошли ещё несколько запаниковавших. Скобелев пристыдил и их. И лишь после этого обратился к ним, к солдатам, спокойно и даже ласково.

— Нехорошо, ребята! — говорил он. — Вы забыли присягу, данную Государю: живота не щадить... Смотрите, загладьте скорее свою страшную вину, иначе я не хочу вас знать, не буду вами командовать... Будьте молодцами... Господа офицеры! Соберите ваших людей, разберитесь по ротам и в полном порядке идите обратно в траншеи...

Сконфуженные солдаты возвратились на позиции и под непрерывным огнём турок докончили все свои работы...

Скобелев явился в траншеи почти что вместе с ними. Оставленные было работы приходились в центре. Справа и слева работы продолжались.

— Спасибо вам, братцы! — заговорил Скобелев, обращаясь к оставшимся на работе. — Спасибо вам за ваши храбрость и старание! Попробуйте, молодцы, к рассвету прорыться как можно глубже. Землю не бросайте вперёд, а только вверх... Ну, ещё раз спасибо. И желаю успеха...

Траншеи были устроены Скобелевым и Куропаткиным на славу — широкие и вместительные. И они ещё сообщались между собой крытыми ходами. Два прикрытых пути проведены были для Брестовацкого лога. По этим ходам доставлялись на позицию патроны, снаряды, приносились котлы с горячей пищей, и всё это исполнялось сравнительно в безопасности. Ежедневно в траншеях выступал хор казанского полка, и это ободряло солдат лучше всяких речей и приказов. Музыка как бы вселяла в них уверенность в безопасности. Турецкие выстрелы не бередили нервов. На траншеях даже появились дощечки-указатели с надписями: «Невский проспект», «Троицкий проспект». Впереди раскидали проволоки, сорванные с турецких телеграфов. Ямы для секретов также соединялись ходами. Иными словами, Скобелев сумел создать обстановку, при которой защитники траншей чувствовали себя спокойно, комфортно, и как будто исполняли они такое дело, какое не грозило им даже малой опасностью...

На турок музыка, доносившаяся к ним из скобелевских траншей, всегда производила впечатление. В первое время они даже стрелять переставали, пока играл оркестр и пели хористы.

Вообще в скобелевских траншеях старались, чтобы время проходило весело...

Когда пришла, наконец, весть о взятии неприступной турецкой твердыни в Малой Азии — крепости Карса, Куропаткин предложил Скобелеву поделиться этой новостью с Османом-пашой. Скобелев согласился. Решили сделать из сшитых воедино попон огромный транспарант, в середине которого — написать по-турецки два слова: «Карс взят». Когда наступила ночь, транспарант этот выставили на краю передовой траншеи и сразу осветили тридцатью фонарями. Турки в первые минуты были, очевидно, удивлены. Они даже затихли. Но затем, когда надпись транспаранта, по всей вероятности, прочитали, началась адская пальба. Турецкие пули изрешетили попоны, так что они стали никуда не годными. Но всё-таки это была забава, очень развеселившая скучавших солдат...

Осень быстро переходила в зиму. Начинали трещать морозы, временами шёл снег. Скобелев ухитрился раздобыть для солдат полушубки.

— И меня, господа, — обратился он однажды при обходе траншей к офицерам, — можете поздравить с обновкой! Отец мне прислал прекрасный полушубок и просил, чтобы я постоянно носил его... Только мне он не нравится: весь чёрный…

Скобелев был несколько суеверен, верил приметам, предчувствиям. Случилось так, что через несколько дней он был легко контужен пролетевшей мимо неприятельской пулей и, смеясь, говорил, что этой контузией он обязан чёрному полушубку...

Однако этот случай напугал всех его приближённых.

— Господа! — сказал Куропаткин, когда Скобелев несколько отошёл. — Если генерал будет становиться на банкет и выставлять себя таким образом на показ неприятелю, становитесь и вы тоже... Я уверен, он это заметит и реже будет рисковать собой...

Так и сделали. Когда немного спустя, Скобелев взобрался со дна рва на банкет и стал рассматривать неприятельские позиции, сопровождавшие его офицеры тоже повылезали наверх. Пули турок сейчас же засвистали у них над головами. Скобелев несколько удивлённо посмотрел на них, но слез, не говоря ни слова, с банкета и пошёл дальше. Через несколько шагов он повторил то же — его спутники немедленно вслед за ним подставили и себя под расстрел турецким пулям.

— Да чего же вы-то торчите здесь! — вспылил генерал. — Извольте все сойти вниз!..

— Но мы обязаны брать с начальства пример! — ироническим тоном заметил Куропаткин. — Если вы, генерал, подвергаете себя опасности, то и нам, подчинённым вашим, жалеть себя нечего!..

Михаил Дмитриевич только молча пожал плечами, соскочил в ров и двинулся далее.

Но предназначенной ему пули генерал всё-таки не миновал. Прошло немало дней, и он всё-таки снова был контужен в спину турецкой пулей — как раз в тот миг, когда спрыгивал с банкета в ров.

Контузия на сей раз оказалась сильная. Скобелев упал... С воплем отчаяния кинулись к нему ближайшие из сопровождения, но генерал уже поднялся на ноги. Лицо его только было несколько бледнее обыкновенного.

— Ничего, братцы, пустяки! — произнёс он, видимо, страдая от страшной боли. — Я, кажется, даже не ранен...

Но страдание оказалось много сильнее этого железного человека. Скобелев чувствовал, что оставаться в траншее долее не может, и, поддерживаемый Куропаткиным и ещё одним офицером-казаком Хомячевским, должен был уйти по прикрытому ходу в Брестовац.

А турки, будто догадавшись, что наделала их шальная пуля, устроили в эту ночь вылазку и дрались с таким упорством и ожесточением, каких они не проявляли ещё с первого дня осады...

В Брестоваце Скобелев помещался в довольно просторной хате и лежал на постели, видимо, сильно страдая от раны, но, несмотря на физические страдания, он старался выглядеть спокойно и даже шутил с приходившими навестить его офицерами.

— Это всё, господа, чёрный полушубок! — говорил он, улыбаясь. — Не надень я его, наверное, ничего не случилось бы... Но во всяком случае это пустяки: скоро снова я явлюсь к вам в траншеи!

Однако, и лёжа в постели, Скобелев не переставал распоряжаться делами. Он устроил ещё батарею у Брестоваца, позади неё расположил перевязочный пункт и через неделю, благодаря своей крепкой натуре, оправился настолько, что смог сесть на коня и явился на позицию.

— Что же, братцы, — рассуждали, увидя его, солдаты, — если сам генерал наш идёт прямо под пули, так нашему брату, простому нижнему чину, и подавно жалеть себя нечего!..

Контузия как будто и следов не оставила на здоровье богатыря. Он по-прежнему проводил дни и ночи в траншеях. Там для него выкопали длинную яму, в неё поставили носилки для раненых, а сверху устроили навес из нарубленных солдатами веток. Это и было помещение Скобелева. Часто он тут вместе с Куропаткиным проводил целые часы над составлением планов, просмотром всевозможных бумаг, а кругом его были воины-герои, с любовью и преданностью смотревшие на своего Белого генерала.

Скоро Михаилу Дмитриевичу пришлось принять на себя новое дело. За рекой Видом были устроены так называемые Волынские редуты. Их занимал гвардейский отряд под командой генерала Гурко. Отряд этот отправился за Балканы, и Скобелев должен был принять редуты под своё начальство.

В назначенный день Михаил Дмитриевич отправился к генералу Гурко. Предстояла встреча двух военачальников, славой которых гордилась вся русская армия. Скобелев уже на дороге к Волынскому редуту поспешил показать его гарнизоны, каков там будет новый начальник.

Отправился он на встречу к Гурко со свитой, состоявшей из Куропаткина, инженер-полковника Мельницкого, офицеров: Баранка, Хомячевского, Дукмасова и пяти казаков, но отправился не обходной дорогой, а на деревню Кришино, где раскинута была турецкая аванпостная цепь.

Внезапное появление русских перепугало турок. Подняв крик, они бросились бежать, а из ближайшей траншеи открыли огонь. Пули так и щёлкали, но Скобелев ехал вперёд с беспечностью прогуливающегося наездника... Однако он отослал назад Куропаткина, Мельницкого и Баранка, а сам продолжал путь только с двумя офицерами и казаками. Гурко выехал ему навстречу, и они сошлись посреди поля, осыпаемого турецкими снарядами...

Поздоровавшись, они не торопясь отправились к редуту, и здесь Гурко приказал открыть огонь по туркам. Те не замедлили ответить, и беседа героев продолжалась и под градом то и дело взрывавшихся снарядов. Один из снарядов ударился в траверзе редута. Все, кто был с Гурко, поспешили спрятаться. На ногах остались только два генерала да двое офицеров-скобелевцев...

Граната, взорвавшись, обсыпала удальцов землёй, но, к счастью, никто ранен не был...

Гурко крепко пожал Скобелеву руку.

— Вы, — сказал он, улыбаясь, — с молодых лет ещё привыкли к боевой жизни, почему и относитесь к ней так спокойно...

Скобелев ничего не ответил на это. Он продолжал деловую беседу и отбыл с Волынских редутов лишь тогда, когда осмотрел все их, на свои Зелёные горы...

XXVIII ПАВШАЯ ПЛЕВНА


оябрь подходил уже к концу. Плохо приходилось Осману-паше в Плевне. Близкая развязка чувствовалась всеми. Особенно напряжённо ожидали «конца Плевны» на Зелёных горах. Частенько теперь попадали в руки скобелевцев турки из Плевны. Это уже были беглецы, не выдержавшие тягостей блокады. Они все говорили в один голос, что в Плевне почти не осталось продовольствия для войск, что и снаряды уже близки были к концу... Эти голодные, оборванные люди выглядели столь жалко, что их, прежде чем отправлять далее, солдаты досыта кормили из своих котлов, оделяли табаком, а иногда давали и одежду.

Около полуночи на 28 ноября казачий разъезд привёл в Брестовац к Скобелеву захваченного им в плен низама, и тотчас же в зеленогорском отряде разнеслось, что турки ушли с Кришинских высот, бросив все свои траншеи, землянки, редуты...

Засуетился весь Брестовац. Весть оттуда пошла уже по Зелёным горам. Если турки бросили Кришино, то это могло значить лишь одно: Осман-паша уходил из Плевны со всей своей армией...

Весь зеленогорский отряд в мгновение ока очутился на ногах... Пришло приказание Скобелева вызвать охотников для разведки на Кришинские высоты. Это только подтвердило слухи...

Охотники с проводником — пленным турком — ушли с лихорадочной поспешностью и скоро вернулись обратно. Нанёсшие столько вреда русским укрепления были действительно оставлены.

Тихое на этот раз, но радостное «ура» пролетело над Зелёными горами. Не могло быть сомнения, что развязка начиналась, и весь вопрос теперь был лишь в том, удастся ли Осману-паше уйти из Плевны или не удастся...

Скобелев немедленно послал весь углицкий полк занять оставленные позиции и укрепиться на них так, чтобы в случае, если бы Осман-паша пожелал вернуться в Плевну, вернуть ему эти грозные укрепления не удалось бы.

Остальные три полка скобелевской 16-й дивизии посланы были к реке Виду и стали там так, что путь Османовой армии по берегу оказался совсем загорожен.

Осман-паша, действительно, решил уйти, прорвавшись через блокирующие войска. Авангард его армии уподобился могучему тарану. Таборы его скатились с высот, перешли реку и с небывало страшной силой ударили на передовые русские полки. Османовы бойцы шли, обрекая себя на смерть. Их удар был столь стремителен, что первые две линии русских оказались прорванными. Издали, с тех высот, откуда глядел на бой Скобелев, казалось, будто кровавая река вдруг вырвалась из Плевны и бурными волнами ударила на русских. Казалось, ничто теперь не могло сдержать её. Осман-паша, уже вполне уверенный в своём успехе, спустился к Виду и подъезжал к мосту, когда случайная пуля свалила его с коня. Это решило сражение. Авангардные колонны, истощив свои силы на прорывы первых двух линий, уже не смогли сломить третьей. Весть о потере военачальника окончательно уронила дух бойцов. Турки бросились назад. Победители ожесточённо преследовали их.

Скобелев приказал было полкам своей дивизии ударить на турок с фланга, но в это время на мосту через Вид заколыхалось белое знамя: свершилось великое дело — турецкая плевненская армия сдавалась на милость победителя...

Белый генерал сейчас же отменил своё распоряжение и послал ликующие полки занять павшую Плевну...

Ужасен был вид этого городка, когда вошли туда русские. Всюду валялись неубранные трупы людей, животных; всюду видны были следы ужасного бомбардирования: груды развалин, груды обгоревших брёвен...

А на Виде русские войска окружили уже со всех сторон сорокатысячную турецкую армию. Осман-паша, раненный в ногу, отдал свою саблю генералу Ганецкому.

В сумерки, в караулку, где находился турецкий герой, примчался Белый генерал, назначенный военным губернатором Плевны.

Скобелев порывисто вошёл в помещение караулки и устремил свой взор на Османа; тот поднял понуренную голову и взглянул на своего самого страшного противника.

Взгляды обоих героев встретились.

Через мгновение Скобелев порывисто двинулся вперёд, протянул Осману-паше руку и, обращаясь к переводчику, сказал:

— Передайте паше, что каждый человек по натуре более или менее завистлив, и я, как военный человек, завидую Осману в том, что он имел случай оказать своему Отечеству важную услугу, задержав нас на четыре месяца под Плевной.

Турецкий герой слушал переводчика внимательно, потом он вскинул глаза на русского орла, скромно улыбнулся и ответил:

— Генерал ещё так молод летами, а между тем он успел сделать столь много и так хорошо заявить о себе на военном поприще, что я не сомневаюсь: если не я, так, может быть, дети мои отдадут ему почтение как фельдмаршалу русской армии...

Ещё несколько минут продолжалось свидание, затем Скобелев и находившийся при Османе генерал Ганецкий ушли, и вскоре после этого Осман был отправлен в Плевну.

Здесь он был представлен Государю Императору и затем отвезён в Россию и поселён в Новгороде до конца войны.

С Плевной было покончено... Тяжелейший подвиг русской армии по справедливости был оценён Государем Императором на общем параде плевненским войскам, состоявшемся на том поле, где они победили армию Османа-паши 3 декабря. Теперь русских воинов ждали новые подвиги. Вершины западных Балкан — непроходимый Умургач, сильнейшие турецкие укрепления Шандорник, Араб-Канак — были уже пройдены русской гвардией. Сильный отряд генерала Карцова направлен был на труднейший Троянов перевал; оставалась только Шипка, где геройски ещё с июля защищался против бесчисленных полчищ Сулеймана-паши генерал Радецкий с немногочисленными, но закалившими себя в бою войсками, пережившими тяжёлую зиму на обледенелых балканских вершинах.

Против Шипки стояла сорокатысячная, прекрасно вооружённая и снабжённая всем необходимым турецкая армия. Нужно было сломить её сопротивление, и тогда открывался удобный и лёгкий путь на столицу империи османов — Константинополь.

В обход по горам пущены были два отряда. Со стороны предбалканского городка Травень через деревню Сельцо к забалканским уже селениям Горному и Дольнему Гузову должен был пойти отряд князя Святополк-Мирского. Из другого предбалканского городка Сельви направлен был отряд, составленный из полков 16-й дивизии, стрелковых батальонов, дружин болгарских ополченцев, казаков и горной артиллерии. Этому отряду предстояло взобраться в горы через перевал Марковы Столбы, пройти вершину Караджа и горное плато с селом Иметли и выйти в Забалканье у деревни Шейново.

Главным начальником этого отряда был назначен Михаил Дмитриевич Скобелев.

Теперь ему не затруднялись доверять самостоятельно действовавшие отряды...

XXIX В БАЛКАНАХ


елика была способность генерала Скобелева извлекать выгоду для себя из всякого положения. Во время стоянки в Плевне Михаил Дмитриевич отобрал лучшие из доставшихся русским в качестве трофеев турецкие ружья и отдал их солдатам углицкого полка. Турецкие «пибоди-мартини» славились и силой, и дальностью своих выстрелов. Патронов было множество, и Скобелев без всякой затраты дал своим испытанным бойцам прекраснейшее оружие, владея которым они, при их личной храбрости, во всех отношениях превзошли своих противников.

И это предусмотрел Белый генерал! Его солдаты гордились теперь своими превосходными винтовками и с нетерпением ждали, когда же поведёт их к новым победам их любимый командир...

Михаил Дмитриевич как только узнал, что его отряд назначен в забалканский поход, сейчас же исчез из Плевны... Куда он скрылся — никто не знал. В свободное время Скобелев ради того, чтобы отдохнуть, уезжал обыкновенно на несколько дней за Дунай в Бухарест. Так было после кровавых дней третьей Плевны, и теперь большинство думало, что Михаил Дмитриевич отправился на отдых...

Но не таков был Белый генерал, чтобы тратить время на себя, когда предстояло большое дело, в котором на него падала ответственность и за успех, и за жизнь доверенных и доверившихся ему людей. Скобелев отправился на Шипку к генералу Радецкому, чтобы самому предварительно осмотреть местность, в какой теперь ему выпало на долю бороться с весьма мужественным неприятелем.

Мрачно выглядели Балканские кручи, обледеневшие и занесённые снегом. Русская позиция на Шипкинском перевале оказалась врезавшейся клином в тело врага. Справа и слева на горах видны были турецкие батареи, иногда по целым дням громившие то гору Святого Николая, где засели русские, то их лагерь на перевале. Бэры слева — Демиевец, Демир-тепе, Малый Бедек — интересовали Скобелева так же, как и горы справа — Зелёная и Волынская с крутой, обледенелой горой Караджа, через которую должен был перейти его отряд. Всё осмотрел Белый генерал, всё запечатлел в своей памяти и возвратился в Плевну, готовый вести отряд на неприступные, холодные балканские кручи...

Предстоял труднейший зимний поход через горы, и Михаил Дмитриевич приложил все усилия, чтобы его отряд не только ни в чём не нуждался, но даже был снабжён и «роскошью» — табаком, чаем и пр.

Бэнец за гонцом рассылались из Плевны. Скобелев ради успеха дела не затруднялся просить там, где не мог требовать. Результатом этого явилось то, что в его отряде оказались и тёплая нижняя одежда, и полушубки, и в изобилии всякое продовольствие.

Шестого декабря скобелевский отряд вышел из Плевны, чтобы через Ловчу и Селави перейти в Габрово.

Рано утром в день выхода скобелевского отряда опять ожили, опять засверкали холодной сталью солдатских штыков обезлюдевшие Зелёные горы. Было тихое, слегка морозное утро. Снег бодро похрустывал под ногами людей. Колонны шли мирно, в ногу, будто с сожалением покидая места, с которыми связано было столько воспоминаний — и тяжёлых, и радостных. Вот здесь, в этом логе была жаркая схватка, а здесь взорвало зарядный ящик; вот тут подкрадывались охотники, чтобы с внезапным «ура» ворваться во вражескую траншею... Когда проходили мимо недавно ещё грозных редутов Абдул и Раджи-табий, многие обнажили головы и осенили себя крестным знамением... ведь это были великие могилы — могилы храбрецов, каких уже не много оставалось на белом свете...

Генерал Скобелев выехал со своим штабом несколько позднее. Когда он проезжал мимо редутов, лицо его омрачилось. Он снял фуражку и трижды перекрестился.

— Сколько здесь жертв легло, и всё напрасно! — тихо, но всё-таки так, чтобы его было слышно окружающим, прошептал он.

На глазах у Белого генерала заблестели слёзы...

Свита Скобелева тоже осенила себя крестным знамением. Воцарилось невольное молчание. При виде редутов вспомнились Добровольский, Тебякин, Горталов и сотни неизвестных храбрецов, положивших свою жизнь за эти твердыни...

За Брестовацем начали нагонять ушедший вперёд отряд.

— Смирно! — раздавались команды офицеров, увидавших генерала.

— Здорово, молодцы! С походом поздравляю! — весело теперь приветствовал Скобелев своих героев.

Гул самых разнообразных приветствий послышался ему в ответ.

— Смотрите же! — продолжал Михаил Дмитриевич. — Будьте такими же молодцами, как и раньше! Вы теперь отдохнули, привели в порядок оружие, одежду, собрались с новыми силами... Впереди предстоит ещё много трудов, но, Бог даст, мы скоро покончим с турками на Шипке, а потом пойдём и до Царьграда и отдохнём уже там вволю!

Солдаты с удовольствием слушали своего любимца-военачальника. По их бодрым, довольным, раскрасневшимся на морозе лицам, по их блестящим, весёлым глазам видно было, что они вполне соглашаются с ним.

Скобелев обошёл свой отряд и помчался в Ловчу, чтобы заранее распорядиться там о разных хозяйственных нуждах.

Когда пришлось становиться на ночлег, то в деревнях, окружавших Ловчу, всё уже было приготовлено для приёма отряда. Солдаты получили горячую пищу, устроились в жарко натопленных болгарских хатах. Чувствовалась заботливость. Скобелев старался предусматривать всё, что могло доставить его солдатам хоть какое-либо удобство. Наутро он пропустил мимо себя все колонны, внимательно осматривал каждую, и ничто при этом смотре не ускользало от его взгляда: последний рядовой, запасная лошадь, лазаретная фура — всё было осмотрено, и если замечалась какая-нибудь небрежность или недостаток, Скобелев заставлял всё исправлять незамедлительно.

Пропуская мимо себя солдат, он расспрашивал их, всё ли они получили, что им назначалось. И беда была, если солдаты по каким-то причинам оказывались неудовлетворёнными!.. Виновного в этом ожидал строжайший выговор...

И на следующих переходах, от Ловчи до Сельви и от Сельви до Габрово, повторялось то же. Во всякую мелочь вникал начальник отряда, и полки явились на Балканы в образцовом порядке, здоровыми, весёлыми, готовыми ко всяким трудам.

В Габрово простояли долго — до кануна сочельника. И тут Скобелев не терял времени. В горы высылали партии рабочих для расчистки пути первых подъёмов. Скуплены были всюду сани: Михаил Дмитриевич предусмотрел, что невозможно иначе, как на санях, втаскивать орудия на обледеневшие кручи. Запасены были в значительном количестве вьючные лошади, на которых нагрузили продовольствие, амуницию и патроны. Когда же колонны начали выступать со своих стоянок, каждому из солдат приказали прихватить по одному полену... Сперва это последнее распоряжение показалось весьма странным, но потом, когда вошли в горы, весь отряд был благодарен своему начальнику, предусмотревшему, что топлива на Балканах достать будет нельзя...

Авангард выступил под командой подполковника Куропаткина, а утром в день Рождества начал восхождение на горы.

Перед началом движения Скобелев собрал вокруг себя офицеров и сказал им:

— Нам, господа, предстоит тяжёлая работа. Пожалуйста, приложите побольше энергии и труда. Если мы победим здесь, впереди не встретится трудностей, и мы легко займём Адрианополь и даже Константинополь...

У самого начала подъёма Скобелев выделил из казанского полка батальон, который поручил командованию полковника Ласковского, сапёров и сотню уральцев под начальством войскового старшины Кирилова.

Когда Михаил Дмитриевич отдавал им последние инструкции, видно было, что всю местность он знает превосходно. На память называл Скобелев болгарские и турецкие названия горных деревушек, чем-либо отмеченных мест и своим знакомством с горами удивлял даже проводника отряда болгарина Словейкова, провожавшего через Балканы в июле отряд генерала Гурко.

— Двигайтесь как можно осторожнее! — сказал в заключение Скобелев. — Старайтесь, чтобы турки вас не скоро заметили, и торопитесь занять возвышенность!

Священника в отряде не было. Вместо молебствия Скобелев приказал обнажить головы и прочесть молитву.

— Ну, теперь с Богом! Дай Бог счастья! — произнёс он и подал знак к выступлению.

Без звука приняли недра Балкан скобелевцев; без музыки и песен, как всегда бывало у генерала Скобелева в походе, входили они в грозные теснины. Всюду высились покрытые глубоким снегом кручи. Холодом могилы веяло от них. Каждый неверный шаг грозил здесь гибелью, но задумываться над этим не приходилось: следовало идти всё вперёд и вперёд, пока хватало сил...

Поднимались тихо. Впереди торили путь уральцы. Именно на их долю выпали все первые труды подъёма. Шли гуськом: один за другим. Маленьким косматым лошадёнкам уральцев то приходилось вскарабкиваться на почти отвесные обледеневшие скалы, то, осторожно упираясь передними ногами, сползать вниз на задних. В иных местах лошадёнки увязали по грудь в мёрзлом, крупчатом снегу, и тогда приходилось разрывать для них проход в сугробах. Там, где лошадям совсем уже не под силу оказывалось тащить седока, казаки соскакивали с седел и, держась за хвост своего коня, вскарабкивались вслед за ним на кручу. Следом за казаками поднималась пехота. Солдаты местами вязли выше колен, но всё-таки шли вперёд. Скобелев пропустил мимо все колонны и лишь тогда, когда отряд втянулся уже в горы, поспешил к его передовым частям.

До деревушки Зелено-Древо отряд шёл спокойно, но когда начали подниматься к перевалу Марковы Столбы, турки заметили скобелевцев со своих высот. Из отряда ясно были видны неприятельские лагери на Лысой горе. Видны уж были и русские позиции на Шипкинском перевале. Турки, не долго думая, открыли огонь, но Скобелев вовремя вытащил на высоты горную артиллерию и заставил меткими выстрелами турок замолчать.

Весь день 25 декабря пришлось карабкаться по высотам. Но прошли едва десять вёрст. Да, только десять вёрст. Но эти вёрсты стоили десятков пройденных по равнине... И солдаты, и офицеры выбились из сил, а впереди ожидал путь ещё более трудный. Скобелев, понимая, как необходимы людям силы, остановил отряд и приказал ему располагаться на ночлег. Марковы Столбы — главный перевал — были уже заняты, и за дальнейшее продвижение Белый генерал не переживал. Но турки всё-таки были близко. Их позиции находились левее отряда. Чтобы укрыть своих солдат, Михаил Дмитриевич отыскал самую глубокую долину, скрытую от турок густым лесом, выслал далеко вперёд секреты, то есть особых разведчиков-часовых, которые, скрываясь сами, должны были бдительно наблюдать за неприятелем, и лишь тогда позволил разложить костры.

Поленья, захваченные из-под Габрова, пригодились. Костров было разведено немного, но всё-таки солдаты имели возможность обогреться около них.

Началась ночь — ночь в снегах... Вряд ли кто смог уснуть в эти часы. Холод давал себя знать. И каждое мгновение можно было ожидать тревоги. Однако сон, хотя бы и урывками, всё-таки освежил людей. Едва забрезжил рассвет, весь отряд уже поднялся на ноги и снова готов был к походу.

Скобелев поднялся на перевал. Теперь он был на такой высоте, что перед ним открывался вид на долину реки Тунджи. Тёмными пятнами чернели на снегу десятки деревень. В эту долину нужно было спуститься, а вниз вёл страшно обрывистый, местами отвесный скат. А под ним... уже караулили русских турки...

Осмотревшись и запечатлев в своей памяти все окрестности, Михаил Дмитриевич послал вперёд батальон казанцев — сбить с дороги турок. Бодро двинулись молодцы, но поистине убийственный огонь неприятеля не подпустил их близко. Солдаты залегли в снег и принялись отстреливаться. Заметившие это ободрившиеся турки атаковали их и вынудили отойти назад. Казанцы отошли и снова залегли в снегу на высотах. Турки с трёх сторон окружили их. Положение становилось опасным. Скобелев поспешил к авангарду. Турки сейчас же заметили генерала и его свиту, и пули посыпались вокруг военачальника горохом. Несколько сопровождающих Скобелева казаков были убиты или ранены. Но не это было страшно. Когда Скобелев подскакал к солдатам, залёгшим на гребне и лениво стрелявшим по туркам, те даже не ответили на его приветствие... Видимо, масса неприятеля, охватившего казанцев подковой, поток пуль, лившийся у них над головами, ослабил их бодрость, и они даже не обратили внимания на присутствие любимого командира.

— Это что ещё такое! — грозно вскрикнул Скобелев и, дав шпоры коню, помчался в самую середину расположения батальона.

Величественна была его фигура в это мгновение. На коне, под пулями, среди прижавшихся к земле солдат, спокойный с виду, но мечущий во все стороны грозные взгляды, Скобелев был великолепен.

— Здорово, братцы! — ещё раз крикнул он.

Ему ответили несколько десятков голосов, но ответили невнятно и недружно, тихо, как будто опасаясь привлечь громким ответом внимание турок.

— Охотники, ко мне! — приказал Скобелев.

Поднялись — и то очень нерешительно — два десятка солдат.

— Дукмасов, — обратился Михаил Дмитриевич к своему ординарцу, — возьмите вот этих людей и отбросьте левый фланг неприятеля... Я прошу вас сделать это непременно...

На левом турецком фланге, то есть на правом фланге казанцев, противников разделяло всего не более как 300 шагов. Турки надёжно укрылись за кустарниками. Дукмасов, один из самых видных скобелевских храбрецов, тотчас же повёл солдат на турок.

— Смотрите, молодцы! Дружно все сразу навались на турку... Они нашего штыка не выдерживают, мне их не первый раз гонять. Тольку уру орите погромче!

Под кустами охотникам удалось подобраться к неприятелю незамеченными. Совсем внезапно для турок по ним ударил из-за кустов пулями залп, и раздалось весьма бодрое «ура!». Ошеломлённые, не видящие неприятеля аскеры, поддавшись первому впечатлению, ударились в бегство. Дукмасов не дал им опомниться. С громкими криками он уже от левого сбитого им фланга кинулся, хотя это ему и не приказывали, во фронт всего неприятельского отряда. Отчаянно крича, стреляя, работая штыком, теснили два десятка русских весь неприятельский фронт. Неожиданность, плохая видимость в кустах, скрывавших малочисленность русских, бегство левого фланга сделали своё дело. Одна за другой вскакивали с земли красные фески и быстро катились вниз в долину. А за этими одиночными малодушными беглецами повалили кучки в десятки, сотни... И вот все они стремглав, перегоняя друг друга, очевидно, в паническом страхе от внезапного появления русских и флангового огня, бежали, летели, катились, кувыркались вниз в долину Тунджи, провожаемые частыми залпами русских. Дукмасов, не позволяя им опомниться, преследовал их по пятам и, не успел опомниться сам, как занял деревню Иметли. Однако, желая скрыть малочисленность своей команды, он несколько отошёл назад и укрыл своих людей за утёсами. На расстоянии полуверсты от охотников был лесок, в котором расположилось, по-видимому, начальство преградившего скобелевцам дорогу отряда. Оттуда выскакали было несколько турецких офицеров, но все они легли на месте под меткими выстрелами охотников.

Горы совершенно были очищены от турок. Дукмасов, пригнув одного из солдат, на его спине вместо стола написал Скобелеву донесение, и через некоторое время ему на смену генерал прислал роту.

Когда Дукмасов вернулся к штабу, его наперебой поздравляли с блестящей победой.

— Великое спасибо вам, голубчик! — говорил генерал Скобелев, обнимая и целуя лихого казака. — Поздравляю вас георгиевским кавалером!

Но в этот день отряд настигла беда: был тяжело ранен начальник скобелевского штаба Куропаткин... Его пришлось отправить назад в Габрово.

— Один Куропаткин стоил у меня целой дивизии! — сокрушался Михаил Дмитриевич об этой потере.

Делать было нечего, и он назначил начальником своего штаба графа Келлера[5], тоже испытанного боевого офицера.

XXX ШЕИНОВСКАЯ ПОБЕДА


лагодаря отчаянной схватке Дукмасова авангард скобелевского отряда вышел к долине Иметли. Но дальше движение оказалось невозможно. Главные силы отряда растянулись по горам. К утру 27 декабря спустился с гор только батальон углицкого полка, и Скобелев сейчас же заменил им донельзя уставших казанцев.

Турки засели на высотах вдоль всего пути. Их стрелки били практически прицельно. В особенности мешала движению одна из гор, занятая значительным количеством турок. Ни на одной из других гор их не было столько. Ночью Скобелев послал одного из своих ординарцев выбить с Лысой горы неприятеля, но тот в темноте сбился с пути и занял совсем не ту гору, которая была ему указана.

Михаил Дмитриевич, страшно рассерженный, послал опять Дукмасова с ротой казанского полка, и опять Дукмасов с успехом выполнил дело. Турки были сброшены с гор, и казанцы захватили множество ружей и пороховой погреб.

Несмотря на эти успехи, Скобелев заметно тревожился...

С утра 27 декабря из-за гор, с той стороны, где должен был действовать против турок отряд Святополк-Мирского, донеслись раскаты пушечных выстрелов. По условию именно в этот день обе обходные колонны должны были выйти из гор и ударить на турецкую армию. Левый отряд вышел, правый скобелевский растянулся так, что не с чем было бы и ударить ему на турок.

Тогда Скобелев пустился на хитрости, чтобы отвлечь от себя, сколько можно, турок. К вечеру 27 декабря спустилась к Иметли половина отряда. Когда наступила темнота, горные батареи подобрались по возможности ближе к турецким позициям и принялись стрелять залпами. Затем, по приказанию Скобелева, все музыканты и барабанщики сыграли зорю, а войска развели множество костров, так что у турок должно было явиться впечатление, что около них находятся на ночлеге огромные силы...

Хитрость удалась, как уверяли впоследствии...

Наконец, настало утро 28 декабря. То, что скопилось у Скобелева, было немедленно пущено им в наступление на врага, стоявшего у деревни Шеинова.

На правом фланге шли угличане, охраняемые донцами, на левом — стрелки и болгарское ополчение. Начали бой горные орудия; они стреляли по неприятелю без перерыва.

Перед этими незначительными силами скобелевского отряда стояла сорокатысячная турецкая армия, прекрасно укрытая в траншеях или за валами. Виднелся грозный редут с развевавшимся над ним красным знаменем с полумесяцем и звездой посередине. Турецкие стрелки, как и всегда, сыпали массу пуль, образуя ими как бы движущийся заслон, пройти через который было невозможно. Но вдруг среди турецких рядов загрохотал взрыв. Это один из русских снарядов угодил в зарядный ящик и взорвал его. Передовой отряд, порученный Скобелевым флигель-адъютанту полковнику Толстому, воспользовался моментом и с потрясающим «ура!» кинулся на оглушённых турок. Особенно стремителен был натиск углицкого полка, шедшего под командой полковника Панютина. Увы!.. Атака не удалась. Турки не растерялись, как это случалось раньше, при взрыве. Они встретили угличан таким густым градом пуль, что тех будто какой-то неведомой силой отшвырнуло прочь. Полк отпрянул, оставляя после себя след из убитых и стенающих раненых.

В центре и на левом фланге в то же время были отбиты стрелки и болгарские дружины. Но, слава Богу, к ним уже спешила помощь...

К Скобелеву подошли спустившиеся с гор владимирский и суздальский полки. И Белый генерал сейчас же направил их в бой. С громовым кличем кинулись вперёд оба эти полка, столь славные своим трудолюбием под третьей Плевной.

На этот раз атака оказалась более удачной...

Владимирцы, перемешавшись с суздальцами и угличанами, ворвались в траншеи. Закипел яростный бой. Но всё-таки русских было слишком мало, чтобы выбить турок. Скобелев послал немного подкреплений и приказал вызвать последнее, что у него было, — казанский полк, стороживший турок со стороны Шипки.

Бой у Шеинова кипел. Непонятно было, однако, чем он закончится. Русские дрались, как львы. Угличане были откинуты огнём, но их полковник Панютин схватил знамя и один кинулся на турецкие укрепления. Весь полк тут же с новой силой последовал за ним. И турки тоже дрались с львиной храбростью. Они знали, что это последняя битва, и не отступали даже перед ударами в штыки. В это время к Скобелеву явился генерал Дохтуров, только что переправившийся через горы с первой кавалерийской дивизией. Михаил Дмитриевич сейчас же послал его к отряду Святополк-Мирского, где тоже в этот день сражались с самого раннего утра, а сам остался наблюдать за картиной всё разраставшегося боя.

Слышалась неровная, беспорядочная перестрелка; то и дело громыхали пушки. Иногда вдруг раздавался громкий победный клич, вырывавшийся из тысячи глоток, и тогда заметно было, как русская линия образовала угол и врезалась в самую гущу турок; но положение быстро изменилось. Турки сделали мощное усилие, и линия снова выпрямилась. Два резко отличавшиеся друг от друга ряда — красный и серый — то и дело меняли свои положения. Скобелев, наблюдая, сурово молчал. Участь боя висела на волоске. Не удержатся кинутые им в бой батальоны — и конец всему, его, Белого генерала, ждёт поражение!.. Лицо Михаила Дмитриевича так и подёргивалось. Будто каждый мускул двигался на нём против воли. Но он молчал. Только брови всё более сходились на переносице...

— Ваше превосходительство! — обратился кто-то из ординарцев. — Два батальона казанского полка пришли в общий резерв.

— Хорошо! — ответил генерал, не поворачивая головы.

Прошли ещё несколько томительных минут.

— Ваше превосходительство! — прискакал другой ординарец. — Генерал Дохтуров докладывает, что он вошёл в связь с отрядом князя Святополк-Мирского!

— Слава Богу! — поднял голову Скобелев, и лицо его просветлело.

— Ваше превосходительство! — явился ещё один гонец. — От князя Мирского прибыл казачий офицер с пакетом!

— Скорее! — протянул руку Скобелев.

Нетерпеливо взял он пакет и пробежал глазами заключавшееся в нём донесение.

Лицо его совершенно засияло.

— Ну, теперь, господа, пора идти в решительную атаку! — воскликнул он и отдал соответствующие распоряжения.

Четыре батальона, поротно в две линии, с распущенными знамёнами и с музыкой двинулись вперёд. Шли, несмотря на ударивший им навстречу град пуль. Это был последний град, под которым падали русские герои. Грозное их движение ужаснуло турок. Противник сам побросал оружие, и над Шейном взвился белый флаг...

Сдавалась последняя турецкая армия... Победа России была обеспечена!

Прошло не более часа, и геройски дравшиеся полки выстроены были покоем на поле битвы.

— На молитву, шапки долой! — послышалась громкая команда Белого генерала.

Тысячи голов обнажились, тысячи уст вознесли молитву Господу за дарование решительной победы, за избавление стольких тысяч от опасности и за павших в этом кровавом бою товарищей.

Многие солдаты, офицеры даже плакали в эти мгновения навзрыд.

— Накройся! — прозвучала новая команда.

Солдаты надели шапки, и вдруг мимо рядов их на своём красавце белом коне помчался их любимый военачальник, их Белый генерал.

Восторгом сияло молодое красивое лицо победителя, а из уст его так и лилось:

— Именем Государя, именем России, спасибо вам, братцы, за вашу честную службу!

Громкое, звучавшее искренней сердечной радостью «ура!» вылетело из рядов и перекатным эхо пронеслось над полем...

Русь победила, путь к Константинополю был открыт.

Шеиновская победа была последней, в которой принимал участие в эту войну Белый генерал.

Прошло немного времени ещё, и Михаил Дмитриевич Скобелев своими победами прославил Россию.

XXXI ПЕРЕМИРИЕ — МИР


обеждённая, потерявшая свои армии Турция во прах склонилась перед мощью победительницы России. Перешедшие укутанные в снег, обледеневшие Балканы богатыри стали в Сан-Стефано — преддверии столицы Османов. Настали дни отдыха и праздников. Отдыхал и Михаил Дмитриевич, но это был отдых богатыря... Он часто бывал в эти дни в Константинополе, но ещё чаще, пользуясь перемирием, попадал на предконстантинопольские укрепления, осматривал их, дивился искусству нанятых Турцией европейских инженеров и говорил, что в этих посещениях он учится тому, чего ещё не знал до сих пор...

В первое же посещение Скобелев показал туркам, кто он такой.

По условию в определённом пространстве, отделяющем русские войска от турецких, не должно было быть ни одного турка, а между тем за рекой Карасу то и дело мелькали турецкие солдаты. Близость эта была совсем не желательна. Недавние враги легко могли вспомнить живое ещё прошлое. Никак нельзя было поручиться, чтобы с той или с другой стороны не прогремел выстрел, а за ним не последовала и ожесточённая схватка. Это явилось бы нарушением перемирия. И Скобелев решил сам удалить соблазнителей турок из запрещённого пространства.

Дня через три после того, как скобелевская дивизия пришла в хорошенький забалканский городок Чатылджу, расположенный вблизи речки Карасу, Михаил Дмитриевич сказал своим ординарцам и ближайшим офицерам:

— Господа! Будьте готовы, завтра мы пойдём осматривать неприятельские редуты!

Действительно, на следующее утро Скобелев с генералом Струковым, полковником Гродековым, ординарцами и несколькими казаками отправился в гости к туркам.

Это была безумно смелая выходка. Всего со Скобелевым было человек пятнадцать, и эта горсточка русских людей направилась в самую гущу фанатически настроенной, обозлённой неудачами турецкой армии...

Выехали утром. До турецких укреплений было вёрст тридцать. Скобелев ехал на своём любимом коне, белоснежном красавце Шеиново. Он был весел, много шутил со спутниками, хотя глаза его то и дело зорко вглядывались вдаль. Наконец, перед путниками вытянулась грязная, с болотистыми берегами речка Карасу. Вправо за ней высился грозный турецкий редут, мрачно глядевший на русских чёрными жерлами многочисленных орудий.

Не говоря ни слова, Скобелев повернул коня и направился в сторону этого укрепления. Офицеры и казаки последовали за ним. Скоро оказалось, что даже до Карасу нельзя было добраться — слишком вязко было предбрежное болото.

— Господа! — распорядился Михаил Дмитриевич. — Отыщите-ка брод, чтобы нам поудобнее перебраться на ту сторону!

— Ваше превосходительство! — заметил тут один из ординарцев. — В сих местах невозможно перебраться. Версты за три есть мостик...

Скобелев сверкнул на него глазами, дал шпоры коню и решительно направился в болото. Конь, чувствуя зыбкую, вязкую почву, заупрямился. Михаил Дмитриевич решительно и сильно двинул его вперёд. Умное животное сделало прыжок, но увязло в болоте и опрокинулось на бок вместе со своим всадником. К Скобелеву бросились его спутники, но прежде, чем они успели добраться до Михаила Дмитриевича, он уже был на ногах, поднял коня, вскочил на него и снова двинул его вперёд прямо по болоту...

— Ваше превосходительство! Брод! — крикнул в это время успевший подобраться к берегу ординарец.

Скобелев помчался к нему и прямо с берега заставил коня войти в Карасу. За ним последовала и его свита. Турки с удивлением и любопытством смотрели на эту переправу. Прежде чем они опомнились от изумления, Белый генерал уже был у редута и прямо из воды, горяча своего коня, заехал в укрепление...

Поражённые турки не препятствовали русским осматривать позиции...

Из редута Скобелев со своими офицерами проехал по всей линии укреплений и добрался до берега Мраморного моря. Турецкие солдаты и офицеры почтительно отдавали честь русскому герою, и с тех пор прогулка к Мраморному морю сделалась любимейшим развлечением скобелевцев.

Вскоре в русских войсках получено было разрешение офицерам бывать и в самом Константинополе. Скобелевскую дивизию передвинули значительно вперёд — ближе к городу. Сам Михаил Дмитриевич назначен был командиром четвёртого корпуса и избрал для своего пребывания деревню Святого Георгия на узле дорог, выводивших в Константинополь. Теперь Скобелев часто заезжал в столицу Турции, но этими посещениями он пользовался, чтобы доставить своим солдатам как можно больше удобств. Все госпитали в его корпусе оказались снабжёнными в изобилии бельём, огромным запасом необходимейших лекарств. Одежда солдат за время похода сильно потрепалась, и Скобелев выхлопотал разрешение отправить в Одессу нескольких офицеров для закупки сукна. Прошло немного времени, посланные вернулись, в полках работа закипела, и скоро уже скобелевцы все до одного были одеты в новое, прямо с иголочки платье; Михаил Дмитриевич выхлопотал для них у главнокомандующего разрешение вместо неудобных кепок обзавестись гвардейскими фуражками. Солдатики были в восторге: им казалось, что эти головные уборы пожалованы были им в отличие за их службу под Плевной и переход через Балканы.

— Спасибо отцу нашему! — говорили в полках. — Предстательствовал Михайло Дмитрии за нас — вот нам и вышло отличие!

Немного нужно, чтобы сделать счастливыми простых сердцем людей! Смена кепок на гвардейские фуражки высоко подняла в своих собственных глазах солдат скобелевского корпуса, да и сам Михаил Дмитриевич стал в их мнении всемогущим.

— Вон какой у нас корпусной-то! — хвастались друг перед другом „Скобелевым его солдаты. — Он не токмо что над турком, а и у самого главнокомандующего всё может!.. Понятное дело — Белый генерал!..

Но ещё более привлекал к себе солдатские сердца Михаил Дмитриевич своим обращением. Суровый, величаво-холодный, грозный в бою, в дни отдыха он был товарищески нежен даже с ротными замухрышками. Иногда казалось, что он в лицо знает всех солдат, по крайней мере своей прославленной 16-й дивизии. Часто бывали такие случаи... Идёт по лагерю красавец-генерал. Поступь величавая, голова запрокинута несколько назад, взор орлиный, пронизывающий; навстречу ему пробирается сторонкой солдатик, стараясь всеми силами не попасться генералу на глаза. Вдруг оклик:

— Эй! Нижний чин, стой!

Солдатик ни жив ни мёртв останавливается и вытягивается в струнку перед корпусным.

— Петров? — слышит он несколько картавящего генерала.

— Никак нет, ваше превосходительство, Степанов!

— Ах да, Степанов! Как я мог это позабыть, братец!.. Ведь мы с тобой плевненские.

— Так точно, ваше превосходительство!

— Да, да, помню, в траншеях вместе были... Что, Степанов, наверное, по деревне скучаешь? Наверное, родители там остались?

— Так точно, ваше превосходительство! Отец с матерью...

— Не скучай, скоро и по домам теперь... Послужили мы с тобой, Степанов, царю-батюшке, поработали всласть, теперь и на печке поваляться не грех... Ну, ступай с Богом, Степанов. Будешь в деревне, что понадобится, мне пиши, не стесняйся. А я товарища не забуду... Прощай пока!

Генерал отходит, а солдат, как очарованный, стоит на месте и долго-долго глядит ему вслед...

«Господи! Какое ведь слово-то его превосходительство сказал! — проносится в голове рядового мысль. — Он и я — товарищи! Уж не ослышался ли я?»

Но нет! Не ослышался бедный воин. И в душе у него растёт горделивое сознание, что и он вовсе не какой-нибудь Степанов из захолустной деревушки, а Степанов — товарищ генерала Скобелева. Не простой он солдат, а «скобелевец». И гордится этот Степанов сам собой и изо всех сил старается стать достойным такого «товарища», как Михаил Дмитриевич...

Если, встречаясь с солдатиком, Михаил Дмитриевич замечал, что тот не совсем исправен, то не бранил такого «товарища», не кричал на него, не грозил ему всевозможными карами — нет, грозный, неумолимо строгий в военное время, он на отдыхе был чрезвычайно мягок и снисходителен.

— Как же это ты так оплошал, братец? — журил он виноватого. — И не стыдно это тебе? Вот уж от тебя-то никак ничего подобного я не ожидал!

— Виноват, ваше превосходительство! — чуть не плачет неисправный воин, удивляясь и в то же время гордясь тем, что генерал от него не ожидал неисправности...

— Только что разве виноват! Даёшь слово, что в другой раз этого не случится?

— Так точно, ваше превосходительство, даю...

— Ну смотри! Не давши слова, крепись, а давши — держись!

Чаще всего бывало, что после подобного генеральского выговора солдат совершенно исправлялся и становился образцовым...

Когда в Сан-Стефано среди солдат вдруг началась эпидемия тифа, Скобелев положительно плакал, узнав, что и среди воинов его корпуса есть заболевшие... Слёзы этого железного человека, слёзы, проливаемые о незаметных людях, всё более и более увеличивали любовь к нему. Солдаты не только что 4-го корпуса, но и чужие начинали боготворить Михаила Дмитриевича...

Даже турки с восторгом относились к Белому генералу...

Он в своих поездках в Константинополь нередко заворачивал в турецкие лагери. Если приходилось попадать туда в обеденное время, русский Белый генерал прямо отправлялся к котлам, брал у ближайшего низама ложку и пробовал варево. Если Скобелев находил в нём какой-нибудь недостаток, то немедленно присылал к туркам свой провиант, а иногда и своих кашеваров, угощавших с русским радушием недавних врагов русскими кислыми щами с кашей... Благодаря этому и среди турок быстро вырастала популярность Скобелева.

В одну из таких поездок Михаил Дмитриевич заехал в совершенно незнакомый лагерь. Там его не знали, и изумлению добродушных низамов конца не было, когда они увидели русского генерала у своего котла. Однако Скобелев улыбался так ласково, что низамы быстро ободрились. На их лицах тоже засветились улыбки. Они весело смотрели, как Скобелев взял ложку, зачерпнул из котла варево, подул на него и принялся пробовать.

— Однако, какой здесь мерзостью их кормят! — воскликнул он, обращаясь к сопровождавшему его Дукмасову. — На что наш солдат неприхотлив, а такой бурды он не стал бы есть! А между тем взгляните, какой все здоровый народ!

Когда он говорил, вокруг собрались офицеры, подошёл командовавший здесь турецкий генерал. Скобелев некоторое время приветливо разговаривал с ними по-французски.

— А где здесь ближайшая дорога в Константинополь? — обратился Михаил Дмитриевич к паше при расставании.

— Вам придётся ехать назад, — отвечал тот.

— Зачем? Разве по этой тропинке нельзя пробраться? — указал Михаил Дмитриевич на узкую тропинку, вившуюся через не особенно высокий горный кряжик в так называемую Райскую долину, по которой пролегал ближайший путь к столице Турции.

— Нет, — улыбнулся паша. — Здесь с трудом проходят пешие, а верхом положительно немыслимо проехать.

— А вот мы попробуем! — сказал Скобелев и направил коня рысью к обрыву.

Дукмасов и трое казаков последовали за ним.

На лице паши отразилось удивление. Турецкие офицеры что-то стали громко обсуждать между собой.

— Дукмасов, — обратился Скобелев к своему другу-ординарцу, — поезжайте вперёд. Докажем им, что проехать тут можно — чепуху они городят!

Лихой казак быстро поехал вверх к тому месту, где тропка достигала вершины кряжа и начинала спускаться. Оттуда он увидел страшный спуск, очень крутой, местами обрывистый, местами почти отвесный. Тропка, шириной не более аршина, извивалась лентой, спускаясь в долину.

— Ваше превосходительство! — сказал Дукмасов. — Не лучше ли будет нам вернуться... Здесь действительно мудрено проехать...

— Поезжайте! — вспылил Скобелев, и глаза его так и засверкали. — Я дал слово, что проеду, и сдержу его!

Оглянувшись назад, Дукмасов увидел, что весь турецкий лагерь собрался у начала подъёма и смотрит вверх, глаз не спуская с русских удальцов. Это подзадорило казака, и он, тронув поводья, начал спуск. Скобелев последовал за ним, три казака вытянулись гуськом позади генерала. Тропинка была настолько узка, что лошади еле-еле могли ступать по ней. С левой стороны был крутой подъём, с правой — обрыв саженей в пятьдесят глубины. Малейший неосторожный шаг коня, и всадник вместе с ним должен был покатиться в бездну...

«Вот чудак-то! — думал Дукмасов про Скобелева. — Вышел чудом цел из войны, а тут ни с того ни с сего рискует вдруг жизнью перед какими-то турками!»

Далеко не прав был удалой донец. Не одно только низменное желание показать себя перед недавними врагами заставило Михаила Дмитриевича выбрать эту опасную дорогу. Нет! Не себя хотел выставить перед турками Белый генерал, он хотел доказать им, что для русских людей нет ничего невозможного. Спуск был закончен благополучно. Внизу Скобелев остановился, оглянулся на тропу, смерил гору глазами и заметил:

— Н-да! Вот видите, мы и перебрались...

Потом, немного помолчав, заметил Дукмасову:

— Глаза боятся — руки делают.

— А турки-то на нас поглядывают! — указал генералу Дукмасов на группу турецких офицеров, следивших за ними с высоты перевала.

Скобелев только улыбнулся в ответ и припустил коня.

Так старался Михаил Дмитриевич даже в дни перемирия возвеличить среди турок уважение к их недавним противникам...

Время шло быстро, скучающих не было. Скобелев наблюдал, учился и только немногие часы отдавал развлечениям. Мир уже был заключён, полки за полками уходили в Россию, корпус Скобелева, однако, оставался ещё под Константинополем.

В июле месяце казанский полк, особенно любимый Скобелевым, справлял свой полковой праздник. Задолго ещё казанцы принялись готовиться к нему. Им было известно, что на праздник явятся турецкие генералы. Михаил Дмитриевич со своей стороны принял все меры, чтобы этот день его солдаты провели как можно веселее. В день праздника прибыл к полку турецкий главнокомандующий Фуад-паша. Турку очень понравилось, что его приняли со всевозможными почестями, и что сам Белый генерал как бы признал его старшинство по чину над собой. Михаил Дмитриевич скомандовал войскам «на караул!», подскакал к Фуаду с рапортом, при объезде солдаты кричали в ответ на приветствие паши: «Здравия желаем, ваше превосходительство!». После объезда все войска прошли церемониальным маршем, и начался пир... И тут Скобелев сумел показать солдатам, что они победители. Для трёх батальонов казанцев были устроены столы в виде Георгиевских крестов, расположенных по вершинам треугольника. У основания его был разбит красиво иллюминированный флагами и вензелями офицерский пентер, а у вершины поставлен был стол в форме турецкого полумесяца, обращённого своей вогнутой стороной к столам русских героев. Турки не заметили особенностей этого расположения, но солдаты поняли мысль своего вождя, и шумное «ура!» то и дело вспыхивало за их столами. Пир удался, и даже турки вспоминали о нём с удовольствием.

В последние дни стоянки Белый генерал был обрадован приездом своей матери Ольги Николаевны. В это же время у него гостил друг его и учитель Жирарде. С заботливой нежностью ухаживал герой за этими двумя дорогими ему существами. У него не было иной семьи, кроме его богатырей-соратников, и вот явились люди, которые были близки ему с дней младенчества, с дней детства... Теперь Скобелев и Константинополь забыл. Целые вечера проходили у него в задушевных беседах, и, казалось, в эти часы не было счастливее Михаила Дмитриевича. И вдруг... в эти счастливые мгновения ворвалось, если не горе, то горькая обида...

В одно августовское утро Михаил Дмитриевич получил уведомление, что его желает видеть недавно прибывший новый главнокомандующий граф Тотлебен. Михаил Дмитриевич должен был одеться в полную парадную форму.

— Приготовьте мне скорее сюртук и шпагу! — приказал он своему денщику Лею.

Тот принёс, но едва Скобелев взглянул на драгоценное оружие, как увидел, что все бывшие на шпаге крупные бриллианты вынуты...

Он побледнел и выказал полное негодование. Лей стоял перед ним с перепуганным видом. Ясно было, что он ничего не подозревал о пропаже.

— Позови Круковского! — крикнул ему генерал.

Круковский был старшим его денщиком и в отношении Скобелева он являлся тем же, чем знаменитый Прошка у Суворова. Поляк родом, Круковский был вспыльчив и даже дерзок, но любил Михаила Дмитриевича, как нянька любит порученное её заботам дитя.

Скобелев встретил его взрывом возмущения. Но и Круковский не смог ничего ему объяснить, не зная даже о существовании на шпаге драгоценных камней.

— Знать ничего не хочу! — гневался Скобелев. — Чтобы были мне сейчас бриллианты, не то оба отправитесь в Сибирь!

Круковский в свою очередь вспылил.

— За что же в Сибирь? — заговорил он. — Почём я знаю, кто камни взял... Мало ли к вам всяких господ ходит — за всеми не усмотришь!

Только что он сказал — Скобелев и о пропаже забыл. Его гнев перешёл в ярость: один лишь намёк, что грязное преступление совершено кем-либо из близких людей, кем-либо из товарищей по сражениям, вывел Михаила Дмитриевича из себя...

Он долго не успокаивался и к Тотлебену уже не поехал.

Офицеры, окружавшие Михаила Дмитриевича, немедленно узнали о пропаже и сами произвели следствие. Виновник был обнаружен. Он оказался болгарином Узатисом, человеком облагодетельствованным Михаилом Дмитриевичем, одним из его ординарцев...

Скобелев только побледнел как полотно, когда один из офицеров сообщил об открытии вора.

— Да, Узатис... У меня их два... Кто мог подумать! — пробормотал он и потом твёрдо и ровно произнёс: — Губить его незачем... Бог с ним... Он ещё так молод, может исправиться... А вы, голубчик, мою просьбу исполните: никому об этом не говорите. Бог с ними...

Для Узатиса всё ограничилось тем, что Скобелев его и его брата отослал обратно в полк. Михаил Дмитриевич забыл об этих людях, он вычеркнул их из своей памяти, но через два года после этого братья Узатисы напомнили ему о своём существовании...

Вскоре гости Скобелева разъехались, вскоре разошлись и полки. В Болгарии остался один 4-й корпус. Михаил Дмитриевич не оставил своего любимого дела. Собирая вокруг себя офицеров, он составлял с ними планы как поступить, если вдруг турецкие армии нападут на оставшиеся полки. Шли споры, обсуждали этот вопрос со всей серьёзностью. Скучное осеннее время летело для всех незаметно.

Наконец, и скобелевский корпус возвратился в Россию и стал на постоянные квартиры около Минска...

XXXII НОВЫЕ ВРАГИ


нимание всей России было приковано к войне с Турцией. И в Малой Азии шла борьба с упорным врагом. Там бился с турками Кавказский отдельный корпус, под Ардаганом, Карсом и на Авлиярских высотах прославивший победами Россию.

В такое тревожное время совсем было не до туркмен, живших почти бок о бок с русскими владениями.

Туркменией, или Туркменской степью, называется огромная площадь, ограниченная с запада Каспийским морем, на юге — Персией и Афганистаном, на севере — Мангышлакским полуостровом, принадлежавшим России, а на северо-востоке Бухарой и Хивой. На севере Туркмении лежит между Каспийским и Аральским морями песчаная пустыня Усть-Юрт, а на юго-востоке от неё за горным кряжем Балханы тянется южный хребет Копетдаг, отделяющий Персию от Туркмении. Хребет местами высок, и его северные скаты орошены множеством небольших речек. Эти речки, ниспадая с высот к подошве хребта, образуют не широкую, но длинную полосу земли, местами годной для жизни человека.

Эта полоса земли — Ахалтекинский оазис, заселённый туркменскими племенами ахалтеке.

Названное племя — храбрейшее из всех туркменских племён. Разве только одни юмуды — соседи их — не уступали им в храбрости. Но юмуды были уже покорены русскими во время похода на Хиву; ахалтекинцы же оставались совершенно независимыми, хотя и говорили про себя, что они подчиняются хивинскому хану...

Оазис Ахалтеке — по существу ряд небольших оазисов, густо заселённых богатым и способным населением. На пространстве двухсот пятидесяти вёрст, составляющих длину оазиса, жили двадцать семь текинских родов, занимавших каждый отдельное селение, или аул, и имевших каждый отдельную воду, то есть отдельные свои водохранилища, откуда пользовалось драгоценной в песках влагой всё население аула.

Текинские аулы являлись поистине благодатными уголками среди или песчаной, или солонцеватой Туркменской степи. Превосходные, дававшие огромный урожай пашни раскидывались около них. Каждый дом был окружён прекрасным садом с персиковыми, абрикосовыми и ореховыми деревьями. Виноградников — множество, и возделывание их не представляло даже особенного труда; благодатная природа сама заботилась здесь о людях.

Аулы имели довольно своеобразный вид.

Домов, в том смысле, какой имеет это слово, нет. Вместо них кибитки и войлочные палатки-юрты, размещённые на небольших двориках, отделённых один от другого высокими стенами.

Таково жилище текинца.

В каждом селении у текинцев устроены несколько «кал»; это нечто вроде форта с толстыми глиняными стенами, с бойницами и башнями. Немало сторожевых башен было разбросано и по полям, в особенности около «карызов», представлявших собой глубокие колодцы, между которыми проделано подземное сообщение, что постоянно сохраняет воду от испарения при царившем в этих местах зное.

Текинский оазис имел два густо населённых города: Геок-Тепе, с крепостью Денгиль-Тепе, и Асхабад. Последний был населён много гуще первого, но зато крепость Денгиль-Тепе, стоявшая на высоком холме и обнесённая огромной толщины стенами, считалась среди туркмен-текинцев неприступной. Здесь они чувствовали себя в полнейшей безопасности; отсюда постоянно совершали они набеги на соседнюю Персию, уводя из её пределов множество рабов, здесь же они укрывались от преследований.

Рядом с Ахалтекинским оазисом находился другой туркменский оазис — Мерв — столь же плодородный, так же густо населённый, но жители его были более мирного характера, чем туркмены-текинцы.

Туркменская степь перерезана многочисленными караванными путями, соединявшими Хиву и Бухару с побережьем Каспийского моря, с Персией и Афганистаном. Дорога по степи чрезвычайно затруднительна. Лошади выносят переходы плохо. Единственное животное, которое может с успехом служить для передвижения по степи, — это верблюд. Но и тот требует хорошего ухода. И не одни только трудности пути мешали в то время развитию торговли. Главной помехой был неукротимый характер текинцев, грабивших караваны, разорявших пограничные области и почти всегда остававшихся безнаказанными.

Текинцы были самое могущественное и независимое из туркменских племён. Они пользовались огромным влиянием на все остальные племена: чадоров, гожланов, юмудов, салоров, сарыков и других. В Ахалтекинском оазисе их жило около девяноста тысяч человек, и одним из главных средств к существованию были для них «аламаны», или грабежи.

Жизнь под постоянной угрозой нападений выработала из текинцев превосходных, мужественных воинов. Каждый текинец всегда готов был к бою, к набегу, к грабежу. Они не только врывались к соседям, преимущественно персам, но и между собой вели постоянные и упорные войны. Все туркменские племена жили в кровавой вражде между собой и только сильнейшие и храбрейшие могли рассчитывать на сохранение и жизни, и имущества. Единственным законом среди них была только сила, ничего другого они не признавали. Каждый туркмен считал себя самостоятельным, и хотя у них и были ханы, то есть старейшины, но эти ханы являлись только предводителями партий во время набегов, в другое же время они никакой властью не пользовались.

Храбрые в битве текинцы, как и все полудикие народы, свято исполняли долг гостеприимства. Гость, явившийся в дом, становился для хозяина и его семейства священной особой. Текинец должен был умереть, защищая своего гостя, хотя бы это был его заклятый враг. Воровство среди текинцев считалось самым позорным преступлением. Жившие постоянно грабежом, эти «рыцари степи» рубили головы тем из своих, кто оказывался уличённым в воровстве. Третьим хорошим качеством их характера следует назвать любовь к своей родине... В то же время в их характере имелось немало и отталкивающего. Они все, как на подбор, были лживы, вероломны, завистливы, жестоки. Но внешним видом текинец был совсем молодец. Высокий, стройный, обладающий чрезвычайной физической силой, неустрашимый в бою, не дорожащий жизнью полудикарь не только для персов, но и для русских представлял серьёзного врага. Оружие текинцев состояло из кривых шашек, которыми они наносили сильнейшие, убийственные удары. Потом уже они пользовались пиками, пистолетами и ружьями. Огнестрельное оружие у них было плохое: попадались кремнёвые, фитильные, курковые, охотничьи ружья и никогда не было в достаточной мере зарядов для них ввиду полного разнообразия систем. Да на ружья эти удальцы не особенно и полагались: главным их оружием являлись шашки. Полуголые, часто и совсем раздетые, бросив ножны, они кидались на неприятеля, закрывая глаза, чтобы не смущать себя видом опасности, и начинали рубиться с остервенением, пока не падали мертвы ми. Смелость и дерзость их были так велики, что часто один, двое, много трое текинцев, густо вымазав тела жиром или салом, подкрадывались к большим отрядам, кидались внезапно на часовых и производили страшный переполох. Если их схватывали, то, благодаря приобретённой их телом скользкости, они легко выворачивались из рук и исчезали бесследно.

Отправляясь на аламан, текинцы обыкновенно избирали себе сардаря — вождя, повиноваться которому клялись беспрекословно во всё время, пока будет продолжаться набег, и обыкновенно эти клятвы исполнялись ими.

Безнаказанность многочисленных аламанов, безнаказанность увода в плен многих тысяч мирных жителей, нескрываемый страх, внушаемый текинцами населению Хивы, Бухары, Персии, Афганистана, дали текинцам повод считать себя храбрейшим на свете народом и развили в них чрезвычайную гордость, а несколько побед, одержанных над многочисленными войсками хивинского хана и персидского шаха, уверили их в том, что они и в самом деле народ непобедимый...

Когда пали Бухара и за нею Хива, непобедимая дотоле, текинцы наружно, но не искренно признали себя покорными России. А когда же в 1877 году русские предприняли поход в туркменские степи, вызванный набегами текинцев на Хиву и Бухару, они оказали русским отчаянное сопротивление, а в следующем году русские войска даже были вынуждены отступить. Текинцы, вообразившие, что они победили русских, стали до того дерзкими, что явились на побережье Каспийского моря и пробовали блокировать тамошние русские города — Чигишляр и Красноводск.

Набеги текинцев на Хиву и Бухару становились всё более дерзкими. Пограничные области Персии были жестоко разоряемы ими. Русскому правительству приходилось нести ответственность за действия текинцев, и, наконец, в 1879 году решено было усмирить их силой оружия.

Отправлена была против них экспедиция генерала-майора Ломакина. Войска вошли в Геок-Тепе и 28 августа пробовали штурмовать Денгиль-Тепе. Однако русским пришлось отойти ни с чем — потеряв в бою четыреста пятьдесят три человека...

Эта неудача тяжело отразилась на положении русских в Средней Азии... Покорённые народы подняли головы. Полунезависимая Бухара и даже Хива увидели возможность успешной борьбы с русскими — не только борьбы, но даже победы над непобедимыми до тех пор в Азии русскими войсками.

И без того грозное в этих местах племя текинцев окружилось ореолом непобедимости. Их подвиги, преувеличенные молвой, передавались на базарах Азии, воспламеняя и фанатизируя мусульман... Становилось необходимым повторить экспедицию и решительным ударом разгромить текинцев...

И вот в феврале месяце 1880 года состоялось повеление о назначении генерал-адмирала Михаила Дмитриевича Скобелева начальником новой экспедиции против Ахал-Теке...

Немного прошло времени с той поры, как Михаил Дмитриевич покинул пески туркменских просторов. Теперь судьба снова возвращала его в мёртвые песчаные пустыни, где слава впервые озарила его своим лучезарным блеском.

Немного времени, а какая значительная перемена!

Скобелев возвращался в туркменские пески прославленным на весь мир героем. На него возлагались надежды, ему вверяли честь России, а всего за семь лет до того даже незначительные офицеры кавказских войск относились к нему свысока и с недоверием... Теперь Михаил Дмитриевич, благодаря своему гению, стал выше всех, и его имя произносилось не иначе как с величайшим уважением... Совсем ещё недавно он был неизвестным офицером генерального штаба, прикомандированным к кавказским войскам без всякого определённого назначения, после войны он стал командиром корпуса и генерал-адъютантом. Он прибыл в туркменские степи прямо из Минска, где располагалась штаб-квартира его 4-го корпуса, прибыл готовый потрудиться на пользу России и сейчас же принялся за дело. Все в Красноводске и Чигишляре ожидали, что Белый генерал немедленно пойдёт в степи. Даже ахалтекинцы приуныли — слава Скобелева была ещё жива в песках. В Геок-Тепе собрался совет всех старейшин туркменских племён, и на нём один из наиболее уважаемых и влиятельных текинских вождей Тыкма-сардарь настоял на том, чтобы русским оказано было самое энергичное сопротивление. Совет этот происходил в ауле Изгент, и старейшины решили, чтобы текинцы всех аулов перебрались в Денгиль-Тепе. Каждого, кто только заговорит о примирении с русскими, решено было убивать, и Тыкма-сардарь получил под своё начальство тысячу всадников, которые должны были под страхом смерти переселять своих соплеменников в крепость.

Во время последнего неудачного похода Ломакина текинцы отбили у русских несколько пушек, множество ружей, боевые снаряды, и у них явилась таким образом артиллерия. Это-то давало им уверенность, что им удастся одолеть Белого генерала.

А Скобелев словно поддразнивал легковерных и пылких детей песчаных пустынь. Он прибыл в Красноводск, часто бывал в Чигишляре, но похода не начинал...

Текинцы ликовали, воображая, что и на этот раз у русских не хватает сил для борьбы с ними...

XXXIII СНОВА В ПЕСКАХ


игишляр — это старая полуразрушенная не столько людьми, сколько временем текинская крепость на восточном берегу Каспийского моря. Уже давно, когда русские едва-едва стали утверждаться в песчаных пустынях; остатки крепости были обращены в русский наблюдательный пост. Появились кое-какие строения, замелькали «белые рубахи» молодцов кавказцев, почти непрерывно слышался рёв верблюдов.

В мае месяце 1880 года Михаил Дмитриевич прибыл сюда, и ничто не говорило о том, что он останется здесь не надолго...

Вместе со Скобелевым прибыл в Чигишляр и начальник его штаба полковник Николай Иванович Гродеков. Один по одному собирались офицеры, и скоро заброшенный пост так и закипел весёлым оживлением.

Среди прибывших военных особенное внимание обращал на себя высокий красивый старик, чрезвычайно подвижный, всегда весёлый, улыбающийся. Постоянные обитатели чигишлярского поста с удивлением поглядывали на него. Старик, видимо, был очень близок к Скобелеву. Он непринуждённо разговаривал с прославленным героем, иногда слышали, как он, говоря с ним всегда по-французски, называл его «своим сыном». Михаил же Дмитриевич относился к нему с нежной почтительностью и с сыновней заботливостью.

— Кто это? — любопытствовали чигишлярцы у прибывших с генералом.

— Разве вы не знаете? — удивлялись те. — Это мистер Жирарде.

— Кто? Какой такой Жирарде?

— Мистер Дезире Жирарде. Он учитель и воспитатель Михаила Дмитриевича... Генерал был у него в пансионе, в Париже, когда его отец не нашёл возможным воспитывать его дома... Наш генерал очень любит своего учителя, и они с некоторых пор неразлучны...

Действительно, Жирарде покинул Париж, чтобы быть поближе к своему гениальному воспитаннику. Он был с ним и в Хиве, и в покорённом Коканде, не разлучался с ним и под Плевной в войну, и в Минске в год мира, а теперь сопровождал его в этом походе на текинцев, первом деле государственного значения, порученном всецело Скобелеву. Учитель и ученик оставались неразлучны и в самом деле. Перед приездом в Чигишляр Михаил Дмитриевич заболел и должен был пролежать в Красноводске несколько дней в постели. Жирарде не отходил ни на шаг от своего воспитанника-друга и теперь явился вслед за ним в текинские пески.

С каждым днём оживление в Чигишляре всё росло и росло. Появлялись новые войска; целые стада упитанных, хорошо выдержанных верблюдов пригоняли из степей.

Около верблюдов усиленно хлопотали двое людей: отставной, тучный, но весьма подвижный подполковник и бравый фельдфебель, тоже из отставных. Оба они, казалось, всецело отдались своему делу. Верблюды у них были лучшие во всём отряде. Часто к ним попадали заморыши, истомлённые голодовками и тяжёлой, непосильной работой; они умели очень скоро выхаживать их и превращать в крепышей, на которых и залюбоваться было бы не диво.

— Как думаешь, Макаров, — спрашивал частенько толстяк, с любовью поглядывая на неуклюжих кораблей пустыни, — не ударим ли мы в грязь лицом перед генералом? А?

— Зачем ударять, ваше высокоблагородие? — отвечал обыкновенно Макаров. — Сами увидите; похвалит его превосходительство...

— Превосходительство! — вздыхал подполковник. — А помнишь, парень, Хиву-то? Помнишь, как мы Усть-Юрт переходили?

— Как же не помнить! — почтительно титулуя толстяка, но в то же время и несколько фамильярно говорил фельдфебель. — Разве такое можно забыть?

— И воды вроде мало утекло, а сколь многое переменилось... Кто бы и подумать мог, когда мы в тот год по пустыне шли, что наш «питерский фазанчик» во всемирные герои попадёт!..

— И тогда можно было думать, ваше высокоблагородие, — отозвался Макаров, — очень уж их превосходительство себя выдерживали... Подумать только, наш брат рядовой от жары бесился, а они как ни в чём не бывало...

— Да, многие ошибались насчёт него, и я в числе первых... — вздыхая, признался подполковник. — Что же! Вот теперь опять Бог привёл свидеться. Опять в песках... Послужить надо генералу, чтобы ладно всё дело вышло...

— И послужим, ваше высокоблагородие! — соглашался Макаров. — А я намедни ходил войска встречать, так видел поручика Волпянского.

— Какого Волпянского?

— Прапорщиком тогда, в хивинский наш поход, в вашей роте были...

— Да, да! Помню, помню! Ещё в одной юломейке жили. Он от Михаила Дмитриевича в несказанном восторге был, а я его всё разубеждал... И что он?

— Не могу знать... Только генерал изволили прибывшим смотр сделать, так поручика признали и милостиво с их благородием разговаривали...

— Узнает ли он нас с тобой?.. На завтра верблюжьему каравану смотр назначен, представляться придётся... Ох, так сердце и замирает, брат!

Во всю эту ночь и подполковник, и фельдфебель глаз не сомкнули. Они то появлялись на верблюжьих выгонах, то давали наставления лаучам — туземцам-верблюдовожатым, то осматривали заготовленный для животных корм.

На другое утро Скобелев лично осмотрел верблюжий караван, и у него на лице, исхудавшем после болезни, появилась довольная улыбка.

— Спасибо! — обратился он к пожилому, по-купечески одетому человеку, неотступно ходившему за ним, пока продолжался осмотр.

Этот купец был известный в среднеазиатских песках поставщик-подрядчик Громов. Михаил Дмитриевич знал его ещё с того времени, когда он ходил под Хиву, а затем покорял кокандцев. Когда он начал ещё в Красноводске готовиться к походу на Геок-Тепе, то вдруг оказалось, что невозможно достать верблюдов. А между тем без этих животных был немыслим переход через песчаные степи. Сколько ни бились, верблюдов не было. Туркмены наотрез отказались поставлять их — из боязни, что текинцы жестоко отомстят им за это. Скобелев даже арестовал пятерых влиятельных старшин, но и это не помогло: кочевники упорствовали. А время шло, и откладывать начало похода становилось невозможным. Текинцы смелели день ото дня. Они однажды пошли на доктора Студитского, возвращавшегося с конвоем после объезда постов. Во время нападения Студитский был убит, а его спутников спасла от плена только случайно подоспевшая к месту схватки рота. Михаил Дмитриевич и убеждён был, и из опыта знал, что на полудикарей действует только сила, а тут каждый день промедления как бы всё более уверял текинцев, что русские бессильны наказать их. Тогда Скобелев вспомнил о Громове, вызвал его, почти с первого слова уговорился в цене, и Громов, хотя и с опозданием, доставил сперва в Красноводск, а потом и в Чигишляр достаточное количество великолепных верблюдов, купленных им у туркмен-юмудов.

Теперь Белый генерал не сомневался, что с обилием вьючных животных ему удастся преодолеть пески. А людей Михаил Дмитриевич не боялся...

— Спасибо! — ещё раз поблагодарил он, пожимая Громову руку.

— Не за что, ваше превосходительство! — добродушно отвечал Громов. — Что я! Вот их поблагодарите! — он указал на толстяка-подполковника, за спиной у которого вытянулся в струнку фельдфебель.

Скобелев так и впился в них своим взором, цепким и пронизывающим.

— Старые знакомые, кажется? — отрывисто спросил он.

— Так точно, ваше превосходительство! Подполковник в отставке, Агапеев...

— Помню, помню... Хива... Усть-Юрт! Меня ещё на чём свет при молодёжи разносили... Не осуждаю, не сержусь... Эти разносы мне, по правде, на пользу шли. Из-за них себя всегда сдерживал... Рад теперь, что встретились!

Он протянул руку Агапееву, на лице играла довольная, радостная улыбка.

— Рад, рад! — повторил он. — А это... Это тоже старый знакомый... Макаров? Самурского полка?

— Рад стараться, ваше превосходительство! — гаркнул по старой привычке Макаров.

— Ну, оглушил!.. Тут у меня в отряде ещё общий наш знакомец есть... Хивинец, поручик Волпянский... Подполковник Агапеев! Прошу вас ко мне на чай... Побеседуем, обменяемся мнениями... Старину помянем... А теперь бесконечно караваном доволен... Пока до свидания!.. Прямо отсюда вы ко мне... Тебя, старина, — кивнул он Макарову, — тоже не забуду!..

Он ещё раз пожал Агапееву руку и быстро пошёл к своей свите, стоявшей несколько поодаль.

— У вас Агапеев служит? — спросил Михаил Дмитриевич на ходу у Громова.

— Так точно, ваше превосходительство! — ответил тот. — Для службы-то он тяжёл оказался, а капиталу нет, трудиться нужно было, нуждался подполковник сильно.

Скобелев слегка нахмурился.

— И я этого не знал! Я помню, под Хивой он бок о бок со мной бился... Жалко, жалко!

— Так вот я его, ваше превосходительство, и приютил. Дело ему дал и нахвалиться им не могу... Очень он за верблюдами хорошо смотрит, толк в них знает, всю их природу изучил... Да и помощник у него способный...

— Макаров?

— Да. Он его раненого из огня, что ли, вынес. Так с тех пор они и не расстаются...

— Теперь я о них сам позабочусь! — кивнул Скобелев. — Товарищи мы...

Он сел на лошадь и поехал к бивуакам прибывших войск.

Агапеев между тем, как только отошёл генерал, в бессилии опустился на один из лежавших возле каравана вьюков.

— Помнит! Сразу узнал! — растерянно лепетал он. — И неприязни у него на меня за прошлое нет, к себе позвал... А, Макаров?

— И меня, ваше высокоблагородие, не забыл! — отозвался тот.

— Не забыл, не забыл... А ведь идти надо... Ох! И радостно мне, и тревожно...

— Идите с Богом, ваше высокоблагородие! Ничего не бойтесь, всё ладно выйдет. А я тут за скотиной присмотрю... На меня положитесь...

Агапеев ушёл и вернулся часа через два. С ним явился Волпянский. Оба были радостно взволнованы, об не находили слов, чтобы высказать свой восторг пере, Скобелевым.

— Что за человек! — мечтательно произносил Волпянский, когда они вместе с Агапеевым уселись в палатке последнего и Макаров принёс им чай. — Как я жалею, что мне не удалось выхлопотать для себя перевод в дунайскую армию во время войны...

— За то теперь Бог привёл нам вместе поработать... Тоже — дело не шуточное предстоит... После неудачи Домакина от текинцев в степях житья не стало; и в наши области являются разбойничать...

— Вот Скобелев покажет им! Не знают они, что их ждёт!.. Так мы, значит, снова вместе?

— Выходит, так! — подтвердил Агапеев. — Меня он начальником каравана назначил; вас — начальником охраны. Стало быть, вместе...

— В Бами идём?

— А оттуда прямо в Денгиль-Тепе... Успех несомненен...

— Ещё бы! Со Скобелевым-то да неудача? Разве такое возможно?.. С ним всегда счастье...

— Он и сам в своё счастье верит... Вы слушайте, что он проделал, когда сюда, в Чигишляр, прибыл... Сам я свидетелем был...

И Агапеев рассказал следующее...

Скобелев прибыл в Чигишляр 7 мая 1880 года. На пароходе, на том же, на котором ехал он, везли и его чудного белого коня. Когда пароход был у берега, Михаил Дмитриевич не велел идти к пристани, а остановиться прямо в море. Потом он приказал вывести своего коня и спустить его в море. Красавец-конь немедленно очутился в волнах седого Каспия. Умное животное огляделось вокруг и поплыло прямо к берегу.

— Если выплывет — успех нас ждёт! — громко, чтобы все кругом слышали его слова, произнёс генерал.

На пароходе всё замерло. Белый красавец уже слился с седою пеной буруна. Его несколько минут не было видно. Вдруг громкий шёпот восторга пробежал по пароходу. Кто в бинокли, кто невооружённым глазом увидели коня генерала, благополучно выбравшегося на береговую площадь. Ещё мгновение, и конь, отряхнувшись, уже мчался с весёлым ржанием к лагерю...

— Если бы вы только знали, поручик, что на берегу было, — рассказывал Агапеев, — когда там узнали, что генерал, так сказать, судьбу испытывал... Такое «ура!» тогда грянуло, что, пожалуй, во всех степях окрест было слышно... Только и разговаривали после о том, что Денгиль-Тепе мы непременно возьмём... Непременно возьмём... И теперь все уверены, что поход нас ждёт удачный...

— Аминь! — торжественно заключил Волпянский и повёл разговор о приготовлениях к предстоящему походу по пескам.

За это время войска были уже продвинуты на 181 версту вперёд, к посту Дуз-Олум. Отсюда они прошли ещё 121 версту и заняли старинную туркменскую крепость Вами. Геок-Тепинсий оазис был перед русскими богатырями. Денгиль-Тепе манило к себе Белого генерала...

XXXIV ПОД ГЕОК-ТЕПЕ


а высоком холме, поднявшемся над раскинувшейся беспредельно песчаной пустыней, высится Денгиль-Тепе, главная крепость текинцев. Со всех сторон поднимаются стены, столь толстые, что никаким ядром их не пробить. Вокруг крепости — сады. Приятно ласкает взор их нежная зелень... но чу!., что такое?

В недрах текинских песков раздаются звуки военной музыки... Откуда это? Текинцы на стенах не то с недоумением, не то с тревожностью вглядываются вдаль.

Перед ними словно какая-то белая лента вьётся... будто это ползёт гигантская белая змея... Вот она ближе и ближе... Нет, это не лента, это не змея — это подходят к текинскому оплоту русские отряды.

Вот медленно, но грозно идёт пехота, сверкая на солнце холодной сталью своих штыков. Идут и испытанные кавказские полки, десятки лет без устали сражавшиеся с неприятелями в горах Кавказа. За пехотой потянулись казачьи сотни. Громыхают пушки... Страшная гроза надвигается на Геок-Тепе, приют текинцев...

— Сам Гез-Каллы — кровавые глаза — ведёт «белые рубахи»! — проносится весть среди полудикарей, и они чувствуют, что хотя и не много русских, но тот, кого они прозвали Гез-Каллы, не уйдёт от них без победы, как уходили его предшественники.

Гез-Каллы — это генерал Скобелев...

Он не пошёл из Вами на текинцев, пока не подготовил своего отряда так, что люди могли пройти по степям, ни в чём не нуждаясь. Запасены были верблюды в огромном количестве, собран был провиант, но и тогда Скобелев считал, что идти на Ахал-Теке ещё рано... Прежде чем вести отряд, он пожелал сам обследовать и путь до Геок-Тепе, и саму крепость.

Благополучно дошёл рекогносцировочный отряд до кишлака Янги-кала в нескольких верстах от Геок-Тепе. Здесь Скобелев под надёжной охраной составил обоз и тронулся к крепости.

Едва только русских завидели из Денгиль-Тепе и там несколько оправились от смущения, пушечный выстрел возвестил всему собравшемуся текинскому народу, что неприятель близко. Не замолкло ещё эхо, вызванное грохотом пушки, как навстречу русским понеслись толпы конных текинцев, оглашая недавно ещё тихую равнину громким гиканьем и десятками ружейных выстрелов. Завязалась перестрелка. Выдвинутые вперёд пушки ударили по текинцам шрапнелью. Множество коней без всадников, сбитых из седел выстрелами, мчались по полю, но текинцы, горевшие желанием схватиться с русскими, не испугались и ещё более участили свои выстрелы.

Нападение текинцев опасности не представляло, но оно мешало производить съёмку местности. Скобелев приказал отпугнуть нападавших.

При разведочном отряде была так называемая ракетная команда: десять станков для запуска ракет в неприятеля.

Выдвинули станки. Молоденький поручик суетливо хлопотал около них, уговаривая наводчиков попадать прямо в текинцев, бесновавшихся совсем близко. Однако первая попытка закончилась неудачей. Первые две ракеты зашипели и лопнули в станках... Третья, наконец, вылетела, но в воздух не поднялась, а упала недалеко от офицера. Тот, слава Богу, успел отскочить назад...

— Поручик! Надо уметь умирать! — раздался над ним знакомый звучный голос.

Михаил Дмитриевич, заметив, что ракеты долго не показываются, сам поспешил к команде. Его возглас страшно смутил молодого человека. Он на глазах генерала кинулся к одному из станков и самолично пустил ракету. Она, шипя, взвилась и через секунду влетела прямо в неприятельскую конницу, произведя там настоящий переполох. Лошади, перепуганные шипением и треском, перестали слушаться всадников и кинулись в разные стороны, унося их с равнины.

— Благодарю, поручик! — крикнул Михаил Дмитриевич. — Весьма рад за вас!..

Он унёсся вперёд к своей свите, расположившейся на высоком бугре, откуда прекрасно обозревалась вся местность. Топограф и некоторые офицеры уже работали, набрасывая кроки неприятельского укрепления и его окрестностей. Вдруг засвистели пули. Оказалось, что партия текинцев, укрывшись в одном из садов, принялась беспокоить оттуда отряд ружейным огнём. Чтобы прогнать неприятеля, выслали взвод местного — красноводского — батальона. Скобелев смотрел с бугра через бинокль, как шли солдаты. И вот на лице его появилось гневное выражение. Дав шпоры коню, генерал помчался прямо к взводу красноводцев. Оказалось, что батальон состоял из молодых солдат, никогда ещё не бывавших под выстрелами. Очутившись под пулями, они скоро смешались, залегли в высохший арык и начали оттуда стрелять по текинцам. Вместо дела выходила бесцельная, утомительная перестрелка, которая могла продолжаться часы.

— Это ещё что такое? — загремел Скобелев, останавливая на всём скаку своего коня. — Вставай, стройся!..

Он поднял солдат, позабывших при его появлении о текинских пулях, и тихим церемониальным маршем довёл их до предназначенного места.

Несколько учащённых залпов, и текинцы были выбиты из сада. После этой работы пошли без перерыва, и к двум часам дня рекогносцировка завершилась.

Теперь предстояло возвращаться назад. А это было самое трудное...

Текинцы собрались массами и только ждали того момента, когда русские пойдут прочь.

Теперь полудикари увидали то, чего они никогда ещё не видывали... Не торопясь, словно на учебном плацу, весь отряд переменил фронт, и вдруг раздались звуки марша... Ровно, в ногу, будто кругом и не было врагов, готовых кинуться на отходивших в шашки, пошла вперёд пехота, оградившая своим щетинистым строем пушки. На флангах разместились казаки, только оборачивающиеся на замерших на одном месте текинцев да грозивших им нагайками. Звуки музыки так и разливались над пустыней, и под них отряд стройно и плавно отходил всё дальше и дальше.

Текинцы, наконец, очнулись и с неистовым гиканьем пустились вслед за уходившим отрядом. Теперь оказалось, что каждый текинский всадник вёз позади себя на коне пешего товарища. Мгновение — и с трёх сторон русский отряд был окружён гомонящей толпой, готовой броситься на ненавистные «белые рубахи». Но миг ещё — раздалась команда, и весь отряд ощетинился сотнями штыков. Раздалась новая команда, и грохнули залпы. Град пуль, просыпавшись на текинцев, заставил их откинуться в сторону, но некоторые из них всё-таки прорвали цепь и, конечно, погибли все на русских штыках. Тогда настала очередь пеших. Нестройной толпой бросились они к отряду с обнажёнными шашками, но даже подойти не смогли близко. Русская картечь так и отшвырнула их...

Показалось Егин-батырь-калы, пункт «с водой», где вышедший для разведки отряд оставил свой обоз и несколько тяжёлых орудий. Как ни смелы были текинцы, а тут они не посмели преследовать русских и рассыпались во все стороны, засев в горах напротив занятого русскими укрепления. Скоро на высотах стало показываться множество пеших и конных текинцев, очевидно, высматривавших издали, как расположатся на ночлег русские.

А Михаил Дмитриевич сам хлопотал над этим. Громче всех других раздавался его звучный, басовитый голос. Он отдавал приказания, распределял людей, сам указывал подходящие места для орудий, рассылал секреты. И Скобелев, и все его офицеры были уверены, что с наступлением темноты текинцы нападут непременно. Последние видели, что рекогносцировочный отряд невелик, а это давало им повод вообразить, что их нападение будет иметь несомненный успех.

Ещё в войну с турками Скобелев заметил, какое сильное впечатление производит на наступающих внезапно открытый по ним огонь, и теперь настрого запретил стрелять без команды. Были заготовлены огромные костры, но их пока не зажигали. Михаил Дмитриевич намеревался поразить воображение пылких и впечатлительных противников.

В глубокую тишину погрузился весь русский лагерь, когда опустилась ночь. Костры, разведённые днём для приготовления пищи, были не только погашены, но даже и засыпаны. Во всём лагере горела только одна свечка — в палатке у Скобелева, погруженного в разборку и приведение в порядок накопившихся за день дел. В лагере царила мёртвая тишина, хотя никто не думал спать. Солдаты шёпотом переговаривались друг с другом, да ветер, набегая порывами, чуть слышно шелестел листьями группы деревьев, около которых раскинулся русский лагерь.

Вот настала глухая полночь, но текинцы всё ещё медлили с нападением. Лишь в конце второго часа приползли стрелки из секретов и сообщили, что громадные толпы неприятеля крадутся к лагерю с трёх сторон...

Наступило мгновение, когда скобелевцам приходилось помериться силами с врагом, дерзким, настойчивым, кровожадным и весьма ободрённым своими прошлыми успехами.

Скобелев очутился около передовых частей.

— Не стрелять без команды! — повторял он тихо приказание. — Целься, братцы, ниже! И горячиться нечего... Вон они идут!..

Прямо на лагерь двигалась тёмная масса... двигалась она в грозном молчании... Текинцы, видимо, так были уверены в своём превосходстве, что не старались даже предварительно «запугивать» противника и шли прямо напролом.

Тёмная масса уже совсем близко... И вдруг пустыня, горы — ожили от ужасающего крика. Разом закричали несколько тысяч человек, и их голоса смешались с треском ружейных выстрелов.

Мёртвое безмолвие было ответом со стороны русских...

Ободрённые этим молчанием текинцы с трёх сторон кинулись на безмолвный лагерь, но когда они были в нескольких десятках шагов, ярко-огненная полоса прорезалась в темноте ночи, раздался грохот залпов, следующих один за другим, и град пуль ударил текинцам прямо в лицо.

Словно невидимая сила отшвырнула их прочь. Эхо, множась в горах, пронесло гул залпов, и затем опять всё стихло в русском лагере. Будто и нет его здесь... Ошеломлённые текинцы откатились далеко в пустыню. Послышались отдельные голоса и восклицания. Очевидно, предводители созывали своих людей и подбадривали их, склоняя к новому нападению...

Теперь текинцы узнали, что ждёт их... Но первые залпы не надолго поразили их воображение. Они слышали только ружья, и предположили, что у русских закончились заряды для пушек...

С новым пронзительным гиком, покрываемым треском ружей, кинулась масса текинцев на безмолвно поджидавший их отряд. Теперь пушки и ружья заговорили одновременно. Злая картечь вырывала целые кучи тел, залпы грохотали непрерывно, вокруг быстро вырастали груды трупов... И снова откатились назад отбитые, устрашённые враги...

Впрочем, было их так много, что они решились и ещё на одну, уже третью по счёту атаку, однако и тут их отбросили со страшным уроном...

Между тем начался рассвет. На востоке заалела полоска зари, и едва показались первые лучи солнца, в русском лагере грянула зоревая пушка... Быстро построились солдаты, и среди пустыни раздались величественные звуки народного гимна. Потом, перестроившись в боевой порядок, разведочный отряд тронулся в обратный путь...

Текинцы, так и не понявшие, зачем явились к Геок-Тепе «белые рубахи», вообразили, что русские уходят по следующей причине: Гез-Каллы, то есть Скобелев, не решился более воевать с ними, увидав своими глазами их силу... Они то и дело наваливались всей своей массой на русский отряд, но всякий раз их встречала картечь шести орудий... Был один момент, когда под натиском текинского скопища кавалерийская цепь стала суживаться, но тогда впереди её в походном кресле очутился Скобелев. Он совершенно спокойно рассматривал в бинокль бесновавшуюся массу и сумел передать своё спокойствие всему отряду... Наседавших текинцев дружным встречным натиском прогнали, и русские уже беспрепятственно продолжали свой путь по пескам.

Скобелев узнал всё, что ему требовалось. Всего троих убитыми и восьмерых ранеными потерял его отряд в эту рекогносцировку, но зато Геок-Тепе было обследовано, и теперь Гез-Каллы оставалось только взять его...

С этим последним генерал Скобелев не стал торопиться. Он предпочитал действовать наверняка.

А по пескам уже ходили о Скобелеве легенды... Впечатлительные и суеверные текинцы были уверены, что русский вождь не простой человек, а существо, посланное самим Аллахом для наказания их за грехи... Да и среди русских солдат и казаков, знавших Скобелева лишь по слухам, теперь явилось убеждение, что их генерал заговорён и от пули, и от клинка...

— Кого наш Скобелев не победит, того уже никто не победит! — говорили с гордостью в полках.

Теперь предстояло довершить победное шествие русских вглубь туркменских песков...

XXXV ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕХОД


оворить о деле — одно, а делать его — совсем другое... Хорошо знал Михаил Дмитриевич, с кем ему приходится вести войну; недаром русский чудо-герой начал своё военное поприще в соседних с текинскими песчаных пустынях. Одна только сила и как ясное олицетворение её — победа — могла повлиять на хитрых, безумно храбрых полудикарей. Скобелев должен был победить во что бы то ни стало текинцев. А чтобы победить их, следовало действовать наверняка...

Белый генерал поэтому не торопился со сборами. Подтягивались войска, собирались обозы, устраивались дороги, привыкали к климату новобранцы.

Наконец сборы были завершены.

Тянулся пятый час туманного ноябрьского утра, когда рожки и барабаны подняли на ноги весь бамийский лагерь. Громыхнул зоревой выстрел, на площадку старой крепости собрались отовсюду роты и батальоны.

Наступило 26 ноября — день общего выступления на неприятеля...

Михаила Дмитриевича в лагере не было, и его заменил генерал Петрусевич. Сам Скобелев ещё за пять дней до этого выехал с кавалерией вперёд.

Скромный, кроткий иеромонах Афанасий совершил молебствие и окропил ряды солдат святой водой.

— Поздравляю вас, братцы, с походом! — раздалось бодрое приветствие Петрусевича.

И разом грянувшее богатырское «ура!» покрыло слова генерала.

С походными песнями пошла в бесконечный степной простор пехота, загромыхали на ухабах пушки, с жалобным рёвом тронулись верблюжьи караваны...

Наступление на пресловутую твердыню текинцев началось...

Скобелев в это время был уже далеко-далеко впереди.

Теперь, когда всё было готово и когда сомнения в победе быть не могло, Белым генералом овладело нетерпение. Он так и рвался вперёд. И в этом походе был случай, когда Михаил Дмитриевич едва не сложил в песках своей светлой головы, или, что ещё хуже, едва не попал в плен к степнякам...

Шайки текинцев рыскали по всем направлениям. Они не осмеливались нападать на русский отряд, но беда грозила тем, кто по какой-либо причине отбивался от главных сил. Смерть — и смерть мученическая — была неизбежна для такого несчастного. Текинцы оказались настолько дерзки, что устраивали джигитовки под пулями, а однажды угнали красавца белого коня самого Скобелева; причём угнали так, что конь этот исчез где-то в степях и его не удалось возвратить — несмотря даже на предложение выкупа...

Белый генерал, как и всегда, относился к опасности с полнейшим презрением. Вышло так, что кавалерийский отряд, с которым был Михаил Дмитриевич, перевалив через горный хребет Копетдаг, наткнулся на довольно многочисленную шайку текинцев, гнавших стадо тысяч в семь баранов. Молодцы кавалеристы разогнали дикарей, овладели стадом и пошли далее, а их герой-командующий, увлекаемый желанием осмотреть лично дальнейший путь, отделился от своей колонны и сам отправился на разведку.

Мрачно тянулись к небу отвесные утёсы Копетдага. Ущелья, долины прорезали горные кряжи по разным направлениям. Скобелев, с которым было несколько офицеров его штаба и четверо осетин из его конвоя, вступил в ущелье Арваз и остановился здесь на отдых. Он вместе со своими офицерами занялся просмотром сделанных во время пути отметок и набросков и совсем не заметил, как горы внезапно укутались в густейший туман. Волнующаяся и клубящаяся мгла разлилась в воздухе. С каждой минутой она всё сгущалась, и скоро путники едва могли различать друг друга. Тем не менее Скобелев попробовал всё-таки выбраться из ущелья, руководясь компасом. Кое-как разыскали среди тумана коней, разобрались и тронулись практически на ощупь вперёд. Кони шли, спотыкаясь на каждом шагу. Туман волновался, как море. Прошёл час, за ним — другой, а ущелье как будто не кончалось; кругом в тумане проглядывали грозные громады склонов. Все, не исключая Белого генерала, ясно видели, что дорога потеряна, что они совершенно заблудились в горном лабиринте...

Не одно сердце дрогнуло предательской тревогой, когда исчезли последние сомнения в окончательной потере пути. В таком тумане всё могло случиться. Вместо своих, путники могли выбраться прямо к какому-нибудь становищу текинцев, и тогда смерть была бы неизбежной. Все сопровождавшие Скобелева ясно понимали, что участь экспедиции висела на волоске. Случайность могла погубить всё, ибо гибель Скобелева в этом случае была равносильна гибели всего дела. Все примолкли, так как разом пропала охота говорить; только удары кованых копыт о камни свидетельствовали о продвижении крохотного отряда вперёд...

Вдруг среди тумана раздался голос... Разом натянулись все поводья. Маленький отряд стал как вкопанный. В тумане послышалась песня — не русская песня; голос певца был гортанный, полный придыханий.

«Текинцы!.. Всё пропало!» — пронеслась одна мысль у всех в отряде.

Залязгали шашки, вынимаемые из ножен. Конвойцы-осетины выхватили из чехлов винтовки. Весь отряд замер на месте. Одна из лошадей вдруг заржала, сейчас же из клубившейся мглы тумана послышалось ответное ржание и вслед за ним громкий оклик...

— Да там наш! — воскликнул один из осетин, узнавший по голосу товарища.

Он не ошибся. Через мгновение, радостно приветствуемый, присоединился к крохотному отрядику ещё джигит-конвоец, тоже отбившийся от колонны, но объявивший, что он может найти путь к выпущенной вперёд, на разведку команде стрелков.

Отряд несколько ободрился. Опасность далеко не миновала и всё ещё угрожала со всех сторон отбившимся, но уже теперь явилась полная уверенность в близком и благополучном исходе. Джигита немедленно отправили отыскивать стрелковую команду, которой, по предположениям Скобелева, должен был командовать подпоручик Воропанов. Посланцу дали записку, в которой Воропанову приказывалось немедленно спешить к генералу, давая знать о своём приближении выстрелами. Скобелев же со своими людьми решил оставаться на одном месте, находя, что в этом случае Воропанов скорее отыщет его.

Попрощавшись, джигит скрылся в тумане. Скоро замер в отдалении перестук копыт его лошади. Для оставшихся томительно медленно потянулись часы напряжённого ожидания. Туман всё не рассеивался, а наоборот, становился более густым. Белый генерал, укутавшись в плащ, уселся прямо на землю, прислонившись спиной к гранитному утёсу. Около начальника как попало разместились его спутники. Один из конвойных оставался возле лошадей, готовый подать их офицерам при первом намёке на опасность; двое стали на часы, более полагаясь в создавшемся положении на слух, чем на зрение...

Шли минуты и часы. Мёртвая тишина царила в ущелье. Редко-редко раздавался удар копытом о мёрзлую землю или лязгала шашка. Все небольшие запасы сухарей уже были уничтожены, а выручка всё ещё не приходила. Становилось нестерпимо холодно. Появился ветер, туман медленно рассеивался, начиналась стужа...

Вдруг один из часовых встрепенулся.

— Кто идёт? — послышался среди мёртвой тишины его резкий оклик.

В поредевшем тумане ясно вырисовывались чьи-то фигуры.

— Енерал здесь, что ли? — раздался грубый солдатский голос.

Все разом поднялись на ноги. Вздох облегчения вырвался не из одной груди. Долгожданная подмога, наконец, подоспела...

Посланный вперёд джигит отыскал-таки Воропанова. Подпоручик сообразил, что в тумане почти невозможно найти заблудившихся, если отыскивать их сразу всей колонной. И он разослал в разные стороны небольшие отрядики. Один из них случайно наткнулся на Скобелева и его спутников...

Часа через два Белый генерал уже возвратился к своему отряду.

Только много спустя после этого стало известно, какой опасности подвергался Скобелев в этот злополучный день. Совсем недалеко от того места, где ожидал он подмоги, притаилась в другом ущелье шайка застигнутых туманом текинцев. Лишь по счастливой случайности не узнали они, кто находился с ними бок о бок...

Михаил Дмитриевич очень не любил вспоминать об этом своём приключении в Арвазском ущелье...

Дальнейший свой путь кавалерийская колонна совершила благополучно. Всегда удавалось настигать в степи туркменские шайки, сгонявшие в Геок-Тепе баранов. Стада отнимали, и таким образом запасы продовольствия всё увеличивались.

Наконец настал знаменательный день 30 ноября. Скобелевский отряд подошёл к кишлаку Егин-батырь-калы. Это был текинский посёлок, сплошь состоявший из деревянных загородок, с тремя укреплениями, увенчанными по углам башнями. За ним раскидывалась на добрый десяток вёрст волнистая песчаная степь, среди которой, словно призрак, поднимался высокий холм, увенчанный черневшим издали зданием, — это была неприступная, по мнению текинцев, твердыня их Денгиль-Тепе... Правее его, поближе к Егин-калы виднелось другое большое селение Янги-калы.

Скобелевский отряд был таким образом уже в виду цели своего похода.

Михаил Дмитриевич приказал войскам стать бивуаком и варить себе обед, а сам сейчас же отправился с драгунами и своим штабом осматривать текинские укрепления.

Между тем текинцы сейчас же дали о себе знать. Едва только расположились войска на отдых, степь вдалеке вся покрылась множеством движущихся точек. Это были текинские всадники, отправившиеся вперёд на разведку. На них не обращали никакого внимания, но они не замедлили показать себя и свою отчаянную дерзость. Сперва в одиночку, потом группами стали они подскакивать к бивуаку всё ближе и ближе. Джигитовали, гарцевали, как бы соревнуясь в удали друг с другом. Наконец, видя, что русские их не трогают, степняки совсем осмелели и кинулись было на стада баранов, пасшиеся в некотором отдалении. В какой-то момент несколько всадников врезались в середину одного из стад. Сейчас же с гиканьем понеслись на них казаки. Произошла короткая сшибка. Текинцы бросились врассыпную, казаки погнались за ними и наткнулись с разбега на сплочённые массы неприятеля. Теперь им самим пришлось удирать от многочисленного врага. Казаки кинулись назад, разгорячившиеся степняки повернули и ударились преследовать их. Но едва они оказались на расстоянии пушечного выстрела, как на краю русского бивуака взвилось белое облачко, за ним другое, третье... Загромыхали выстрелы, и осыпанные картечью текинские всадники, стреляя из своих допотопных разнокалиберных ружей, опять рассеялись по беспредельной степи...

Текинские пули кое-кого, однако, задели. Появились первые раненые в отряде. Раны оказались пустяшные, и получившие их герои шутливо поздравляли друг друга с получением первых «текинских поцелуев»...

Вернувшийся с разведок Белый генерал приказал немедленно укрепить Егин-калы. Здесь он решил ожидать, пока не соберутся все части отряда, пока не подтянутся верблюжьи караваны и не подойдут орудия. Только тогда решил Михаил Дмитриевич идти на Денгиль-Тепе, тёмный силуэт которого ясно вырисовывался в прозрачном степном воздухе.

В немногие дни, проведённые в Егин-калы, Михаил Дмитриевич положительно не давал себе отдыха. Ежедневно всё далее и далее углублялся он в пески, появляясь то у Янги-калы, то и под самым холмом Геок-Тепе... Ни одной пяди земли не осталось без обследования. Всё взвешивал, всё старался предусмотреть Белый генерал. Он знал, что от его предварительных трудов зависит не только успех его дела, но и сохранение множества драгоценных русских жизней...

XXXVI УСПЕХИ И НЕУДАЧИ


ертвая степь ожила. Тысячи людей двигались по ней в Различных направлениях. К Егин-батырь-калы подтягивались русские, к Геок-Тепе прибывали нестройные толпы текинцев. Все оазисы, не только текинские, но и мервские, высылали своих джигитов для защиты прославленной твердыни. Борьба предстояла не на жизнь, а на смерть... Лазутчики и перебежчики сообщили: Тыкма-сердарь поклялся не сдаваться живым, и к его клятве примкнули все джигиты. Когда заменивший Гродекова, выехавшего в Персию, начальник скобелевского штаба полковник Иванов сообщил об этих донесениях Белому генералу, тот, пожимая плечами, хладнокровно отвечал:

— Пусть их дают какие угодно клятвы, а Геок-Тепе будет взят!

Чем более прибывало народа в текинскую крепость, тем всё смелее становились текинцы. Нужно было поскорее с ними кончать. В первых числах декабря Скобелев выбрался из лагеря на рекогносцировку и подошёл почти что к самому холму, на котором стояла крепость. Высланы были вперёд орудия. Пока они били по крепости, отряд топографов под наблюдением самого Белого генерала произвёл съёмку местности. Но едва войска стали отходить, на них сейчас же опрокинулось тысячное скопище степняков.

С гиканьем, визгом, завыванием носились текинцы вокруг отряда, то набрасываясь с шашками на его тыл, то заносясь с пиками в его фланги. Лишь картечные выстрелы кое-как сдерживали их. Скобелев высылал всюду цепи, и залпы то и дело раздавались со всех сторон отступающего отряда, во главе которого хор музыкантов исполнял бравурный марш.

Был уже поздний вечер. На небо выплыла полная луна, щедро разливавшая вокруг белесоватый свет. Скобелев был в цепи, появляясь всюду, где, по его мнению, отряду угрожала наиболее вероятная опасность. Текинские пули так и свистали вокруг, но слишком часто слышал Белый генерал их пение, чтобы обращать на них внимание, чтобы кланяться им. Его громкий голос слышался всюду, и казалось, что этот чудо-человек обладает способностью бывать сразу в нескольких местах. Вдруг лошади отряда выказали странное беспокойство. Небо заметно потемнело, луна спряталась за какой-то непроницаемой завесой... Ещё немного, и вся степь сразу погрузилась в кромешный мрак...

Это было лунное затмение...

На мгновение весь отряд смешался. Люди, поражённые редким небесным явлением, замерли на месте, лошади фыркали, храпели, рвались побежать. Выстрелы смолкли, рёв и вой текинцев слышались уже далеко. Степняки оказались панически испуганы затмением. Оно показалось им страшнее, чем картечь и пули русских, и они бросились врассыпную, страшась теперь только того, что в темноте Гез-Каллы, умеющий сводить луну с небес, напустит на них подвластных ему шайтанов...

Но вот, словно золотой венчик, край яркого диска прорезал мрак неба, и как бы в знак привета ему раздались с земли торжественные звуки марша, вместе с которым понеслось и радостное «ура!». Затмение закончилось. Перепуганные текинцы более не преследовали в эту ночь отряда, и скоро уже он присоединился к главным силам.

Этой рекогносцировкой Скобелев добился того, что узнал главное: в Геок-Тепе было уже свыше двадцати пяти тысяч защитников, и текинцы, прежде чем подпустить русских к своему оплоту, решили оказать отчаянное сопротивление у Янги-калы.

Данные сведения пополнились ещё донесениями казаков о том, что к текинцам прибывают всё новые подкрепления из Мерва. Скобелев решил тогда, что незачем давать неприятелю возможность усиливаться. Он ожидал только, пока не соберутся около него все его любимцы и друзья, с которыми он хотел разделить свою славу.

Ждать Белому генералу пришлось недолго. Прибыл из Персии генерал Гродеков, выполнивший превосходно возложенное на него поручение, а вскоре после него к скобелевскому отряду присоединился небольшой отрядик всего из двух рот пехоты и двух с половиной сотен казаков с двумя пушками. Явился этот отряд из форта Александровского с Амударьи. Двадцать два дня пробыл он в солончаковой степи, и по этой степи ему пришлось отмахать 673 версты. Путь, по которому прошёл отряд, был почти неисследованный; на картах колодцы были помечены кое-как, повсюду рыскали шайки диких туркмен. Но отряд явился в полном порядке...

Привёл этот отряд любимый друг Белого генерала полковник Алексей Николаевич Куропаткин.

Быстро ознакомил Михаил Дмитриевич прибывших друзей с положением дела, и решено было прежде всего взять Янги-калы и уже после этого нанести сокрушающий удар Геок-Тепе.

Честь первого удара на оплот текинцев выпала на долю Куропаткина.

В семь часов утра морозного дня 29 декабря выстроились войска около бывшего передовым Егин-батырь-калы, получившего новое наименование Самурского укрепления. Совершено было молебствие, и среди рядов кавказских героев показался их чудо-вождь.

Медленно объезжал Скобелев батальон за батальоном, поздравляя солдат с наступлением. Для всех у него находилось ласковое, ободряющее слово. Одним он говорил о чести, ожидающей их в бою, другим напомнил, что после победы их ждёт возвращение домой. «Ура» так и гремело вслед Белому генералу. Тотчас после объезда Михаил Дмитриевич отдал приказ выступать, и немедленно тронулась вперёд первая колонна Куропаткина.

Гремело «ура!», когда войска проходили мимо Скобелева. Далеко в степи показалась кучка текинцев, наблюдавших за тем, что делалось в русском лагере. Они, наконец, сообразили, что означают эти крики, это движение, и быстро исчезли, стремясь поскорее принести своим весть о начавшемся движении.

Вслед за колонной Куропаткина также бодро и весело пошла колонна Козелкова, а за ним выступил с главными силами и сам Михаил Дмитриевич.

Всё ближе и ближе Янги-калы. Вот уже ясно вырисовываются глинобитные стены его крепостцы. Наступающие знают, что здесь засел Мамет-кул-хан, один из храбрейших текинских джигитов, и с ним полторы тысячи отчаянных удальцов. Бой за эти укрепления должен был пойти «не на живот, а ина смерть», как говорили солдаты. Но, похоже, их вождь — Белый генерал — был истинным любимцем военного счастья. Ибо штурм Янги-калы длился очень недолго. Укрепление взяли прямо с марша. С двух сторон кинулись с громовым «ура!» солдаты штурмовых колонн. Текинцы как будто только и ожидали этого натиска. Вместо того, чтобы обороняться, они кинулись вон из своей крепости, и скоро над стенами её взвилось русское знамя.

Это была удача, какой даже и не ожидали. Никто не сомневался, что Янги-калы будет взят, но нельзя было и думать, чтобы штурм этого укрепления дался русским с такой лёгкостью. До некоторой степени Янги-калы было ключом к Геок-Тепе. Устроившись здесь, можно было, как кольцом, охватить всю текинскую твердыню сетью траншей. Так оно и вышло. Белый генерал, очутившись у Геок-Тепенского холма, не повёл немедленного его штурма, а решил подготовить его успех осадой.

Прошло немного дней, а уже ряды окопов окружили текинскую крепость. С самого раннего утра рылись в земле сапёры и команды рабочих. Калы-текинские укрепления преобразились в опорные пункты осады. Всё росли и крепли многочисленные осадные сооружения. Скобелев опасался теперь лишь того, что текинцы, испугавшись, могут уйти из своей крепости.

В песках между тем было далеко не спокойно. Михаил Дмитриевич получил известие, что шайки степняков то и дело нападают на караваны, подвозившие к отряду боевые и съестные припасы. Один такой караван, принадлежавший Громову, целиком оказался в руках у степняков... Скобелев перекрестился, когда получил это известие. Текинцы овладели караваном лишь потому, что конвоировавшая его команда и все русские, находившиеся при нём, легли на месте. Среди павших были Агапеев, Волпянский и Макаров, свидетели первых подвигов Белого генерала среди песчаных пустынь Средней Азии...

Осада не обещала быть продолжительной, но подготовительные работы занимали всё-таки немало времени. Однако с ними не торопились, ибо успех осадных работ существенно уменьшал потери при предстоящем штурме.

Чем плотнее окружали русские последний оплот текинской силы, тем всё более и более возрастало упорство степняков. В их души вселилось убеждение, что русским никогда не удастся взять их крепость. Они, впрочем, надеялись не только на свои силы, но и на помощь извне.

Геок-Тепе была крепость обычной в этих местах постройки. Она имела вид неправильного продолговатого четырёхугольника, опоясанного глубоким рвом, за которым высились глинобитные стены, достигавшие вверху четырёх саженей толщины. За стеной шёл внутренний, состоявший из ям, ров. В одном из углов этого четырёхугольника поднимался холм высотой более семи саженей. На этом холме возведена была башня, называвшаяся Денгиль-Тепе и бывшая цитаделью. С неё открывался вид на всю беспредельную степь.

Между стенами крепости раскинулась огромная площадь. Обычных загородок и перегородок здесь не было, зато сплошь вся площадь была заставлена кибитками укрывшихся здесь при приближении русских текинских семей. Текинцы побросали свои прекрасно возделанные оазисы, забрали стада, всё своё более-менее ценное имущество и явились в крепость с жёнами, детьми, стариками. На крепостной площади собралось тридцать тысяч кибиток. Теснота здесь царила невообразимая. Воды в колодцах, ясно, не хватало, и приходилось часами ожидать, пока она не наберётся из почвы, да и то не всегда в таком количестве, чтобы утолить жажду всего населения крепости.

Но текинцы и не думали о сдаче.

Вожди-джигиты знали, что делали, допуская такую скученность. Текинцы все готовы были умереть за свои семейства, и сопротивление их было тем упорнее, чем больше было в крепости дорогих им существ.

Тыкма-сердарь объявил «газават», то есть священную войну против русских. Все, кто ни был с ним, ответили на призыв тем, что дали клятву умереть, но не отдавать крепости. Даже женщины примкнули к защитникам и выразили готовность биться с ними против ужасного Гез-Каллы и его воинов. Муллы стихами из Корана воодушевляли степняков, их вожди говорили, что помощь прийти не замедлит, и русские уйдут от Геок-Тепе так, как ушли уже из их степей в тот год, когда их приводил сюда не этот коварный Гез-Каллы, а другой вождь...

Уверенность в победе росла и крепла среди степняков. Никто из них даже не допускал мысли, что их противники могут одержать над ними верх. Видя предпринимаемые осадные работы, защитники крепости не понимали их назначения и насмехались над русскими, упорно роющими землю, — насмехались над ними, будто бы закапывающимися в землю из-за страха перед текинцами, перед удалыми джигитами, для которых под небом никакой страх не страшен...

Хмурились скобелевские богатыри, когда до них доходили эти насмешливые отзывы степняков. Текинская крепость не представлялась им такой уж твердыней, какую они не могли бы взять штурмом, и солдаты, грешным делом, даже сетовали на своего командира, забывая о том, что, подготавливая штурм осадой, Белый генерал только сберегает жизнь и кровь своих воинов.

На первых порах воинское счастье как будто бы улыбалось текинцам; так, по крайней мере, они думали сами... Иногда им удавалось одерживать кое-какие успехи в незначительных схватках с осаждающими, и они эти мнимые успехи выставляли в качестве побед. А никто, даже наиболее умнейшие из них, упорно не замечали того, что русские подходили всё ближе и ближе к холму.

Вокруг Геок-Тепенского холма было много текинских кал. Постепенно скобелевцы овладели ими, и, наконец, было получено приказание взять окружённую садами калу, от которой было очень удобно действовать на крепость.

Взятие этой калы Белый генерал поручил одному из своих ближайших помощников, генералу Петрусевичу, заменявшему его во всех тех случаях, когда сам он почему-либо удалялся от отряда.

— Уверен, генерал, что кала перейдёт в ваши руки! — сказал Михаил Дмитриевич, провожая Петрусевича.

В скорейшем овладении калой и сомнения быть не могло. Погода, казалось, способствовала нападению. Стоял густой туман, совершенно скрывавший движение отряда. Кала издали представлялась совершенно пустой. Оттуда не доносилось ни одного звука, тогда как горячие текинцы обычно выдавали своё присутствие громким шумом, галденьем, иногда даже выстрелами.

Небольшой отряд Петрусевича быстро приближался к кале. Впереди цепью рассыпаны были конные джигиты. Они с громкими криками подскакали ко рву калы. Никто не выглянул из строений, ни одного звука не понеслось навстречу наступавшим. Это дало Петрусевичу повод предположить, что кала оставлена неприятелем. И отряд уже без опаски пошёл к её стенам.

Однако как только русские приблизились к кале, оттуда грянул залп из множества ружей, и около одного только генерала повалились на землю человек пятнадцать наступавших. Началась вполне понятная суматоха, но длилась она очень недолго.

— Ребята! — загремел, покрывая трескотню выстрелов, голос Петрусевича. — Вперёд! За нами! Помни присягу!..

Генерал пришпорил коня и поскакал к крепостце. С громким «ура!» последовали за ним его офицеры и солдаты. Текинские пули никого из них не остановили. Вихрем ворвались богатыри через узкий проход внутрь калы. Впереди всех был Петрусевич. Текинцы плотной толпой сбились на противоположной стороне, держа ружья на прицеле.

— Братцы! — призвал генерал. — Бери их!..

Он с обнажённой шашкой ринулся на степняков, но в это мгновение грянул залп, и генерал Петрусевич с болезненным стоном откинулся назад. Бежавшие позади его казаки едва успели поддержать его... Генерал весь был обагрён кровью.

— Умираю!.. — прохрипел он. — Не выдавайте... вперёд, ребята!..

Новый залп сбил поддерживавших Петрусевича казаков с ног. Генерал упал на землю. Текинцы, воя, как дикие звери, кинулись вперёд, чтобы овладеть телом русского военачальника. Однако на них наскочили уже ворвавшиеся в калу казаки и драгуны. Засверкали шашки и кинжалы. Началась ожесточённая рукопашная схватка. Обе стороны рубились с величайшим мужеством, но русских ворвалось в калу очень немного. Текинцы окружили их живым кольцом. Часть их товарищей взобралась опять на стены и меткими выстрелами поражала тех, кто приближался к кале. Русские смельчаки внутри калы изнемогали. Те, кто оставался снаружи, не могли видеть, какая кровавая драма происходила сейчас за этими высокими стенами, облепленными энергично отстреливавшимися врагами. Тем не менее отсутствие генерала было замечено, кто-то припомнил, что его видели ворвавшимся внутрь укрепления. Презирая опасность, кинулась находящаяся невдалеке казачья сотня под командой князя Голицына на калу. Отважные казаки так торопились, что некоторые из них не успели даже шашек обнажить и действовали вместо них нагайками. Они лавиной ворвались в укрепление и выручили своих и тело Петрусевича. Бой сейчас же закипел и в самой кале, и в окружавших её садах. Победа оставалась за напавшими, когда в воздухе раздался резкий сигнал к отступлению. В первые мгновения никто из русских не поверил ему, но сигнальная труба настойчиво звала назад. И волей-неволей этому призыву пришлось подчиниться.

После выяснилось, что из Геок-Тепе выбрались целые тучи текинцев, грозившие численностью своей задавить небольшой отряд несчастного Петрусевича, и Белый генерал, вовремя заметивший опасность, успел отозвать своих назад.

Глубоко и искренно было горе Михаила Дмитриевича, когда ему доложили о гибели дорогого соратника.

— Я потерял в нём свою правую руку! — говорил он. — Такие люди незаменимы... Он любил своё дело и оставался только ему одному предан...

Трогательны были похороны погибшего героя. Вместе с ним в одну могилу положили и казаков, кинувшихся выручать его и нашедших смерть возле своего командира. Белый генерал первый бросил горсть земли на тела этих своих соратников, и все, кто стоял около могилы, видели, что слёзы блестели на ресницах прославленного героя.

Но горевать не было времени... Каждый час дня и ночи занят был работой по возведению траншей и иных укреплений. Трудились усиленно и с охотой, ибо работать приходилось на глазах любимого вождя. Михаил Дмитриевич не знал, что такое отдых. Его видели всюду на работах. Здесь он указывал направление траншей, там подбадривал энергичным словом, но ласково, без раздражения уставших, в другом месте определял направление подкопов, которые вели для закладки мин под стены текинской крепости. В палатке-канцелярии постоянно происходили у него совещания с начальниками отдельных частей. Ночью свет никогда не гас в его личной просторной палатке: генерал часами просиживал над просмотром множества поступающих в отряд бумаг, разрешал всевозможнейшие дела, диктовал приказы на следующий день.

В несколько суток русские траншеи и подкопы настолько приблизились к текинской крепости, что и сами весьма самоуверенные дикари, наконец, сообразили, что русские вовсе не закапываются в землю из страха, а подходят к ним, чтобы ударить на их твердыню с возможно ближайшего расстояния.

Сообразив это, удальцы не преминули попробовать прогнать противника. Текинцы были уверены, что стоит им только навалиться на русских всей своей массой, и они заставят русских уйти от этой крепости, которую во всех степях считали неприступной.

Была беззвёздная и безлунная ночь 28 декабря. Несмотря на кромешную темень, работа в траншеях так и кипела. На правом фланге осаждающих двое офицеров инженеры Сандецкий и Черняк вышли за второй ряд траншей, чтобы наметить направление работ на следующий день. Они не предвидели ни малейшей опасности и вышли, оставив в траншеях свои шашки и револьверы. С ними был только один солдатик, державшийся несколько впереди. Инженеры были примерно в пятидесяти шагах от траншей, когда солдатик вдруг остановился и не своим голосом крикнул:

— Ваше благородие! Спасайтесь... Текинцы впереди!..

Сандецкий и Черняк на мгновение замерли на месте. Совсем близко от них чернела в ночи некая движущаяся в безмолвии масса. Не страх объял этих застигнутых врасплох людей. Они вспомнили, что в окопах остаётся совершенно не готовый к нападению батальон апшеронцев, ожидавший как раз в это время смены. Вспомнив о товарищах, Сандецкий и Черняк кинулись опрометью назад, предупреждая криком солдат об опасности. Однако время было упущено. Сандецкий тут же пал, изрубленный шашками нападающих; Черняка спас сопровождавший их солдат. Бедняга принял на себя удары текинцев, офицер успел добраться до траншей и поднял там тревогу. Но было уже поздно. Следом за ним, как волны живого моря, ворвались в траншеи степняки, подняв теперь отчаянный шум и крик. Натиск их был такой неожиданный, такой стремительный, что апшеронцы успели сделать только несколько выстрелов. По несчастному стечению обстоятельств как раз в это время к траншеям подбегала рота сапёров.

— Не стреляй: свои! — раздался с их стороны оклик.

Это окончательно смутило и сбило с толку апшеронцев. Они слабо оборонялись от ворвавшихся текинцев. А те шли, вооружённые только шашками, с надвинутыми на самые глаза шапками. Среди ночной темноты закипел в траншеях рукопашный бой. Застигнутые врасплох, русские гибли под шашками текинцев, но не сдавались. Погиб батальонный командир князь Магалов, лёг на месте знамёнщик; весь караул при знамени, все субалтерн-офицеры, само знамя, эта величайшая святыня полка, — очутились в руках врага...

Удар был произведён не на одни только правофланговые траншеи. Текинцы вышли из крепости чуть не всей своей массой. Они сбили все передовые посты, прорвались через первую линию траншей и открыли себе путь к лагерю.

Белый генерал, как раз перед этим покончивший с обходом работ, зашёл в шатёр Красного Креста, чтобы согреться после долгого пребывания на морозе стаканом чая. Здесь его встретили единственная сестра милосердия его отряда — графиня Милютина — и заведующий отрядом Красного Креста князь Шаховской. Но едва только подан был чай, как до шатра, где был утомлённый трудами целого дня командир, донеслись выстрелы и тягучие, заунывные крики текинцев.

— Где генерал? — вбежал в шатёр один из штабных офицеров. — Текинцы предприняли вылазку и ворвались в наши траншеи...

Усталость, жажда — всё было забыто. Через несколько минут уже среди резервных батальонов гремел голос Белого генерала, отправлявшего подкрепления к застигнутым врасплох бойцам.

Там уже гремели орудия. Невольное смущение, непременное последствие неожиданности нападения, рассеялось. Картечь уже вырывала целые ряды нападавших. Залпы сменил непрерывный батальный огонь; от множества выстрелов временами становилось светло. И так продолжалось, пока текинцы не откатились назад к своему убежищу.

Так же быстро, как быстро вспыхнул, стих шум боя. В траншеях засверкали огоньки — это явились подобрать раненых санитары. Вызванные полковые оркестры грянули весёлый марш, сразу поднявший дух и успокоивший разгорячённых солдат.

— Продолжать работы! — раздался звучный голос Белого генерала.

Работы закипели по-прежнему, как будто и в помине не было сего кровопролития. И только груды текинских трупов показали утром, какой реальной опасности подвергался скобелевский отряд в эту ночь. Текинцы не только охватили весь правый фланг осадных работ, но очутились и в тылу русского лагеря. Пять русских офицеров были убиты при отражении атаки. Нижних чинов убитыми и ранеными выбыло в эту ночь около двухсот.

Описанная вылазка была единственным удачным делом текинцев. Дальнейшие работы выполнялись спокойно и были закончены к 11 января, а на 12 января, в Татьянин день, Белый генерал назначил общий штурм Геок-Тепе и венчавшей его цитадели Денгиль-Тепе.

Всё начало января Михаил Дмитриевич оставался необыкновенно сумрачным.

Как и раньше, он, несмотря на все приготовления, произведённые по его указаниям и ручавшиеся вполне за успех штурма, мучился нетерпением и страхом перед какой-нибудь непредвиденностью, которая могла бы испортить всё...

Между тем все, окружавшие Белого генерала, сохраняли уверенность и спокойствие и боялись лишь того, как бы их военачальник не отложил штурма.

— Этакая земляная кубышка! — говорили солдаты о Геок-Тепе. — И половину зимы около неё простояли!..

Наконец, долгожданный и желанный Татьянин день наступил.

Густыми клубами плавал над русским лагерем предрассветный туман, когда поднялись на ноги войска и выстроились в правильные ряды в ожидании объезда главнокомандующего.

Он появился перед рядами своих богатырей, когда совсем уже рассвело. Красивый, гордый, надменно глядящий куда-то вдаль, проехал он по рядам, здороваясь с одними, ободряя других, поздравляя с боем всех. Радостные крики понеслись вслед славному вождю, уверенность в победе среди его богатырей с каждой минутой возрастала.

Белый генерал предупредил, что отступления не будет. Да и никто в это утро не думал об отступлении. Победу можно было прочесть на лицах воинов. Все считали минуты до той поры, когда их поведут к стенам Геок-Тепе.

А текинская крепость примолкла. Верно, чувствовали её защитники, что наступил решительный миг, что не уйти им от нелюдимого и коварного Гез-Каллы.

Холодное зимнее солнце поднималось всё выше и выше. В клубах тумана торжественно поплыли звуки музыки. Это играли марш музыканты русских батальонов. И хотя бы звук донёсся из крепости в ответ!.. Текинцы, засевшие за своими глинобитными стенами, ждали того момента, когда русские подойдут ближе, чтобы осыпать их тысячами пуль. Между тем разредившийся туман поднимался всё выше. И едва только над землёй исчезла его дымка, как текинцы увидали три русские колонны, стоявшие в некотором отдалении от крепости в полном боевом порядке.

В тумане подведены были Куропаткиным, Козелковым и Гайдаровым вверенные им Белым генералом батальоны. Был десятый час утра, когда назначенные для штурма войска заняли указанные им места. Несколько поодаль от них на высоком холме, с которого видны были все окрестности, собрался вокруг Белого генерала весь его штаб. Сам Михаил Дмитриевич примостился на высоком походном кресле и с величайшим нетерпением ждал чего-то. Он то и дело посылал к колоннам своих ординарцев, что-то говорил своей свите, нервно пожимая плечами...

Вдруг у крепости раздался оглушительный удар. Он был так силён, что даже земля содрогнулась и как будто застонала вся... Над крепостью взвились клубы чёрного дыма и потянулись в воздухе, словно грозовые тучи. Груды каменьев, мёрзлой земли, обломки стен взлетели кверху, и в тот же самый момент, когда раздался этот страшный грохот, грянуло с трёх сторон богатырское русское «ура!».

Этот грохот был следствием взрыва мины, заложенной под стены текинской крепости начальником минных работ капитаном Масловым. Его-то и ждали войска. Батальоны бросились на штурм, не давая защитникам Геок-Тепе опомниться от неожиданности.

Скобелев, едва только начался штурм, встал с кресла и не отрывал своих глаз от всё разгоравшейся с каждой минутой битвы.

Около Геок-Тепе сейчас свирепствовал ад. Взрыв опрокинул значительную часть стены, и в образовавшуюся брешь ворвались первыми охотники со своим удальцом Воропановым во главе. Русские орудия, не смолкая ни на мгновение, громили стены крепости, чтобы ещё расширить образовавшуюся брешь. «Ура!» так и разливалось, словно разбушевавшаяся в грозу река: за охотниками ворвались через брешь ширванцы и сапёры. В крепости закипел отчаянный рукопашный бой. Опомнившиеся текинцы отбросили ножны шашек, надвинули на глаза шапки и дрались, только мёртвые уступая место, которое занимали. Русские богатыри неудержимо стремились вперёд. Слышались хриплые крики, лязганье стали, стук железа, всё это временами заглушали трескотня выстрелов, гром далёких орудий, пронзительные вопли тысяч женщин и детей, сбившихся в нестройную толпу на главной площади крепости...

Вдруг неудержимой волной пронеслось над бойцами новое богатырское «ура!». Это ворвалась на стены Геок-Тепе вторая штурмовая колонна — Козелкова. Здесь во главе штурмующих шёл апшеронский батальон, потерявший знамя в ту ночную вылазку текинцев. Для них этот бой — дело чести. Знамя должно быть возвращено, или все они лягут в этом бою...

Штурм здесь был особенно ожесточённый. Солдаты карабкались на стены, взбирались по штурмовым лестницам, вонзая в расщелины штыки. Сверху в них летели пули, сыпались камни. Но никто не мог остановить удальцов.

Вот они уже на стене... Ещё миг — и живые волны уже влились в крепость...

Снова, но с другой стороны, раздалось «ура!». Это ударила на крепость третья штурмовая колонна — Гайдарова. С замечательной лихостью ворвались молодцы с третьей стороны и ударили на упавших уже духом, понявших своё поражение текинцев. Ширванцы и апшеронцы уже сбили неприятеля отовсюду, и колонна Гайдарова, состоявшая из самурцев, отрезала текинцам выход из крепости и ударила на них с тылу. Противники разбились на отдельные группы; часть текинцев была прижата к стене и отбивалась с отчаянием погибающих. Схватки шли и между кибитками, куда поспешили укрыться менее храбрые из степняков. Как ни были разгорячены боем солдаты, но они свято помнили, что дети и жёны врагов неприкосновенны. Зато всем, кто попадался им с оружием в руках, — пощады не было...

Громовое, полное радости «ура!», покрывая шум боя, пронеслось над крепостью: это апшеронцы с боя вернули свою драгоценность, своё знамя... Ширванцы с высоты холма ответили им не менее громким «ура!»: это они взяли цитадель Денгиль-Тепе.

Белый генерал на своём холме и без уведомления уже знал, что его богатыри победили: об этом ему ясно сказал радостный клич их, раздававшийся всё громче и громче... Лицо Скобелева прояснилось и засияло, на его тонких губах заиграла радостная улыбка. Он вызвал начальника своей конницы и приказал вывести казаков и драгун в степь и быть готовыми к преследованию бегущего неприятеля.

Опять загремело «ура!». На этот раз не было под Геок-Тепе русского, который не присоединился бы к этому древнему победному кличу: над крепостью взвился императорский штандарт. Денгиль-Тепе было взято, Геок-Тепе пало перед натиском русских войск.

Около часа дня штурм уже закончился. Все три штурмовые колонны сошлись на площади взятой крепости. Раздались звуки музыки. Непобедимый Белый генерал во главе двух эскадронов драгун и сотни казаков вступил через брешь в покорённую им твердыню мёртвых песков текинской пустыни...

ПОСЛЕСЛОВИЕ


то было последним подвигом великого русского полководца. После покорения Ахалтекинского оазиса настали долгие дни мира. Герои нужны были лишь на поприще тяжёлого, но благодатного, мирного труда. Надолго смолкли пушки. И гремели они только в дни великих всенародных торжеств. Скобелев — этот прославленный на весь мир герой — скучал и томился в бездействии. Он много путешествовал по Европе, но и в Европе всюду царил мир. Тоска одолевала великого человека, любимое им дело не существовало...

Мало-помалу Михаилом Дмитриевичем начали овладевать страшные предчувствия; он словно знал, что смерть уже близка к нему, и предчувствия не обманули его: 25 июля 1883 года во время пребывания в Москве Михаил Дмитриевич скоропостижно скончался.

Он умер, но память о нём жива во всех уголках России. Белого генерала Скобелева знают и помнят, и в народе сложились уже легенды, рассказывающие, что Скобелев скрывается где-то далеко на Востоке и явится, когда Руси православной будет грозить опасность от нового злобного врага...

Под русским знаменем



Предисловие


свободительная война, которую вела Россия с Турцией в 1877-1878 годах, — величайшее историческое событие последней четверти XIX столетия.

Триста тысяч отборного войска под русским знаменем по приказу своего Державного Вождя и с благословения всего русского народа перешло Дунай, неся свободу и счастье порабощённым и угнетённым христианам Балканского полуострова, которых все в то время считали братьями и по крови, и по вере, и по духу. Русь победила в кровопролитной войне за чужое счастье и чужую свободу. Лучи никогда не меркнущей славы осияли её. Подвиги её сынов утвердили русскую славу на берегах Дуная, на вершинах Великого Балкана, под Плевной.

С тех пор прошло много времени. Подвиги героев Освободительной войны стали уже достоянием истории. Участники её давно уже сошли в могилу. Но нынешние поколения вспоминают славные дела своих предков и рассказывают о них подрастающим детям.

На фоне действительных событий этой великой Освободительной войны написано настоящее сочинение. Рассказывая о приключениях юного героя, сражавшегося под русским знаменем, автор в лёгкой форме даёт описание наиболее выдающихся моментов борьбы русских с турками, причём в описании сохранена, по возможности, историческая точность. При подобном способе повествования легко, сами собой, запоминаются исторические данные и многие подробности, которые в ином виде ускользнули бы от внимания читателя. Таковы были задачи, преследуемые настоящим скромным трудом.

Всё, не относящееся непосредственно к повествованию, — описания некоторых местностей, биографии некоторых участников войны, иные необходимые пояснения и пр., — всё это помещено в конце книги, совершенно отдельно. 15 качестве материалов автор пользовался рапортами и донесениями начальствовавших, современными ему событиями, корреспонденциями, воспоминаниями, рассказами участников войны, а также некоторыми другими материалами.

Действие романа происходит в пределах европейского театра последней русско-турецкой войны. О малоазиатском театре войны в настоящем повествовании только упоминается, ибо основной центр борьбы лежал на Балканском полуострове и там, главным образом, проливалась за славянскую свободу русская кровь.

I НАКАНУНЕ ВЕЛИКОГО ДНЯ


«омолись, родная моя старушка, помолись за меня, своего Серёжу. Когда ты будешь читать эти строки, наш полк будет уже за пределами России... Теперь никаких колебаний быть не может: наш Государь уже прощался в Тирасполе[6] с войсками, и завтра на Скаковом поле будет всенародно объявлена война... Ты поймёшь, добрая моя, какие чувства волнуют мою душу... Знаменательный миг переживаем мы, начинается великая борьба за освобождение страдальцев-славян, родственных нам, русским, по крови, по вере... Довольно ужасов, воплей, стонов, пришла пора остановить свирепых палачей. Царь сказал своё слово, и мы идём, идём на смерть, чтобы своею смертью смерть попрать... Да, родная, великий миг! Помолись же, помолись за меня святой своей материнской молитвой! Помолись, чтобы сын твой везде и всюду на полях битв был твёрд, стоек, а если суждено умереть, то пусть я сложу голову вполне достойным нашей родины... Об этом помолись, родная моя старушка, об этом...»

Вольноопределяющийся пехотного полка 14-й пехотной дивизии Сергей Васильевич Рождественцев отложил на мгновение перо и отёр выступивший на лбу пот. Рождественцев был совсем ещё юноша, и грубый солдатский мундир вовсе не подходил к его стройной фигуре, с красивым открытым лицом, словно говорившим о его добром, честном и полном хороших порывов характере. Таков он был и на самом деле. Порыв привёл его под знамёна, к солдатской шинели. Он окончил гимназию медальером, и перед ним открывался светлый путь науки. В школе о военной карьере Рождественцев и не думал. Он был у матери-вдовы единственным сыном, и уже по одному этому отбывание воинской повинности ограничивалось для него лишь вытягиванием жребия. Но Россия переживала в то время такой высокий подъём народного духа, что всякие личные намерения и предположения быстро стушёвывались перед общим великим делом... Балканские славяне изнемогали в непосильной борьбе со своими поработителями-турками. С задунайских равнин, с высот Черногории, с полей Сербии, Боснии, Герцеговины неслись на Русь вопли и стоны жертв. Русские сердца содрогались при известиях о реках проливаемой крови, о муках несчастных страдальцев, попадавшихся в руки освирепевших палачей. Русские люди, повинуясь исключительно влечению сердца, рвались на помощь тем, кого они считали своими братьями. Русская кровь уже пролита была за свободу балканских славян, имя генерала Черняева гремело по всей Европе, и только старания дипломатии откладывали начало столь желанной народу великой Освободительной войны. Наконец настал момент, когда дипломаты должны были смолкнуть: война стала неизбежной — её требовали честь и достоинство всей России[7].

Уже в последнем классе Серёжа Рождественцев стал задумываться над значением совершавшихся событий. Нежный, чувствительный юноша не мог без душевного трепета читать известия об ужасах, происходивших в восставших против турок славянских областях. Там страдали и гибли тысячи человеческих существ. Воображение рисовало Рождественцеву картины этих страданий. Юную душу всё более и более охватывал порыв невыносимой жалости к несчастным. Само собой родилось страстное желание поспешить к ним на помощь, отдать всего себя, свою кровь, свою жизнь за спасение погибающих, и Серёжа чувствовал, что порыв этот так охватил его, что он не в силах противиться ему...

Да и он ли один чувствовал это в то время? Вся Русь оказалась охвачена одним общим порывом. Старики, пожилые, юноши, дети — все думали, как один человек, все слились в одном стремлении спешить на помощь страдающим братьям, все были готовы на жертвы...

Великое это было время, святое время!

Когда со школой было покончено, аттестат зрелости получен, Сергей, очутившийся на свободе, не стал даже хлопотать о поступлении в университет, как он прежде мечтал об этом. Вместо университета он поступил вольноопределяющимся в пехотный полк. Старушка-мать не удерживала сына, даже не отговаривала его. Она поняла, какие высокие чувства волнуют его и толкают на совсем иной, чем предполагалось ранее, жизненный путь. Старушка только плакала потихоньку, стараясь, однако, при сыне быть спокойной и даже весёлой. Верила бедная мать, что пути Промысла неисповедимы и что не её слабым силам изменить или отвратить то, что суждено её сыну Небесами...

Судьбе же угодно было, чтобы Сергей попал в полк 14-й пехотной дивизии, уже не раз покрывавшей себя военной славой на полях сражений. Первый её полк — 53-й пехотный Волынский полк имел в своём недавнем прошлом Севастополь, защищая который, лили волынцы свою кровь. Георгиевские знамёна осеняли их. Серебряные трубы полка также говорили об их доблестном прошлом. Другие полки: Минский, Житомирский, Подольский также не раз прославляли себя, и Сергей гордился, что ему довелось на первых же порах стать в ряды этих храбрецов.

— И в юнкерское вам, юноша, не надобно! — замечал Рождественцеву его ротный командир капитан Солонин, когда вольноопределяющийся явился к нему. — Пройдёте самую лучшую школу — боевую!

В близости войны с турками тогда никто уже не сомневался...

Рождественцев очень скоро освоился в полку. Служба казалась ему трудной, но вовсе не тяжёлой. В то время сама собой создавалась новая русская армия. В её ряды шли люди с высшим общим образованием. Капитан Солонин, например, определился в полк из университета. С появлением в полках таких людей смягчились требования, предъявляемые к солдату. Офицеры заботились о воспитании духа своих подчинённых, допуская для них всякие возможные в пределах воинского устава облегчения. Солдат для начальника стал младшим братом, но не исключительно боевой силой. Конечно, при таком настроении вольноопределяющийся из хорошей семьи, с образованием, пользовался общим вниманием, хотя никаких послаблений Рождественцеву не делали, и он нёс службу наравне со всеми своими товарищами-простолюдинами.

И вот, когда военная гроза должна была разразиться, Рождественцев очутился со своим полком в Кишинёве[8], главной квартире уже сформировавшейся Дунайской армии.

Словно какое-то живое море залило столицу Бессарабии. Военные всех родов оружия — пехотинцы, кавалеристы, артиллеристы — с утра и до ночи видны были на всех улицах города. Румыны, молдаване в своих национальных костюмах, оборванные, в лохмотьях цыгане, болгары, сербы — все смешивались на площадях города в одну пёструю, неумолчно гомонившую толпу. Шум, оживление, движение царили повсюду. На Скаковом поле у Кишинёва полки репетировали к предстоявшему Высочайшему смотру. Жизнь кипела всюду. Люди с радостью готовились к близкому подвигу. Скоро-скоро для всех должны были настать дни, недели, месяцы всевозможных лишений, грозных смертельных опасностей. Каждый торопился жить сегодня, потому что завтра уже могло не принадлежать ему. Так летело время, пока не распространилась весть, что в Кишинёв к собравшимся войскам едет сам Император Александр Николаевич со своим наследником Великим князем Александром Александровичем.

Десятого апреля 1877 года Государь, сопровождаемый, кроме наследника, Великим князем Николаем Николаевичем младшим, князем Сергеем Максимилиановичем Лейхтенбергским, министром императорского двора, военным путей сообщения, шефом жандармов и отозванным уже из Константинополя русским послом, проследовал через станцию Жмеринка в Бирзулу, а оттуда после смотра войск в Тирасполь, где он встречен был главнокомандующим армией Великим князем Николаем Николаевичем старшим и начальником штаба южнодунайской действующей армии генерал-адмиралом Непокойчицким[9] Из Тирасполя Государь в сопровождении всей своей свиты отбыл в Кишинёв. В Жмеринке, Бирзуле, Тирасполе находившиеся там войска представлялись своему Державному Вождю, и теперь была очередь за войсками главной квартиры.

О предстоявшем 12 апреля Высочайшем смотре и писал матери накануне его Рождественцев, весь проникнутый величием наступавшего мгновения.

При размещении войск Сергей попал вместе с другим вольноопределяющимся Кораловым в убогую молдаванскую лачужку и, несмотря на грязь, сырость и холод в своём помещении, был им очень доволен. Коралов редко сидел дома, и Рождественцев подолгу мог оставаться один со своими грёзами и думами. И теперь, воспользовавшись отсутствием товарища, он уселся за письмо к матери, стараясь поведать родимой своей старушке о всех впечатлениях последних дней, о своих чувствах, надеждах, мечтах. Ему уже оставалось дописать очень немногое, когда дверь в лачужку отворилась и вошёл высокий худой юноша, чёрный как смоль. На нём была форма только что сформированных первых двух батальонов болгарского ополчения: меховая шапка с зелёным верхом, чёрный суконный пиджак вроде бушлатов русских матросов, чёрные суконные шаровары и сапоги с высокими голенищами.

— А, Петко! Это ты! Здравствуй! — обернулся на стук закрывшейся двери Рождественцев. — Садись. Я вот маме письмо дописываю. Сейчас закончу... Прости, брат. Одна минута всего...

— Пиши, пиши! — отозвался Петко. — К матери пишешь — счастливец!..

Он тяжело вздохнул и присел на складной табурет около убогого стола, на котором при тусклом свете оплывавшей свечки дописывал последние строки Рождественцев. Несколько минут оба молчали, скрипело перо. Петко внимательно смотрел, как скользило это перо Сергея по бумаге.

— Напиши своей матери, чтобы она... когда будет молиться... помолилась бы и за меня, — отрывисто сказал он, когда Сергей поставил под написанным свою подпись.

— А твоя мать, Петко? — спросил Рождественцев. — Ты никогда не говорил мне про неё...

— Я ничего не знаю о ней. Где она? Что с ней?.. Ничего не знаю... Жива ли она, умерла ли... Ничего, ничего не знаю... Отец зарезан, мать пропала... с ней пропала сестра — я и о ней ничего не знаю... Всё думаю, если бы они были живы, уведомили бы меня или дядю о себе...

Петко говорил по-русски совершенно свободно. Он с малых лет жил у дяди-торговца в Кишинёве, учился в русской школе. Родная его семья — отец, мать и остальные дети — жила в Тырнове. Виделся юноша с родными редко, но любил их страстно. Он обезумел от горя, когда дошла до него весть о гибели отца и исчезновении матери. Беспощадная ненависть к туркам охватила всё его существо. Месть явилась целью его жизни. Он убежал от дяди за Дунай. Что он там делал, как жил — этого никто не знал, а сам он ничего не рассказывал. Когда стало известно, что в Кишинёве формируются болгарские ополченские дружины, Петко вернулся в Россию и одним из первых стал в ряды этих дружин. Приняли его охотно. В ополченские дружины много собиралось задунайских беглецов. Всех их одушевляла непримиримая ненависть к туркам. Они так и пылали жаждой кровавой мести за своих, погибших от рук турецких палачей. Редко у кого из болгарских беженцев в самом недавнем прошлом не было дорогого погибшего: отца, матери, братьев, сестёр, жён, детей... И они сходились в Кишинёв под ополченские знамёна, готовые к отчаянной борьбе. Приходили и старики, и почти дети — немало среди ополченцев было студентов, гимназистов, учеников всяких школ. Бок о бок с ними в ополченских рядах стояли старики, уже бившиеся с турками на равнинах Сербии, Боснии, Герцеговины. Назначенный начальником болгарского ополчения генерал-майор Столетов[10] и исправляющий должность начальника его штаба подполковник Рынкевич охотно принимали в ополчение каждого явившегося. Мало-помалу образовались стройные дружины, которые в недалёком будущем должны были послужить основанием болгарской армии...

Петко Гюров особенно гордился тем, что ему удалось попасть в первый болгарский батальон. Юноша надеялся скорее попасть с ним за Дунай.

— Завтра же, прямо после смотра вы идёте в поход, — сообщил он Рождественцеву.

— Да, наша 14-я дивизия выступает! — подтвердил его сообщение Сергей. — Казаки — так те сразу с поля...

— Счастливцы! — с завистливым вздохом промолвил Петко. — Нас, ополченцев, пока назначают в тыл. Говорят, что мы непривычны... В бой пустят потом, когда пороха понюхаем. Словно не знаем мы его запаха... — он помолчал и после краткого раздумья продолжал: — Завтра же в Унгенях[11] на границе будет смотр, на самом берегу Прута[12]. Только бы казаки не опоздали... На Серете[13] есть мост. Барбошским его зовут. Если его не занять, трудно будет потом, с боем переходить придётся.

— Возьмут, возьмут твой Барбошский мост! — засмеялся Сергей. — Князь румынский Карл пошлёт своих дарабанцев[14], наши казаки поспеют, вот мост и займут.

Рождественцев и Петко Гюров подружились чуть ли не с первого раза, как только увидели друг друга. Встреча их была случайная, но молодые люди почувствовали взаимную симпатию. Оба они были молоды, оба кипели одушевлением, хотя чувства, порождавшие это одушевление, были совершенно различные: один — Рождественцев — был весь охвачен великой идеей, другим — Петко — владело злобное чувство. Но оба они были искренни в своих порывах, и искренность явилась связующим звеном между ними. Незаметно сдружившись, они оба привязались друг к другу, и теперь обоих печалила мысль о предстоявшей разлуке. Однако они старались не высказываться в этом отношении; но замечание Петко о том, что болгарские дружины будут оставлены для службы в тылу армии, невольно заставило их вспомнить, что завтра им придётся расстаться.

— Да, — вздохнул Сергей, — ваши дружины в тылу, наша дивизия в первую голову... Кто знает, когда мы опять увидимся! Да и увидимся ли ещё когда-нибудь... Задерживаться не будем, пойдём вперёд...

— Погоди ещё! — усмехнулся Петко. — Придётся вам на Дунае посидеть да на него поглядеть.

— Как так? Зачем?

— Разлился Дунай в этом году сильно... До спада воды и не перейти!

— Перейдём, не беспокойся!

— Нет! — покачал головой болгарин. — Скоро не перейдёте. Ты не думай, Сергей, что турки легко отдадут вам победу. Вот вы все так думаете, что сломить их вам ничего не стоит. Ошибаетесь! Турки — хорошие воины. Они храбры, выносливы, довольствуются всегда малым. И бороться с ними нелегко.

Рождественцев рассердился.

— Это что же? — спросил он. — Страшнее кошки зверя нет?

— Нет, Сергей, нет! — опять покачал головой Петко. — Ты вот рассердился. Но я же не говорю, что русские не победят... Вы победите, непременно победите!

— Так в чём же тогда дело?

— В том, что победа будет не такая лёгкая, как вы все думаете. Я уже сказал, что сами по себе турки — народ храбрый. Потом — всё это говорят — у них лучшее вооружение... Снаряды для орудий, патроны для ружей у них не свои — английские...

— Погоди, Петко! — воскликнул Рождественцев. — Ты говоришь о трудностях... Да разве даётся что-либо в жизни легко, без жертв? Для всякого дела должны быть жертвы, и чем больше дело, чем больше величие его, тем больших такое дело и жертв требует. Дело же, на которое выходим мы теперь, — великое, святое. Не ради корысти, приобретений вынимает русский наш Государь из ножен свой меч, но чтобы защитить слабых, угнетённых, мучимых посылает он сыновей великой Руси лить свою кровь на полях твоей родины. Ради твоих земляков, Петко мой, ради их и их детей счастья идём мы. Нас ведёт на подвиг сам Всемогущий Бог. Он — наше прибежище, Он — наша сила, потому что во имя любви к Нему поднялась Русь. И Он даст нам победу, потому что наше дело — Его дело. Пусть не только что турки, не сомневаюсь, храбрецы, пусть не только что англичане, но пусть все народы станут на нашем пути — и им никогда не остановить Руси, когда она идёт вперёд за идею... Не остановить! Не остановить, потому что ещё шесть с небольшим десятков лет тому назад громко сказал весь русский народ: «С нами Бог — разумейте, языцы!».

Рождественцев, говоря так, сильно волновался. Его красивое лицо покраснело и покрылось яркими пятнами румянца, грудь высоко вздымалась, глаза горели. Сильное нервное движение словно поднимало разом все его чувства, все грёзы, все мысли. Великая идея охватила и захватила его всего. Его словами говорил не скромный застенчивый юноша, ещё недавно оставивший школьную скамью, нет, его словами говорили десятки и сотни тысяч русских людей, думавших так же, как и он, так же всецело охваченных идеей, так же искренно убеждённых и величии принятого Россией на себя подвига...

Петко с восторгом смотрел на воодушевившегося приятеля. Уже не раз слышал он и от него, и от других подобного рода речи, и каждый раз они вызывали в нём только восторг.

— «С нами Бог — разумейте, языцы!» — словно в забытьи повторил за приятелем молодой болгарин.

— Да, Петко, да, друг мой! — гораздо спокойнее уже заговорил Рождественцев. — Никогда не забывай, что для идеи нет трудностей, нет жертв, которых нельзя было бы принести. И идея не может не победить. Христианство — идея любви и всепрощения — слабое, маленькое, бессильное низвергло Рим. А какие ужасные жертвы были приносимы ради этого! Да всюду в истории множество подобных же примеров. Не было ещё ни одной великой светлой идеи, не победившей бы все трудности. Наши силы не столько в нашем оружии, сколько в убеждении, что мы идём в бой за великое, правое дело... А жертвы, Петко, будут... и большие жертвы... Много прольётся крови, много-много сирот и вдов прибудет в этом году... Ну что же делать! На всё есть Высшая Воля...

— Верно, братцы! — раздался за ними весёлый голос. — Что верно, то верно. Кому тонуть, тот не сгорит. А так как мы, российские солдаты, по сущности самой своей, все до единого — казённое добро, так мы и в воде не тонем, и в огне не горим!

При первых звуках этого голоса Рождественцев и Петко быстро обернулись. Позади них стоял незаметно вошедший в хибарку товарищ Сергея — Алексей Коралов. Это был плотный юноша, невысокий, но плечистый, с крепкой грудью — то что называется обыкновенно «кряжистым», или «кряжем». Лицо его, некрасивое, с крупными чертами, с носом-луковицей, вместе с тем отражало искреннее добродушие, весёлость характера и полную незлобивость. Таким он был и на самом деле. Никто никогда не видел его унылым или мрачным. Коралов не любил особенно размышлять, что и зачем свершается вокруг него, а просто был убеждён, что всё — к лучшему в этом лучшем из миров. В роте и он, и Рождественцев были общими любимцами солдатиков, но у последних, в силу простоты характера Алексея Петровича, установились с ним более тесные отношения, чем с деликатным, застенчивым Сергеем. Коралов в солдатском кружке был своим человеком. Рождественцев же всё-таки оставался для солдатиков «барской косточкой», хоть и прикрытой серой, грубого сукна шинелью. Весёлости в Коралове нисколько не убавляло то обстоятельство, что он был беден и поступил вольноопределяющимся в надежде по окончании юнкерского училища стать офицером и жить на средства, которые давала бы ему служба. О многом он не заботился и даже выражал желание «дальше капитана не забираться». Начинавшаяся война разрушила его планы и вместо училища привела в действующую армию в тот же полк, в ту же роту, куда попал и Рождественцев.

— А!.. Братушка! Здорово! — сказал он, пожимая руку Петко и садясь около него. — Что? Воевать собираешься?.. Шалишь! Погоди — малость подрасти... А испугал я вас, верно, братцы! Как гаркнул — душа, похоже, ушла в пятки... А ещё на турку герои этакие собрались!..

— Подкрался ты — мы не слыхали. Заговорились, — с некоторым смущением ответил Рождественцев, действительно невольно вздрогнувший при неожиданном появлении товарища.

— То-то заговорились! А если бы это был не я, а турок — сейчас бы он на вас своего мартини навёл — бац-бац... и поминай как звали... Так-то, ребята! По казармам я ходил, — перешёл Коралов на другую тему, — и, Боже мой, что там делается... С нетерпения наши молодцы чуть на стену не лезут: все о завтрашнем дне думают: как им, — голос Коралова стал серьёзнее, — Бог приведёт Государю Императору представиться. Я уже уговаривал-уговаривал их — у такого дивизионного, говорю, как наш его превосходительство Михаил Иванович Драгомиров[15], ни одна полковая часть лицом в грязь не ударит, потому что везде он во всякую мелочь сам вникает... Так нет! Всё беспокойство берёт: как, что... Ну да бояться за смотр нечего... Да и там дальше, как с турками встретимся, тоже себя покажем... Жаль, что не мы здесь войну начнём.

— Как не мы? — воскликнул почти что с испугом Рождественцев.

— Да так... На Кавказе первые выстрелы загремят... Там наши с турками стоят друг против друга, а здесь мы раньше Дуная бритоголовых не встретим, вот что, братцы мои! Но вот что! — вдруг спохватился Коралов. — Я новость узнал: с нами Скобелев[16] будет!..

— Какой? Неужели кокандский? — так и вздрогнул Рождественцев.

— Он, он самый!.. Как прослышал про Дунай, бросил свою Фергану, и орлом летит Михаил Дмитриевич... Говорят, его в отцовский отряд зачислят... Видно, что с нами на Дунай он пойдёт... Их с нашим дивизионным — пара. Оба почти что Суворовы... Знаете, братцы, наш Драгомиров памятку дал, чисто суворовскую: «Отбоя, отступления и тому подобного вовсе никогда не подавать и предупредить людей, что если такой сигнал услышат, то это только обман со стороны неприятеля»... А что? Хорошо?.. А вот и ещё: «Ни фланга, ни тыла у нас нет и быть не должно: всегда фронт там, откуда неприятель. Делай так, как дома учился: стреляй метко, штыком коли крепко и иди вперёд, и Бог наградит тебя победой». Не по-суворовски разве?.. Увидите, это он и в приказе напишет... С таким да не победить! С ним да со Скобелевым и река Дунай для христолюбивого воинства — тьфу! Победим! Победа, слава, «ура», а теперь, — совершенно неожиданно и бесцеремонно закончил Коралов, — пора спать, ребятки. Иди к себе домой, братушка, подобру-поздорову, а мы — на боковую.

Петко не обиделся на последнее бесцеремонное распоряжение. Скоро огонь погас в хибарке, и, помолившись Богу, друзья заснули.

II ВЕЛИКИЙ ДЕНЬ


асмурное, серенькое утро было 12 апреля 1877 года. Весна в Бессарабии была не из хороших. Небо всё хмурилось, словно готовилось заплакать. Дожди моросили постоянно, частенько переходя в затяжные ливни. С Дуная пришли вести, что эта великая славянская река от продолжительных ливней вся вздулась и разлилась так, что стала почти непроходимой даже для судов. Но в Кишинёве об этом пока мало думали. Все мысли сосредоточены были на представлении войск главной квартиры только что прибывшему Государю. В день прибытия его весь Кишинёв собрался на встречу Державного Вождя русского народа. Громко, по-праздничному, звонили колокола всех церквей. На улице у губернаторского дома, где Государю устроили временное пребывание, везде густыми толпами стоял народ. «Ура!» не смолкало ни на мгновение, сменяясь лишь величественными звуками народного гимна. Путь, по которому Государь, великие князья и лица государевой свиты должны были проследовать с железнодорожного вокзала в дом губернатора, был иллюминирован так, как никогда ещё до того не иллюминировался Кишинёв в самые торжественные праздники. Целое море флагов, сплошная волна гирлянд, ковры, триумфальная арка в начале нынешней Александровской улицы скрывали под собой стены зданий; тысячи огней загорелись, когда наступила темнота; транспаранты с соответствующими случаю надписями были расставлены на каждом шагу, и под ними гудела тысячная восторженная толпа. Только тёмная ночь да дождь заставили кишинёвцев разойтись по домам в ожидании утра.

Чуть только забрезжил рассвет следующего дня, на Скаковое поле у Рышкановки потянулись войска, участвовавшие в смотре. Тяжело ступая, извиваясь своей серой массой, шли пехотные полки, почти не производя шума; позвякивая подковами лошадей, уже с большим шумом стягивалась на поле кавалерия; далее дребезжали артиллерийские батареи, выезжавшие к смотру одна за другой. Когда совсем рассвело, полки и батареи стояли уже на Скаковом поле, вполне готовые представиться своему любимому Государю. Пехотинцы, болгарские ополченцы, драгуны ряжские и чугуевские, изюмские гусары, сапёры, донские казаки — старейшие и славные полки русской армии неподвижно замерли на месте. Среди них, на их общем сером фоне красивым, ласкающим взор пятном своих ярких кафтанов выделялись кубанцы и терцы из дивизиона собственного Его Величества конвоя. Несколько далее, опустив к земле ещё молчавшие жерла орудий, стояли артиллерийская бригада, а с ней 18-я конная и 4-я донская батареи[17]. На свободном краю Скакового поля также в напряжённом молчании стояли бесчисленные толпы народа. Казалось, будто вся Бессарабия собралась на этот смотр. Сотни экипажей, всадники, пешеходы скопились у протянутого каната, которым отделялось место, где должен был произойти смотровой парад. Тихо было, несмотря на огромное количество собравшихся людей. В этой тишине чувствовались томительное напряжение, особая нервозность, развившаяся в силу нетерпеливого ожидания.

Казалось, что достаточно одного только малейшего, но неожиданного звука — и нервы всех этих десятков тысяч людей не выдержат...

Сергей Рождественцев, стоявший со своей ротой недалеко от центра поля, где приготовлен был аналой для предстоявшего молебствия, просто задыхался от волнения. Юноше всё казалось, что смотр для него не пройдёт благополучно. То кепка будто жала ему голову, то с ужасом поглядывал он на свои загрязнившиеся во время перехода по полю сапоги. Рядом он видел такие же, как он думал и у него, обледеневшие от волнения лица товарищей. С удивлением он посматривал на Коралова, сохранявшего свою обычную беспечную весёлость. Сергею казалось странным, как можно улыбаться и смеяться в такие мгновения; он не мог понять настроения своего приятеля и сожителя, когда человек становится сам не свой, как говорится. Зато Коралов понял, в каком волнении Рождественцев, и, подкравшись к нему, тихонько ударил его по плечу.

— Чего это ты, миленький! — шепнул он. — Капитан скомандовал «вольно», а ты всё фронт держишь? Подтянись, не то и в самом деле не выдержишь смотра...

Ласковый голос товарища как будто несколько рассеял овладевшее было Сергеем настроение. Он ободрился, встряхнулся и стал быстро приходить в себя. Сосед его по фронту, солдатик по фамилии Фирсов, поспешил помочь «барчуку». Делал он это с очевидными участием и лаской. Рождественцев ободрился совсем и даже стал внутренне посмеиваться над самим собой.

— Нервы! Разнервничался! А ещё солдат! — тихо шептал он. — Что же потом-то будет?

— А что, баринок, и взаправду сегодня войну объявят? — спросил Рождественцева Фирсов, оттерев грязь с его шинели.

— Сегодня! Непременно сегодня! — ответил тот. — Кто это вам, Фирсов, сказал, что не объявят?

— А в городе все говорят, что сегодня только смотр нам. А войну — потом... Все так твердят.

Действительно, в Кишинёве почему-то все были уверены, что в день смотра войск объявления войны официально не последует. Было известно, что Государь тотчас после смотра войск на границе у Прута проследует в Москву. Ожидалось, что манифест о войне будет обнародован именно в «сердце России»... Кишинёв для этого огромному большинству представлялся слишком мелким пунктом, и прибытие Государя объясняли как желание его увидеть войска, на долю которых выпадала завидная честь первыми начать кампанию.

— Государь изволил проехать в собор, — пронеслось с быстротой телеграммы известие. — Там встреча была ему со святой водой, — сейчас же пришли и разнеслись новые подробности. — Преосвященный Павел слово говорил...

— Скоро и здесь Государь будет! — слышался всюду шёпот. — Подтянись, подправься!..

Решительный, грозный момент всё близился.

День, пасмурный сначала, стал проясняться. Погода заметно улучшалась. Тучи разошлись, и из-за них появилось солнце. Было довольно холодно, но этого никто не замечал; и то уже была радость, что ожидание дождя не оправдалось...

На утрамбованную площадку около аналоя уже стали собираться находившиеся в Кишинёве придворные чины, духовенство и высокопоставленные лица.

— Едут! Едут!.. Преосвященный Павел едет! — раздались вдруг голоса. — Государь с главнокомандующим! За ними — свита, великие князья...

Зашумел, заволновался, закипел было человеческий муравейник.

— Сми-и-и-рно! — пронеслась громовая команда; и люди, и даже кони под всадниками, повинуясь этому оклику, словно в статуи обратились; все замерли без движения.

Па поле показалась коляска. Государь ехал в ней с главнокомандующим. Позади коляски скакали конвойные; и за ними уже — вся свита...

Дивную картину представляло в эти мгновения Скаковое поле. Серой лентой вытянулась пехота; на солнце сверкали бесчисленные штыки, переливаясь всевозможными оттенками стали. За пехотой, словно за лесом каким, высились пики улан, драгун, казаков; реяли флажки на пиках; словно хоругви за крестным ходом, стояли неподвижно штандарты. На другом конце поля буквально бесчисленные толпы народа тоже замерли в напряжённом ожидании. Посередине же его, на площадке у аналоя, сверкали парчовые ризы духовенства, готовившегося к началу молебствия. Преосвященный Павел уже облачился и ожидал, пока Государь кончит объезд войск.

Император объезжал обе линии по фронту, ласково здороваясь с полками. «Ура!», похожее на громовые раскаты, покрывало царское приветствие. Это было не обычное смотровое «ура!»; в нём слышались неподдельные восторг и одушевление, охватившие эту живую массу, завладевшие всеми сердцами. Казалось, все эти тысячи людей в последние мгновения слились в одно целое и мощным своим криком открывали перед Державным Вождём душу.

Окончив объезд фронта, Государь отъехал на середину поля, к аналою, и сошёл на землю. Вслед за ним спешилась и вся его свита. В этот момент выступил вперёд преосвященный Павел и вскрыл на глазах у всех находившийся у него в руках запечатанный пакет. Барабаны ударили «на молитву», и лишь только пророкотали они, тысячи голов обнажились разом по команде...

Великий, торжественный миг наступил. Гробовое молчание воцарилось среди десятков тысяч собранных здесь и собравшихся сюда людей. Отчётливо, во всеуслышанье, ясным голосом читал преосвященный, обратившись лицом к войскам, манифест о вступлении российских войск в пределы Турции.

«Всем нашим любезным верноподданным, — гласил сей государственный акт, — известно то живое участие, которое мы всегда принимали в судьбах угнетённого христианского населения Турции. Желание улучшить и обеспечить положение его разделял с нами и весь русский народ, ныне выражающий готовность свою на новые жертвы для облегчения участи христиан Балканского полуострова.

Кровь и достояние наших верноподданных были всегда нам дороги. Всё царствование наше свидетельствует о постоянной заботливости нашей сохранять России благословения мира. Эта заботливость оставалась нам присуща в виду печальных событий, совершавшихся в Герцеговине, Боснии и Болгарии. Мы первоначально положили себе целью достигнуть улучшений в положении восточных христиан путём мирных переговоров и соглашения с союзными и дружественными нам великими европейскими державами. Мы не переставали стремиться в продолжение двух лет к тому, чтобы склонить Порту к преобразованиям, которые могли бы оградить христиан Боснии, Герцеговины и Болгарии от произвола местных властей. Совершение этих преобразований всецело истекало из прежних обстоятельств, торжественно принятых Портой перед лицом всей Европы. Усилия наши, поддержанные совокупными дипломатическими настояниями других правительств, не привели, однако, к желаемой цели. Порта оказалась непреклонной в своём решительном отказе от всякого действительного обеспечения безопасности своих христианских подданных и отвергла постановления Константинопольской конференции. Желая испытать для убеждения Порты всевозможные способы соглашения, мы предложили другим кабинетам составить особый протокол с внесением в оный самых существенных постановлений Константинопольской конференции и пригласить турецкое правительство присоединиться к этому международному акту, выражающему крайний предел наших миролюбивых настояний. Но ожидания наши не оправдались; Порта не вняла единодушному желанию христианской Европы и не присоединилась к положенным в протокол заключениям.

Исчерпав до конца миролюбие наше, мы вынуждены высокомерным упорством Порты приступить к действиям более решительным. Того требуют и чувство справедливости, и чувство собственного нашего достоинства. Турция отказом своим ставит нас в необходимость обратиться к силе оружия. Глубоко проникнутые убеждением в правоте нашего дела, мы, в смиренном уповании на помощь и милосердие Всевышнего, объявляем всем нашим верноподданным, что наступило время, предусмотренное в тех словах наших, на которые единодушно отозвалась вся Россия. Мы выразили намерение действовать самостоятельно, когда мы сочтём это нужным и честь России того требует. Ныне, призывая благословение Божие на доблестные войска наши, мы повелели им вступить в пределы Турции.

Дан в Кишинёве апреля 12 в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот семьдесят седьмое, царствования же нашего в двадесять третье».

Тихо-тихо было на поле во всё время, пока читал преосвященный манифест. Величие переживаемой минуты поражало все сердца. Ведь теперь наступил сразу конец всяким волнениям и ожиданиям; война, которой жадно желала вся Россия, была объявлена.

Рождественцев замирал от волнения, стоя на своём месте. Слова манифеста долетали до его слуха только отрывками, но значение их было так понятно, так близко его сердцу.

Он весь так и встрепенулся, когда до него долетели тихо-тихо слова преосвященного, говорившего речь перед началом торжественного молебствия.

— Мужественно, дерзновенно идите на предлежащий нам подвиг! — говорил епископ.

Он говорил о прошлой русской славе, о великих русских победах. Олег, Игорь, Святослав стремились в этот край, к столице древней Византии. Преосвященный напомнил в своём слове, что путь, по которому должны пройти русские воины, хорошо им должен быть известен; он утоптан русской ногой, усеян костями и напоён кровью защитников и врагов русского народа, Христова имени. Повсюду на этом пути сёла, города, крепости, реки, горы и долы, напоминающие великие русские имена, доблестные подвиги, славные победы русских воинов. Кагул, Ларга, Рымник, Измаил, искони родной русскому народу Дунай с вражескими на нём твердынями, Балканы, Адрианополь и Константинополь — всё это свидетели славных подвигов и побед русских дружин, русских войск. Перед выступавшими на новые подвиги русскими воинами должны были восставать, как живые, то величавые лики древних князей, витязей русских, то величавые образы великих царей и цариц: Великого Петра, Великой Екатерины, Благословенного Александра, Доблестного Николая, а то величавые лики талантливых вождей — Румянцева, Суворова, Кутузова и других с их чудо-богатырями, не один раз заставлявшими трепетать царьгород Стамбул перед силой своего оружия, прославившими своими подвигами, возвеличившими Россию...

— Какие славные воспоминания будут вдохновлять вас к подвигам и победам! — говорил преосвященный. — На вас будут взирать с любовью и надеждой дел славных царь-отец с царицей и августейшим домом своим и Россия-мать! На вас будут обращены взоры братий наших — страждущих народов христианских с чаянием избавления от жестокого поработителя; на вас будет взирать и с вами будет делить труды, подвиги и опасности ваш любимый, исполненный воинского обаяния августейший вождь. Святая Церковь будет молиться за вас, благославлять вас и просить Господа Бога, да поможет вам оградить Христову веру и христианскую гражданственность среди народов, от которых мы сами унаследовали и веру Христову, и гражданственность христианскую. Сам Господь наш Иисус Христос, положивший душу свою за други своя, с любовью будет призирать на вашу готовность положить души ваши за други ваши и благословит вас... Какие подвиги не будут для вас возможны под осенением таких благословений!..

Взволнованный епископ остановился... Восторженный порыв объял его; глаза преосвященного были влажны, когда он вдруг заговорил, повысив голос:

— Явите же себя достойными своего высокого призвания и славного имени русского воина, молитесь, любите Господа Бога, Царя, Отечество, ближних, честно подвизайтесь, и вы будете увенчаны славой.

Волнение, ясно написанное на лице архипастыря, охватило и всех его слушателей. Среди всеобщей тишины началось торжественное молебствие. В благоговейном молчании выслушивались возгласы, владыки, и, словно призыв к великой любви, проносилась по полю пасхальная песнь «Христос воскресе из мёртвых!». Звуки так и росли, так и плыли в сердца этих простых людей, от которых так близка была смерть. Они все шли на неё, уверенные в правоте своего дела, и слова великого гимна христианской любви вещали им, что смерти нет, что воскресший из гроба Христос попрал её, принеся в жертву людям свою кровь, свою жизнь на голгофском кресте.

Какие-то странные звуки привлекли к себе внимание Сергея. Он с удивлением кинул взгляд на правую сторону от себя. Там рыдал, всхлипывая и стараясь подавить рыдания, Фирсов. И его объяло величие мгновения. Железные нервы простолюдина не выдержали, и солдат напрасно старался остановить свои жалкие всхлипывания. При взгляде на него Рождественцев почувствовал, что вдруг какой-то туман застилает и ему глаза; он торопливо смигнул внезапную слезу и тут только понял, что и сам плачет, что и кругом него тоже не из одной пары глаз ручьями бегут слёзы сильного сердечного умиления...

— «С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтесь, яко с нами Бог!» — пел хор, и опять словно искра пробежала по тысячам сердец.

Встрепенулись они, забились сознанием великой своей силы; дивная, горами ворочащая мощь русская ясно ощущалась каждым, и тысячами тысяч переливов отдавалась в сердцах песнь «Разумейте, языцы, и покоряйтесь, яко с нами Бог!».

Когда во время молебствия были произнесены слова: «Преклоньше колена, Господу помолимся», Государь сам громко скомандовал:

— Батальоны! На колени!..

По царскому слову тихо склонились к земле тысячи простых русских людей. Только одни знамёна высоко реяли над ними. Горячо молились люди в это мгновение, и не о себе молились, а о даровании победы великому, святому русскому делу, ради которого каждый из них готов был отдать последнюю каплю своей крови, последний вздох свой...

Зазвучало многолетие Государю, Государыне, наследнику, наследнице с их августейшим сыном, главнокомандующему и затем всему российскому воинству. При пении «Спаси, Господи, люди Твоя» преосвященный Павел на три стороны с напутственным благословением окропил святой водой войска. В это время Государь крепко обнял и облобызал своего брата главнокомандующего, который в благоговейном волнении приник с поцелуем к руке своего монарха...

Преосвященный Павел, окропив войска, благословил образом Спаса главнокомандующего, образом Гербовецкой Божьей Матери начальника открывавшей поход 14-й дивизии М. И. Драгомирова.

— Да возвратит вас Господь! — взволнованным голосом сказал преосвященный. — Возвратит к нам живыми и невредимыми, увенчанными лаврами!

Духовное торжество кончилось. Тихо, под впечатлением великой пережитой минуты, отъезжали генералы вслед за монархом в сторону, давая место для церемониального марша представлявшихся войск.

Кавалерийские трубы заиграли «поход», и медленно в развёрнутом фронте, стройно и плавно пошли мимо Императора и его свиты эскадроны собственного Его Величества конвоя. За ними без музыки, под один только рокот барабанов, сверкая на солнце стальной щетиной штыков, вольным шагом прошли волынцы, минцы, подольцы и житомирцы. За житомирцами в стройном порядке следовал «сюрприз царю» — два только что сформированных батальона болгарских добровольцев. За ними следовали ряжцы-драгуны, чугуевцы-уланы и изюмские гусары; далее громыхали колёсами орудий артиллерийские батареи.

Стройно проходили мимо Государя часть за частью. Царское «спасибо» встречало каждую из них, и громкое восторженное «рады стараться» было ответом на него. Государь любовался своими дружинами, представшими перед ним в таком порядке, которого трудно и ожидать было... За болгарских добровольцев он изволил выразить свои одобрение и благодарность генералу Столетову.

Во время церемониального марша каждый в рядах думал лишь о том, чтобы выдержать строй, не испортить фронта, но никогда уже после до конца своей жизни не мог забыть Рождественцев той минуты, когда после смотра Государь объезжал все части, прощаясь с ними. Все эти люди словно обезумели от восторга, увидав среди самих себя своего монарха.

— Прощайте, до свиданья! — говорил Государь. — Возвращайтесь скорее со славой, поддержите честь русского оружия и да хранит вас Всевышний!

Глаза Императора были влажны от слёз. Тяжёлое душевное волнение ясно отражалось на его лице. Какое бремя принимал он на себя, поднимая эту войну! Чувствовалось, что видит Государь всю тягость своего подвига, и глубоко-глубоко угнетает его мысль, что по его слову эти тысячи человеческих существ, а за ними ещё десятки и сотни тысяч идут умирать, неся сами в то же время смерть и разрушение. И казалось, что только одни эти бесконечные выражения неподдельного восторга несколько облегчают душевный гнёт царя, убеждая его и в любви, и в непоколебимой преданности всех этих русских людей.

— Да хранит вас Всевышний!

Государь произнёс эти слова среди сбившихся в одну толпу солдат. «Ура!», которое и гром небесный могло бы заглушить, вырвалось из тысяч уст. Солдаты, офицеры всей своей массой ринулись к царю и окружили его. Шапки высоко полетели в воздух. Потрясая над головами штыками, саблями, ревела вся эта живая масса своё «ура!».

— За братий! За святое дело! — слышалось в этом несмолчном хаосе звуков.

Взрослые, видавшие всякие виды люди плакали навзрыд. Рождественцев очутился в объятиях Фирсова, лобызавшего его сквозь градом катившиеся слёзы. Сергей отвечал ему своими поцелуями. Вдруг он увидел перед собой орошённое слезами лицо капитана Солонина, обнимавшего плакавшего навзрыд Коралова. Ему не показалось ничего необычайного в том, что офицер обнимает простого рядового, — столь силён был овладевший всеми порыв. Рождественцев только вырвался из объятий Фирсова и, размахивая высоко над головой своей кепкой, закричал что было сил:

— Ура! За веру Христову! За свободу братьев-славян!..

— Ура! Ура! Ура! — загремело в ответ ему со всех сторон.

Среди грома криков послышался кавалерийский марш. Прямо со смотра выступала в поход вся 11-я кавалерийская дивизия.

Великая освободительная война началась...

Всюду читали и умилялись приказом августейшего главнокомандующего, объявленным по всем войскам в день прочтения манифеста.

«Сотни лет тяготеет иго турецкое над христианами, братьями нашими, — говорилось в этом приказе. — Горька их неволя! Всё, что дорого человеку: святая вера Христова, честное имя, потом и кровью добытое добро — всё поругано, осквернено неверными.

Не выдержали несчастные — восстали против угнетателей, и вот уже два года льётся кровь христианская; города и сёла выжжены; имущество разграблено; население иных мест поголовно вырезано.

Все представления монарха нашего и иностранных правительств об улучшении быта христиан остались безуспешными.

Мера долготерпения царя-освободителя истощилась...

Последнее царское слово сказано.

Война Турции объявлена...

Войска вверенной мне армии! Нам выпала доля исполнить волю царскую и святой завет предков наших.

Не для завоеваний идём мы, а на защиту поруганных и угнетённых братьев наших и на защиту веры Христовой.

Итак, вперёд! Дело наше свято и с нами Бог.

Я уверен, что каждый — от генерала до рядового — исполнит свой долг и не посрамит имени русского. Да будет и ныне оно так же грозно, как и в былые годы. Да не остановят нас ни преграды, ни труды и лишения, ни стойкость врага. Мирные же жители, к какой бы вере и к какому бы народу они ни принадлежали, равно как и их добро, да будут для вас неприкосновенны. Ничто не должно быть взято безвозмездно, никто не должен позволять себе произвола.

В этом отношении я требую от всех и каждого самого строгого порядка и дисциплины — в коих наша сила, залог успеха, честь нашего имени.

Напоминаю войскам, что, по переходе границы нашей, мы вступаем в издревле дружественную нам Румынию, за освобождение которой пролито немало русской крови. Я уверен, что там мы встретим то же гостеприимство, как и предки и отцы наши.

Я требую, чтобы за то все чины платили им — братьям и друзьям нашим — полной дружбой, охраной их порядков и помощью против турок; а когда потребуется — то и защищали их дома так же, как и свои собственные...»

Наизусть вытверживался тогда этот приказ; он воспламенял, воодушевлял, подвигал на великие трудности и лишения...

Словно волны живые, разлилась русская армия по Румынии...

Государь оставался в Кишинёве до 19 апреля и уехал только в ночь на 20 число.

— Ещё раз благодарю вас, господа, за службу, — говорил он, расставаясь с провожавшими его. — Вы вполне оправдали мои ожидания. С вами я не прощаюсь, а говорю лишь — до скорого свидания! Теперь поеду в Одессу, Киев, Москву и Петербург. Затем вернусь, чтобы делить с вами радость и горе. Да поможет вам Бог! До свиданья!

III ПЕРВЫЕ ШАГИ


ловно валы разбушевавшегося в грозную бурю моря, раскатывались по Румынии после 12 апреля отряды русской армии. Торопились скорее достигнуть левого берега великой славянской реки, на который всё собирались перейти турки, чтобы надвигавшейся грозной силе поставить со своей стороны живую преграду.

Но турки только «всё собирались», а от сборов до дела у них оказалось далеко.

Султан Абдул-Гамид издал пространный, витиевато составленный манифест; в нём было много слов и цветистых выражений, но чувствовалось, что красноречие оратора прикрывает в этом манифесте невольную робость. Решительности, уверенности в правоте своего дела не замечалось. Были слова, были угрозы, но как все они далеки от дела!

Главнокомандующим турецкой армией назначен был Портой «победитель сербов» Абдул-Керим-паша для балканской армии и Ахмед-Мухтар-паша — для малоазиатской. Абдул-Керим был генерал честный, храбрый, способный, но Порта организовала в Стамбуле род военного совета, без предварительных переговоров с которым главнокомандующий не имел права действовать. Стамбульский же совет главную силу свою полагал в расположенных по правому берегу Дуная крепостях, являвшихся действительно грозной преградой для наступавших русских.

Виддин, Никополь, Систов, Рущук, Силистрия, Мачин преграждали путь им. Они представляли собой неприступные твердыни, незыблемые, казалось, утёсы, о которые должны были разбиться надвигавшиеся живые валы. В устье Дуная стоял турецкий броненосный флот, командовал которым опытный моряк англичанин Лвгуст-Карл Гоббарт, сын графа Боккингема. Этой броненосной флотилии было совершенно достаточно, чтобы преградить русским путь через Дунай в нижнем его течении.

На левом берегу дунайском не было крепостей. Там у воды раскинулись в своём живописном беспорядке красивые румынские городки: Калафат, Журжево, Ольтеница, Браилов, Галац, Рени. Первые два всё-таки были несколько укреплены и даже могли считаться крепостями, но, конечно, и в сравнение не шли с неприступными турецкими укреплениями.

Грозному Виддину противостоял маленький беззащитный Калафат; против Никополя были только незначительные посёлки. Несколько ниже Систова на левом берегу лежала неизвестная дотоле Зимница; Журжа и Рущук, Ольтеница и Силистрия, Браилов и Мачин были расположены почти друг против друга. Это были главные пункты, около которых предстояла жестокая борьба за Дунай.

Хляби небесные разверзлись, когда русские войска начали своё наступление. Целые моря воды в виде дождя низвергались с небес на равнины Румынии. Бури бушевали непрестанно. Прут, Серет, Дунай вздулись, поднялись, разлились, преграждая всюду путь надвигавшимся с русской границы войскам. Низины обратились в топкие болота; железные дороги не могли успешно работать; ливни то там, то здесь размывали полотно, ветры и воды сносили железнодорожные мосты. Часто бывало, подойдёт передвигавшаяся вперёд часть к берегу и должна останавливаться — идти вперёд, пока не будет устроена правильная переправа, нельзя.

Но движение вперёд всё-таки, хотя и с незначительными опозданиями, совершалось беспрерывно. Главные силы русской армии шли от границы по Румынии тремя колоннами. Правая — под начальством генерал лейтенанта барона Дризена[18]; средняя — под общим начальством генерал-лейтенанта Ванновского[19]; и левая — под начальством генерал-лейтенанта Радецкого[20]. Кроме этих колонн, был организован, под начальством генерал-лейтенанта князя Шаховского[21], авангардный Нижне-Дунайский отряд, который должен был действовать в низовьях Дуная.

Нижне-Дунайскому отряду и выпала честь первым выступить за границу. Спустя несколько часов по объявлении войны в Кишинёве части отряда уже в трёх местах: у деревень Новая Болгария и Татар-Букан, у деревни Бештымак и у деревни Унгени вступили в пределы Румынии. Авангардом Нижне-Дунайского отряда был отряд из двух батальонов Селенгинского полка (первого и второго) с одной батареей, три донских казачьих полка с двумя донскими батареями. Командиром их назначили полковника генерального штаба Бискупского[22].

Главной целью движения этого отряда было занятие Рени и Галаца, откуда уже вышли румынские войска, мобилизация которых только-только ещё начиналась.

Особый отряд под общим командованием генерал-лейтенанта Верёвкина[23] был выделен из отряда князя Шаховского для занятия городов и местечек в самых низовьях Дуная. Важнейший из них, некогда грозный Измаил, был уже немедленно по объявлении войны занят полковником Римашевским[24], отрядом из батальона Камчатского полка с четырьмя орудиями.

Первыми из первых тронулись в поход донцы. На рысях помчался 29-й Донской казачий полк под командой адъютанта главнокомандующего полковника Струкова[25], дорогой до Рени, в 6 часов пополудни 12 же апреля уже был в Галаце, а через час после этого занял Барбошский мост через Серет, один из главнейших пунктов на пути следования русской армии.

Галац, который так успешно, без борьбы и кровопролития перешёл в русские руки, — один из красивейших городов Молдавии. Он раскинулся на высокой косе между Дунаем и озером Братыш, неподалёку от впадения в Дунай реки Серета. По своему значению он занимал следующее после Бухареста и Ясс место в Румынии, здесь всегда царило необыкновенное оживление. Галац был исключительно торговым пунктом и на Дунае играл роль посредника между Западом и Востоком. Его гавань постоянно полнилась коммерческими судами всех наций: русские, англичане, турки, греки, итальянцы охотно являлись сюда. Торг здесь шёл постоянный. Торговые площади Галаца никогда не пустовали. Жители Галаца, в сравнении с жителями других молдавских и волошских городков, были богачами. Самый городок выглядел не только красивым, но и нарядным. На улицах всюду красовались дома изящной архитектуры; над многими реяли европейские флаги — это были помещения консульств различных европейских государств, имевших здесь своих представителей.

Верстах в 15 пути по дороге, идущей по части между Дунаем и озером Братыш, примкнулся у самого Прута маленький городок Рени.

Выше Галаца по Дунаю, на крутом и обрывистом берегу расположился Браилов, против которого кончался на правом берегу у болгарской деревушки Гечети широкий и судоходный рукав Дуная — Мачинский. В некотором отдалении от Гечети, вверх по Мачинскому рукаву, охраняя судоходство в этих местах, стояла сильная турецкая крепость Мачин. Здесь уже однажды — в 1791 году — турки были наголову разбиты русскими.

Правый берег Дуная в этой местности ещё во времена глубокой древности носил название Малой Скифии (Scythia Minor); с течением же времени за всей этой областью, между Дунаем и Чёрным морем, на востоке упрочилось название Добруджи. Через Добруджу лежал русским войскам, несмотря на болотистость этой местности, самый удобный и самый близкий путь к Константинополю. Поэтому турки приложили все свои усилия, чтобы не допустить своих противников переправиться через Дунай выше Галаца. Турецкие стратеги пребывали в уверенности, что война окажется проигранной, если русские очутятся в Добруджи, через которую снабжались продовольствием и амуницией все из придунайские крепости до Рущука. Для защиты Добруджи и собран был по Дунаю многочисленный броненосный флот. Силистрия, Гирсово, Мачин защищали край на суше, и турки были уверены, что таких сил вполне достаточно для преграждения пути их противникам. Особенные надежды возлагала Блистательная Порта на свой флот; у русских на Черном море морской боевой силы после Крымской войны не было и приходилось против грозных броненосцев выставлять плохонькие коммерческие суда, да и тех неоткуда было взять России в эту войну.

Как это ни странно казалось, но турки принимали сию войну с хорошо знакомым им противником в полной уверенности на вполне успешный для них исход её. Сам султан Абдул-Гамид, признавая невозможность удержать всю оборонительную линию по Дунаю, от Виддина до Мачина, предлагал завлечь неприятеля внутрь страны, раздробить главные силы на мелкие отряды и, когда это было бы исполнено, дать решительное сражение, после которого заставить русских уйти обратно за Дунай и преследовать их до Прута. Абдул-Керим-паша полагал, со своей стороны, что нужные для этого силы должны собраться внутри страны, на линии крепостей Плевна — Ловча, и для решающего сражения предназначил находившиеся в западной Болгарии свободные войска одного из лучших турецких генералов Османа-паши[26]...

Со своей стороны, главнокомандующий русской армией в основу своих действий на балканском театре войны полагал мысль покончить с турками в эту кампанию, но возможности, одним ударом. Предположено было не задерживаться непременным взятием турецких крепостей в Добрудже и на Дунае, а, перейдя Дунай между Систовом и Никополем, ограничиться только осадой их, то есть задержанием на месте находившихся в них сил, а главными частями идти через Тырнов к ближайшим Балканским проходам, а потом в долину реки Марицы и на Адрианополь; если же здесь мира не будет заключено, то идти на Стамбул, занятием которого и должна была закончиться война. Главнокомандующий полагал возможным достигнуть Адрианополя через 13-14 недель после перехода границы[27].

Невысоко ценили в то время силу турецкого сопротивления в русских военных кругах! Турция считалась ослабленной борьбой с восставшим христианским населением Боснии и Герцеговины и войной с Черногорией и Сербией. Считалось даже возможным сломить её с небольшой сравнительно армией и захватить Болгарию посредством зимнего похода. При этом главные трудности ожидались не от вооружённых сил турок, а от условий сурового времени года и продовольствия русской армии[28].

Между тем турки против русских имели на балканском театре войны без малого 186 тысяч человек в дунайском районе, то есть в Виддине, Рущуке, Добрудже, Силистрии, Шумле, Тырнове, Габрове, Адрианополе, Варне, Нише и Софии; в албанском районе — в Боснии, Герцеговине и Скутари — 107 тысяч. Всего же силы Блистательной Порты простирались до 494 397 человек всех трёх родов оружия и инженерных войск. Большая часть сил, не входивших в состав войск дунайского и албанского районов, находилась в Малой Азии, где русские войска наступали на турок под начальством августейшего главнокомандующего на малоазиатском театре войны, Его Императорского Высочества Великого князя Михаила Николаевича; остальные турецкие войска были разбросаны по разным местностям турецкой империи, оставить которые без вооружённой силы турецкому правительству представлялось невозможным. В дунайских гирлах под общим начальством адмирала Гуссейна-паши были собраны лучшие мониторы, броненосные корветы «Лютфи-Джелиль» и «Хивзи-Рахман», военные колёсные пароходы, малые мониторы, канонерки, транспорт, шлюпки, баркасы.

Главное командование всеми военными силами на балканском театре войны принадлежало, как уже сказано выше, «победителю сербов» сердар-экрему, генералиссимусу Абдул-Керим-паше и начальнику штаба его армии Ахмет-Эюбу-паше. Всеми морскими силами Турции начальствовал англичанин Гоббарт-паша.

Для войны с турками за свободу Болгарии мобилизовано было Россией 111,5 батальонов, 151,5 эскадронов и сотен при 472 полевых и 220 осадных орудиях. В этих частях было к началу войны налицо 41 генерал, 439 штаб-офицеров, 2689 обер-офицеров, 146 420 строевых и 9245 нестроевых нижних чинов.

Единственными союзниками русских в начавшейся войне явились румыны. Молодой румынский князь Карл быстро привёл в боевую готовность военные силы своего маленького государства. Черногория не имели возможности немедленно начать военные действия, но и то же время и мира у черногорцев с турками заключено не было. Сербия не решалась после недавнего заключения мира предпринимать новую войну. Таким образом, к русской армии присоединились 50 тысяч румын и 6 тысяч болгарского ополчения.

Первоначально мобилизованных в России военных сил оказалось недостаточно, и очень скоро по объявлении войны Дунайская действующая армия пополнилась тремя корпусами и возросла в общей численности до 260 тысяч человек.

Через день после объявления войны, то есть 14 апреля, русскими войсками уже оказались заняты в устье Дуная Жебриели, Вилково, Килия, Измаил, Сатуново, Рени, Галац, Барбош, затем 15 апреля — Браилов, и сейчас же после этого казачьи разъезды пошли вверх по левому берегу Дуная, встраивая везде сигнальные вышки, у которых оставлялись пикеты, зорко наблюдавшие за турками, усевшимися на противоположном берегу.

Турки пока что сидели смирно. Из Виддина начали быстро обстреливать Калафат на румынском берегу, но скоро перестали... На нижнем Дунае появлялись по двое, иногда по трое турецкие броненосцы, но уходили даже без выстрелов. Словом, турки как будто умышленно поддерживали в русских уверенность в своём мнимом бессилии, как бы убеждали в том, что они враги, борьба с которыми легка... Приводился в исполнение константинопольский план; наступавшего противника защитники Турции заманивали вглубь страны...

Пока турки мнимо бездействовали, на левом берегу Дуная кипела работа. Быстро возводились земляные укрепления и батареи, Дунай перегораживался поперёк цепью мин; коммерческое судоходство было прекращено.

Войска, назначенные на берег Дуная, собирались с большим опозданием против предполагаемых ранее сроков, но всё-таки живые валы один за другим катились по Молдавии и всюду, куда они ни докатывались, всё более укреплялось русское могущество.

Турки по-прежнему бездействовали...

IV ПЕРВЫЕ ВЫСТРЕЛЫ—ПЕРВЫЕ ПОБЕДЫ


рошли восемь дней с того момента, когда Россия объявила войну, а между тем с русской стороны не раздалось ещё ни одного выстрела. На берегу Дуная, между Рени и Браиловом, шла лихорадочно спешная работа; турки же упорно отмалчивались; но на русской стороне стало уже известно, что плохо приходится броненосцам и мониторам, забравшимся в Мачинский рукав. Глубоко сидели они в воде, рукав же был сравнительно мелок, а выход на Дунай, где уже должен был начаться спад весенних вод, сторожили в Браилове русские.

Броненосцы сами угодили в ловушку, и им оставалось только одно: прорваться мимо русских батарей, пока не закончено совершенно их вооружение...

Очевидно, в Мачине туркам было известно, что у их противников на левом берегу нет ещё никаких других орудий, кроме полевых... Поэтому прежде, чем уйти в дунайские гирла, турки решили снести выстрелами со своих броненосцев русские сооружения.

В шестом часу утра 21 апреля вдруг весь Браилов пришёл в движение. С быстротой молнии разнеслась весть, что турецкие суда выходят из Мачинского рукава и что остановятся они на Дунае против городка. Ясны были их намерения: предстояла бомбардировка Браилова. В это время в соседнем Галаце производились важные инженерные работы, и турки, прорвавшись туда, могли наделать много вреда.

Браиловским отрядом, состоявшим из одной бригады 11-й пехотной дивизии и 5-й полевой батареи, командовал генерал-майор Салов[29]. Он сразу понял всю опасность положения и решился действовать.

Два турецких монитора под парами стояли уже один на фарватере против самого Браилова, другой у деревни Гечет на противоположном берегу. Пушки на них грозно молчали, словно предоставляя противнику «заговорить» первым. Против них на берег выкатили две маленькие полевые пушчонки. Но что те могли поделать с броненосцами!..

Береговые кручи у Браилова были усеяны любопытным народом. Опасность мало кого пугала. Любопытство было возбуждено; предстоял редкий артиллерийский бой ничтожных полевых пушек с гигантами, смотревшими — пока молча — из башен турецких мониторов.

— Уходят! Уйдут! — пронёсся тихий тревожный шёпот по русской стороне, когда на мониторах вдруг всё пришло в движение.

Генерал Салов, вместе с полковником Струковым, руководивший боем, отдал приказание. Все, кто ни был на берегу, обнажили головы и перекрестились. Возле двух пушчонок засуетился совсем молоденький офицер.

— Первое! — послышалась в тишине его команда — команда, отданная молодым звонким голосом.

Было девять с четвертью часов утра.

Гулко грянул выстрел, первый ещё в начавшуюся войну. Гром его отозвался в каждом русском сердце. Сотни глаз с напряжённым вниманием следили за полётом первого снаряда. Снаряд перелетел через одно судно и упал в воду в промежуток между обоими броненосцами. Прошло не более минуты, под бортом ближайшего к Браилову турецкого корабля заклубился белый дым, грянул ответный турецкий выстрел, и через Дунай прямо на русскую батарею, противно визжа, полетел вражеский снаряд. Он упал невдалеке за батареей, но не разорвался.

Это был своего рода обмен приветствиями. Следом за ним начался артиллерийский бой. Из деревни Гечет вдруг завизжали пули — это открыла огонь скрытая в окопах турецкая пехота. Генерал выслал открыть огонь по дунайским отмелям стрелков-селенгинцев и донских казаков, и к грому пушек присоединилась ружейная трескотня.

К двум русским орудиям прибавлены были ещё два. Вплоть до полудня длился бой. Лёгкие полевые снаряды, конечно, отскакивали от толстой стальной брони, но, разрываясь, всё-таки причиняли туркам достаточно большой вред. Турецкие же снаряды пропадали бесцельно. Русская батарея была малой и потому незаметной целью для выстрелов, и турки никак не могли пристреляться к ней. Вражеские снаряды ложились то вправо, то влево от нашей батареи, то вовсе не долетали до неё. Если и были потери, то от ружейной перестрелки: у одного казака на берегу оказалась прострелена турецкой пулей шинель, другому попортили шапку[30]... Зато ничтожные с виду русские пушечки сделали своё дело. У ближайшего к Браилову монитора были сбиты труба и руль, у второго зажжена палуба. Последний, едва только начался пожар, поспешно ушёл в рукав, а первый с трудом добрался до своего берега и, из опасения взрыва, поспешил выпустить пары. Вернувшийся товарищ отбуксировал его к Мачину, а оттуда, как вскоре донесли лазутчики, оба броненосца отправились в Рущук для починки...

Первые выстрелы принесли русским и первую победу.

Последствием этой победы было то, что турецкие мониторы уже не осмеливались более выходить на фарватер против Гечета, а в то время у Браилова успели возвести земляные укрепления, удовлетворявшие всем требованиям фортификации, и в то же время на возведённые батарей стали прибывать осадные орудия.

Но у турок под Маминым были ещё броненосные суда. Как бы в отмщение за поражение вечером того же дня турки принялись стрелять по Браилову. Русская артиллерия даже не отвечала им. Турецкие пушки только шумели да пугали жителей Браилова, вызывая в то же время своей неэффективностью смех среди русских артиллеристов...

На другой день, то есть 22 апреля, с низовьев Дуная подошёл к Рени турецкий броненосец и всего с расстояние 800 саженей открыл огонь по русской батарее, также состоявшей из четырёх полевых орудий. Постреляв совершенно безуспешно по батарее, броненосец начал бомбардировать беззащитный городок, но снаряды не рвались, и после пятидесятого выстрела броненосец ушёл обратно. Единственным следствием бомбардировки было повреждение в Рени четырёх домов да легко оказался ранен ещё один из жителей.

Возбуждение, вызванное удачным боем, ещё не улеглось, как в Браилов пришло известие, что занявший его отряд посетит августейший главнокомандующий — и не позже 24 апреля.

«Великий князь едет. А как же турки-то?» — явилась у многих браиловцев одна и та же мысль.

Турки, вероятно, точно были осведомлены не только о дне, но и о часе прибытия Великого князя. В то самое время, когда великокняжеский поезд был уже на пути от Галаца к Браилову, два турецких монитора и красавец панцирный корвет «Лютфи-Джелиль» вышли из Мачинского рукава и начали посылать снаряды в подходивший к станции железнодорожный поезд. К приветственному «ура!», которым встречал главнокомандующего занимавший станцию Курский пехотный полк, примешивался гром турецких корабельных орудий. В то самое время, когда Великий князь садился в коляску, чтобы ехать со станции в Браилов, с шипением разрезая воздух, упал около самой станции на груду каменного угля турецкий снаряд — почти в аршин длиною. К счастью, снаряд не разорвался. Великий князь благополучно отбыл со станции. Пока он следовал по улицам Браилова, над ним пронеслись ещё два турецких снаряда. С батареи, куда прибыл главнокомандующий, были видны уже пять турецких судов, окутанных густыми клубами порохового дыма. Когда ветер рассеивал этот дым, в бинокль ясно виделись турецкие матросы в красных фесках, суетившиеся на юте и марсе корвета. Гром турецких выстрелом не смолкал. Один за другим падали возле русской бата реи вражеские снаряды. Счастье русских было в том, что в большинстве снаряды не разрывались. Великий князь, сопровождаемый своей свитой, прибывшей вместе с ним из Кишинёва, с начальником браиловского отряда, а также с начальником инженеров генерал-майором Деппом[31], с величайшим хладнокровием осматривал быстро выраставшие на браиловском берегу земляные сооружения, над которыми спокойно работали сапёры и пехотинцы, и только после внимательного осмотра от был обратно в Галац и Рени, благодаря войска браиловского отряда.

Турки по отбытии великокняжеского поезда прекратили свою двухчасовую бомбардировку, и все их суда опять укрылись в Мачинском рукаве.

Сильно горевали браиловцы о том, что им пришлось молчать во время бомбардировки при Великом князе. Осадные батареи всё ещё не прибыли на почти завершённые позиции. Особенное раздражение вызывал у всех красавец «Лютфи-Джелиль», наиболее активно обстреливавший и железнодорожную станцию, и русскую батарею в присутствии русского главнокомандующего. Скоро узнали в Браилове, что «Лютфи-Джелиль» один из лучших кораблей турецкого флота. На нём, по сведениям, командовал опытный моряк Неджиб-бей, смелый до дерзости, решительный, чрезвычайно гордившийся своим судном, название которого в переводе на русский язык значило «Под милостью Бога». Впрочем, в Браилове не теряли надежды рассчитаться с «Лютфи-Джелилем», если только он покажется на Дунае, когда укрепления будут вооружены...

И скоро представился удобный случай к этому...

К 26 апреля были готовы к действиям две осадные батареи в Браилове и все остальные на нижнем Дунае. Тотчас после этого без всяких препятствий со стороны турок заложен был по руслу Дуная первый ряд мин, и 29 присланный из Барбоша лейтенант Дубасов[32] должен был положить второй ряд мин как раз от Браиловских высот.

Лейтенант Дубасов, главный руководитель работ, ровно в полдень прибыл к Браилову с командой минёров на пароходе «Взрыв». У выхода Мачинского рукава в Дунай стояли турецкие мониторы. С них не слышно было выстрелов и даже не замечалось никакого движения. Мониторы словно поджидали кого-то, чтобы начать решительное дело.

На русской стороне напряжённо ожидали начала минных работ. Для того чтобы отвлечь внимание турецких стрелков в Гечете от минёров, с левого берега должны были высадиться охотники и выбить из деревни турок. Работа минёров не начиналась только потому, что должен был прибыть с низовья второй пароход, которому вместе с первым надлежало заградить от неприятельских выстрелов винтовые шлюпки.

В ожидании прошло уже около полутора часов, как вдруг послышались крики:

— Он, он! «Лютфи-Джелиль»!

В Мачинском рукаве показался красавец турецкий корвет. Он занял на якоре боевую позицию, но огня не открывал. С браиловского берега видно было, что к «Лютфи-Джелиль» подошёл окрашенный в белую краску, похожий на пассажирский пароход и спустил шлюпку. Последняя направилась к борту броненосца, на котором сейчас же взвился адмиральский флаг.

Орудия «Лютфи-Джелиля» молчали, но пока он стоял здесь, не приходилось думать ни о высадке в Гечете, ни о начале минных работ. Выстрелы с броненосца не подпустили бы русских к правому берегу.

Генерал Салов приказал тогда открыть по «Лютфи-Джелилю» огонь из обеих вполне уже снаряженных батарей, отмеченных № 3 и № 4. На этих батареях были уже не маленькие и лёгонькие полевые пушки, а грозные осадные орудия. От русских укреплений до «Лютфи-Джелиля» было расстояние приблизительно в три с половиной версты. Без десяти минут три часа с мортирной батареи № 4 раздался первый выстрел; вслед за тем ударила из своих орудий по корвету и батарея № 3. «Лютфи-Джелиль» даже не шелохнулся. Первые русские снаряды, подняв высокие водяные столбы, легли совсем близко от него. За первыми выстрелами последовали вторые, третьи — и всё напрасно. Броненосец оставался неподвижным. Неджиб-бей словно насмехался над русскими, отвечая на их выстрелы презрительным молчанием. Между тем русские снаряды ложились к бортам корвета всё ближе. После каждого выстрела, несколько секунд спустя, над поверхностью Дуная вздымался высокий водяной столб и тотчас же рассыпался тысячами тысяч водяных, серебрившихся на солнце брызг.

— Экая досада! — говорили наблюдавшие с браиловского берега за стрельбой офицеры. — Батареи не пристрелялись ещё... Уйдёт турка и на этот раз. А какой удобный случай!

— На мортирной батарее — молодой офицер! — послышалось чьё-то замечание.

— Поручик Самойло? Нет! Но смотрите, его батарея работает, как заведённая машина. Да Самойло и не один, с ним поручик Романов...

— Сапёр?

— Да... тот самый, что возводил первую здешнюю батарею. Это он там из любви к искусству упражняется... Но смотрите, смотрите! С «Лютфи» отчаливает шлюпка.

Действительно, от борта корвета отчалила восьмивесельная шлюпка, направлявшаяся к левому берегу Мачинского рукава. Все глаза устремлены были на неё. Шлюпка легко вошла в рукав и скрылась за кустами, росшими на берегу. Вдруг на браиловской стороне реки все вздрогнули. На месте «Лютфи-Джелиля» взвился к небу громадный сноп и тысячи тысяч огненных столбов. Казалось, будто какой-то скрытый под волнами Дуная вулкан внезапно начал своё извержение. Что-то глухо ударило, и раздался будто залп из тысячи орудий. Огненные столбы, вознесясь на высоту, изогнулись циклопическими дугами. Образовалась гигантская огненная воронка, упиравшаяся своей широкой частью в облака. Ещё одно мгновение, и клубы густого чёрного дыма окутали собою Дунай. Когда внезапный дым этот рассеялся, «Лютфи-Джелиля» уже не было. На месте, где он ещё так недавно гордо покачивался, где стоял он на якоре, полоскался в волнах Дуная ярко-красный с белыми полумесяцем и звездой турецкий адмиральский флаг.

Мёртвое молчание воцарилось на всех русских батареях. Молчали ошеломлённые внезапной катастрофой солдатики; инстинктивно при виде этого внезапного ужасного зрелища замер и вышедший на берег любопытный народ. И вдруг молчание было разом нарушено. Вниз, вверх, вдоль, вширь над Дунаем загремело восторженное русское «ура!»... Первая минута ошеломляющей неожиданности прошла; на браиловском берегу поняли, что удачным русским выстрелом был взорван красавец «Лютфи-Джелиль».

Два русских снаряда — граната и бомба, — пущенные из 24-футовой пушки и 6-дюймовой мортиры с батареи № 4, одновременно угодили в трубу «Лютфи-Джелиля» и через неё проникли в машинное отделение; оттуда, надо думать, взрыв сообщился пороховой каюте. Двадцатичетырёхфутовое орудие наводил под руководством поручика Самойло рядовой строевого отдела осадной артиллерии Роман Давидюн, а мортиру под наблюдением подпоручика Романова — его товарищ Иван Помпарь. Роковые для корвета выстрелы раздались одновременно в 3 часа 15 минут. Корвет погиб со всеми своими орудиями, с находившейся на нём казной всей Дунайской флотилии и с 219 членами экипажа.

С «Лютфи-Джелиля» спасся только один матрос, сброшенный взрывом в прибрежные камыши. Его подобрали русские. Когда первые мгновения прошли, всеобщее оцепенение сперва, а затем восторг миновали, к торчавшему из-под воды флагу на всех парах помчались за этим первым трофеем три паровых катера под командой лейтенантов Дубасова, Шестакова[33] и мичмана Персина[34]. Турки были так ошеломлены внезапной катастрофой с их красавцем-судном, что пропустили русские катера в Мачинский рукав. Они даже выстрела не сделали, когда матросы с катеров снимали флаг с обломка мачты «Лютфи-Джелиля». Турецкие стрелки в Гечете, мониторы в рукаве беспрепятственно пропускали русские судёнышки, обошедшие весь берег в поисках раненых. Удалось найти только одного. От него узнали, что с «Лютфи-Джелиля» всего за несколько минут до катастрофы сошёл командовавший Дунайской флотилией вице-адмирал Буюк-паша-Джевал... Несчастный матрос был страшно обожжён и только в русском госпитале пришёл в себя. Радость в Браилове не имела пределов. Молодцам-наводчикам сейчас же на берегу жители собрали одиннадцать червонцев. Особая депутация от браиловцев явилась благодарить русских офицеров и просила принять чествование трапезой, приготовленной и городском клубе.

Первые выстрелы в этой великой войне были сделаны, первые победы одержаны, теперь явились и первые герои...

V В РОССИИ


 соборе губернского города Энска, одного из крупных городов на Волге, кончалась поздняя обедня. Совершён уже был молебен, и небольшими группами расходился народ. Каждый выходивший на паперть набожно крестился и, постояв секунду-другую, как бы объятый благоговейным настроением, медленно сходил по ступенькам на плиты панели.

На городской площади возле храма всюду видны были небольшие группы людей. Большинство из них оживлённо беседовали. Слышались то отдельные восклицания, то плавная речь. Говорившие казались возбуждёнными чем-то.

— Чудное говорил сегодня отец протопоп! — отчеканивая каждое слово, заметил высокий худощавый старик. — Давно уже мы ничего подобного не слыхали от него.

— Вдохновился отец Пётр, — ответил ему другой, тоже уже пожилой господин. — Заметили вы, Фома Фомич, что у него слёзы на глазах показались, когда он заговорил о крестовых походах и сравнивал с ними эту теперешнюю войну...

— Меткое сравнение! Очень меткое! — согласился Фома Фомич. — Вам, Андрей Ильич, как историку, оно должно было показаться особенно удачным. В самом деле, не то же ли воодушевление господствует теперь в народе, как и в то время, когда Пётр Амьенский и Валь тёр Голяк подняли в первый раз Европу на неверных?

— Да, да! Тот же пыл, то же воодушевление... Отцам же жаль идущих на смерть детей...

— А дети, — подхватил Фома Фомич, — не жалеют своих молодых жизней ради дела, которое они считают святым... Вспомните, Андрей Ильич, Рождественцева... Такой чудо-мальчик, лучший ученик гимназии... И что же?

— Бросил всё и ушёл простым солдатом в войско... Кстати, что с ним?

Фома Фомич Лукомцев и Андрей Ильич Поспелов были учителя местной гимназии. Город же Энск был родиной Сергея Рождественцева. В этот праздничный день настоятель собора отец Пётр Гранитов, воспользовавшись пришедшим известием о взрыве под Браиловым турецкого броненосца «Лютфи-Джелиля», произнёс за литургией слово, в котором высказал свои мысли о значении начавшейся войны и сравнил её с крестовыми по ходами, когда воодушевлённая пламенной проповедью аскета вся Европа, как один человек, поднялась против сарацин, владевших Палестиной и «державших в плену» Гроб Господень.

— И теперь, как в те далёкие времена, — говорил отец Пётр, — поднялся русский народ на защиту угнетённых своих братий по крови и святой вере православной. Нет, правда, знака на раменах христолюбивых воинов наших, ярко говорящего об их чувствах. Но зачем внешние знаки, когда крест, великий символ братской любви и христианской победы над злом, глубоко запечатлелся в сердце каждого русского воина? На великую жертву пошли русские солдаты. Нет более любви той, если кто положил душу свою за други своя. И понесло русское воинство великую свою любовь... пошло оно, дабы кровью своей запечатлеть любовь свою. Но они, наши христолюбивые воины, — там, у берегов далёкого Дуная. Мы же здесь, в недрах нашей Руси, должны также ратовать против врага, как ратуют против него они там. Мы здесь должны облегчить им подвиг их. Они, страждущие и обременённые, да знают о том, что бьются любовью к ним сердца всей России и нет русского, который не возносил бы за них свои молитвы перед Создателем о спасении их, о сохранении и облегчении и даровании им на врага одоления. Милостив Творец-Вседержитель, услышит и снизойдёт Он на смиренные молитвы наши, и дарует Он победы благоверному Императору нашему Александру Николаевичу. Помолимся же, братья и сёстры во Христе, о ниспослании свыше на супостата одоления христолюбивым воинам нашим.

Говорил своё слово отец Пётр несколько дрожащим голосом. Видимо, он волновался, и его волнение невольно передавалось слушателям. Все они находились ещё под впечатлением первой прогремевшей на весь мир русской победы. Имена Самойло и Романова вместе с названием взорванного ими турецкого броненосца облетели уже всю Россию. Из Малой Азии каждый день приходили известия о стычках русских с турками и о постоянных, хотя и мелких ещё, победах наших над врагом. А сколько сердец дрожало при мысли о своих близких, ушедших на войну! Много-много в Энске было семей, откуда сыновья, братья, отцы ушли под русские знамёна, и разве мог кто поручиться за то, что каждого из них не настигла уже беспощадная смерть на полях брани...

Простое безыскусственное слово священнослужителя произвело гораздо большее впечатление, чем произвело бы в эти мгновения пламенное красноречие любого витии. Простота всегда скорее всякой выспренности находит путь к человеческому сердцу. В слове отца Петра был только призыв к молитве, и в то же самое время этот призыв проникал в душу, будил сердца, заставлял каждого вдумываться в смысл свершавшихся событий. И дорог был всем слушателям скромного священнослужителя этот призыв. Ведь к горнему святому не могло быть примешано ничего земного. Поэтому-то только молитва одна казалась уместной в то время, когда вспоминалось дело, которое все русские люди считали святым...

Фома Фомич ничего не ответил Поспелову на его вопрос о Рождественцеве. Он всё ещё вспоминал слово протопопа и продолжал восхищаться его сравнением начавшейся войны с крестовыми походами.

— Нет, вы только подумайте, Андрей Ильич, как метко охарактеризовал отец Пётр эту войну! — восклицал он. — И не замечаете ли вы сходства в этом случае в деталях? Вы подумайте, какой порыв овладел всей Россией, какой подъём духа царствует в русском обществе! В самом деле, прав отец Пётр, нет у русского солдата красного креста на плечах — в сердце у него да и у каждого из нас этот крест...

— И у этого русского крестового похода, — добавил Андрей Ильич, — есть свой Пётр Амьенский!..

— Да, да! Иван Сергеевич Аксаков! Это он разбудил русское общество, он поднял его на великие подвиги! Что за человек, что за сердце!.. Кстати, — прервал вдруг свою речь Лукомцев, — вы спрашивали о Рождественцеве... Вон идёт его мать. Подойдём к ней... Может быть, она получила от него письмо...

От паперти собора вместе с отцом Петром прямо на Лукомцева и Поспелова шла маленького роста старушка с добрым морщинистым лицом, на котором так и разлита была тайная скорбь. Это была Марья Даниловна Рождественцева, матушка юного воина. В Энске все её знали и любили за редкую доброту. Много уже лет она жила в этом городе. Здесь она овдовела, здесь умерли её старшие дети, отсюда же ушёл на берега Дуная и её последний сын Серёжа, вся надежда её жизни, радость её последних дней. Рождественцева была небогата, но средства, оставленные покойным мужем, не только позволяли ей жить безбедно, но даже и помогать по мере сил беднякам. Всякий, знавший Марью Даниловну, если только случалось у него какое-либо горе, когда приходила беда, сейчас же спешил к доброй старушке, и никто не уходил от неё, по крайней мере, без слова сердечного утешения. Теперь же, когда она отпустила на войну своего единственного сына, отпустила без слёз и без ропота, все в Энске наперебой спешили выказать ей всякие внимание и расположение.

Отец Пётр ещё издали раскланивался с Лукомцевым и Поспеловым.

— Ко мне, прошу ко мне, други мои! — пригласил он. — На горячий пирог! Прошу пойти всенепременно... Наша добрейшая Марья Даниловна получила пространное письмо от своего юного воителя и обещала поделиться с нами его новостями!

— Судя по этому сообщению, — сказал Лукомцев, здороваясь с Марьей Даниловной, — всё обстоит благополучно...

— Благодарю вас! — ответила старушка. — Пока дурных вестей, слава Богу, нет. Серёжа пишет, что он вполне здоров и очень доволен своей жизнью.

— И слава Богу! И слава Богу! — воскликнул Поспелов. — Он у вас такой славный юноша!..

— Поговорим, друзья мои, обо всём этом у меня, — вмешался отец Пётр. — Прошу поторопиться. Моя матушка осердится, если остынет пирог...

Дом отца Гранитова стоял недалеко. Когда все четверо пришли в его квартиру, там уже ожидали несколько гостей. Семейство отца Петра было невелико: он, его супруга, дочь Катя, кончавшая гимназию, и только что выпущенный из семинарии сын Николай. Все они были налицо. Поджидали только хозяина да старушку Рождественцеву, о письме которой, полученном от её сына, было уже известно всем сошедшимся здесь.

— Разговоры потом! — объявил отец Пётр тоном, не терпящим возражений. — А пока прошу, друзья мои, угоститься, чем Бог послал...

Он радушным жестом пригласил всех к столу, уставленному всевозможными закусками. Супруга отца Петра совсем завладела Марьей Даниловной и увела её к гостям. Пока утоляли первый голод, разговоров не было слышно, но как только заморили червячка, все разом и заговорили. У всех на языке было одно — война.

— Великое время переживаем мы! — говорил отец Пётр. — Этакий ведь подъём духа замечается!.. Пожалуй, с самого Наполеона ничего подобного не было...

— Правда, правда! — соглашались с ним. — Даже в Крымскую войну ничего такого не замечалось.

— А знаете, почему это так? — спросил Лукомцев, выждав время, когда все несколько стихли.

— Почему же? Скажите, Фома Фомич! — раздались голоса.

— Да потому, что вот этой самой войной, которая началась по желанию всего русского народа, Россия, так сказать, держит экзамен на аттестат зрелости.

— Ну уж хорош экзамен! — махнул рукой отец Пётр. — Ведь ужасы-то какие, верно, творятся и будут ещё твориться! Страшное дело — война.

— Погодите, погодите, отец Пётр! — остановил хозяина один из гостей. — Пусть Фома Фомич выскажется... Я как будто понимаю его оригинальную мысль... Эта война — первая после отмены крепостного права... Не так ли, Фома Фомич?

— Именно так! — кивнул Лукомцев. — Крымской войной Русь наша как бы вступала на новую дорогу. Там боролась за самое себя старая, можно сказать, Петровская ещё Русь. И эта старая Русь уже не могла победить врага, она только с честью вышла из тяжелейшей борьбы. Но нот с высоты престола раздались великие, дивные слова Манифеста 19 февраля, и тотчас после них старая Петровская Русь сменилась новой — Александровской... Ведь наш монарх своими святыми словами призвал к жизни в России свободный труд. Он вспомнил, что его наставник и воспитатель, славный русский поэт Жуковский, ещё над колыбелью его пел, что он на «чреде своей великой не забудет святейшего из званий «человек»... И он вспомнил, наш родимый, и даровал русскому народу все права свободного человека. Труд русских людей стал свободным; широкая дорога в жизни открылась каждому способному, и, заметьте, ведь всего с годом только пятнадцать лет прошло с великого дня 19 февраля, и Россия уже ощутила в себе такие мощные силы, что вся, как один человек, выступила теперь перед своим освободителем. Его она благодарит этой войной, в которой непременно должна выказаться вся мощь русского свободного духа. Своим порывом, охватившим всё русское общество, всех русских людей, указывает Россия обожаемому монарху, какие величайшие блага принесли простому народу его реформы. Наконец, этой войной, начатой не ради каких-то корыстных побуждений, а во имя христианской любви, вся Россия лицом показывает себя удивлённой Европе: разумейте, дескать, языцы, какие мы стали теперь — после шестнадцати только лет свободного труда; не прежние мы: мы многого достойны, узнайте же нас и поглядите, каковы мы стали. В двенадцатом году вы «дванадесять языков» явились к нам и ушли от нас сказать пословицей «очень солоно похлебавши»; в пятьдесят четвёртом вы опять пришли и застали нас врасплох, но теперь этого уже не будет, потому что новая — Александровская — Россия, освобождённая и переустроенная, выросла за шестнадцать всего лет и ещё с большим, чем прежде, основанием может сказать urbi et orbi: «Мы — русские! И с нами Бог!».

— Аминь! — завершил речь Лукомцева отец Пётр. — Пожалуй, если так судить, вы и правы, Фома Фомич. Только дай-то Господи, чтобы с честью выдержала Россия этот свой экзамен! А действительно, поднявшись на дело освобождения балканских христиан, она словно этим самым благодарит своего монарха-освободителя за все его реформы. К его венцу присоединятся новые лавры... Именно, именно! Это — экзамен для России; это — её благодарность царю-освободителю; иначе никогда бы не было такого подъёма духа, какой мы наблюдаем теперь. Мало ли бывало войн? Общество холодно относилось к ним. О войне с теми же турками в 1828 году вот никто и не вспоминает теперь...

— А ведь это тоже была освободительная война! — заметил Поспелов. — Тогда Россия вступилась за свободу греков, бывших в том же положении, что и балканские славяне.

— Вот, вот! А теперь поглядите, что делается!

— Мне из Петербурга пишут, что там, — вставил своё слово протодиакон отец Фёдор, — не редкость в эти дни увидеть на Невском проспекте или в Гостином дворе важную какую-нибудь даму или высокопоставленного кавалера с кружкой или блюдом...

— Что же, пожертвования собирают?

— Да. «На ратное дело»!.. Когда такое бывало! Да никогда! И дают православные!.. Последние трудовые копейки жертвуют, не жалеют...

— А пензенский-то предводитель дворянства... Это когда бывало?..

Пензенский губернский предводитель дворянства В. И. Охотников, едва только началась война, вступил простым рядовым в войска действующей армии, покинув видное место, почётное положение в обществе, блестящую обстановку...

Когда гости отца Петра вспомнили о нём, то сейчас же все взоры обратились к старушке Рождественцевой. Послышались просьбы прочесть письмо сына. Но в это время матушка пригласила всех к обеденному столу.

За обедом все разговоры только и касались что войны. Говорили о пребывании Государя в Москве, о его речи, обращённой к московскому дворянству, о массе всеподданнейших адресов, поднесённых Государю дворянскими собраниями и земствами. Наиболее осведомлённые сообщили о манифесте черногорского князя, призвавшего народ «на путь смерти, славы и победы» и объявившего наступавшее для Черногории время «днём судным, днём перерождения всего народа, когда из древних могил черногорских героев должна восстать святая народная свобода». Вспомнили, что Болгарский центральный комитет, призывая болгарский народ на борьбу, восклицал в своём воззвании: «Болгары, вперёд! С нами Бог и наши русские братья», а новый же греческий комитет в турецких провинциях, обращаясь к эллинам, громко объявил, что для них существует «смерть или свобода».

VI ПИСЬМО


 концу обеда общее нетерпение достигло крайних пределов. Дорога была всем русским людям каждая живая весть, приходившая с поля брани. Газетные корреспонденции и телеграммы казались в сравнении с письмами менее интересными уже хотя бы потому, что в них всё-таки была значительная доля выспренной напыщенности, да и быть в них не могло таких подробностей, какие всегда содержали в себе частные письма.

Отец Пётр, исполнив долг радушного хлебосольного хозяина, решил, что теперь настала пора удовлетворить и любопытство своих гостей. Марья Даниловна уже передала ему письмо сына, и он, когда подан был кофе, надел очки, откашлялся и громко сказал:

— Ну-с, приступим!..

Он начал читать громко, внятно, как бы отчеканивая каждое слово. Все в небольшой зальце так и замерли, стараясь не пропустить ни одного выражения, ни одной подробности. Для гостей отца Петра это письмо имело особенный интерес. Все они хорошо знали Сергея Рождественцева; многие помнили его ребёнком. Лукомцев и Поспелов, да и сам отец Пётр, бывший законоучителем в местной гимназии, восемь лет видели его изо дня в день; на их глазах развивался этот мальчик в юношу, создавался его характер; на их же глазах Сергеем овладел мощный порыв, приведший его, лучшего ученика гимназии, простым солдатом в ряды русских войск. А Марье Даниловне и говорить было нечего; она уже наизусть знала письмо сына, но это не мешало ей жадно вслушиваться теперь в каждое его слово...

«Милая дорогая матушка, — писал Сергей, — чувствую я, что много виноват перед тобой; слишком редко стал я писать тебе, но не меня вини в этом. Наша дивизия находится в постоянном передвижении. Переходим с места на место по Румынии, и положительно в это время не выдавалось свободного часа присесть за письмо к родимой моей старушке. Писать же урывками не хотелось. Столь много совершается перед глазами событий, столь много новых впечатлений переиспытано, что для рассказа о них требуется время и время. Теперь мы как будто стали на одном месте, надолго ли — не знаю. Дальше идти некуда; перед нами Дунай, а за ним на другом берегу турки. Но прежде чем рассказывать тебе обо всём, что здесь происходило, спешу я тебя успокоить. Я, слава Богу, совершенно здоров. Скажу более: несмотря на все лишения и напасти, которые пришлось мне перенести во время походов, моё здоровье окрепло, закалилось. В молодце-солдате, каким, не хвастаясь, скажу, успел я стать, никогда бы ты, матушка, не узнала своего слабенького, хилого гимназистика Серёжу. Чувствую я, что даже физически сильным становлюсь: мускулы сами собой развиваются, и прежнюю мою хилость как рукой сняло! Ем я так, что мне теперь пятка прежних обедов на один раз мало. Когда это бывало, чтобы я гречневую кашу ел? Разве со сливками, как лакомство только, а теперь мне её только подавай. Удастся если приправить топлёным говяжьим жиром — ладно, а нет его, так щами пустыми польёшь да и ешь так, что за ушами трещит. Прежде, мамочка, я и от сладенькой булочки отворачивался, а теперь только бы чёрствых солдатских сухарей побольше; размочишь их и за милую душу сжуёшь!»

— Здорово! — прервал чтение отец Пётр. — Вот оно как! Каша без масла да чёрствые сухари!

— Просто, Марья Даниловна, удивляться нужно этой перемене! — заметил Лукомцев. — Я бледным, зелёным, простите за выражение, чахлым юношей помню Сергея, а теперь...

— Всё воздух и постоянный моцион, естественная, так сказать, гимнастика, укрепляющая юное тело, — перебил Фому Фомича отец Пётр и прибавил: — Однако будем продолжать наше чтение...

«Теперь, родная моя, когда ты успокоилась за меня, прочитав эти мои строки, постараюсь рассказать тебе о нашем житье-бытье и прежде всего передать тебе одну трогательную сцену, которая умиляет теперь многие наши солдатские сердца. Я писал тебе о посещении Великим князем главнокомандующим Галаца, Браилова и Рени, где он осматривал только что возведённые нашими сапёрами береговые батареи. Тогда ещё турки жестоко обстреливали со своих броненосцев великокняжеский поезд, приближавшийся к Браилову. Так вот, Великий князь, когда прибыл в Рени, был встречен полками «отцом и сыном». Это Камчатский и Путивльский пехотные полки. Первый из них покрыл себя под Севастополем славой, и из остатков его был потом организован Путивльский полк. Когда наступила война, оба полка совершенно случайно встретились в одном пункте. Так у нас и говорили, что сошёлся «отец» с «сыном». Это же выразил и Великий князь главнокомандующий, сказав в Рени путивльцам, что «отцы и дети поддержат славу своих дедов». Не трогательна ли, матушка, эта встреча! Камчатский полк, славный «отец», кровью своей отстаивавший достояние своей матери России, когда теперь гремит военная гроза, предстал перед своим августейшим вождём бок о бок со своим «сыном», как бы направляя его по пути к новым славным победам. Не знаю, как других, а меня эти «отец» и «сын» привели в глубокое умиление...

Теперь буду рассказывать далее... Не дано человеку исполнить всего так, как он предполагает. Маршруты, по которым должны были двигаться к Румынии наши войска, чуть не с первого же дня все перепутались, и всякая правильность в передвижении нарушилась. Главной причиной этого следует считать весенний разлив вод в самом Дунае и во впадающих в него реках — Пруте, Серете, Яломице, Арджисе и выше их — Веде, Ольте и Жмуле. В бассейнах этих рек все низины или под водой, или обратились в непроходимые топи. Вода размывает железнодорожные насыпи, сносит мосты. Под Слатином 11 мая она снесла мост как раз тогда, когда проходил по нему, к счастью, пустой поезд. Дня через три у станции Бикеу на галацкой линии потерпел крушение поезд, шедший с артиллеристами 31-й бригады. Четверо из них погибли, пятеро были ранены да перепорчены и переломаны артиллерийские повозки. Сначала думали, нет ли тут какого-либо злого умысла, но следствие, которое приказал произвести главнокомандующий, ничего подобного не выяснило. Итак, на железные дороги надежда плохая; приходится «ломать поход», как говорят мои товарищи-солдатики, пехтурой. Впрочем, что бы то ни было, какие бы препятствия ни ставила нам природа, а мы всё-таки делаем своё дело. Весь левый берег Дуная, от устьев его до реки Ольты, занят нашими войсками. Далее до Калафата стоят румыны, и турки уже теперь не смеют показаться из-за своих стен и из окопов на правом берегу. Да и странные они какие-то! Они воюют как будто нехотя. Словно они не своё отечество защищают, а делают насильно навязанное им дело. Видно, чувствуют они всю свою неправоту, даже несмотря на манифест своего султана, который весьма пространно убеждал, что русские неправы и что мы будто бы заступаемся за мятежников...

Мятежники! Матушка моя родная! Сердце моё обливается кровью, когда мне вспоминается недавно происшедший на том берегу ужас... Кровь закипает ключом. Так бы, кажется, и кинулся на этих извергов, этих лютых зверей, портящих образ человеческий. Слушай, матушка... У турок есть особый род войска — башибузуки, что означает по-нашему «сорвиголовы». Это нечто вроде иррегулярной пехоты, как бы наши казаки, но только пешие. Если бы можно было сравнивать с чем башибузуков, то они более всего походили бы на наших пластунов. Но пластуны — честные воины, а башибузуки — отребье человеческое, бешеные звери... Недавно к нам явился болгарин, каким-то чудом успевший переправиться с турецкого берега на наш. Так вот он рассказывал... Башибузуки напали на болгарскую деревню. Селяне кинулись бежать. Одна женщина собрала ребятишек, всех, какие были, и укрылась с ними в сарае, в надежде, что изверги эти, погнавшись за беглецами, не обратят внимания на сарай, где она спряталась с детьми. Так оно и вышло... Вся шайка кинулась преследовать бегущих, но почему-то один из этих негодяев остался в селении. Бродя из хижины в хижину, он набрёл на сарай, где спрятались дети... Матушка!.. Он всех их перерезал... всех!., брал каждого малютку и на глазах других перехватывал горло... Матушка, пойми, всех... от первого до последнего... всех, как одного... И женщину он тоже зарезал... Матушка! Знаешь, сколько этот бешеный изверг уничтожил жизней? Сорок... самый старший был шести лет... сорок ребятишек погибли от его руки, и сорок первой была спасавшая их болгарка[35]... Зачем, зачем?.. И небо не обрушилось на этого зверя...»

Отец Пётр в волнении отложил письмо Рождественцева.

— Фу ты! — воскликнул он, отирая выступивший на лбу холодный пот. — Лучше бы, Марья Даниловна, ваш Серёжа не писал этого... Дрожь пробирает... Сорок невинных душ... как баранов каких...

Обыкновенно кроткий, отец Пётр весь даже покраснел от прилива гнева. Все кругом молчали. По лицам дам, слушавших письмо, катились слёзы. Катя не могла сдержаться и громко рыдала.

— Продолжайте, батюшка, — как-то глухо проговорил Лукомцев. — Может быть, далее в письме этом будет что-либо более отрадное, более утешительное...

— Надо отслужить панихидку, помянуть мучеников, — высказался отец Фёдор.

— Завтра же, отец, завтра! — поддержал отец Пётр. — В райские селения приняты бедняжечки и к лику ангельскому сопричислены за мученическую кончину свою в сём мире, а панихидку отслужить по ним непременно нужно... безымённую хотя бы...

Он снова взялся за письмо и продолжил чтение.

«Когда мой сосед по фронту, Фирсов, — писал Рождественцев, — простой русский человек с голубиной, незлобивой душой, пожалуй, и на муху никогда не сердившийся, прознал об этом ужасе, так он в ярость пришёл. «Ужо погодите вы, бритолобые нехристи! — говорил он тогда. — Дорвусь я до вас!.. Как перед Истинным говорю, никому спуску не дам!..» С тех пор любимым его занятием стало в свободное время затачивать штыки. Свои наострил, как только это можно было, и у товарищей брал да затачивал. Да что, матушка, мой порядочно-таки легкомысленный, ни над чем не задумывающийся, всегда весёлый товарищ, известный уже тебе Алёша Коралов, и тот взгрустнул и озлился — да, пожалуй, ещё пуще Фирсова. Вот как пронял наши сердца, наши души этот ужас.

Но довольно его!.. Близка расплата за все преступления. Дорого поплатятся турки за все свои злодейства... Впрочем, турецкие солдаты далеко не такие звери. Они такие же воины, как и мы. Неистовствуют и злодействуют башибузуки и черкесы. Но как бы то ни было, а позор их преступлений целиком ложится на Турцию.

Не раз мне приходилось видеть этих извергов — жалкое они производят впечатление, когда попадаются в плен. Наша дивизия из Галаца была переведена к Бухаресту, и там мы занимали квартиры. Для работ на берегу Дуная из наших Волынского и Минского полков назначались роты в помощь сапёрам. И мне приходилось бывать на этих работах. Там-то я и увидел этих зверей. Наши казаки частенько переправляются на ту сторону Дуная и обшаривают берег. Башибузуки то и дело попадаются им, и молодцы с торжеством приводят своих пленников к начальству... Что за отвратительно-зверские лица у этих людей!.. Большинство их — низколобые, скуластые, с приплюснутыми носами. Во взглядах нет ничего напоминающего человека; положительно ничего, кроме чисто животных побуждений, не выражают их глаза. Нет, выражают: явную трусливость, страх за жизнь, муки голода... И с такими жалкими воинами Турция думает противиться нам... Безумное ослепление!

Зато наши!.. Душа радуется, когда гляжу на них. Честь начать славные подвиги на Дунае выпала на долю наших моряков. Первые Георгии также пришлись на их долю. Если не соскучились, матушка, так я расскажу вам здесь о славном деле, которое навсегда останется в памяти русских людей. Я говорю о подвиге лейтенантов Фёдора Васильевича Дубасова и Александра Павловича Шестакова...»

— Ага! — перебил отца Петра один из слушателей. — Это про взорвавших «Хивзи-Рахмана».

— Броненосец «Сельфи»! — поправил его, однако, другой гость.

— Нет, везде «Хивзи-Рахман»... Как, батюшка, называется броненосец в письме?

— Сергей Васильевич называет его «Хивзиль-Рахман», — ответил отец Пётр, заглянув в письмо. — Так он пусть будет именоваться и между нами...

Почтенный старец, видимо, утомился чтением. Он положил письмо перед собой на стол, снял очки, положил их рядом с письмом и, обведя глазами своих гостей, произнёс:

— Вот здесь мы прочли краткое изложение первых движений наших победоносных войск. Позволю себе выразить глубокое своё убеждение, что война эта не будет продолжительной, и славный мир скоро будет нами заключён в стенах древнего Царьграда.

— Да, если только турки не расставят нам ловушки! — как-то особенно мрачно заметил Андрей Ильич.

Все в изумлении поглядели на него.

— О какой это ловушке говорите вы, почтеннейший Андрей Ильич? — спросил Поспелова, не скрывая своего удивления, отец Фёдор. — Что вы! Господь с вами!

— Нет, я, конечно, как и все мы, желаю, чтобы эта война, которую наш Фома Фомич назвал экзаменом для России, кончилась и скоро, и славно, но всё-таки странной представляется эта непостижимая вялость, безынициативность турок. Оставим разговор о башибузуках и черкесах. У них есть ещё более дикие зеибеки, которым, действительно, чужды всякие человеческие чувства. Но свирепые дикари есть и у нас... Башкиры да калмыки нисколько не лучше...

— Оставьте, оставьте! — замахал на него руками отец Пётр. — Пусть эти инородцы и дикари, но у России есть достаточно сил обуздать их свирепость... а Блистательная Порта, очевидно, держит этих палачей нарочито, чтобы вырезывать людей... и сорок младенцев перерезал один только...

— А зачем их отцы, братья не защитили их? Они бросились бежать, спасая свою жизнь? Они сами оставили свою детвору палачам... Да не в этом дело. Раз война, так чувствительность неуместна, потому что всякая война сама по себе жесточайшее дело, какими бы она высокими побуждениями ни вызывалась. Меня, как доброго патриота, настораживает положительно странное поведение турок.

Говоря это, Андрей Ильич волновался. Голос его то и дело дрожал и срывался.

— Что же странного в их поведении? — вскинул брови отец Фёдор. — Они видят заранее, что дело их проиграно, вот у них и опустились руки...

— Хорошо, если бы так! Но я вам скажу, что турки — народ храбрый, ни перед какой борьбой не отступающий. К смерти земной они питают презрение, потому что уверены, что в будущей жизни их ждёт блаженство Магометова рая. Вся история турок служит доказательством тому... Да, наконец, наше внимание устремлено на Дунай, а ведь война идёт и в Малой Азии.

— Что же! Разве не взяли там боем Ардаган? Разве не осаждён Карс?

— Да, но зато турки заставили отступать рионский отряд. Тергукасов со своим эриванским отрядом едва-едва отбился от Мухтара-пащи. Почему же это в Малой Азии турки достойные русских противники, а на Дунае они вялые, дряблые, и если палят из своих пушек, то как будто лишь для очистки совести. Что это может значить?

— А вы что думаете? — проявили за столом интерес.

— А то я думаю, что в Отечественную войну Кутузов победил Наполеона не на поле битвы, а заманив его искусными передвижениями в глубину страны и окружив там его уставшие полчища свежими русскими полками, только и знавшими до того, что отступать перед надвигавшимся грозной тучей неприятелем...

— Нехорошо так думать, Андрей Ильич! — довольно сурово сказал отец Пётр, надевая очки. — Будущее в руках Божьих... Русь за святое дело, за Божье дело поднялась, и не след пророчить ей поражение на святом её пути...

— Да я и не говорю о поражении! — заметно сконфузился Поспелов. — Я уверен в полной победе, но боюсь только, что победы окажутся не так легки, как казалось сперва, и обойдутся нам значительно дороже, чем мы ожидали.

— Не нужно говорить о будущем, — прохладно произнёс отец Пётр. — Оно, уже сказал я, всецело в руках Божьих... Итак, друзья мои, послушаем далее, что рассказывает нам наш молодой воин.

Он взялся за письмо. Все гости молчали, с укоризной поглядывая на окончательно сконфузившегося Андрея Ильича. Его мрачные предсказания угнетающе подействовали на всех этих отдавшихся патриотическому восторгу людей, и только последующее чтение письма несколько рассеяло внезапно овладевшее было всеми гнетущее настроение.

Рождественцев рассказывал о бое паровых катеров «Царевича», «Ксении», «Джигита» и «Царевны» с турецким броненосным корветом «Хивзиль-Рахман», военным пароходом «Килиджи-Али» и монитором «Фетх-Уль-Ислам», спрятавшимися в Мачинском рукаве и мешавшими русским морякам ставить минные заграждения на нижнем Дунае. Сам по себе этот бой, точно так же, как и последующие, не совсем удачные нападения на турецкие броненосцы катера «Шутка» с лейтенантом Скрыдловым и миноносных катеров с парохода «Константин», является свидетельством величественной мощи русского духа и беспримерной храбрости русских моряков. На маленьких лодках кидались они на плавучие крепости и, осыпаемые свинцовым градом, не отходили до тех пор, пока или им не удавалось их до дерзости смелое дело, или не испробовано было всё, чтобы исполнить его. Конечно, нельзя было требовать постоянной удачи. Лейтенант Пущин с «Константина» попался со своими матросами в плен; лейтенант Скрыдлов Николай Илларионович был тяжело ранен, но зато подвиг Дубасова, Шестакова и Петрова навсегда останется памятным в истории возрождавшегося заново, как Феникс из пепла своего, русского Черноморского флота.

VII ПОДВИГИ МОРЯКОВ


ыл двенадцатый час ночи на 14 мая. Ночная темнота окутывала собой и Браилов, и Дунай, и берега. Шёл проливной дождь. Словно целое море вдруг опрокинулось над низовьем славянской реки. В такую непогодь, по пословице, добрый хозяин собаки не выгнал бы из дома, а между тем у браиловской пристани заметны были люди, копошившиеся возле утлых судёнышек, стоявших под разведёнными парами.

Тут были: начальник браиловского отряда генерал Салов; начальник Нижне-Дунайской флотилии капитан l-го ранга Рогуля[36]; командиры уходивших на врага катеров лейтенанты Дубасов и Шестаков; мичмана Персии и Баль; и отправлявшиеся вместе со смельчаками в их опасное предприятие в качестве охотников лейтенант Петров и майор румынской морской службы Муржеско. На самой пристани небольшими группами стояли матросы гвардейского экипажа. Тихие разговоры велись между ними в ожидании, пока офицеры не покончат с последними распоряжениями.

— Ловкое дело задумано! — говорил старый черноморский матрос Кислов, бывший рулевым на катере «Царевич». — Ежели не удастся ничего уничтожить, всё-таки турку до смерти перепугаем...

— Ну вот, не удастся! — возразил ему рулевой с «Ксении». — У вас этакий, можно сказать, всем минёрам минёр Лексий Ботин да и наш Васютка Стенин вашему, кажись, не уступит. Оба — учёные, напрактикованные, по экзамену в минёры вышли. Да и командиры у нас — огонь!

— Всё, милый друг, так, а всё-таки на лодчонках против таких махин идти...

— Ну закаркал! Тебе, Кислов, старому матросу, совсем не так говорить нужно...

— Да я что ж! — оправдывался Кислов. — Я-то не сдам... Другие бы не сплоховали...

— Зачем плоховать? А «Джигит» с «Царевной» в резерве зачем?.. Нас ежели турки на дно к рыбам пустят, так товарищи дело непременно завершат... Их благородия, мичман Персии да мичман Баль, тоже своё дело туго знают... Только бы турки подпустили нас поближе!

— Отчего им не подпустить! Верно, спят все крепким сном, а мы к ним в гости — как снег на голову.

— Где спать? Им со страху не до сна... Помнят, как мы заграждения ставили!

Тихий смех раздался в группе матросиков. Они вспомнили, как накануне напугали турок, ставя поперёк устья Мачинского рукава мнимые минные заграждения. У Дубасова и Шестакова не хватило мин утром 12 мая, а между тем по Дунаю со стороны Чирсова спускались три турецких судна. Моряки пустились на хитрость. В виду турок они принялись опускать в воду вместо мин наполненные песком вёдра и бочонки, вытаскивая их с противоположного борта обратно на свои катера. Хитрость удалась. Турецкие суда, бывшие всего в шестистах саженей от русских минёров, не только не мешали этой работе, но даже поспешили уйти с линии мнимого минного заграждения.

Теперь матросики, вспомнив об этой удачной проделке, не могли удержаться от смеха.

— Смирно! — раздалась команда.

Подходили начальники катеров и отправлявшиеся с ними охотники-офицеры.

— С Богом! — раздавались в темноте голоса провожавших их начальников. — Желаем заслужить Георгия!..

— Постараемся, ваше превосходительство! — последовал ответ.

— Надеюсь... Не медлите... Скоро начнёт светать... Помните, если удастся вам это дело, весь нижний Дунай окажется в нашем распоряжении... С Богом! С Богом! Возвращайтесь благополучно... Будем вас ждать...

— Прежде чем мы вернёмся, вы уже услышите о нас, ваше превосходительство!

Голоса так и замирали, заглушаемые шумом ливня.

Было четыре минуты первого, когда крошечная флотилия отвалила от браиловского причала. Катера шли друг за другом, имея между собой двадцать саженей пространства. Шум ливня заглушал стук машин и работу винтов. Начинало уже чуть-чуть светать, когда все четыре судёнышка смело вошли в устье Мачинского рукава. В полутьме ясно вырисовывались тёмные массы стоявших на якорях неприятельских судов. В самой середине рукава стоял хорошо знакомый Браилову «Хивзиль-Рахман», последнее большое турецкое судно; правее от него к берегу виднелся «Фетх-Уль-Ислам» и, наконец, налево в полумиле стоял двухтрубный «Килиджи-Али».

Ни малейшего движения не заметно было на этих судах. Ненастье загнало команды кораблей в каюты; даже часовых не было видно. Лейтенант Дубасов целью нападения избрал именно «Хивзиль-Рахмана» как крупнейшее из трёх судов, уничтожение которого было наиболее выгодно русским. Он отдал приказание Шестакову выждать результат нападения и немедленно (в случае, если «Царевича» постигнет неудача) кинуться в атаку, а сам смело на всех парах двинулся к «Хивзиль-Рахману», направляя свой катер под левую кормовую раковину броненосца.

— Ким дыр о? Кто это? — раздался с борта корвета окрик часового.

По военному уставу турок на этот окрик подходившему надлежало ответит: «Япанджи деиль», то есть «Я — не чужеземец», но Дубасов не знал этого ответного восклицания. Ему были известны только два подходившие к случаю турецкие слова: «Сизын-адам» — «Ваш человек», но в понятном волнении лейтенант спутался и крикнул в ответ совершенно не имевшие смысла слова: «Сени-адам».

Сейчас же с броненосца грянул ружейный выстрел. Часовой понял, что подошёл неприятель, и поднял тревогу. Выстрелы раздались и с других двух турецких судов. Бдительный часовой в это время трижды пытался выстрелить из сигнальной пушки, но каждый раз следовала осечка. Этой заминкой воспользовался Дубасов и ударил «Хивзиль-Рахмана» в левый борт своей носовой миной. Громадный водяной столб взметнулся над поверхностью Дуная. Мгновение — и он, падая назад, всей массой обрушился на «Царевича»...

— Выходи из машин! — крикнул лейтенант Дубасов машинисту и кочегару, полагая, что его судёнышко вот-вот затонет.

— Ваше благородие! — закричал услышавший его приказание Кислов, что стоял на руле. — Мы, слава Богу, держимся! Отойти можем!..

В это время суматоха, поднявшаяся на броненосце, улеглась, и со всех трёх судов посыпался на русских удальцов град пуль и картечи.

К грому выстрелов примешивалось русское победное «ура!». «Хивзиль-Рахман» хотя и оставался ещё на поверхности реки, значительно уже осел кормой в воду... Удар не пропал даром. Требовалось теперь докончить начатое.

— Шестаков, подходи! — что было сил закричал в рупор командир «Царевича».

И сейчас же «Ксения» на всех парах, какие только могла развить её машина, ринулась на обречённый вражеский корвет.

Адский огонь не остановил смельчака. Миной управлял лейтенант Петров. Второй столб воды упёрся в небо у левого борта «Хивзиль-Рахмана». Это был уже весьма решительный удар. Броненосец начал медленно погружаться...

Вдруг крик ужаса раздался со всех четырёх русских судёнышек. Вместо того, чтобы уходить, «Ксения» осталась неподвижной у самого борта погружавшегося броненосца, с башни которого чуть не в упор стреляли по русским смельчакам из своих штуцеров турецкие стрелки. Это винт катера запутался в обломках погибавшего неприятельского судна. Приходилось освобождать его от пут под огнём с трёх сторон. И помощи от товарищей нечего было ждать. «Царевич», полный воды, едва-едва двигался задним ходом. Мичман Баль на «Царевне» спешил к нему, чтобы снять с него людей. Катер мичмана Персина получил пробоину от попавшего в его корму турецкого ядра и в то же время был залит с носа обрушившимся на него водяным столбом, поднятым тяжёлым турецким снарядом. Предоставленный собственным своим силам, Шестаков отстреливался из револьвера вместе с четырьмя матросами; остальные же и лейтенант Петров быстро выпутывали винт.

Кое-как, с величайшим трудом, удалось отойти и «Ксении». Совсем уже рассвело. Главное было исполнено — крупнейший из остававшихся в Мачинском рукаве броненосец уже скрылся под волнами Дуная. Оставаться долее было незачем, и лейтенант Дубасов отдал приказание всем катерам отходить к Браилову...

Так русские моряки совершили подвиг, которым ознаменовалось возрождение славного Черноморского флота.

Всё, что рассказано здесь, с не меньшими подробностями было описано Рождественцевым в его письме к матери. Отец Пётр читал описание подвига моряков, не отрываясь. Слушали его все, затаив дыхание.

«Только волей всемогущего Провидения, — заканчивал Сергей своё описание боя русских катеров с турецкими броненосцами, — можно объяснить то, что все наши вышли невредимыми из неистового огня, который турки, в поспешности ли, в испуге ли, открыли по ним и поддерживали более двадцати минут».

«Мне рассказывали, — писал Рождественцев далее, — что оба отныне славные русские герои Дубасов и Шестаков были приглашены на другой день в Плоэшти в главную квартиру, к Великому князю главнокомандующему. Там Его Высочество изволил каждому из них возложить на грудь свои собственные Георгиевские кресты и затем пригласил их вместе с их начальником, капитаном Рогулей, к себе на обед. Там главнокомандующий изволил провозгласить гост за первых георгиевских кавалеров офицерского звания в эту войну и за процветание всего русского флота.

Вот это подвиг так подвиг! Знаешь, матушка, турки и в самом деле так напугались, что более мониторы их не показывались на нижнем Дунае. Да теперь уже и всё равно... Ой, матушка родимая, кажется, скоро что-то будет! Ничего мы не знаем, в глубочайшей тайне всё сохраняется. Наш августейший главнокомандующий несколько дней осматривал берега Дуная. Есть против турецкой крепости Никополя румынское местечко Турн-Магурели. Так вот... там Великий князь держал тайный совет со своими генералами. Был на этом совете и наш дивизионный генерал Драгомиров. Что решили — тайна за семью печатями, а нас после этого передвинули в деревушку Бею, поближе к Дунаю; говорят, что не сегодня-завтра перейдём в городок Зимницу, на самый берег, против Систова. Это недаром. Вернее всего, готовится переправа. Говорят, что будет она у Никополя. Пора, давно пора! Два месяца уже мы переходим только с места на место. Время с врагами встретиться один на один. Рвёмся мы все в бой, как на радостный пир. И откуда только это! Последний наш ротный замухрышка и тот о геройских подвигах мечтает... Молись теперь, родимая, за меня, молись. Твоим святым материнским молитвам поручаю я себя. Не горюй, если судьба предназначила мне лечь на поле брани. Утешайся тогда тем, что пал твой сын за святое дело свободы. В животе же и смерти один Бог волен.

Кланяется тебе, матушка, товарищ мой Коралов. Потом помнишь ли болгарина Петко Гюрова? Давно я его не видел и не знаю, где он и что с ним. Всё не приходится так, чтобы наш полк и болгарские батальоны сходились вместе.

Ещё раз успокаиваю тебя. Живётся мне очень хорошо. Наш капитан Солонин очень-очень добр ко мне и часто приглашает меня к себе запросто. Через это и все добры. Фельдфебель наш Рыбаков тоже бережёт меня. Короче, матушка, за меня не бойся. Мне, повторяю, хорошо.

Итак, прошу ещё раз твоего благословения и твоих молитв. Как только найду время, буду сейчас же снова писать тебе. Целую тебя, родная моя, и крепко-крепко обнимаю. Твой сын Сергей Рождественцев».

— Тут ещё есть небольшая приписка! — показал отец Пётр и прочёл: «Последняя новость. К нам в действующую армию приехал Государь Император. Передают, будто он сказал: «Сроднившись с детства со своей армией, не вытерпел и приехал делить с ней труды и радости!». Сколько тёплого чувства в этих простых словах!»

Отец Пётр, дочитав, снял очки, сложил письмо Сергея и произнёс:

— Вот, многоуважаемая Марья Даниловна, мы прочли письмо вашего воина. Благодарим вас за то, что вы поделились с нами этими весточками. Славный он у вас — ваш Серёжа! Просветлённый он, Бога не забывает и матерь свою чтит, и многое ему пошлётся за это. От души поздравляю вас с таким сыном.

Марья Даниловна тихо плакала.

— Плачь, мать скорбящая, но и радующаяся, плачь! — воскликнул отец Фёдор. — Понятны нам всем твои материнские слёзы. Единого сына своего отдала ты на жертву, как во время оно Авраам отдал на жертву Исаака своего. И как Исаак, будет возвращён сын твой!

— Аминь! — закончил отец Пётр и продолжал: — Итак, господа, друзья мои, из сего письма явствует, что, собственно говоря, на дунайском театре война фактически ещё не началась. Пока идут лишь приготовления к решительному удару.

— Вот именно! — отозвался Лукомцев. — Судя по всему, наши перейдут Дунай, ударят на Балканы, а там уже и рукой подать до Константинополя.

— Можно ожидать, что к осени всё будет кончено, — заметил его сосед.

— Давай то Бог, чтобы так было! — воскликнула Марья Даниловна. — Хорошо всё это, утешаете вы, добрые мои, меня, а сердце-то материнское знать ничего не хочет — так вот на части и рвётся... Да и одно ли моё сердце! Наверное, десятки, а то и сотни тысяч материнских сердец вот точно так же рвутся и беспокоятся. Ни минуточки нет облегчения от тоски. Постоянно одни и те же мысли: что-то с ним, как-то он! Жив ли, не подвернулся ли под злодейку-пулю?

— Никто, как Бог, Марья Даниловна! На Него уповайте! — наставительно сказал отец Пётр.

Он хотел ещё что-то прибавить в утешение скорбящей матери, но как раз в это время в зал вбежал весь запыхавшийся от быстрой ходьбы соборный причетник.

— Батюшка! Отец протопоп! — задыхаясь и едва выговаривая слова, начал он. — В собор с отцом Фёдором как можно скорей извольте пожаловать.

— Что такое? Зачем?

Все всполошились, повставали со своих мест, ожидая ответа.

— Его высокопреосвященство прислал сказать... Телеграмма получена... Новая победа... Наши перешли Дунай у Галаца... Благодарственное молебствие, губернатор, голова — все в соборе сейчас будут...

Отец Пётр с секунду молчал, как бы поражённый этим известием, потом, обратившись в передний угол к божнице, дрожащим от волнения голосом произнёс:

— Господи! Помяни павших на поле брани во царствии Твоём!

VIII НА ПОХОДЕ


есь белеет полотном бесчисленных палаток берег румынской реченьки Веде. Правильными рядами стала лагерем у деревни Бею только что стянувшаяся сюда из-под Бухареста 14-я дивизия. Все четыре её полка в полном сборе. Вот ряды палаток, занятых славными севастопольцами-волынцами, рядом их однобригадцы-минцы. Несколько поодаль стали лагерем Подольский и Житомирский полки. Рады солдатики отдыху после долгого томительного перехода. Слышны между ними и там, и тут оживлённые разговоры, звонкий весёлый смех, а нет-нет да вдруг вспыхнет и пронесётся над лагерем удалая солдатская песня.

Около пехотинцев, но всё-таки несколько поодаль от них, пристроились на большом лугу воины, каких, пожалуй, нигде, кроме России, да и в России-то разве лишь на одном Кавказе, — не сыскать. Есть тут и молодые, и старики; все — среднего роста, горбоносые, кряжистые, мускулистые крепыши. Лето. Солнце так и жарит с высоты небесной, а молодцы все в тяжелейших меховых папахах, надетых на чубатые головы как попало: у кого на затылок, у кого совсем на левое ухо съехала, у кого низко-низко на лоб надвинулась; длиннополые их черкески на груди увешаны «хозярями»; длинные-предлинные у поясов кинжалы. Вместо обуви — мягкие кожаные пасталы, привитые к ногам онучами. Это — пластуны-кубанцы, явившиеся на берега Дуная послужить своему царю. Их здесь всего две сотни, но эти сотни, когда нужно следить за врагом, многих иных тысяч стоят. Недаром же с суворовских времён, когда великий русский полководец устроил на Кубани «линию», то есть расположил вдоль берега этой реки особые пограничные войска, которые должны были сдерживать буйных черкесов, постоянно покрывали себя славой в бесчисленных схватках с врагами эти молодцы. Недаром же про них и поговорка сложилась, будто пластун на три сажени вглубь земли слышит и не только что глазами, даже носом вдали, что ему нужно, видит.

Чу! Издали несётся любимая солдатская песня...


Гремит слава трубой,
Мы дрались, турок, с тобой!
По горам твоим Балканским
Раздалось кругом: ура!

— У нас, круподёры, переняли! Это наши отцы да деды певали, когда дрались за Лабой на Кавказе, — ворчал старик-пластун, но всё-таки с видимым удовольствием прислушивался к хорошо знакомым звукам любимой песни.

— Стрелки! Стрелки идут! — проносится с быстротой молнии по лагерю весть, и все, кто только может, высыпают к своим линиям навстречу подходящей 4-й стрелковой бригаде, «железной», как её уже стали называть в армии.

Размеренно, нога в ногу выступают один за другим четыре батальона стрелков. Их бригадный командир генерал-майор Цвецинский уже разговаривает с бригадирами 14-й дивизии генералами Иолшиным и Петрушевским; вслед за стрелками громыхают и дребезжат шестнадцать орудий двух горных батарей, за которыми тянется парковое артиллерийское отделение. Теперь весь отряд, который должен был стянуться у деревушки Бею, в сборе. Подошли уже и понтонные парки — все какие только были налицо в действующей Дунайской армии.

Сергей Рождественцев вместе с другими своими товарищами выбежал на линию встречать пришедших стрелков. Это было 12 июня. Всем в русских войсках было уже известно, что в ночь с 9 на 10 июня главные силы Нижне-Дунайского отряда под начальством генерала Жукова перешли на правый берег и заняли там после упорного боя буджакские и гарбинские высоты, а вслед за тем и крепость Мачин. Имя молоденького поручика Эльснера[37], первым из всего отряда высадившимся на турецкий берег, было у всех на устах. Говорили об отчаянном сопротивлении турок на гарбинских высотах, но вместе с тем радовались, что Добруджа теперь уже в русских руках и как-никак, а путь к Царьграду, куда так рвались русские, всё-таки отчасти был открыт.

— На низовьях перешли, теперь очередь за нами, — сказал Рождественцеву присоединившийся к нему на встрече стрелков Коралов. — Эх, поскорее бы!

Сергей взглянул на товарища.

— Куда так торопишься? — улыбаясь, спросил он.

— Как куда? Куда и все — за Дунай... Наскучило мяться на одном месте... Вот сюда мы пришли, а сколько простоим здесь — неизвестно...

— Что же, неужели ты хочешь, чтобы тебя спрашивали?

— Нет, не то! Я — солдат. И должен исполнять то, что приказывают, не рассуждая. А вообще... и обидно, и досадно...

— За что и на что?

— Да как же! Пойдём по лагерю походим до переклички... Люблю я побродить. По дороге и поговорим. Я тебе мою досаду всю выскажу.

Приятели пошли. Начинало вечереть. Весь лагерь был в движении. Ротные артельщики свозили на заднюю линию провизию на ужин. Куда хватал глаз, белели низенькие палаточки, в которых можно было только лежать, но не стоять или даже сидеть. Поставлены были палатки правильными линиями. Между рядами их всюду виделись составленные в козла ружья. Вдоль передней линии, довольно далеко за лагерь, уходила цепь часовых. В самом центре расположился под белым флагом с красным крестом санитарный обоз, окружённый палаточками санитаров. С одного фланга притянулись со своими орудиями артиллеристы. Как полагается на походе, пушки не сняты с передков; они стояли тесно одна к другой. За ними в два ряда вытянулись зарядные ящики. Тут же у орудий были и коновязи.

Обоим приятелям хорошо была знакома эта картина, но каждый раз Сергей находил в ней что-либо новое для себя. Теперь его интересовал пластунский лагерь.

— Пойдём к пластунам! — предложил он Коралову.

— На «камаря» посмотреть хочешь? Пойдём! — согласился тот.

Идти им приходилось через весь лагерь.

— Ну так в чём же твоя обида и на что же твоя досада? — напомнил по дороге Сергей.

— Да как же, голубчик мой, не досадовать! — воскликнул друг. — В такую мы несчастливую дивизию попали, что не приведи Бог никому другому!..

— Чем же это наша дивизия несчастливая?

— Как чем? Ну вот мы здесь стоим, а прослышал я... ты ведь знаешь, я умею разузнавать новости... услышал, что нас отсюда из Бею в Зимницу на Дунай переведут.

— Радоваться нужно... Чем ближе к Дунаю, тем скорее в бой.

— Какое! Когда-то ещё мы пороху понюхаем неизвестно. Да и придётся ли понюхать, тоже никто не знает... Постоим-постоим, да и вернёмся в Россию.

— Вряд ли!

— Уверяю тебя! Другие, кто посчастливее нас, может быть, и побывают за Дунаем, а как перейдут — вдруг турки мириться захотят, вот тогда и всё пропало. Если мир — воевать не с кем будет...

— О мире как будто и рано говорить... Война только-только начинается ещё... Через Дунай лишь в одном месте переправились. Что же, по-твоему, здесь все так и будут стоять?

7 И здесь переправятся, да только не мы, а 9-й корпус его высокопревосходительства генерал-лейтенанта барона Криденера! А мы будем себе стоять.

— Как так? Не может этого быть...

— Ну вот! Я уже знаю. Переправа будет от деревни Сяки на Никополь. Это верно. Туда стягиваются все отряды, туда и понтоны отправляют... Видишь? Что? Нашу дивизию будут держать в резерве или оставят здесь для блокады какого-нибудь там Рущука, или Никополя, или Систова... Так мы и просидим всю войну.

Коралов говорил всё это вполне уверенным тоном. Да и не один он так говорил в Дунайской армии. Генералу Криденеру уже было в это время, хотя и под секретом, но так, что этот секрет сейчас же всюду, даже на правом берегу у турок, стал известным, было указано, что главнокомандующий решил направить 9-й корпус в голове других частей армии на крепость Никополь через переправу со стороны деревни Сяки. Только не указывался срок переправы, а обо всём остальном говорилось почти что открыто...

— Говорю: несчастливая наша дивизия! — убеждённо повторял Коралов. — Вот, думал я, война, удастся отличиться... вернусь домой в Россию... Устроюсь там... всё-таки на войне был, уважения больше... Я так решил, что без Георгия домой не вернусь.

Рождественцев покачал головой.

— О своих ли тут думать выгодах, — не без оттенка грусти в голосе произнёс он, — когда все мы пришли сюда и все пойдём на смерть ради великой идеи.

— Так оно, миленький, всё так! — воскликнул Коралов. — Только мы — люди. Самолюбие есть у каждого из нас. Кому не лестно получить награду по заслугам... Но... смирно!

Прямо на них шли трое офицеров, оживлённо разговаривавших между собой. Вольноопределяющиеся подтянулись. Среди подходивших офицеров был один штабс-капитан Волынского полка Брянов, знавший Рождественцева ещё на школьной скамье.

— Серёжа! Куда это вы пробираетесь? — ласково спросил он, когда они поравнялись.

— К пластунам, ваше благородие! — ответил Рождественцев, держа правую руку у козырька кепки.

— Гуляете, стало быть? Ну как вы?.. Мне ваш капитан говорил, что он доволен вами.

— Рад стараться, ваше благородие! — последовал ответ.

Брянов тихо засмеялся.

— Совсем молодцом стал. Просто узнать нельзя! — сказал он. — Ящинский, Грегора-Швили! — позвал он своих спутников. — Пожалуйте-ка сюда на минуточку...

На зов подошли ушедшие было вперёд штабс-капитан и подпоручик того же Волынского полка.

— Вот, рекомендую вам сего юношу! — с улыбкой заговорил Брянов. — Единственный сын у старухи-матери, первый ученик гимназии и медальер. Вообразил себя борцом за идею славянства и, вместо университета, пошёл рядовым в роту капитана Солонина. Что скажете?

— Молодо-зелено! — сумрачно буркнул штабс-капитан Ящинский. — Мальчишество — и всё тут!

Рождественцев весь вспыхнул при этих словах, и только дисциплинированность удержала его от возражения.

— Не скажите! — отозвался подпоручик Грегора-Швили. — Тут не одно мальчишество. Это уже дух времени. Юноши проникаются идеей... Когда это было? Очень рад, молодой человек, что вижу вас... После мы покороче познакомимся...

— Идея, идея! — перебил его Ящинский. — А вот как поднимут тебя турки на штыки, так и об идее позабудешь...

— Что же! Смерть придёт — умереть сумеем! — с грустной улыбкой сказал Брянов. — Так, Серёжа?

— Так точно, ваше благородие! — ответил тот.

— Смотрите же, не осрамитесь, когда придёт время умирать... А это время близко, ох как близко!.. Будете писать матушке, поклонитесь ей от меня. Отцу Петру Гранитову также напишите поклон. Ну, идите, не стану вас задерживать... Постойте-ка, всё-таки я радуюсь, видя вас таким. Совсем молодцом вы стали: румянец во всю щёку... Матушка бы теперь и не узнала... Ну, до свидания!

Рождественцев ловко сделал пол-оборота и отошёл, держа руку у козырька.

— Славный, славный юноша! — сказал вслед ему Брянов.

— Только у этого славного юноши, — мрачно проворчал Ящинский, — мундир не по форме застегнут да волосы отросли... Лишь из-за тебя не распёк, Брянов, его, как следовало...

— Э, дружище! Послезавтра, немного попозже, чем сейчас, не до формы будет...

— Так то послезавтра. А сегодня всё в порядке должно быть... А с таких, как этот твой вольноопределяющийся, вдвойне спрос должен быть: их никто не звал, сами пришли, так на поблажки нечего рассчитывать.

Брянов только рукой махнул и ничего не ответил. Ящинский заговорил с Грегора-Швили, и скоро все трое увлеклись своей беседой.

Коралов и Рождественцев, между тем, быстро шагали к лагерю пластунов. Сергей чувствовал, что слова Ящинского сильно обидели его. То, что считал он подвигом, прямо в глаза ему назвали «мальчишеством». Это выражение задело юношу за живое. Товарищ добродушно подсмеивался над ним и его огорчением.

— Вот мы им покажем «мальчишество»! — восклицал Коралов. — Только бы в бой попасть, а беленькие крестики у нас уже будут... Кровью своей заслужим их...

Сергей упорно молчал. Так Коралов и проговорил один, пока они не дошли до пластунского лагеря. Совсем ничего похожего не было здесь на лагерь пехотинцев. Ни одной палатки не виднелось вокруг. Две-три пластунские бурки, накинутые на воткнутые в землю и связанные вверху палки, заменяли для этих молодцов палатку. Сами они как попало, в живописных позах разлеглись и расселись вокруг них прямо на голой земле. Кто чистил ружьё, кто портняжил, зашивая порванную одежду, кто просто с трубкой в зубах лежал и смотрел в высокое небо.

— Ишь ты русские черкесы какие! — проворчал Коралов. — Тоже вояки в лаптях!

И здесь его уже знали. Сергей только удивляться мог — когда успел его товарищ познакомиться с пластунами, только что пришедшими на сборный пункт.

— А что, дяденька, «комаря» не будет? — спросил Алексей, лукаво подмигивая, у одного из знакомцев.

Тот засмеялся.

— Проваливай, круподер! Ишь ты чего захотел! — добродушно заговорил пластун. — Будто у нас только и делов, что «комаря» играть!

— А мы было пришли, вот товарищу интересно взглянуть. Он — москаль, и никогда вашего «комаря» не видывал...

— Так приткнитесь, где хотите, может быть, кто из молодых ребят и надумает позабавиться... Товарищ-то у тебя из баринов...

— Как же! Господская косточка...

— Вот они дела-то... Митрий, а Митрий! — крикнул пластун. — Хочешь в «комаря»?

Окликнутый начал было отказываться, но несколько слов, сказанных шёпотом, убедили его. Нашёлся и третий охотник до своеобразно забавной пластунской игры, и «комарь» составился. Сейчас же около играющих собрался кружок. Все глаза с видимым любопытством следили за игрой, то одобряя более увёртливого, то зло насмехаясь над неловким.

Пластунский «комарь» состоит в том, что двое играющих становятся в некотором отдалении друг от друга. Один из них прикрывает ладонью правую щёку, другой — левую. Свободные руки они держат наотмашь. Третий играющий помещается между ними. Он складывает ладони раковиной и через неё подражает губами жужжанию комара. Держа руки у рта и жужжа, он приближается к одному из товарищей и, улучив мгновение, бьёт его по руке, прикрывающей щёку. Товарищ должен ответить на удар ударом по папахе, но непременно только в тот момент, когда рука «комара» отведена ото рта. Много надо ловкости, чтобы поймать нужный момент и отплатить вертлявому «комару», легко перебрасывающемуся от одного играющего товарища к другому.

Мрачное настроение Рождественцева прошло при виде этих больших детей, увлёкшихся игрой до того, что казалось, будто, кроме «комаря», ничего не существует для них на свете. Прошёл их есаул, пехотинцы заметили его и сделали фронт, пластуны же даже и не увидели своего начальника. Весёлый хохот так и нёсся над их становищем. В самый разгар игры Коралов тихо дёрнул Сергея за рукав.

— Пойдём-ка, миленький! — шепнул он. — Пусть их себе стараются!

Они тихонько вышли из круга. Пластуны так и не видели их.

— Лихой народ эти бородачи! — сказал Коралов. — Ишь как разошлись!..

— Словно дети! — улыбнулся Рождественцев, припоминая сияющие восторгом и увлечением густо поросшие бородами лица. — Вот интересно бы взглянуть на них в бою.

— Храбрости, говорят, они беспримерной... Однако спешим в роту, голубчик, совсем темнеет. Не опоздать бы на перекличку.

Но они вернулись как раз вовремя и благополучно успели стать на свои места. Фирсов ласково посмотрел на своего юного товарища и как бы в знак приветствия кивнул ему.

— Устал, баринок, — шепнул он ему, — а у меня новость есть. Да уж какая важная-то!

— Что такое, Степан Иванович