Обычаи жатвы северной Псковщины (fb2)

- Обычаи жатвы северной Псковщины 240 Кб, 12с. (скачать fb2) - В. И. Будько

Настройки текста:



В. И. Будько ОБЫЧАИ ЖАТВЫ СЕВЕРНОЙ ПСКОВЩИНЫ Из книги «Север Гдовщины». Псков, 2005


Народная культура древней Псковской земли до сих пор сохраняет корневые признаки, восходящие к общеславянским истокам. Активное изучение ее производилось специалистами с 80-х годов XX века и не закончено до сих пор. Самобытный печерско-гдовский этнокультурный комплекс является одним из основных. Всего в указанный период на Псковщине двадцатью шестью экспедициями обследовано более 2100 населенных пунктов. Материалы собранных коллекций свидетельствуют об архаичности обрядов и музыкального языка. Особо отмечаются в составе древностей Псковской земли обряды календарно-земледельческого круга, мифологические представления и ранние образцы фольклора, квартировавшие в псково-чудском обозерье (Гдовский район и ареал реки Желчи). Результатом изучения этой локальной традиции, ограниченной в территориальном и содержательном отношениях, явилась книга Г. В. Лобковой «Древности Псковской земли. Жатвенная обрядность», вышедшая в 2000 году в петербургском издательстве «Дмитрий Буланин». Движимые патриотическо-просветительским зудом, приведем некоторые компиляции из нее.


* * *

Поле расположено за границами обжитого двора, селения. Пашня, нива, пожня — земля, освоенная человеком. Она ограничена межой и даже ограничена ритуально (ограничение малого мира обитания, своего рода ареала духа, свершалось путем обхода).

На поле человек взаимодействует с природой, обменивается с ней силой. Здесь же происходит противоборство со стихийными невидимыми силами — духами.

Структура цикла полевых работ и связанных с ней обрядовых действий оказывается сложной, во многом непонятной жителю современного города. Обряды начала и окончания жатвы направлены в первую очередь на сохранение и приумножение жизненной силы земли и злаков: все действа свершались для того, чтоб в следующий год урожай был хороший, — «спор был бы хлебу».

По мнению псковичей, сила хлеба сосредоточена в «споре». Хлеб «спорний», т. е. если «съешь кусочек — ты и сытый», — сильный. Особой силой и споркостью обладали зерна первой сжатой пястки ржи, а также последние колосья и последний сноп. Зерна «первой пястки» добавляли в «севалку» или решето при севе. Особо чтились и назывались спорами сросшиеся колоски. Такой спор приносили в амбар, засек.

Рожь на Гдовщине — основной злак. Ее и убирают почтительно — серпом, не косой. Жали рожь исключительно женщины, одетые в белые холщовые рубахи. Снопы составлялись группами, т. н. «киласам», яровые составляли «бабками». Рожь, в отличие от яровых, обмолачивали без цепов («привозов»); взяв в руки сноп «стебали» («обивали») о приспособление типа скамейки. После посева озимой ржи из зерна нового урожая варили особую кашу «густяху» и ели ее прямо в поле или дома всей семьей. Это способствовало хорошему урожаю. В Добручах подобную кашу называют «пожиночной».

Обряд посыпания молодых ячменем символизирует плодородное начало засевания, при этом говорили «роют жито» (в доме жениха при встрече). Но и при новоселье каждый новый гость, чтобы жили богато, с порога сыпал ячменем. Даже на похоронах вслед уходящим по головам сыпали «житом» — «к жизни», «чтоб была в этом доме жизнь». В Егорьев день зерном сыпали по скотине, при этом в решете находились кроме всего — хлеб, яйца, икона. Часть зерна давали скотине. Сыпали зерно колядовщикам. В спальню молодым в Стругокрасненском районе ставили мешок ячменного зерна. До этого молодых в обеих домах благословляли хлебом, трижды обводя караваями вокруг их голов. Интересно, что был обычай у дружек — «бороться хлебами».

Накануне сева ржи в селении Малое Чернево оставляли на поле кусочки хлеба и маленькую стопку. Благовещенский хлеб, освященный иконой, ели сами, давали коню и кусочек оставляли в борозде (во время пахоты). То же и с хлебом, выпеченным в «Сороки» (день сорока мучеников Севастийских, 9 марта). Конечно же и на Егория освященный хлеб давали скотине, а пастуху полагалась лепешка или «балабка», в которую целиком запекались 1–2 яйца. В упомянутом Черневе накануне Егорьева дня по числу скотины на дворе клали куски хлеба Дворовому — «хозяину-покровителю».

Поминальное бывало всякое. Повсеместно в нашем Обозерье — гороховая кутья и овсяный кисель. В Плюсском районе поминали блинами: «Чилавек помрет, нада блины печь, штоб ему мягка была хадить па блинам к Богу». Готовили специальные пирожки — «поминальнички» — с ячневой крупой, а позже — с рисом. В деревне Полна поминальные хлебцы называются «челпашки», их пекут только парно, а на кладбище несут непарно. Поминали и на Рождественскую Коляду. Для этого готовили кисель и кутью, которые выставлялись на столбы и заборы для птиц, они, по мнению крестьян, олицетворяли умерших родителей, за которых нужно молиться и вспоминать их.

Особой магической силой наделялись предметы, относящиеся до зерна и приготовления хлеба. В решето складывались различные ритуальные предметы при свадьбах, обходах и похоронах. Повсеместно, в т. ч. в Сланцевском районе, невеста сидела на квашне, когда ей «чешут голову» (обряд). В Печерах девчата после расчесывания невесты гнали квашню в пинки, а в Подоспе такие же девушки гадали на квашне. Для этого прямо на дороге пятились, пытаясь угадать мягким местом в квашонку. Кто угадает, той и быть в очерёд невестой. Подоспинские же в Святки мешали мутовкой снег, — гадали на замужество. А порой водили с приговорами вокруг ступы парня и девушку, — «венчали».

Особая роль отводилась соломе — она охраняла и очищала. В д. Гаглово и прочих на Рождество, Пасху и в свадьбы выстилали соломой избяные полы, а окна закрывали соломенными плетенками, — оберегались нечисти и недобрых глаз. При мытье невесты в бане пол устилали соломой, а в Рубцовщине выстилали целую соломенную дорожку от бани до дому. В Залесье (при дороге Вейно-Губино) за деревней сооружали ворота, обернутые соломой. На следующий день после Масленицы ворота поджигали и через них бегали дети — провожали честную. В Озерцах через такие же горящие ворота проезжали молодые по пороге в дом жениха. Кроме того, в святочный период молодежь прокладывала с намеком соломенную дорожку от дома девушки к дому парня (д. Чечевино), а на Масленую кое-где жгли снопы на шестах — у кого огонь выше, у того «лен длинней». В Чичевино же сжигали сноп, одетый в бабий платок и драную кофту. Сооружалось сие на Масленицу и водружалось на шест. Одна из уроженок деревни Зуевец рассказывала, что среди святочных один рядился «килосам». Он был обвешан меленькими снопиками ржи, а на голове большой сноп, — так и плясал по избе. В Андроновой Горе на Покров пучок ржаной соломы ставили в «закрамки» (в хранилище сена).

Широко на Псковщине верили во вредоносную силу. Она и хлебный спор умудрялась забрать, и коровье молоко отнять. Вмешательством извне мотивировали порчу, извод семьи, мор скота. Нечисть воплощалась в разного рода шишках, русалках, нечистиках, огненных змеях. Ими владели колдуньи и волхвы, знающие шептать, говорить. В северных областях Псковщины в связи с уборкой урожая зафиксировано представление о Бабе Яге, Бабе Горбатой, Пожиналке, которая относится по своим характеристикам к «хозяевам», духам растений. «Баба нам хлеб вырастила. Нада Бабу угостить». Баба Яга, она же Баба в красном платке. Кое-где ее относят к нечисти. Соответственно, такую Бабу гонят в лес или на несжатую полосу.

В Перницах (Сланцевский район) есть глубокий разлог с камнем Бабы Яги. Есть и соответствующая фольклористика, которую еще предстоит изучить.

Русалка имела прямое отношение к хлебу, ибо сидела она… во ржи. Так объясняли «нежить» в Пушкиногорье. В Стругокрасненском и Плюсском районах русалка «приближалась» к воде — у нее и хвост рыбий, и живет она в озере, а свои длинные волосы обычно чешет сидя на камне у воды, однако, Пушкин посадил русалку на ветви (не случайно).

Опочецкие за русалок считали «проклятых детей», кои в виде голых девочек с большими когтями и волосами плавали в озере. Снять материно проклятье и вернуть подобных можно было лишь накинув им на шею нательный крест. В д. 3аклинье русалкой считали колдунью, которая пережинала рожь, а так же делала заломы колосков (колдовала). Иные русалки могли выскочить и защекотать прямо в поле, а иные в виде рыжих зверюшек перегрызали соломинки ржи. Этнографы записали «быличку», согласно которой колдунья, не сумевшая передать «свои знания» умерла страшной смертью. А жизненное поле ее было — нива, где пшеница «вся выколосилась», зерна осыпались, остались одни стебли.

Особая активность колдовских сил наступала в период колошения и созревания ржи. Тогда и детей не пускали в поле. Накануне Иванова дня в поле колдуны «и вают, и лают, и вякают, как кошки, всяким манерам». «Веки-веков славитца Иванов день для колдунов». В д. Слудка записали: «Змея колдунам целый анбар наносит хлеба-зярна», — на Иванов день. Поверья о змеях говорят, что змеи эти (черные или огненные) имели петушиный гребень, собачью голову, сам хвост переливался, тело коротко, грудь толстая, а несли они по 40 рублей. Белая змея была круглая. Она выползала на пастбище и сосала молоко коров. Высосанное молоко сносилось как деньги и зерно — колдунам. В Плюсском районе к колдунье в окно летала не змея, а Птица Зорица, «вся золотом горит».

Колдуньи действовали вопреки правилам: жали до созревания ржи, накануне Иванова дня, завязывали узлы из колосьев, пережинали рожь поперек полос или через все поле крест-накрест тонкими полосками в три колоска, скакали голышом на клюке с распущенными волосами, при этом три срезанных колоска бросали в заплечный мешок, а три последующих бросали оземь. Но всегда при этом у колдуньи бывал хлеб, а у хозяина «спора не было». Так верили и сказывали в Гдовских селах: Загорье, Чернёво, Андроновой Горе и Залахтовье. В итоге — «Людям убыток, с рожью плохо, намолото мало, прироста нет» и т. д. Если случайно сжать колдовской узел или залом ржи, то заболят или отнимутся руки, умрет жница, а то и ее семья (д. Полна). Для уничтожения колдовства испорченный участок оставляли нетронутым и сжигали после жатвы.

На противопоставлении человека и нечисти основывалась жатвенная обрядность, ведущей функцией которой становилась защита поля, урожая и жницы, функция оберега.

В псковской традиции несжатую полосу или ниву называли «козой». Отсюда снопы назывались «козленятами» (ср. село Козья Гора). Отстающую жницу дразнили: «На козе осталась! Бе-е-е!» Говорили: «Тяни казу-то свою! Подтягай!» Объяснить представление о зооморфном мифологическом персонаже — козе, сегодня сложно. Возможно, древние подразумевали некую плодовитость женщины и козы. Интересно, что на Псковщине «коза» как персонаж ряжения не встречается. В то же время, коза на селе всегда сзади бежит за хозяйкой (отстает) и жалобно блеет. Возможна какая-то ассоциация с отстающей жницей.

Молодуха, впервые выходившая жать в поле со свекровью, одаривала последнюю полотном, преодолевая тем известную отчужденность. Свекровь по такому случаю певала, приплясывая:

Наша малада
Тонка пряла!
Звонка ткала!
Нам подарила!

Такие сведения получены кроме Гдовщины в Лужском районе, в с. Захонье, за оз. Самро.

В момент первого срезанья (трижды по три колоска) три раза шепотком произносили заговор:

Ржица матушка!
Ты год, гадовала,
Ничем не гаревала,
Мне жать, пыжинать,
Ничем ни гаревать,
В ручкых — спор,
В ногах — простор.

Тот же заговор на яровую жатву вначале звучал:

Батюшка Овес!
Ты лета литовал,
Ничем ни гаревал.

(Далее по тексту).


Так, произнося — «Ржица матушка», «батюшка Овес», почитали животворящее, родственное человеку начало. В гдовском Усадище кратко заклинали:

Как нива ни баитца жина,
Так спина не бойся реза.

Запрещалось жницам заходить на чужую полосу, — сие вредило и называлось — «перерезать спину». «Не хади маёй стороной, спину перережешь, будет спина болеть» (д. Подборовье). Повсеместно садились на первый и на последний сноп, при этом съедалось яйцо или два с хлебом. Иногда снопы складывали крестом, по два или три. Сим приобреталась «споркость» — сила. Потом гулко-гулко кричали три раза:

Нива, Нива!
Отдай мою силу!
Я пахала,
Я боронила,
Свою силушку ронила!

При этом клали серп под сноп или водили им по земле. В Островцах приговаривали, несколько неприлично:

Где была
Где пабывала,
Где пассяла,
Где паср…,
Где палежала,
Где пастаяла,
Баба, ты, Баба,
Биряги силу маю!
И дай Бог здоровье!
Сноп-сноп!

Очевидна архаичность выражений, обозначающих границы человеческих следов. Нива здесь выступает в роли Бабы (духа растительности).

При жатве известна примета: если в поле будет просев (незасеянный участок), то в семье в этом году будет покойник.

Закончив посев, крестьянин чертил на земле крест; жница, прерывая жатву (на ночь), оставляла на краю поля крест из соломинок. Знак благословения, крест, наносили ножом на горбушку хлеба, прежде чем отрезать первый ломоть (д. Крутое). В Заклинье при начале сева приговаривали: «3аради, Госпади, на всю нишшую братию». Часто первую пястку ржи ставили к иконе.

В деле воспомоществования сельскохозяйственным работам умершим родителям постоянно голосили — в пахоту, боронование, пастьбу, жатву, в лесу, и поле. От Егорьева до Петрова дня, в колошение. Это период кукования кукушки.

Кукушка — воплощение души родителей, которые умерли; с ней в дом приходил мир. Кукушку просили «развести горюшко», ей жаловались, ее просят и даже дают наказы.

Ай, ни кукукыся, ай, в поли серыя кукушичка,
Ай, ни давайкыся моему горюшки досадушки,
У! У! Ух!
Ай, пожалейкыся миня, ты моя родненькая мамушка.

(д. Островно, Лужский район).


«Кукушка прилетит, как будто свой человек прилетел посмотреть, как работаешь, да и все».


Прилетела серинькая кукушичка,
Матушка моя (детушки маи).
Расскажу я тибе пра себя, сиротушку бедную,
Такое-та мне горюшка случилася.
Как тижало мне, сиротушки, с маленьким детушкам,
Родненькая матушка.

(д. Тупицыно).


Мифологические представления о «душе-птице» живы и естественны. Отсюда эпитеты: «соколик-братка», «братец-соловеюшка», «сестрицы-голубушки белые лебедушки». Родительский дом при расставании представляется «теплым гнездышком», а мать птицей. На похоронах причитали:

Ой, да на ково ты оставил, моя удалая головушка,
И прилятай-ка ты ко мне хоть серенькой кукушечкой.

Образы «души-птицы» встречаются повсеместно на Руси. Особенно в Архангельской, Олонецкой, Новгородской, Владимирской и даже в Полтавской губерниях. В Финляндии и сегодня на памятниках изображают одну-две птицы. О смерти говорят — «душа улетела». В Латвии на окно по смерти ставили чашку с водой — «чтобы душа могла омыться». В Подсосновье и других селах на Троицу ставили перед домом ветви берез, по одной на каждого умершего. Считалось, что на них прилетали души.

Прилятите серенькым кукушичкым,
Сядьте на беленьки березыньки.

Березки предпочитали ломать на своем поле. Мифология на кукушечку слишком обширна в наших местах. Наверняка, это тема отдельной статьи. Кроме всего многочисленны обращения к солнцу и прочим стихиям, ветру например. Солнцу голосили на заре и на закате; здесь жаловались, заклинали и повелевали. Обращение к «солнцу пресветлому» и «ветру-ветриле» есть в плаче Ярославны, что в «Слове о полку Игореве». Спать на ниве после захода солнца запрещалось категорически, равно жать. Пожаться надо было заранее «что б родителям гулять», умершим по полю, что б им было весело за детей спорых. Очевидно, что мир живых и мир предков существовали параллельно. По окончании жатвы бывал «пир на земле» и «пир на небе» — все были рады.

Приведем дополнительно особые обычаи северной Псковщины, более нигде не встречающиеся относительно нивы. Иногда коллективную страду открывали вином. «Начинали мы зажинать, пажнем. Потом каку-нибудь постарши старушку — „Ну-ка за вином!“ Вина принесем; выпьем». Так было в деревне Зигоска. Но чаще жатву начинали тихо, тайно. Хозяйка тут срезала накануне три колоска или три пястки и складывала их на краю поля крестом. В этом случае даже колдунья ничего не могла взять, если она сотворила задел на Иванову ночь. Колдовской крест на поле считался пустым. Перед выходом к ниве иные заходили к «старухе». Та посмотрит только, и скажет: «Иди с Богом» — отжинали тут всю ниву, и спина не болела. Говорили сначала: «Господи, благослови». Или «Аминь Святого Духа» (Подолешье). Заговоры произносились шепотком. Это же называлось: «сказать стишок», «заговорить спину», «зааминить», «причитать», «говорить прибаутку».

Первыми колосьями жница опоясывалась. При изготовлении первого снопа она укладывала серп на поясницу сзади, и ходила эдак наклонясь для споркости. Ходили недолго, малость. В иных случаях мужики крестили спину от болезни топором и утыкали его сзади. Первые снопы и колосья ставили не только в красный угол. Их утыкали под крышу, заторкивали под дверь, ставили к печи, забрасывали на потолок, — все для спора, спорой жизни, спорой работы.

Женщины при жатве ржи, овса, иных зерновых и уборке льна, продолжавшейся в совокупности около двух месяцев, собирались совместно на работу «с песнями». С песнями же возвращались домой. В редких единоличных хозяйствах и по особым случаям жали без солнца и даже ночью. Чаще на хуторах или вдовы, какие не успевали. «Те с горя плакали, а ввечеру пели». Голосили только днем, «лелёкали», «пригалахивали» (плакались).

По дороге домой с поля пели «припевки на долгий голос» («короткие песни»), протяжные лирические («далявые») песни, даже романсы. Вот примеры «длинных» напевов. Внешне они похожи на частушки, но это не так.

Все прошло и миновала
Времена веселая,
А тепере наступая
Самая тяжелая.

(д. Новый Быт)

Я любила пажинатца
На широкай полосы,
Бела парачка адета,
Ала лентачка в касы.

(д. Партизанская)

Песни пая, а сама плачу,
Слеза канула на грудь,
Родна маменька сказала:
Тебе жаль ково-нибудь?

(д. Полна).


Пожину, окончанию жатвы, часто посвящали специальный день. Тогда плясали до заката. Люди радовались — «скоро пажинки». Если одни сжали, а другие за ними не поспели, первые говорили: «Мы свою Бабу к вам загнали» (Бабу Ягу). «Вам Пажиналка (Баба) бежит, на чье поле?» «А ну тибе мам! Ты все придумываишь» — «Да бежала, бежала! Оксенья, видела?» — В этом случае сомневающиеся девочки должны были отвечать, что они видели Бабу. По окончании, бывало, говорили: «Ну, бяги, Баба Горбатая, в лес!» Потом «укались»: «У-у! У-у! Ани — аттуда, мы — атсюда». «Заганяйти Бабу! Все! Зарезали! Зарезали!» — эта кончали жать» (д. Добручи). Далее говорили: «Спасиба, сиряпок (серпок), што маи ручки пабярег». И еще: «Нива! Нива! Отдай мою силу…»

В Подолешье на «пажинки» оставляли на всех одну полосу, на весь мир. Там хоть по снопу нажать оставалось — все равно. Косу заплетали соломинками; под нее хлеб клали, огурец и у кого что есть. Косу украшали ленточкой. После этого разогревали костерок и «пекли швыруху» (яичницу). К ней полагалось «па бутылки». После бутылок шли домой с песнями и дурачествами — «Кому сарафан прирвем, каво вылупим (отлупим)!», «Дыру увидим в сарафане или кофты, двиг пальцем! — да эту дыру па надбавим до края!», «То каво на ура» паднимем, какой на праздник попадё к нам». По дороге шли с песней, взявшись под руки, линией. А которые впереди — «ногами выкидывали» ставши на четвереньки. А песни иные пели «с картинками»: «Ня стынна была, когда выпьешь! Хошь и мужик попадё, так и мужику перед глазами споешь! Шутили». Так было не только на пажинках, — и на картошке, на льне, на сенокосе, и мужики, и бабы, а «по ржи только бабы». «Так с веку принята». Оставляемый на всех клочок поля назывался «клоч», «хохол» (ср. д. Хохлово), «последки». Сходились жницы одного поля, одной семьи и даже нескольких деревень, человек до 30 (д. Горка).

В Вейнской волости обряда совместных пажинок не знали, но ведали в селах Лужского уезда, за оз. Самро. В Лужском уезде и Бабу резали, а в Вейно нет. Лужане напоследок старух «торкали» в землю, после чего над их головой срезали заплетенный заранее узел из ржаных колосьев. Вейнские почти не носили последний сноп в избу, лишь в двух селах носили, в одном из них это был лен.

В селе Захонье за Самро под последний сноп смотрели — «кто там пришел». Приходили пауки или жуки, козявки. Эти силу приносили, по ним гадали на будущий урожай. Пели:

Капися, силушка, капися!
С пад пенышкав!
С пад каренышкав!

Напоследок отметим, что в Подолешье в пажинки, в гулянье, бабы себе большую волю давали. Разнузданное поведение звалось — «пошаладеть», «падикуясить», «поблажеть». «И винца попью(т), и чудили так… стану(т) и заголятца: и в ково лучши? (…) Загалися дак покажи сваю всим — бабам этым. Ростешутца, так и все делаю(т), всю похабщину (…) Дак тый бабы были вяселыи, до таво дасмяютца, што до дома ни дайти!»

Литература: Лобкова Г.  «Древности Псковской земли. Жатвенная обрядность». СПб, 2000.