В пасти Дракона [Александр Красницкий Лавинцев, Лавров] (fb2) читать онлайн

- В пасти Дракона (а.с. История России в романах ) (и.с. История России в романах) 3.94 Мб, 655с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Александр Иванович Красницкий (Лавинцев, Лавров)

Настройки текста:



В пасти Дракона



ПРЕДИСЛОВИЕ


розные события, разыгравшиеся в прошлом году[1] на Дальнем Востоке и не закончившиеся даже и поныне, не стали ещё достоянием истории. Нет и не может быть до поры до времени, конечно, верной оценки всему, что происходило с половины прошлого мая на берегах Печилийского залива, по, вместе с тем, величие России выразилось так ясно и определённо в подвигах её сынов, проливавших свою кровь на равнинах у Пей-хо, под Пекином и в пустынях Маньчжурии, что воспоминания обо всём происшедшем дороги для каждого русского человека. Предлагая читателю свой труд, автор и руководствовался исключительно только этой задачей. Много-много было и будет написано ещё о недавних делах, но пока нет ни одного более или менее собранного в единое целое описания прославивших нашу святую Русь подвигов. Труд автора, главным образом, состоял в том, чтобы в по возможности лёгкой беллетристической форме, на почве романной интриги, дать описание этих подвигов в том виде, в каком вести о них дошли к русским людям. Насколько удалось выполнить эту задачу, конечно, решит сам читатель, который, как твёрдо надеется автор, благосклонно отнесётся к нему и не осудит за те невольные промахи, какие, может быть, найдутся в этом повествовании. По крайней мере, в отношении этого труда автор искренно может сказать, что он сделал всё, что мог; кто же может сделать больше, пусть сделает.

В заключение этих немногих, обращённых к благосклонному читателю слов автор считает своим непременным долгом указать, что, кроме специальных сочинений о Китае русских и иностранных синологов, он и качестве материала для изложения фактической стороны повествования пользовался официальными рапортами и донесениями русских командиров действовавших отрядов, генералов: Алексеева, Гродекова, Стесселя, Леневича, Ренненкампфа, Сахарова, Субботича, Айгустова, Гернгросса, Флейшмана, Мациевского, статьями «Правительственного вестника», а также дневником Д. Д. Покатилова, записками Корсакова, Попова, сообщениями Моррисона, Ростгорна, Питона, а также корреспонденциями Д. Янчевецкого и рассказами очевидцев.

I ПОСЛАННИК ДРАКОНА


ежданно-негаданно в небе, казавшемся совершенно безоблачным, загремел гром... Загремел, и раскаты его пронеслись по всем уголкам земли, и в ужас пришли все, услышавшие их, в ужас пришли, задрожали... Сердца матерей и жён в тоске смертной забились, словно на них камень тяжёлый навалился и придавил их непосильной своей тяжестью. Мужья и отцы пригорюнились, дети — и те игры свои весёлые оставили, раскаты грома нежданно услышав.

Было, от чего дрожать, было, от чего в ужас прийти...

Вдруг всколыхнулось, закипело, забурлило в своих низких берегах «живое жёлтое море», дотоле безмятежно-покойное. Казалось, ничто не в силах было разбудить спавшего тысячелетия Дракона, пережившего давным-давно самого себя. Тормошили без устали сонную махину жадные до наживы белолицые люди, сами себя в своей беспримерной гордости, поставившие во главе мировой культуры; тормошили назойливо, навязывая ему то, что давным-давно было брошено ими, как никуда не годное, и растормошили, да только на свою же просвещённую прогнивающей западной культурой голову.

Проснулся насильно разбуженный Дракон, оглянулся вокруг, раскрыл свою ужасную пасть, требуя себе кровавых жертв, жертв бесчисленных.

Жалкие белые человечки с берегов таких же жалких, как и сами они, Темзы, Шпрее в ужасе задрожали, видя свою неминуемую гибель, и погибли бы все они, как червяки на болоте, если бы не простёр им руку помощи другой мировой колосс — великодушный, милосердный Медведь Севера... Он, этот величественный колосс, этот могучий исполин-богатырь, не принимал участия в неистовой оргии, разыгрывавшейся вокруг спящего Дракона. Вековые друзья они были. Да что друзья! Родственники почти, хотя и не близкие. Но когда в ужасе смертельном заметались жалкие западные пигмеи, не оставил их своей богатырской помощью Северный Медведь и вызволил их из беды неминуемой, даже дружбы своей вековой с Драконом не пожалев...

Вечная слава ему, исполину могучему, вечный позор жалким пигмеям, блудливым, как кошки, и трусливым, как зайцы...

Да, впрочем, что и говорить о них!

«Голод — не тётка» — гласит наша родная пословица. Он-то, голод, и натолкнул их на спавшего Дракона. У них, от их пигмеев, на их жалких клочках земли давным-давно уже дневного пропитания не хватает, вот и задумали они попитаться около шестисотмиллионного народа... Больше-то ведь никого па-земле для удовлетворения их голода не осталось. А тут — лакомое блюдо. Стоит присосаться к сонной махине, надолго пропитания хватило бы...

И вот пришли пигмеи и стали распоряжаться по-своему. Да и пришли-то ещё не лучшие люди, а жалкие отребья, которых их же родина от себя с негодованием отвергла...

Кто же позволит у себя в дому чужому человеку всем хозяйством распоряжаться? Никто, конечно, как Сил сильно миролюбие, покорность судьбе и безответность ни были развиты. Самый кроткий человек наглого пришельца поспешно с лестницы спустит. Так же вот и шестисотмиллионный народ китайский поступил.

Более чем сорокавековой жизнью выработались его миросозерцание, его взгляды на жизнь, и вдруг явились люди, пожелавшие перевернуть вверх дном все народные убеждения, переделать на свой лад народные обычаи. Вот и проснулся старый Дракон; проснулся, стал отмахиваться от назойливых пришельцев, стал отмахиваться — загремели над землёй раскаты зловещего грома, задрожали в тоске за своих близких матери и жёны, заугрюмились отцы да мужья.

Всё ведь это, дорогой читатель, на наших глазах было и было так ещё недавно, что и из памяти изгладиться не могло. Всё живо ещё: и жалкая назойливость западных авантюристов, выведших из терпения шестисотмиллионный народ, и беззаветная храбрость наших войск, спасших своей только храбростью весь мир от китайского погрома...

В то время, когда начинается это вполне правдивое повествование, «живое жёлтое море» только ещё время от времени всплёскивалось, унося в каждом всплеске своём немногочисленные пока ещё жертвы. Царило затишье, обычное перед бурей, но буря, грозная и свирепая, уже чувствовалась, только никто из досужих европейцев, ослеплённых своим, как казалось им, могуществом, не хотел даже и замечать зловещие признаки надвигающейся грозы. Непонятное ослепление, за которое, очень не долго спустя, пришлось поплатиться жизнью многим тысячам и белых, и жёлтых людей, в сущности, ни в чём решительно не повинных из того, что произошло в последние ужасные месяцы на Дальнем Востоке и на беспредельном пространстве великой Небесной империи.

Последней зимою — зимою, конечно, по европейскому счёту времени — злополучного прошлого года по Мандаринской дороге между городами Квантунского полуострова: Кин-Джоу и Порт-Артуром, недалеко от последнего, трусили неспешной рысцою на своих степнячках двое молодцеватых сибирских казаков.

Мандаринская дорога, развертывавшаяся под ногами их малорослых коней, далеко не оправдывала своего пышного и многообещающего названия не только таким важным особам, как сановники богдыхана — «сына Неба», но и заурядному смертному, будь он европеец или покорный всякой судьбе китаец, ездить по ней было наказанием. Дорога была грунтовая. На какое бы то ни было шоссе даже и самый отдалённый намёк отсутствовал. Частые проливные дожди оставили на всём её протяжении неизгладимые следы. Множество рытвин, промоин, образовавшихся из дождевых протоков, в конец испортили её, и привычные казацкие кони осторожно ступали, косясь под ноги из опасения, как бы не оступиться в какую-нибудь полную воды яму.

Оба казака были, как и их лошади, малорослы и неуклюжи с виду, но их молодцеватая, совершенно непринуждённая посадка в сёдлах, широкие — в косую, как говорится, сажень — плечи, высокие — колесом — груди показывали, что люди эти неладно скроены, да зато крепко сшиты. Большая физическая сила угадывалась во всех их движениях, совершенно непринуждённых, говоривших об их молодечестве, об их удали; чувствовалась она, эта сила, и в их самоуверенной беспечности, которая одна уже доказывала, что эти братцы-атаманы-станишнички-молодцы никого и ничего на свете, кроме своего начальства, да и то которое повыше, а «не свой брат», не боятся и бояться никогда не станут...

— Никак, Зинченко, эт-то мы опять задарма проплутаем! — поправляя лихо сдвинутую набекрень папаху, проговорил один из казаков. — Отто жисть! Сидеть бы теперь в импани да хлебать шти куда беспримерно как лучше было бы.

— А ты, Васюхнов, рассуждай помене, оно, пожалуй, и ещё лучше будет, — наставительно отозвался второй на замечание товарища. Приказано в разъезд идтить, ну и конец делу!

— Да я, чудачина ты, не к тому! согласился с Зинченко Васюхнов. — Мне что? Знамо, служба, и разъезд, так в разъезд, а говорю, как лучше...

— Вестимо, в импани завсегда хорошо! было ответом.

Казаки помолчали, но не долго.

— И чего это только китайке не сидится? заговорил более общительный и разговорчивый Васюхнов. — Чего только ей в самом деле нужно? Кажись, покровительствуем мы ей — и довольно, так нет: всё мало, шебаршит, оголтелая! С чего? С жиру бы, так с их рису много жиру не нагуляешь!

— Тебя вот не спросилась, — буркнул угрюмый Зинченко и закричал на лошадь: — Ну ты, шамань тебя задави! Балуй ишшо!

Лошадь под ним — красивый, хотя и малорослый степняк — в это время подняла голову, запряла ушами и вдруг громко заржала.

— С чего это она? — удивился Васюхнов и, приподнявшись в стременах, стал зорко осматриваться вокруг.

Осмотр продолжался всего несколько мгновений.

— Э-эй, робя! — закричал казак. — Ты погляди-ка: лошудь!..

— И где? И где? Чия? — так и встрепенулся Зинченко, тоже выпрямляясь в седле.

— А вона. Разве не видишь? Вон у той фанзы — молельни их, значит!

Васюхнов указал нагайкой на небольшую кумирню, ютившуюся вместе с памятником около самой окраины Мандаринской дороги.

Оба казака попридержали коней и пристально минуты с две рассматривали крошечную, словно игрушечную, постройку.

Небольшая фанза-кумирня находилась от них не более как в четверти версты. Со стороны дороги её ограждала невысокая каменная стенка, а рядом стоял довольно массивный каменный крестообразной формы памятник, довольно-таки неуклюжий.

Кумирни и этой части Китая вообще мало чем, разве только своими небольшими размерами, отличаются от обыкновенных жилых фанз. Все они по своей величине очень, невелики, придорожные же даже совсем малы. Кумирня, замеченная казаками и привлёкшая их внимание, вся-то была не более сажени в вышину, несколько побольше в длину и с небольшим аршином в ширину. Китайцы — большие практики. Зачем строить обширные помещения для кумирен — ведь в них обитают бесплотные существа. Они не занимают никакого пространства, стало быть, с тем же результатом могут помещаться и в крошечном храме, с каким помещались бы в самом огромном. Но строить храмы для своих божеств сыны Поднебесной империи всё-таки очень любят. Благочестивейшие из них целую жизнь копят деньги для того, чтобы знать, что после их смерти будет им поставлен где-нибудь у проезжей дороги в память их или их покойных предков их собственная кумирня. Впрочем, на это и средств особенных не нужно. Постройка такой фанзы стоит очень дёшево, внутреннее же убранство всегда вполне соответствует внешнему виду маленького капища. Поставив где-нибудь у дороги крохотную кумиренку, усердный строитель в дальнейшем обыкновенно ограничивается тем, что внутри её прибивает на стену большой! лист с грубо намалёванными тушью священными изображениями и изречениями из Конфуция или Лао-Цзы. Под этим листом ставится большая деревянная чашка с землёю, в которую проезжие и прохожие богомольцы втыкают свои скрученные также из бумаги молитвенные палочки. Вот и всё — храм готов, молись в нём, кто хочет и какому только китайскому божеству угодно... А молитвенного же усердия китайцам не занимать...

Обыкновенно около таких кумирен возводятся памятники их строителям. Впрочем, эти последние бывают не у каждой кумирни, потому что на сооружение их требуются уже большие средства. Чаще всего такие памятники воздвигаются в честь чем-либо отличившихся на своём веку сынов страны Неба. Они по своему виду гораздо сложнее фанз-кумирен и ставятся в назидание потомству за дела благотворения, за бескорыстную общественную службу или за устройство общеполезных сооружений: мостов, дорог и т.д. Каждый такой памятник, состоящий из трёх воздвигнутых одна на другую плит, украшен затейливым бордюром из изображений птиц, драконов, зверей, причём на верхней плите всегда проставляется подпись, указывающая, в чью честь поставлен этот памятник и время его постановки. Подобные памятники сооружаются не иначе как с разрешения высших властей, которым каждый раз подробно сообщается, за что, за какие именно дела воздвигается памятник. Одно это уже доказывает, что нужны серьёзные заслуги, чтобы посредством подобного сооружения сохранилась в народе намять того, в чью честь оно возведено.

На том памятнике, который был у привлёкшей внимание Зинченко и Васюхнова кумирни, надпись гласила, что поставлен он в честь благодетельного воина, «изгонявшего японских варваров», дерзнувших «разбойничать» в стране Неба. Дата же показывала, что возведён памятник после Японо-китайской войны 1895 года. Из этого можно было заключить, что он увековечивал память какого-нибудь героя, отличившегося при взятии япошкам и Порт-Артура.

Не кумирня и не памятник привлекли к себе внимание казаков. И то и другое они не раз уже видели, бывая в разъездах на Мандаринской дороге. Им кинулась в глаза стреноженная лошадь, пасшаяся на равнине около кумирни. Где лошадь, да ещё стреноженная, там можно было предполагать и присутствие хозяина её, а казакам строго-настрого было приказано при разъездах следить, как только можно внимательнее, за всеми незнакомыми и вообще подозрительными китайцами, изредка всё ещё появлявшимися в окрестностях занятого русскими Порт-Артура и его близкого соседа — Да-Лянь-Ваня, уже названного более знакомым и понятным для русского человека именем «Дальний».

В последнее время бдительность в особенности была необходима. В Порт-Артур стали приходить из Китая хотя пока и смутные, но уже тревожные слухи. Там что-то подготовлялось. Однако никто ещё не думал, даже в военных сферах, что вспыхнет народное восстание против западных европейцев. Слухи были только такого рода, что китайцы, в особенности южные, недовольны царствовавшей уже 200 лет в Срединной империи династией Дайцинов, высший представитель которой, император Куанг-Сю, всецело подпал под влияние своей тётки и её евнуха, распоряжавшихся делами империи, как только им было угодно. Эта распря была исключительно внутренним делом, но, во всяком случае, нужно было быть готовым ко всему, в особенности русским, так ещё недавно взявшим у китайского правительства в аренду этот клочок земли. Впрочем, никаких волнений ни в Порт-Артуре, ни в Дальнем не замечалось. Китайцы и в арендованной области, и на границах её вели себя тихо и были, казалось, очень довольны русским правлением, но по родной пословице, что бережёного и Бог бережёт, всё-таки приходилось держать ухо востро. В силу этих соображений и было установлено бдительное наблюдение посредством казачьих разъездов, и Зинченко с Васюхновым твёрдо помнили внушённую им инструкцию «смотреть в оба глаза» и не зевать, ежели что...

— Чего же стали-то мы? Посмотрим, кто там! — крикнул Зинченко, подбирая поводья. — Гайда, робя!

Степняки ретиво взяли вперёд и минут через пять были уже у каменной стенки, поставленной со стороны дороги против кумирни в ограждение её от злых духов.

Вблизи и сомневаться было уже нельзя, что в кумирне кто-то есть. Лошадь, пасшаяся на лугу, была засёдлана неуклюжим китайским седлом; на липкой грязи около кумирни заметны были свежие человеческие следы, но оставившего их нигде не было видно.

— Надыть посмотреть, кого Бог даст, — проговорил Зинченко и спешился.

Васюхнов подхватил повод, брошенный ему товарищем, и в мгновение ока очутился около самой кумирни. Зинченко тем временем уже собирался забраться внутрь через узкое отверстие, заменившее сразу и окно, и дверь. Его остановил оклик товарища:

— Постой! Что тебе спину-то гнуть, давай окликнем; ежели с добром, сам должон выйти, а нет — голос подать, — и Васюхнов окликнул, но по-своему; он просто-напросто со всего размаха ударил по крыше кумирни нагайкой, да так, что вся постройка ходуном заходила. — Добром сам выходи, ежели кто тут есть, — орал он, — ежели с добром, так ничегошеньки тебе за это вовек не будет...

На оклик казака никакого ответа не поступало. Тогда высокий Зинченко, согнувшись действительно в три погибели, заглянул через отверстие внутрь кумирни.

— А и в самом деле длиннокосый здесь! — сообщил он товарищу. — Притулился, стервец, и сидит, будто не его дело совсем...

— Спужался, може!

— Може! Дрожить...

— Так ты ласкою к нему... Душа-то у них, что пар, — заячья! — посоветовал Васюхнов.

Зинченко последовал совету товарища и, придав своему голосу возможную мягкость, стал манить «длиннокосого», как взрослые подманивают к себе детей:

— Подь сюды, милёночек, подь! Не бойся, мы тебя не тронем!

«Милёночек» сидел по-прежнему, не шевелясь.

— Васюхнов! Подхлестни-ка ещё разочек по фанзочке! — распорядился Зинченко. — Подхлестни, малый, авось, китайская душа от этого в ободрение придёт...

Васюхнов не замедлил приступить к ободрению китайской души. Удары нагайки так и посыпались на убогую крышу кумирни. Это подействовало. У дверной щели кто-то зашевелился, показалась голова, и затем перед казаками появилась согнувшаяся и съёжившаяся фигура.

— Э-эй, какой же он мозглявый, внимания не стоющий! — воскликнул Зинченко, разглядывая во все глаза униженно кланявшегося ему китайца.

Китаец, стоявший теперь перед казаками, как все его соотечественники, казался очень старообразным. Старили его желтизна дряблой кожи на лице, маленькие, глубоко впавшие, раскосые глаза, низко вдавшаяся в плечи голова и согбенный стан. Как и все китайцы, он был брюнет. Его опускавшаяся ниже пояса коса, заплетённая в три пряди, была черна как смоль. Одет он был в длинную рубаху из грубой синей и голубой материи и таких же цветов шаровары. На рубаху была накинута голубая кофта-безрукавка с перекидными петлями из жёлтых лент на груди. Такого же цвета ленты были в виде особого украшения вплетены и в косу китайца. Это присутствие в костюме жёлтого цвета, считающегося в Китае «государственным», показывало, что стоявший в такой униженной позе перед казаками китаец принадлежит к чиновничьему классу и хотя в невысоком сапе, но состоит на действительной службе. В самом деле, у него не было при себе никакого ни холодного, ни огнестрельного оружия, но его длиннейшие чёрные усы, свешивавшиеся, как две змеи, с губ до половины груди, выдавали в нём если и не солдата, то человека, так или иначе принадлежавшего к военной среде.

Оба казака минуты с две очень внимательно разглядываю! задержанного, но — увы! — ни Васюхнову, ни Зинченко не было известно значение жёлтого цвета в его одежде, и длинные усы не будили в них никаких подозрений... Казаки всё-таки до конца выполнили внушённую им инструкцию.

— Кто таков будешь? — принялся начальническим тоном допрашивать усатого китайца в качестве старшего Зинченко. — Откелева — куда?

Китаец в ответ только кланялся и что-то толковал казакам на совершенно непонятном им грубоватом северном наречии. Из всего бормотанья они только и могли уловить несколько знакомых им слов: «Да-Лянь-Вань», «Ким-Джоу» и «ден-дун-цзе» — и больше ничего.

— Брось его, Зинченко! — крикнул нетерпеливый Васюхнов. — Не видишь разве? Мирной. Там они в Дальнем своему бесу празднуют, так вот он к своим на праздник и пробирается... Ну его... право, брось!

— Кто его знает, какой он: мирной или не мирной? — возразил Зинченко. — Ишь ведь рожа-то! На большой дороге и не попадайся: совсем разбойничья, одни усищи чего стоят...

— Образина действительно разбойничья, согласился Васюхнов, — да только они все на одно лицо... Плюнь... Возиться с ним не стоит.

— К капитану бы его сволочь... Там разберут, как-така ён лишность, подозрительная или нет...

— Сволоки, тебе же напреет... не приказано их ни с того ни с сего хватать... Дружить велено...

Зинченко на мгновение задумался.

— Взглянуть, нет ли ещё кого в фанзе! — нерешительно проговорил он и просунул голову в дверную щель кумирни.

Глаза задержанного блеснули заметною тревогой при этом движении казака, он даже вздрогнул, словно хотел кинуться вслед за Зинченко, но сейчас же сдержался и принял прежнюю подобострастно-жалкую позу.

Зинченко тем временем вернулся из кумирни.

— Ну, что, никого? — спросил Васюхнов.

— Никого-то никого, а вот это я захватил, — отвечал казак и показал товарищу лист с грубо нарисованным чем-то красным изображением дракона, которое окружено было китайскими иероглифами.

— Что же тут! Молитва ихняя — вот и всё! Не трожь! — отозвался Васюхнов.

— Нет, уж это я возьму... свежее. Може, прокламация какая... Твоя? — обратился он к китайцу, поясняя свой вопрос соответствующим жестом.

Тот в ответ стал кланяться изображению дракона, молитвенно поднимая при этом руки.

— Говорит, что молитва! — сказал Васюхнов.

— Так они молитвы свои в трубочки свёртывают, а эта на стену налеплена была... Сюда в моленную много народу заходит... Возьму! Ты уж, молодчик, не обидься: служба!

— А с ним что? Потащим, что ли?

— А вот мы сейчас увидим, каков он. Захватим-ка мы его с собой не силком, а по чести... И впрямь, ведь, приказано с населением вежливехонько обращаться, мирных пальцем не трогать... Ежели он за нами добром пойдёт — упираться не будет да сбежать не попытается, стало быть, мирной: бежать да барахтаться нечего, ежели на уме ничего худого нет, — закончил свою речь Зинченко, — так?

— Ин быть по-твоему! — согласился Васюхнов.

Казаки оказались плохими физиономистами. Ни тот, ни другой и не заметили, какою радостью вспыхнули глаза задержанного, когда Зинченко излагал свой мудрый способ узнать его общественную и политическую благонадёжность.

Очевидно, китаец понимал всё, что они говорили между собой, но старался не дать им возможности уразуметь это и вполне достиг в этом успеха.

— Коняка-то твоя, что ли, будет? — выразительно тыча пальцем в гриву чужой лошади, которую он успел уже перенять, спрашивал у китайца Васюхнов.

На этот раз спрашиваемый не замедлил с ответом: жесты казака были бы понятны и глухонемому. Он подобострастно закивал, кланяясь на обе стороны.

— Евонный! Признается! — проговорил Васюхнов и стал показывать китайцу знаками, что тому нужно сесть на лошадь и следовать за ними.

Опять задержанный не замедлил исполнить требование. Он казался совершенно спокойным. Без всякого противоречия, напротив того, даже улыбаясь, он уселся на свою лошадёнку и без малейшего прекословия затрусил мелкой! рысцой вслед за своими неожиданными спутниками. Зинченко, более опытный и осторожный, внимательно наблюдал за ним, но в поведении их невольного попутчика решительно ничего подозрительного не было.

— А, пожалуй, что длиннокосый-то и мирной, — наконец нерешительно высказался он, — почтителен и беспрекословен, никакой супротивности, стало быть, душа чиста!

— Тогда чего и валандаться с ним! — воскликнул в ответ нетерпеливый Васюхнов. — Ну его! Так трусить, всю душу вымотаешь, а не токмо что... Пусть убирается, куда хочет!

Зинченко всё ещё колебался.

— Лучше бы представить! — говорил он. — Покойнее было бы.

— Понадобится — найдём! Не в Артуре, так в Дальнем... Найдём!

Васюхнов так убедительно уговаривал товарища бросить китайца и поспешить в казармы, что тот наконец сдался.

— Эй ты, длиннокосый, — крикнул он китайцу. — За компанию благодарствуйте, а только больше мы тебе не товарищи! Иди на все четыре стороны, да смотри не бунтуй! Этого самого никак не моги, веди себя с благонравием, тихохонько, а не то... понимаешь?.. — казачья нагайка со свистом разрезала воздух несколько раз.

Жест опять был понятный и без словесных пояснений. В ответ на него китаец принялся отвешивать нижайшие поклоны, сопровождая их подобострастными улыбками. Лицо его при этом выражало такое унижение, что оба сибиряка не могли сдержаться и залились громким хохотом.

— Ишь, заячья душа! — воскликнул Васюхнов. — Как-никак, а ежели нагайку показать — всё до капли поймёт. Ну ты, образина! Кланяйся нашим, когда своих увидишь... Прощай покамест, своему бесу праздновать празднуй, да только чтобы всё у вас там по-благородному было... Зинченко, айда!

Они тронули поводья и с гиком понеслись вперёд по направлению к Порт-Артуру.

Отъехав несколько, Зинченко оглянулся. Китаец прежнею трусцою следовал по дороге за ними.

— И впрямь мирной, — сказал совершенно успокоившийся казак. — О таком можно и по начальству не докладывать!

— Беспокоить нечего, много их таких шляется здесь! — согласился Васюхнов.

Но когда казаки совсем скрылись из вида, их недавний пленник вдруг изменился. Он весь выпрямился в седле, маленькие чёрные глаза его так и засверкали. На лице отразилась ужасная злоба.

— Проклятые дьяволы! — чуть не закричал он, грозя вслед казакам кулаком. — Скоро мы сосчитаемся со всеми вами, скоро выметем вас всех отсюда... Когда бы вы только знали, какую весть несёт сюда посланник Дракона...

Он засмеялся неприятным хихикающим смехом...

II КИТАЙСКИЙ ДРАКОН


ракон у китайцев — это альфа и омега всей их жизни, хотя он и не что иное, как создание богатой фантазии сынов Поднебесной империи. Однако это вовсе не божество в общепринятом значении этого слова. Далеко нет. Дракон в том смысле, как понимает его китаец, какой бы то ни было — богдыхан, высший сановник или последний кули, — это олицетворение понятия о высоком, возвышенном, всесовершенном. Дракон является олицетворением величайшего могущества и символом многих тайных сил природы.

Землетрясения, солнечные и лунные затмения, наводнения — всё это находит себе у китайца полное объяснение в поступках дракона. Даже европейски образованные китайцы, безусловно знакомые с причинами космических явлений, и те продолжают верить, что землетрясения происходят от бешеных движений дракона, которыми он выражает свой гнев; что солнечные и лунные затмения объясняются тем, что ужасное чудовище похищает время от времени эти светила; что наводнения производит злой дракон Киао; что поражение молнией есть результат действия молниеносного дракона, великого и справедливого судьи. Словом, китаец без своего дракона ни на шаг...

Дракон пребывает всюду: в земле, в воздухе, в воде. Дракона можно встретить в жилых домах, где он является гением-покровителем. От волнообразных телесных форм дракона произошли волнообразные извилины поверхности гор и холмов. На китайских картах указаны даже местопребывания дракона, что узнается по волнообразным линиям горной цепи.

Дракону, а не кому-либо иному, обязаны и европейцы тем, что они не смогли упрочить своё влияние в Поднебесной империи.

Все кровавые события прошлого года имели место на почве неуважения европейцев к этому созданию китайской фантазии.

Европейцы явились с целью эксплуатировать природные богатства Китая и прежде всего столкнулись с драконом. Они находили громадные неистощимые залежи каменного угля, но когда приступили к разработке копей, весь народ, от мандарина, заседающего в цунг-ли-ямене, и до последнего осуждённого на огрубление головы преступника, которому терять было нечего, приходил в священный трепет. Там, где были залежи, находилось местопребывание дракона...

Прямые крыши европейских домов точно так же ужасали китайцев, потому что они уверены в нелюбви своего дракона ко всему, что прямолинейно.

Сравнительно недавно ещё императору была подана просьба, подписанная всеми китайскими мандаринами, по поводу ходатайства европейцев о разработке каменноугольных копей невдалеке от императорских гробниц. В этой просьбе мандарины умоляли «сына Неба» пощадить священные императорские гробницы.

«Дракон может разгневаться за разработку угля, — было сказано в этой просьбе, и в своём великом гневе сокрушит священные останки предков и родственников богдыхана».

Вице-король Фу-Киана, человек, бывавший не раз в Европе и Америке, умолял правительство своего императора не разрешать европейцам строить дома и дачи на холмах, окружающих город Фу-Джоу.

«Городу этому, — мотивировал свою слёзную просьбу высокопоставленный государственный муж, покровительствует добрый дракон. Фу-Джоу обязан ему своим основанием. Дома и дачи белых дьяволов придутся как раз на тех местах, где проходят жилы дракона. Вследствие тяжести построек легко может произойти нарушение кровообращения в его организме, и тогда он в своём справедливом гневе причинит много зла не только городу, но и всей области».

Это — слова государственного человека, видавшего при своих побывках в Европе, что «белые дьяволы» совершенно безнаказанно нарушают «циркуляцию крови драконов».

Но этот вице-король был старик, сжившийся с верою в дракона, молодости же в подобных вопросах всегда свойственны легкомыслие и скептицизм.

Одному молодому дипломату, жившему в Петербурге и затем в Париже, пришлось разговаривать с парижским учёным о постройке рельсового пути из Тянь-Цзиня в Пекин.

— Ничего из этого не выйдет! — безапелляционно объявил китайский дипломат.

— Отчего же? — удивился его собеседник.

— Придётся строить мост через Пей-хо!

— Так что же? Строительное искусство в настоящее время достигло высшей степени своего развития!

— Не сомневаюсь, но мне хорошо известно, что дракон Пей-хо не согласен на постройку моста. Он разрушит мост, едва только тот будет построен!

Всё это было сказано совершенно серьёзно и с полным убеждением в правдивости своих слов, как засвидетельствовал в своё время собеседник[2] молодого дипломата.

Но что же это за дракон? Видал ли его, по крайней мере, кто-либо даже из китайцев?

Мандарин первого класса, бывший послом в Европе и Америке, самым серьёзным образом уверял, что видел собственными своими глазами летавших по поднебесью драконов. Они представляли собой нечто похожее в одно и то же время и на крокодила, и на удава. Лапы у них с пятью когтями на каждой. Крыльев нет, но это не мешает чудовищу подниматься на какую ему угодно высоту, где он до бесконечности меняет свои формы. Дракон редко показывается во всём своём виде смертным, да и то эти немногие счастливцы удостаиваются видеть только туловище его, голова же и хвост всегда скрыты в облаках...

Вот каково по своему внешнему виду это чудовище, являющееся олицетворением китайского народа, изображённое на сто государственном гербе, на знамёнах его войск.

Драконы, как сказано, бывают добрые, являющиеся ангелами-хранителями, и злые, которым решительно ничего не стоит причинить вред человеку. К счастью для китайцев, последних легко можно всегда задобрить, хотя ничего нет легче, как и прогневать их.

Выступление рек из берегов, как уже сказано выше, есть следствие гнева злого дракона Киао. В одной старинной китайской книге, календаре Хия, где говорится о всевозможных народных бедствиях и мерах к устранению их, составитель календаря очень советует властям, если случится наводнение, приказать народу как только можно тщательнее обыскать всю почву, чтобы, постукивая по земле, найти, где укрылся злой дракон. И вот советы календаря Хия, преподанные несколько сот лет тому назад, до сих пор свято исполняются и администрацией, и народом. Когда случается необходимость отыскать грозного Киао, масса людей бросает все свои дела и отправляется искать всюду хотя бы его воплощение. Несколько лет тому назад согнано было на поиски Киао население города Нинг-По. Искали долго и упорно, Киао нигде не было. Вдруг у берега реки, позади камней, увидали жавшуюся к ним перепуганную маленькую чёрную собачонку. Сейчас же «специалисты» признали в несчастном животном не что иное, как воплощение ужасного дракона. Бедная собачонка была убита после жесточайших мучений. Она оказалась принадлежащей какому-то европейцу. Тот принёс жалобу местному мандарину, и чтобы успокоить гнев обозлённого белого дьявола, администрация приказала обезглавить троих участников поисков Киао. Троим людям за жалкую собачонку были отрублены головы, и европеец-христианин был очень доволен таким возмездием. Казнённые же умерли с полным сознанием того, что дело их правое и хотя им приходится расставаться с жизнью, но эти жизни приносятся в жертву народному благу. Другие китайцы также смотрели на них как на мучеников идеи, и вряд ли казнь эта послужила делу укрепления симпатий желтолицых сынов Поднебесной империи к белым дьяволам.

В своей борьбе со злым драконом китайцы не всегда прибегают к силе. Чаще всего, чтобы предотвратить бедствие, виновником которого они считают злого дракона они пробуют умилостивить его слезами и покорными молениями.

Вот как нельзя лучше характеризующий китайские суеверия исторический факт...

Несколько лет тому назад река Пей-хо, та самая, на берегах которой разыгрались ужасные события прошлого года, прорвала плотину и разлилась так широко, что затопила не только приречную равнину, но и все окрестные низменности. Жители Тянь-Цзиня и Пекина, находящиеся и постоянном соприкосновении с европейцами, стало быть, уже пошатнувшиеся и своих суевериях, отправились на поиски Киао. Нашли где-то на берегу маленькую змейку. С множеством почестей, по заранее составленному церемониалу, отнесли жалкое пресмыкающееся к знаменитому во всей Европе Ли-Хун-Чангу. И этот человек, перед мудростью которого преклоняется образованный мир, не замедлил признать в ничтожной безобидной змейке ужасного дракона наводнений... Желая умилостивить оборотня, Ли-Хун-Чанг смиренно пал на колени перед змеёю, касаясь, в знак глубочайшего своего унижения перед всесильным духом, лбом земли... Змейка извивалась и шипела, а великий человек, память о котором на веки сохранится во всемирной истории, смиренно шептал Koto — молитву о возвращении реки в берега...

Дождь так же, как и река, находится в полной власти дракона.

Если засуха продолжается и нет признаков близкого дождя, народ так же отправляется на поиски дракона-дождевика, как и на поиски Киао.

Известный синолог доктор Мартин рассказывает следующее[3].

В окрестностях Нинг-По стояла засуха, угрожавшая населению полным неурожаем риса. Пошли толки, как отвратить беду. Решили отыскать дракона, властелина дождя. Отправились, нашли в соседнем болоте случайно уцелевшую ящерицу. Конечно, ящерица сейчас же была признана воплощением дракона. С великими почестями её посадили в глиняный кувшин, и огромная процессия в несколько тысяч человек, с знамёнами и музыкантами впереди, тронулась и направилась с болота к дому дайотая[4]. Ящерицу несли в паланкине впереди процессии. В доме дайотая кувшин установили на особой постели на шёлковые подушки. Мандарин униженно на коленях молился перед нею о ниспослании дождя, и по окончанию этого Koto ящерицу с прежней церемонией отнесли обратно на болото.

Чтобы умилостивить дождевого дракона в случае засухи, мандарины назначают для всего населения строжайший пост, состоящий, главным образом, в воздержании от мясной пищи. У каждого дома в данной местности во время дождя прикрепляют на жёлтой бумаге изображение дракона с молитвенным обращением к нему. Если дракон остаётся неумолимым и засуха продолжается, тогда в честь дракона устраиваются театральные представления, также имеющие целью умилостивить его. Если же и это не помогает, тогда начинают пугать неумолимое чудовище адским шумом.

Дракон неумолим, и вот прибегают к новому средству. Все молитвы оставляются, их сменяют ужаснейшая ругань и проклятья в адрес недавнего предмета униженного поклонения. Те, кто только что кланялись ему земно, прославляли его имя, с ожесточением набрасываются на деревянное или бумажное изображение дождевика, только что с великими почестями носимое в торжественных процессиях, начинают всяким манером издеваться над ним, колотят его палками, рвут на части[5].

Несколько сот лет тому назад в Пекине упала метеорная глыба железа. Случилось так, что при падении своём она попала в колодец, и тут же китайцы это заурядное явление сочли за знамение дождевого дракона. Были построены два храма, один общий у колодца с глыбой, другой — специально посвящённый дракону дождя. Когда повсеместно в Китае случается засуха, сам император трижды в этом храме молится о дожде и приносит жертвы. Если это не помогает, отправляют во второй храм принца императорской крови за глыбой. Перед нею богдыхан совершает новые моления уже коленопреклонённо, и народ верит, что после этого дождь должен пойти непременно.

Однажды в царствование богдыхана Киа-Кианга это не помогло. Молился богдыхан очень усердно, а засуха продолжалась и грозила голодом всему Китаю. Несмотря на бесчисленные процессии и всевозможные чествования дракона-дождевика, несколько северных провинции было уже опустошено голодом. Что было делать беднякам? Киа-Кианг оказался очень энергичным «сыном Неба». Он сам разгневался на гневающееся божество и, не долго думая, грозным эдиктом, в котором на чём свет стоит был обруган дракон, осудил его на вечную ссылку в провинцию Восточного Туркестана Торготу на берега Или. Приговор должен был быть приведён в исполнение, и бедному дракону «пришлось» бы отправиться в ссылку. Но весь цунг-ли-ямень, все принцы крови, все мандарины слёзно умоляли богдыхана помиловать бедного осуждённого или, по крайней мере, смягчить его участь. Киа-Кианг сменил свой гнев на милость и послал курьера с отменой своего повеления. Дракон-дождевик был помилован с условием впредь поаккуратнее относиться к своим обязанностям.

Но он почему-то, может быть, потому, что так и следует богу, и ухом не повёл и на этот раз. Тогда Киа-Кианг воспылал самым ярым гневом и решил оскорбить непослушного дракона до самой глубины его драконьей души. В том пекинском храме, где в важных случаях молится богдыхан о ниспослании дождя, есть колодец, прикрытый камнем с изображением дождевого дракона на внутренней его стороне. Сдвинуть этот камень с места — значит навлечь на весь Китай ужасный гнев дождевика, а с ним и величайшую беду для всего народа. Разгневанный неблагодарностью дракона за дарованную ему милость Киа-Кианг, после того, как и капли дождя не упало с неба в течение нескольких дней, отправился в храм и свергнул камень со священного колодца. И что же?.. Случилось так, что немедленно после этого пошёл дождь, да ещё какой ливень. Дождь лил, не переставая ни день, ни ночь, в течение трёх суток. Киа-Кианг, воображавший, что дракон оказывает ему любезность, был очень доволен. Чтобы доказать дракону, свою благодарность, он отправился в храм возносить благодарственные моления. Но теперь уже дракон был разгневан. Ливень не переставал. Шли сутки за сутками, а целые океаны воды низвергались с небес. Вместо засухи грозил потоп. Народ, знавший о кощунственном поступке богдыхана, заволновался. Пришлось струсить самому грозному Киа-Киангу. Смиренно покаялся он в своём неуважении, и дракон смилостивился: на десятые сутки необычайный ливень прекратился[6].

Пусть всё это — суеверие, смешное с европейской точки зрения, но разве можно забывать, что это — суеверие целого народа, суеверие, дорогое этому народу, укрепившееся в его воззрениях в течение множества веков? Ведь это — та же самая народная вера в бесплотное всемогущее существо, как и других всех народов, но выразившееся в своеобразной! форме... А кто же даже из высококультурных европейцев не вступится за свои религиозные верования?..

Молниеносный дракон — великий и справедливый судья, действительно, является таковым в понятии и представлении китайца. Все, мало-мальски власть имущие в Китае, продажны, у кого же искать высшей справедливости, высшего беспристрастия? И вот народ олицетворил идеал в виде молниеносного дракона. Если во время грозы кого-нибудь убьёт молнией, то все китайцы убеждены, что этот человек, какой бы святой жизни он ни был, на самом деле мошенник из мошенников, только ловко умевший скрывать свои преступления. Но не был обманут дракон, и когда чаша его долготерпения переполнилась, он покарал негодяя...

Китайцы убеждены, что на спине убитого молнией посредством зеркала всегда можно прочесть надпись, гласящую об его преступлениях при жизни.

Несколько лет тому назад над Кантоном[7] и его окрестностями разразился ужаснейший тайфун, сопровождавшийся грозою. Как на грех, были убиты молнией несколько европейцев. Всё население города объяснило это несчастье тем, что европейцы стреляли из пушек в священного дракона, повелителя молнии, когда он парил над англо-французской концессией. Китайцы даже продавали картинки с изображением этого святотатственного поступка белых дьяволов.

А белые дьяволы в своём гордом ослеплении не пожелали считаться с глубокими верованиями шестисотмиллионного народа. Они грубо вторгались в религиозную область, смеясь над укоренившимся за многие века суеверием. Вот китайский народ и свёл с ними счёты...

Всюду в Китае, как уже было сказано выше, солнечные и. лунные затмения приписываются гневу дракона, похищающему с небес эти светила. Поэтому затмения наводят на китайцев всегда необыкновенный ужас. Сыны Поднебесной империи страшатся их более всего, считая предвозвестниками недалёких ужасных событий, и можно ли себе представить что-либо убедительнее для китайцев того обстоятельства, что прошлый год, ознаменовавшийся страшным кровопролитием, неистовым разбоем белых дьяволов, повально, не разбирая ни правых, ни виноватых, избивавших население целых городов, начался как раз солнечным затмением!

Что только творилось в Пекине, когда четыре пятых солнечного диска оказались среди бела дня закрытыми... И в Европе на народную массу это безобидное космическое явление производит самое удручающее впечатление, в Китае же весь народ усмотрел в нём предзнаменование близких ужасных событий.

Свой Новый год китайцы, конечно, по-своему встречают очень весело. Богдыхан принимает и послов, и высокопоставленных лиц в необыкновенно торжественной аудиенции, население городов устраивает праздники, торжественные шествия, сжигает бесчисленные фейерверки, взрывает петарды. Ничего этого в тот ужасный для китайцев день Нового года не было. Торжественная аудиенция была отменена, в Пекине царила зловещая тишина, свидетельствовавшая о глубочайшем потрясении, переживаемом полумиллиардным населением Срединной империи. Когда солнечный диск начал закрываться, раздались стоны и плач, потом поднялся необычайный шум, стреляли из пушек, ружей, взрывали петарды, били в медные тазы, тысячи духовых инструментов и барабанов визжали и гремели на всевозможные лады, и всё это проделывалось только для того, чтобы прогнать дракона, чудовище, собиравшееся проглотить лучшее из всего, что только есть на тверди небесной, — солнце.

Конечно, это в конце концов «удалось». Дракон испугался и выплюнул из своей пасти дневное светило, но впечатления пережитых ужасов и волнений остались во всех китайских сердцах.

Совпадение для китайцев знаменательное и утвердившее их веру в дракона.

III В ПОРТ-АРТУРЕ


инченко и Васюхнов скоро домчались до форта Хуан-Дзинь-Шань[8], где находятся пороховые погреба и казармы для войск, оберегающих Порт-Артур со стороны суши.

Чудный, вид представляет Порт-Артур, особенно со стороны моря, в ясный солнечный день. Золотые лучи с поднебесной выси заливают этот дивный уголок Божьего мира, недавно пустынный и заброшенный, а теперь, словно по мановению руки какого-то всемогущего волшебника, вдруг расцветший, как расцветает цветок на заброшен пой клумбе.

Порт-артурская крепость, как и все крепости, была угрюмо-величественна. Она поражала взгляд своею неприступностью, своей обособленностью от всего остального мира, и в то же время эта угрюмая неприветливость скрашивалась роскошью природы, окружавшей крепость своим зелёным, весёлым, радующим сердце убором.

Крепость и её форты казались вымершими. Ни звука не доносилось оттуда. Со стороны казалось, что жизнь совершенно замерла за этими валами, за этими стенами. Только на высоком флагштоке весело развевался русский флаг, символ русской победы и могущества.

Зато вокруг крепости, в городе и в посёлке, ключом кипела жизнь.

Русских везде и всюду называют плохими колонизаторами, упрекают в том, что они гораздо более способны к слиянию с чужаками сами, чем к подведению этих чужаков под русский уровень. Может быть, это и так, но в отношении Порт-Артура смело можно сказать только то, что этот далёкий клочок земли за какие-нибудь ничтожные два года стал русским в каждой своей пяди.

Всюду на улицах городка слышалась живая русская речь, видны были русские лица, а если и попадались кое-когда сыны Поднебесной империи, то они выделялись резким пятном, что тоже только служило к их большей выгоде.

Китайская толпа поразительно безлична. Слишком уже много китайцев! Все они — как один, и трудно подметить в толпе отдельные особенности каждого. На русском же, так сказать, «фоне» эти маленькие узкоглазые желтолицые люди заметно выделялись и выглядели пятнами на общей картине.

Всего два года прожили они с русскими людьми, и в эти два года с ними случилась замечательная метаморфоза. Китайцы сами превратились в людей; это уже были не прежние забитые, приниженные, не уверенные ни в одном мгновении своего существования человекоподобные существа. Но вот, пожив с русскими, они уже узнали, что и они — люди, что и они имеют право человека, как и все остальные их белокожие соседи, и, действительно, стали людьми. Явилась уверенность в будущем, явилась полная уверенность и в том, что каждый из них найдёт помощь и защиту против всякого насилия, кем бы оно ни было совершено. Благодаря этому стало прививаться и очень быстро понятие о справедливости, и вот недавние захудалые человечки вдруг раздобрели, лица их прояснились, от прежнего безучастия почти и следов не осталось. Они подняли головы и держали себя с полным человеческим достоинством.

Пусть русский человек плохой колонизатор, но он прежде всего человек. Ему каждый, кто создан по образу и подобию Божьему, — брат, друг. Национальность для него не играет в этом отношении роли, и русский способен любить и жалеть китайца от всей души, как жалел бы и любил и своего брата, и земляка.

Поэтому-то лишь только русские заняли Порт-Артур, сейчас же между ними и населением установились самые дружеские отношения. Не было хозяев и рабов — были люди. Русский всегда добродушен, а русский простолюдин добродушие своё простирает до крайних пределов, и каждый, кто слаб, беспомощен, беззащитен, всегда встретит в нём лучшего друга, заботливого покровителя и покровителя притом совершенно бескорыстного.

Зинченко, отбывавший свой срок службы в Порт-Артуре, среди китайцев имел большого приятеля в лице местного аборигена Юнь-Ань-О, пожилого уже человека, родившегося на этих берегах и пережившего немало всевозможных переворотов на своём веку.

Юнь-Ань-О был очень расположен к добродушному казаку, и Зинченко всегда был дорогим гостем в фанзе этого китайца. Он, как и большинство исконного населения, жил от земледелия и не оставил земли даже тогда, когда с появлением русских в Порт-Артуре явилась возможность с большой выгодой для себя заняться каким-либо производством — в особенности столярным, которое накинулись китайцы, едва только Порт-Артур перешёл во владение России. Этот простой человек был привязан к своему клочку земли. Ежедневно его можно было видеть на улицах города с двумя корзинами на бамбуковом коромысле и с небольшими вилами о 5-6 зубцах в руках. Вооружённый таким образом, он обходил улицы и дворы, собирал с них всё, что мало-мальски годилось бы для удобрения истощённой почвы, и всё это уносил в своё поле, хлеб свой с которого он получал именно в поте лица своего.

У старого Юнь-Ань-О было двое сыновей: Чи-Бо-Юй и Тянь-Хо-Фу, двое рослых молодцов, втайне мечтавших о том, чтобы поступить на русскую военную службу, но не смевших и заикнуться отцу о своём желании. Была у него и дочка, Уинг-Ти, хорошенькая девушка, которую даже не портили раскосые глаза и жёлтый цвет лица. Она-то и была главной причиной дружбы удалого сибирского казака со старым китайцем...

Зинченко, освободившись от обязанностей службы, чувствовал себя далеко непокойным. Сердце у него, как он сам определял своё состояние, было «не в порядке». О встрече на Мандаринской дороге хотя им и было доложено по начальству, но доклад был сделан так, что на него даже и не обратили внимания. Мало ли бывало прохожих! Излишняя подозрительность могла только послужить во вред установившимся сношениям, да и сам Зинченко пользовался репутацией очень смышлёного малого, на бдительность которого можно было вполне положиться.

Встреча была самая обыкновенная, а, между тем, казак не был покоен. Чуялось, что кроется в этом появлении в кумирне незнакомого китайца что-то не совсем обычное. Работал инстинкт, подсказывавший приближение хотя и неведомой ещё, но всё-таки близкой опасности.

«Хорошо ещё, что я эту китайскую грамотку прихватил, — размышлял казак. — Вот ужо схожу к Юнанке, он почитает да и скажет, что в ней прописано там».

Лишь только выдалась минута полной свободы, Зинченко поспешил к своему другу-китайцу.

Порт-Артур, по крайней мере в своей китайской части, ещё носил вполне национальный отпечаток. Он ютился в котловине среди гор на северо-восточном берегу залива того же имени. Расположен городок на неровной местности без всякого плана, с кривыми, неширокими и недавно ещё немощенными улицами, застроенными множеством китайских лавочек, напоминающих своим видом бахчисарайские, где двором служит часть разбираемой передней деревянной стены. Главная улица, около версты длиною, тянется от самого залива через весь город и выходит на Мандаринскую (Маньчжурскую) дорогу, ведущую вглубь полуострова. Кроме? главной улицы, есть ещё базарная, набережная, несколько узеньких переулков — вот и весь город. Большинство домов кирпичные или из серого гранита, а остальные глинобитные. Почти все крыши черепичные, и только очень немногие дома покрыты соломой, глиной или толем. Жители пользуются водой из колодцев, которых много и вода которых очень вкусна и хороша. Каменные здания находятся в порту, отделённом от города каменной стеной. Здесь сосредоточено управление краем, живут военные, моряки, чиновники со своими семьями. Тут уже всё поставлено на европейскую ногу. В порту устроен прекрасный водопровод, проведено электрическое освещение, словом, имеются все удобства, к которым привыкли жители больших европейских городов.

Фанза Юнь-Ань-О была бедная, как и все такие же китайские постройки, изобиловала массой перегородок, разбивавших её на несколько клетушек, вовсе недостойных, однако, громкого названия «горниц», как их стали величать китайцы, ознакомившись с русскими названиями частей дома. Перегородки были наделаны из прочных кукурузных стеблей, обмазанных с обеих сторон глиной. Полов и потолков не было — лес вообще в Китае дорог. На улицу не выходило ни одного окна — все они были проделаны во двор и представляли из себя большие щели, заклеенные промасленной бумагой. В самой большой горнице стоял кап — низкая каменная лежанка, имевшая вид нар. Кан у китайцев не только служит для отопления всего помещения, но и является ложем для всей без исключения семьи. Это, так сказать, семейный очаг китайца, куда допускаются только самые близкие люди и друзья.

Когда Зинченко подошёл к фанзе Юнь-Ань-О, ему встретились Чи-Бо-Юй и Тянь-Хо-Фу, разодетые по-праздничному и, видимо, куда-то торопившиеся. Они так и расплылись довольной улыбкой, увидя подходившего казака.

— Здорово, молодцы, — приветствовал их гость. — Куда это?

Китайцы Порт-Артура за годы пребывания русских так освоились с их языком, что сами не только понимали, но и отвечать могли довольно сносно по-русски.

— Ден-лунь-цзе — фонарный праздник, — отвечал старший Чи-Бо-Юй. — Пойдём, казак, с нами!

— Нет, к батьке пришёл... Дома он, старый-то ваш, или нет?

— Он только что вернулся с поля... Иди, иди... Отец тебя любит, будет рад тебя видеть...

— Ну, ладно... А вы с Богом, марш своей дорогой! Веселитесь! — и, поправив папаху, Зинченко согнулся в три погибели, чтобы проникнуть внутрь фанзы.

На входных дверях были наклеены два листа бумаги с изображёнными на них в виде воинов двух добрых гениев, которые должны были охранять Юнь-Ань-О и его семью от злого духа. На всех дверях и окопных косяках с наружной и внутренней сторон были расклеены разноцветные тейзы — бумажки с надписями, содержавшими добрые пожелания вроде: «Будь всё время здоров», или «Чтобы было всё хорошо». Зинченко всё это уже пригляделось, и он прошёл прямо к кану, где отдыхал от дневных трудов его старый друг.

— Как поживаешь, старина? — приветствовал его казак. — Устал, поди? Не тормошись, не хочу твоего чаю... Я к тебе с делом пришёл...

Юнь-Ань-О вопросительно поглядел на гостя.

— Ты по-своему читать маракуешь? — последовал новый вопрос.

Старик кивнул.

— Так прочти-ка, что у вас здесь написано, и потом мне скажешь!

Он протянул Юнь-Ань-О сорванный им со стены кумирни листок с изображением красного дракона.

Старый китаец бросил сперва только беглый взгляд на этот лист, вздрогнул весь, лицо его побурело и отразило внезапно охвативший всё его существо ужас.

— Русский! Русский! Где ты взял это? — задыхаясь от волнения, прошептал он. — Скажи, где?

— Там, в вашей молельне на Мандаринской дороге. Да ты что это?

На Юнь-Ань-О смотреть было жалко. Он трясся, как в лихорадке, всем телом. Даже зубы его стучали, и на его жёлтом лбу видны были крупные капли йота.

— Да что с тобой, милый человек, недужится, что ли? — принялся расспрашивать изумлённый казак. — Какая такая муха тебя укусила?

— Нет, теперь ничего... ничего... всё прошло... упавшим голосом отвечал хозяин. Ты мне это оставь, прошу тебя, оставь, если ты мне друг...

— Да ты скажи мне, что здесь такое? — допытывался Зинченко. — Молитва, что ли, ваша какая?

— Молитва! — как эхо, подтвердил. Юнь-Ань-О. — Отдай мне её!

— А ничего тут нет такого, что начальству знать нужно?..

— Нет, ничего...

— Тогда возьми, только смотри, не обманываешь ли ты меня, а? Нет, нет! Но знаешь, в городе хороший праздник, фонарный праздник. Моя бедная маленькая дочь пошла посмотреть на него... Я был бы спокоен за неё, если бы ты вернулся вместе с нею... Сделай милость, русский!

— А, понимаю, не в пору гость — хуже татарина! нисколько, впрочем, не обидевшись, воскликнул Зинченко. — Так, так, так! Делать нечего! Шапку в охапку и мир этому дому — пойдём к другому...

— Ты не обижайся, прошу тебя, — лепетал старик. Так будет лучше... Поспеши, праздник скоро кончится... А это, — он указал на лист с изображением дракона, — оставь у меня...

— Ну, ладно, ладно, возьми! А я, признаться, хотел в станицу послать, пусть бы там позабавились.

— Пусть у меня будет, так лучше...

Он чуть не выгонял, сам того не замечая, своего гостя. Зинченко, которому улыбалась перспектива встречи с дочерью старика, заторопился сам, и Юнь-Ань-О, наконец, остался в фанзе один.

Тут он дал волю своему отчаянию.

— О горе, ужас! — воскликнул он. Я не знаю, что делать, как мне поступить... Дракон зовёт! Его посланник уже здесь. Опять беда, опять кровь... Фанг-Шуэ[9], научи, вразуми меня, что мне делать... Отдать Дракону детей, моих сыновей!? Он требует их... Нет, никогда! Русские сильны, они защитят бедного китайца...

В своём волнении он принялся перечитывать иероглифы, которые были начертаны вокруг изображения дракона.

Там значилось: «Члены божественного общества «Справедливой руки»[10] действительно благородные люди, которые защищают страну Неба и доставляют народу мир. Они — удивительные люди, истребляющие овец[11] и искореняющие ягнят[12]. Иностранные дьяволы — дьяволы второго разряда. Они обладают при их хитрости многими волшебствами. Они колют людей в голову булавками, чтобы те через неделю умерли. Этим путём они хотят истребить весь народ, чтобы безнаказанно изрезать всю страну Неба железными дорогами, ископать её копями, из которых они добывают себе уголь. Этим они тревожат наших предков в могилах и раздражают Дракона. Всякий верный, увидавший это послание, должен немедленно присоединиться к сообществу «Справедливой руки», иначе он будет считаться изменником и умрёт... Смерть всем иностранцам и их детям и жёнам!..»

Юнь-Ань-О был природный китаец и знал, что такое И-хо-туан, или, как их стали называть в Европе с лёгкой руки англичан, боксёры. Знал он, что горе тому, кто осмелится ослушаться их приказания, и в то же время за два года постоянного общения с русскими старый китаец привык считать этих последних всемогущими. Отобрав у Зинченко послание боксёров, он решил немедленно довести его до сведения властей, вполне уверенный, что русские сумеют защитить его и его семью от ярости возмутителей. Сперва он было поколебался, но потом решение было принято бесповоротно, и старик торопливо стал надевать свою безрукавку, не желая даже часа промедлить в таком важном деле. Но едва он хотел перешагнуть порог своего жилища, как чья-то фигура преградила ему дорогу.

Он остановился и весь задрожал... Перед ним в дверях стоял тот самый китаец, которого чуть было не задержали казаки во время разъезда по Мандаринской дороге.

— Синь-Хо! в ужасе воскликнул Юнь-Ань-О, падая перед своим новым гостем на колени.

— Да, я — Синь-Хо, ты узнал, презренный раб! — глухо заговорил тот. Я к первому тебе пришёл здесь, потому что знаю твою дружбу с белыми дьяволами! Осмелишься ли ты отрицать это?

— Пощади! Разве виноват я, что одни из них ходит ко мне, насильно желая стать моим другом.

— Ты лжёшь! Ты сам принимаешь его, как лучшего гостя. Ты везде говоришь, что русские всемогущи, а твои сыновья не раз уже на базаре заводили речь, что они готовы поступить на русскую службу...

— Они мне ничего не говорили...

— Может быть, но ты уже виноват в том, что так воспитал их... Знай, настало время, когда следует избавить страну Неба от белых дьяволов. Так решили великие отцы, и долг каждого повиноваться им... Ослушники должны умереть... Пусть погибнут тысячи, но их гибель приведёт к счастью весь народ.

— И погибнуть должны все?

— Все!

Синь-Хо будто отчеканил это слово.

Юнь-Ань-О, опуская голову, спросил:

— Но чем провинились русские?

— Великие отцы ничего не имеют против русских. Они заключили бы с ними союз, чтобы перерезать всех остальных белых дьяволов.

— Но тогда... тогда зачем же ты здесь, Синь-Хо?

— Я пришёл оповестить всех братьев. Все должны собираться под стены святого города, потому что, как только будет собрана жатва, мы начнём наше дело... Встань, я пришёл к тебе пока с миром.

Юнь-Ань-О поднялся с колен и поклонился в пояс пришельцу.

— Мон дом — твой дом, — сказал он. — Всё, что здесь есть, — твоё. Но что я должен сделать ещё?

— Ты должен укрыть меня у себя, дабы я мог оповестить всех живущих здесь братьев... Горе тебе, если ты осмелишься меня выдать. Друзья мои сумеют отомстить за меня, и худо придётся тебе и всем твоим.

Я повинуюсь! — с новым поклоном отвечал старик. — Но знай, что твоё пребывание здесь сопряжено с величайшей для тебя опасностью. Русские проницательны и легко могут узнать о тебе...

Синь-Хо презрительно улыбнулся.

— Ты забываешь, кто я! — сказал он. — Заклинания давно уже сделали для меня безвредными и пули, и мечи... Кто служит святому делу справедливости, тот ограждён от смерти.

IV «И-ХО-ТУАН»


«оторая земля переставляет обычаи свои и та земля не долго стоит» — вот историческая фраза, объясняющая весь смысл противления реформам, встреченного со стороны народа сперва патриархом Никоном, а потом Петром Великим.

На точно такой же почве зародились и совершились все ужасные события прошлого года, в которых главнейшую роль играло сообщество «И-хо-туан», или, как их все в Европе называют, «Большие Кулаки».

Западные европейцы своим презрением к укоренившимся в течение многих веков обычаям страны возбудили против себя главную массу населения... И так как правительство Поднебесной империи не отстаивало установившегося строя быта, не сумело дать надлежащего отпора тем жадным пиявкам Запада, которые под видом распространения веры Христовой явились в Китай, дабы подготовить его полное покорение Европе, то народ стал думать, что помощь к нему должна явиться с неба.

Именно только с помощью небесных сил, как думала масса китайцев, страна Неба могла освободиться от чужеземных захватов и от осквернения её различными совершенно противными духу народа новшествами. Чтобы достигнуть этого, с неба послано было бесчисленное множество бесплотных воителей. Но так как эти бесплотные воители, защитники Китая от грубого вторжения белых дьяволов, невидимы и могут действовать только при посредстве людей, то им необходимо овладеть обыкновенными смертными и вселиться в них. Некоторые из смертных, более избранные, путём особых упражнений получают способность вмещать в себя бесплотных воителей и через то становятся неуязвимыми для всякого оружия и вместе с этим — непобедимыми.

Но чтобы получить подобную способность, нужны огромные труды, нужно с детства готовиться к принятию в себя духа, и вот из таких готовящихся и приготовившихся людей и составилось общество И-хо-туан, или И-хо-ч’юэнь.

«И» значит добровольный, «хо» — соединённый, «туан» — ополчение, «ч’юэнь» — кулак или горсть. Таким образом, перевод названия сообщества будет: «добровольно соединённое ополчение» или «добровольно соединённая горсть». Путь к достижению способности принять в себя духа называется «та ч’ьюэнь т’су», то есть «биться на кулачки», но значение вышеприведённых слов совсем другое, чем их буквальный смысл. Оно в применении к «Большим Кулакам» означает упражнения, решительно ничего общего с кулачным боем не имеющие. Повторению известных слов приписывается магическое действие. Оно при сильных движениях всем телом помогает человеку впадать в транс и затем в нормальном состоянии забывать всё, что было совершено во время экстаза.

Таким образом, в основе и-хо-туане имеют много общего с русскими хлыстами, прыгунами и вообще сектантами, которые посредством различных телодвижений добиваются того, что на них «накатывает дух».

В Китае эта секта как религиозное сообщество существует уже не одно столетие. Одно время из её приверженцев составлялась стража императоров, причём единственным оружием их был их собственный кулак, с помощью которого они успешно побеждали врагов. Затем, с воцарением династии Цин, они подверглись гонению как бесполезные и даже вредные люди и только в последнее время вновь выступили на сцену, явившись правильно организованным сообществом. Они восставали, главным образом, против католических миссионеров, и все неистовства совершены именно этими людьми, которые считали себя существами, во многом отличными от обыкновенных смертных.

Итак и-хо-туане, боксёры, кулачники в глазах простого народа являлись людьми не от мира сего, а через поселение в них чистого духа одарёнными высшей способностью быть неуязвимыми и застрахованными от всякого рода смерти. Помимо этого, они являлись в глазах народа борцами за попранные нрава, защитниками Отечества от покушений внешних врагов и, что главнее всего, — ближайшими к народу людьми, так как ряды боксёров пополнялись исключительно выходцами из народа, так сказать — детьми народа...

Везде, где они ни появлялись, они прежде всего вербовали в свои ряды хсиао-хай-тсю малых детей, начиная с 10-летнего возраста. В них главари из боксёров развивали прежде всего физическую силу всевозможными гимнастическими упражнениями, приучали переносить всякие лишения, муки и развивали беспрекословную дисциплину и точное повиновение младших старшим. Таким образом, наряду с правительственной армией создавалась другая армия — народная, фанатически преданная своему делу — «всё вымести начисто в стране Неба».

Может быть, потому только, что все свои усилия главари-боксёры направляли, главным образом, на подростков, это движение и ускользнуло от внимания европейцев. Последние видели, что ораву мальчишек какие-то оборванцы учат «кулачному бою», и вовсе не думали, что под видом невинной забавы создаётся орудие неистового кровопролития... Прошлый год доказал, что боксёрские упражнения были далеко не игры «в кулачные бои».

Синь-Хо важно сидел на капе и заговорил, не глядя даже на почтительно склонявшегося перед ним Юнь-Ань-О.

— Да, настало время, великое время! Иностранные дьяволы развратили вконец всех наших правителей — всех, от императора до последнего писца у судебного мандарина. Они сделали всех их дурными людьми, перепавшими заботиться о народе, корыстолюбцами, взяточниками, жадными до всего, чего у них нет. Они посредством подкупа распространяют среди нас свою веру и свои обычаи, чуждые нам. Они строят у нас железные дороги, в которых мы не нуждаемся, заводят машины, телеграфы, электрическое освещение. Точно без всего этого Китай не жил счастливо! Но этим путём они только хотят развратить народ наш, уничтожить родственные связи и покорить нас под свою власть. И они думают, что им это удастся без борьбы, без нашего сопротивления! Как глупы иностранцы! Разве не видят они, что во всём между ними и сынами Неба лежит громадная пропасть. У них всё не так, как у нас. У нас белый цвет означает печаль, а у них печаль означает чёрный. У китайских женщин широкий стан и маленькие ноги, у европейских женщин большие ноги и узкая талия. Мы омываем наши руки перед началом еды, они — после, всё по-иному, всё не так, как у нас.

— Прости меня, — осмелился заговорить Юнь-Ань-О. — Я теперь часто вижу русских, они мне кажутся вовсе не плохими людьми.

Я ничего не сказал о русских. Русские — исконные друзья китайцев, и никто в нашей стране не имеет на них «дурного сердца». С незапамятных времён Дракон и Медведь жили в полном мире и тесной дружбе...

— Зачем же здесь ты, посланник Дракона?

Синь-Хо нахмурил брови.

— Я пришёл призвать всех верных к освобождению Родины нашей от белых дьяволов.

— Но ведь и русские белы!

Эти последние слова Юнь-Ань-О произнёс с заметным колебанием.

— Да, и они белы! — согласился посланник Дракона. — Но русские мало того что наши друзья, они — родные нам по крови. Было время, когда они породнились с нами при посредстве великого Тимурая, который, покорив Китай, послал своих воинов завоёвывать и русские земли. Это было давно, но кровь всегда остаётся кровью, и как бы ни разбавляли её, несколько капель прежней всегда останется...

Синь-Хо говорил всё это с видимым убеждением. Без сомнения, он свято верил своим словам так же, как и своей «неуязвимости» в качестве принадлежащего к сообществу «И-хо-туан».

— Никогда европейским людям не сравниться с нами... Никогда! Пусть они говорят, что обряды, внешние знаки почтения — ничтожная мелочь, но на них-то основан и внутренний быт нашей страны, в них основы нашего народного счастья, которое все они стремятся дерзко подорвать. Ты стар, Юнь-Ань-О, у тебя есть свои дети, двое сыновей, Юнь-Ань-О, я знаю это. Что бы ты сказал, если бы их у тебя не было? Разве не был бы ты самым несчастным человеком в мире, беднейшим из бедных? Вспомни, если у нас, в стране Неба, человек не имеет потомства, это считается для него самым ужасным несчастьем, омрачающим все дни его существования. А у белых варваров наоборот. Многие из них считают себя счастливыми, если не имеют детей. Они говорят сами, что отец и мать с небольшим трудом могут прокормить десять человек детей, но эти дети находят невозможным помешать своим родителям умереть с голода. Недавно в Пекине я видел двух варваров, вступивших в брачный союз. Это были мужчина и женщина, молодые, здоровые люди. Знаешь, старый Юнь-Ань-О, что они говорили? Они говорили, что родители обязаны кормить детей, потому что произвели их на свет, не спрашивая об их желании жить, а дети не обязаны заботиться о родителях, так как они не ответственны за их существование[13]... Где в стране Неба можно услыхать что-либо подобное? Разве не общее негодование вызвали бы подобные слова, если бы они были сказаны китайцем? Разве не разорвал бы в своей справедливой ярости народ того сына, который осмелился бы позабыть спой долг по отношению к родителям или даже к посмертной памяти их? Ведь на атом почтении держится семья, а семья — это и малом виде государство. Не будет семьи — погибнет государство. Христиане же, варвары, заботятся о том, чтобы научить своих детей всевозможным наукам, развить их ум, тело, но они никогда не стараются привить им сознание долга гражданина, они забывают научить их вежливости, и их дети отказывают не только в уважении своим родителям, но и в помощи им.

Синь-Хо смолк. Юнь-Ань-О слушан его с почтительным вниманием. Всё, что говорил посланник Дракона, было дорого и близко его китайскому сердцу. Дети ведь — слабая струйка каждого китайца, они — его полная неотъемлемая собственность, распоряжаться которой каждый родитель может, как ему угодно.

Увлечённые своей беседой, они и не заметили, как Уинг-Ти, хорошенькая дочка Юнь-Ань-О, тихо вошла в фанзу и внимательно слушала их разговор. Её жёлтое личико побурело всё, когда она услыхала, что гость её отца — посланник Дракона и явился с целью поднять народное восстание против белых варваров, которые всегда так добры были к ней... Сердечко девушки сильно билось, когда Синь-Хо с особенной силой в голосе воскликнул:

— Пусть все они погибнут, пусть прольются целые океаны крови белых иноземных варваров и в ней утонет всё нечестие, которое поселилось от них в великой стране Неба!

Пылкому воображению Уинг-Ти живо представилась ужасная кровавая картина. Их тихий маленький городок весь пылает. Фанзы лижут огненные языки. Багровое зарево кровавой короной стоит над несчастным городом. Слышны вопли, крики, стоны раненых; грохочут с крепости пушки, трещит ружейная перестрелка. Все защитники крепости изнемогают. Их мало, а этих ужасных боксёров что волн на поверхности бушующего моря. Громче и громче раздастся их крик: «Ша, ша, ша![14]»

Добрые, милые русские, которых неизвестно за что называют эти ужасные люди «дьяволами», «варварами», падают под ударами нападающих. Немного их осталось. Ясно видит Уинг-Ти, как толпа боксёров напала на рослого Зинченко, который всегда был так добр к ней, бедной китайской девочке. Он отбивается, но всё напрасно. Слишком уже много врагов. Выстрел — и бравый казак падает с предсмертным стоном. Крича и беснуясь, кидаются на него победители; минутная возня, и вот голова казака поднимается на пике над беснующейся толпой...

Притаившаяся девушка ясно видела перед собой оскаленный рот, широко раскрытые глаза, в которых так и застыло выражение ужаса, смоченные кровью повисшие прядями волосы... Уинг-Ти ведь пережила все эти ужасы... Не на её ли глазах брали японцы этот же самый Порт-Артур? Ведь она совсем ещё ребёнком была свидетельницей всего, что тогда здесь происходило, и ужасное впечатление до сих пор ещё не изгладилось из её памяти.

Сердце маленькой Уинг-Ти сжималось до боли. Как быть? Этот ужасный посланник Дракона здесь; по его следам явятся сюда ужасы кровопролития, и никто, решительно никто — Уинг-Ти прекрасно знала своих земляков — не посягнёт предупредить русских о близкой и грозной опасности.

Бедняжка не слыхала, что Синь-Хо явился только собрать под знамёна Дракона верных. Она слышала, что смерть грозит всем иностранцам, а ведь и добрые русские не были своими людьми в этой так ещё недавно приобретённой ими земле.

Тяжёлая борьба происходила в душе девушки. С одной стороны, она всем своим сердцем жалела русских, которых уже считала обречёнными на смерть, с другой страшилась сего ужасного человека, перед которым и отец её стоял дрожащий и перепуганный.

Наконец, какое-то решение появилось в её маленькой голове. Уинг-Ти неслышно выскользнула за порог фанзы и поспешно, насколько только можно было при её крохотных ножках, пустилась по узкому переулку к базарной улице городка.

Ни отец, ни Синь-Хо не заметили её. Они по-прежнему были увлечены своей беседой на дорогую для них тему.

— Всё, что ни завели в нашей стране европейские варвары, — продолжал Синь-Хо, — всё должно быть уничтожено. Нам ничего не нужно из того, что они завели у нас. Мы жили без их железных дорог, без их машин, без их телеграфов, электричества и были счастливы. Что нужно человеку для жизни? В день горсть-две риса и немного воды. Только и всего. Получив их, человек доволен и счастлив. Он живёт беспечно, беззаботно, и никакая тягота не ведома ему. Так жил наш народ, и так он будет жить, когда мы, «добровольное ополчение», прогоним белых варваров. Это же случится скоро, очень скоро. Это изгнание начнётся, как только будет собрана в нынешнем году жатва. Нельзя сомневаться в сопротивлении варваров. О, я знаю, им не хочется уходить от нас. Им у себя на родине нечего делать, нечего есть. Они будут бороться с нами, но мы их всё-таки прогоним. Мы оставим около себя только русских, с которыми заключим союз[15]. И борьба будет кончена очень скоро. Пройдёт год-два, много три, и по всему Китаю воцарятся мир, правда и благополучие.

— Но ведь многие из наших людей, — перебил гостя Юнь-Ань-О, — уже заражены духом европейских варваров... Разве можно поручиться за то, что они по изгнании их возвратятся к старине?

— Если только люди будут продолжать нечестие, то для всей земли настанет невыносимо-ужасное время «десяти бедствий». Знаешь ли ты, старик, что будет тогда? Я скажу тебе, дабы ты возвещал всем верным. Повсюду прекратится дым жертвоприношений; кровью наполнятся все реки и потоки; зерно не даст плода; все живущие будут удручены неправдою; дороги останутся без путников; вдовы и сироты будут бродить далеко от родины; никто не будет защищён от грабежа; все живущие низойдут к «жёлтым потокам»[16], народ станет жертвой голода и нищеты; и не будет на земле мирных годов[17]!

Посланник Дракона перечислял бедствия, угрожающие Китаю, необыкновенно торжественным тоном, произведшим впечатление на старого Юнь-Ань-О.

— Много крови прольётся, — всё-таки пробормотал он. — Много людей погибнет!

— Нет и не может быть жатвы без посева! — наставительно ответил на это Синь-Хо. — Пусть погибнут тысячи и десятки тысяч — многие миллионы будут счастливы!

Снова они немного помолчали.

— Скажи мне; чего ты потребуешь от меня? — прервал, наконец, молчание Юнь-Ань-О.

— Твои сыновья должны присоединиться к верным, это первое...

— Хорошо, пусть будет так.

— Затем ты должен дать мне пристанище, пока я останусь здесь.

— Я рад исполнить это, но не находишь ли ты своё пребывание опасным для себя, опять спрашиваю я тебя, не лучше ли будет тебе укрыться дальше от города, где столько русских? В Кин-Джоу, в Быцзыво[18] ты был бы в большей безопасности, чем здесь.

Синь-Хо с мгновение подумал.

— Я должен непременно остаться здесь и останусь, хотя и не надолго. Я не боюсь за себя, меня охраняет Дракон. Кроме того, я понимаю русский язык, а никто из русских не знает итого... Благодаря знанию языка я уже избежал опасности, когда держал свой путь сюда...

Юнь-Ань-О вспомнил рассказ Зинченко, и рука его невольно потянулась за пазуху рубахи, где у него было спрятано послание Дракона. Одно мгновение он хотел отдать его обратно Синь-Хо, но сейчас же раздумал.

«Русские сделали мне столько добра, — промелькнула в голове мысль. — Они мне хорошо платили за хлеб и рис моих полей. Они были ласковы к моей семье. Неужели я должен остаться неблагодарным и не предупредить их о замыслах «добровольных ополченцев»? Об этом нужно ещё подумать».

V ИГРЫ ДРАКОНА


итайцы — большие любители всякого рода зрелищ, в особенности театральных процессий, для которых у них существует даже особый класс актёров. Одно из излюбленных китайцами зрелищ — ден-дунь-цзе фонарный праздник и игры дракона.

Первый даже и для европейцев представляется чрезвычайно интересным зрелищем, притом редким, потому что обыкновенно приурочивается к одному какому-нибудь определённому времени. Состоит он из большой иллюминации, сжигания потешных огней и процессий.

В этом празднике особенное внимание европейцев привлекают так называемые китайские тени. Для них употребляются фонари с особенной отделкой, с очень изящной и замечательной причудливостью своих узоров. Внутри такого фонаря вставлены небольшие фигурки, которые от естественного притока воздуха приходят в круговое движение и дают своё движущееся отражение на стенке фонаря, сделанной из промасленной бумаги. Это-то и есть знаменитые китайские тени, на которые когда-то была сильная мода в Европе. Если глядеть издал с фигурки кажутся быстро меняющими своё положение, они, словно живые, быстро пробегают мимо зрителя, сменяясь одна другой. Получается очень эффектное и вполне оригинальное зрелище, которым, пока оно в новинку можно даже залюбоваться не на шутку.

Игры дракона состоят в следующем. На воротах дом вывешивается большой красный фонарь, который, и мысли устроителей празднества, должен изображать соли не. По обе стороны фонаря прикрепляются два дракон с маленькими фонарями в пасти у каждого из них. К драконам проведены верёвочки, приводящие их в движение; когда дёргают за них, то драконы будто бросаются на фонарь-солнце, стараясь поглотить его. В темноте эти движения представляются очень красивыми. Чудовища, словно живые, набрасываются на солнце, отпрыгиваю назад, снова кидаются к нему. Маленькие фонарики имеют вид пламени, исходящего из их отверстых пастей. Людей, управляющих движениями драконов, не видно. При этом кругом пускают ракеты, жгут взрывающиеся при зажигании и разбрасывающие вокруг тысячи искр составы. Всё это сопровождается оглушительными звука ми трещоток, боем барабанов, ударами в медные трубы, и тарелки. Всюду весёлое оживление, гомон, смех, общее довольство.

Обыкновенно этот праздник приурочивается к зимнему солнцевовороту и является как бы проводами старухи-зимы, напоминая собою древнеславянские игрища по этому же поводу.

Но иногда игры дракона устраиваются профессиональными китайскими актёрами, путешествующими с целью давать представления по городам и сёлам страны Неба.

Это развлечение носит другой характер и с появлением европейцев стало устраиваться довольно часто, так как белые варвары были не скупы на чохи[19], а получить чохи одинаково приятно как от своих, так и от чужестранцев.

Труппа актёров, прибывших в Порт-Артур, состояла из двух десятков рослых парней, взобравшихся на ходули и поэтому высоко поднимавшихся над головами зрителей. Актёры были одеты женщинами, солдатами, чиновниками и крестьянами. Костюмы их были далеко не замысловатые. Одни были в длинных белых балахонах, другие в японских солдатских куртках, третьи в женских одеждах. Надо быть справедливыми, китайцы — замечательные гримёры, и загримированного женщиной парня очень трудно отличить от китайской прекрасной половины рода человеческого.

Все они были искуснейшие ходоки на высоких ходулях. С замечательной ловкостью они проделывали на них всевозможные головоломные штуки, возбуждая своим оригинальным искусством искренний восторг среди неприхотливой публики, состоявшей из китайцев-простолюдинов, портовых рабочих, солдат и казаков. Искусники делали ловкие прыжки, ложились на землю, бегали наперегонки друг с другом, но «гвоздь» их представления был вовсе не в упражнении на ходулях.

Разве могут китайцы когда-либо обойтись без своего излюбленного дракона?

Он и теперь более всего привлекал внимание китайских зрителей.

Кукла дракона — это необходимая принадлежность каждой бродячей труппы китайских актёров.

Чудовище искусно сделано из материи и укреплено на длинных палках, которые поддерживают 10—15 человек, приводя вместе с этим куклу в движение. Кукла же громадная — 10—15 футов, не меньше. Внутри куклы помещены зажжённые фонари. Такие же фонари, но меньших размеров, вставлены в голову куклы и заменяют глаза, а фонарь побольше, помещённый в пасти, изображает собою пламя, которым, по верованиям китайцев, дышит чудовище. Дополняет дракона красный шар-фонарь, который опять-таки знаменует собой солнце.

Когда Зинченко, расставшись со старым Юнь-Ань-О, пришёл на базарную площадь, труппа отдыхала, готовясь в то же время к новому представлению. Площадь была вся запружена народом, среди которого было немало русских солдат, пехотинцев, казаков, матросов, собравшихся посмотреть на невиданное и редкое вообще зрелище. И русские, и китайцы стояли перемешавшись друг с другом. В этой разнородной толпе не было заметно никаких следов натянутости или малейшего недовольства. Китайцы нисколько не стеснялись солдат, те, в свою очередь, не чинились перед ними. Словом, это были люди, которых собрало здесь вместе общее чувство — любопытство.

Зинченко скоро отыскал в толпе знакомых, стал с ними, и сейчас же посыпались добродушные, безобидные шутки, на которые так способен русский воин.

— Ну-ка, посмотрим на ихнего биса! — говорил приземистый пехотинец, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поближе через головы рассмотреть куклу дракона, пока что лежавшую на земле.

— Смотри, круподёр, глаза не просмотри! Оставь их для службы маленько! — отозвался Зинченко. — Куда тебя слепого?

Кругом засмеялись. Пехотинец огрызнулся, но в это время актёры зашевелились, и все в толпе умолкли.

— Начинают! — пронеслось вокруг. — Смотри-ка, никак они хоровод затеяли?

В самом деле, все участники представления взялись за руки и стали вокруг своего дракона. Раздались медленные, тянущиеся звуки рожков. Под эту музыку танцоры, притопывая, начали водить хоровод. Дракон лежал смирно, потом стал сперва пошевеливать то одной, то другой лапой (внутри его был скрыт один из актёров), потом поднял голову и отчаянно затряс ею. Темп музыки ускорился. Хоровод задвигался всё быстрее и быстрее, танцоры затянули заунывную песню. Чудовище, лежавшее на земле, мало-помалу начало просыпаться. Сначала оно ворочалось с боку на бок, мотом вдруг поднялось на ноги. В это время перед ним появился красный фонарь — солнце. Это привело дракона в страшную ярость. Он стал кидаться на фонарь, сперва довольно спокойно и уверенно. Фонарь отодвигали, попытки дракона были безуспешны. Тогда он вдруг поднялся над толпой, весь светясь внутренними фонарями и резко выделяясь в наступившем сумраке ночи своими огненно-красными глазами и пастью. Шёпот одобрения пробежал по рядам зрителей. Благодаря скрытым приспособлениям дракон казался парящим в воздухе. С возрастающей яростью и проворством он начал гоняться за красным шаром, извиваясь всеми своими кольцами. Шар-солнце продолжал ускользать от него. Дракон свирепел. Он то взлетал, размахивая своим кольцом и трепеща громадным туловищем, то припадал к земле, расстилаясь по ней во всю свою длину. Хоровод кружился, между тем, со всё возрастающей и возрастающей скоростью, музыка ускоряла также свой темп, пение перешло в оглушительный крик. Зрители стояли, как очарованные. Зрение их, восприняв необыкновенные эффекты, притупилось. Неумолкаемая какофония всяких звуков привела вместе с тем людей в состояние, близкое к гипнотическому. Русским солдатам казалось, что они присутствуют на шабаше ведьм, — так необычайно было для них всё происходившее перед их глазами. Музыка и пенис начали стихать, но не сразу, а постепенно. Хоровод уже не кружился с прежней быстротой. Дракон также замедлял свои движения чудовище устало... Ещё минута-другая, и он неподвижно распластался на земле, а прямо над ним, как бы торжествуя свою победу, появилось красное солнце-фонарь...

— Ах, волк те заешь! Важно! раздалось восклицание рядом с Зинченко.

Он оглянулся. Это восторгался приземистый пехотинец. На лице его отражалось нескрываемое удовольствие.

— Надо им чоху пожертвовать! решил солдатик и полез в карман за связкой этих монет.

Зинченко хотел было опять подтрунить над ним, но чьё-то прикосновение к его плечу остановило его.

Позади стояла Уинг-Ти.

Девушка тяжело дышала — грудь её так и вздымалась при каждом вздохе. Она быстро шла и запыхалась. Сперва она даже и слова не могла вымолвить.

Лицо казака при виде маленькой китаянки озарила довольная улыбка.

— А, красоточка, спасибо, что пришла! С делом или на своего беса посмотреть?

— Русский, ты можешь... беги, скорей беги отсюда! — залепетала она. — Спасайся, если тебе дорога твоя жизнь...

— Чего ты? — искренно удивился Зинченко. — Куда бежать?

— Беги... куда не знаю... все бегите... Я не хочу вашей смерти... Он перебьёт всех... всех до одного...

— Ты, девка, рехнулась, что ли? Всем бежать! Ишь, что выдумала!.. Зачем?

— Там, у нас в фанзе, посланник Дракона... Он пришёл к верным... Горе, горе мне, вам!

Уинг-Ти зарыдала. Около китаянки и казака уже собралась толпа любопытствующих солдат.

— Разогорчил, значит, чем разлапушку! — ввернул своё слово тот пехотинец, над которым подтрунивал казак. — Ишь как плачет-то, рекой разливается.

— Пойдём! Что у вас там такое? — решил Зинченко, сообразивший, что в семье его китайского друга случилось что-то не совсем обычное.

— Нет... Не ходи!.. Прошу тебя, не ходи! тихим шёпотом говорила Уинг-Ти.

— Ан пойду! Там я у твоего батьки грамотку одну оставил, так вот за ней пойду, пусть отдаст, старый пёс! А ты, девушка, братьев сыщи, я их здесь, кажись, видел... — и, не обращая более внимания на китаянку, Зинченко быстро зашагал по базарной улице.

Уинг-Ти рыдала, звала его назад, но он делал вид, что ничего не слышит, и только ускорял шаги.

Девушка кинулась догонять его.

— Ишь ты, ведь и взаправду любовь — не картошка, — пустил ей вдогонку пехотинец. — Стыд девка позабыла... Эх! Видно, бабы везде одни и те же... что у нас в Рассее, то и в Китае.

Уинг-Ти, однако, не догнала Зинченко, Он скрылся из вида в узких переулках городка в то самое время, когда китаянка была совсем близко уже к нему. Она бежала, ничего не видя в своём отчаянии перед собой, и вдруг со всего размаха наскочила на шедшего ей навстречу человека.

С лёгким криком испуга она отпрянула назад и взглянула на встретившегося. Это был пехотный офицер, молодой, статный. Уинг-Ти знала его. Не раз она носила в порт овощи с небольшого огорода отца и там часто встречала этого молодого человека, весело шутившего с нею. Знала девушка, что русские его зовут Николаем Ивановичем, а от солдат на базаре слыхала и его фамилию — Шатов.

Теперь, увидав Шатова, она сразу решилась на безумный, как ей показалось, поступок.

— Николай Иванович, — ломая язык и коверкая слова, заговорила она, — ты — офицер, ты всё можешь... Прошу тебя...

Шатов тоже узнал китаянку.

— Что, милая Уинг-Ти? ласково спросил он. — О чём ты просишь?

— Казак впереди... ты видел?

— Да, что же?

— Прикажи ему не ходить к нам, прошу тебя, верни его, пусть его не ходит.

Такая просьба Шатову показалась более чем странной. Он действительно встретил Зинченко. Тот сделал ему под козырёк и казался совершенно трезвым, так что ни в каких дурных намерениях заподозрить его было нельзя.

Однако Уинг-Ти просила исполнить её просьбу та: убедительно, таким молящим тоном, что Шатов не решился ответить отказом.

— Видишь ли, милая девушка, — заговорил он, — чтоб я мог отдать приказание этому напугавшему тебя казаку мы должны догнать его...

— Так пойдём же и догоним его!

— Но я не знаю, куда он пошёл...

— Он пошёл к нам... в фанзу моего отца...

— Тогда, пожалуй, поспешим... Но объясни, в чём дело?

— Мой старый отец... умрёт... убьёт...

Шатов так и вспыхнул.

— Как? Русский солдат сделает это? — воскликнул он. — Не может этого быть!

Уинг-Ти сообразила, что она сказала лишнее, и смолкла.

— Я не верю тебе: русский солдат — не зверь и не пойдёт так спокойно на убийство, как шёл этот казак. Не чтобы успокоить тебя, я пойду. Веди меня!

Голос его звучал приказанием. Девушка оробела ещё более. Она не посмела ослушаться и покорно пошла вперёд, показывая Шатову дорогу к своей фанзе.

Николай Иванович решил пожертвовать получасом своего времени. Он чувствовал в этом приключении какую-то необъяснимую ещё загадку. Ни одно мгновение он не думал, чтобы тут таилась хоть тень преступления. В Порт-Артуре он был совсем новым человеком.

Не больше месяца, как прибыл он сюда, намереваясь при первой возможности отпроситься в отпуск и побывать в Пекине, куда его влекли не дела службы, а сердце... Там со своим семейством жила невеста молодого поручика, и чтобы быть поближе к ней, Шатов перевёлся в Порт-Артур из одного из сибирских полков.

Однако как ни мало времени он был здесь, а уже успел приглядеться к установившимся взаимоотношениям русских солдат и китайского населения городка. Люди жили между собой настолько дружно, что даже в праздник, когда кое-кто из солдат совершал слишком усердное возлияние Бахусу, особенно сильных столкновений не бывало. Казаки же из приамурских станиц не могли даже считаться новичками в близких сношениях с китайцами. В своих станицах по берегу Амура они постоянно сталкивались с ними, и, таким образом, здесь, в этом новом русском приобретении, знакомство было уже далеко не новым, так как «длиннокосые» никому из них в диковинку не были.

— Что же, далеко твой дом? — спросил Уинг-Ти Шатов, чтобы прервать скучное молчание, начинавшее томить его.

— Сейчас, вот тут, — ответила та и опять смолкла.

Теперь она поняла, что навела на свою семью серьёзную беду. Если посланник Дракона будет взят из их фанзы, то пострадает от этого её отец, которого обвинят в недонесении о появлении подстрекателя. Она же, мало того, что навела на него казака, теперь вела ещё офицера, который в её мнении был всесилен.

В нескольких шагах от своей фанзы Уинг-Ти остановилась как вкопанная. Она так и замерла вся... Из фанзы в тишине вечера прямо к ней доносились шум отчаянной борьбы и громкий голос, по которому она узнала, что Зинченко уже там.

— Нет, прёшь! Раз обойти себя дал, а теперь не попадусь, — кричал казак, — я тебе покажу кузькину мать! Я те дам с ножом на живого человека лезть... Врёшь, не уйдёшь теперь...

Шатов сделал быстрое движение вперёд и в два прыжка очутился на пороге фанзы.

При тусклом свете фонаря глазам его представилось следующее. На земляном полу у самого капа дюжий казак барахтался с тщедушным китайцем. Но тщедушным тот казался только с виду. Китаец, по-видимому, мало уступал в физической силе молодцу-сибиряку.

Зинченко, не на шутку встревоженный непонятными словами Уинг-Ти, одним духом домчался до фанзы её отца. Бесцеремонно войдя внутрь жилища, он прошёл прямо в семейную комнату и едва перешагнул порог её, как увидел перед собой запечатлевшуюся в его памяти физиономию китайца, которого он задержал на Мандаринской дороге.

Может быть, всё бы обошлось для Синь-Хо вполне благополучно, но на этот раз он не выдержал характера. Появление казака было слишком неожиданно. Первой мыслью посланника Дракона было то, что Юнь-Ань-О предал его.

— Презренный раб! — крикнул он. — Ты осмелился выдать меня в руки врагов!.. Горе тебе! Я не останусь не отмщённым!

А Зинченко в это время без особенно дурных намерений, даже и не думая снова задерживать этого китайца, шагнул вперёд, протягивая, в виде особой любезности, как старому знакомому, Синь-Хо руки.

То, что произошло затем, в первое мгновение ошеломило казака. Китаец присел на корточки и, словно оттолкнутый пружиной, прыгнул на него с обнажённым ножом в руке.

Чувство самосохранения, независимо от всякого соображения, заставило Зинченко податься в сторону. Это спасло его. Нож Синь-Хо, направленный прямо в сердце, соскользнул, разорвал мундир и только слегка оцарапал кожу на боку. Сам же убийца, не встретив в своём прыжке конечной точки опоры, брякнулся об пол, и через мгновение Зинченко уже облапил сто.

Но взять посланника Дракона оказалось не так-то легко. В его тщедушном теле оказалась громадная физическая сила. Если он и не был сильнее казака, то, во всяком случае, и не уступал ему. Напрасно Зинченко сдавливал сто в своих медвежьих объятиях. Синь-Хо вывёртывался из них, и борющиеся подкатывались всё ближе и ближе к дверям.

— Я те, брат, покажу, как казённые мундиры рвать! — хрипел казак. — Ежели ты мирной, то какое право имеешь на христолюбивого воина с ножом кидаться! Нет, брат, пойдём к начальству!

Оп уже изловчился и крепко держал китайца, когда раздался оклик:

— Стой! Что здесь такое?

Зинченко, услыхав эти слова, мгновенно бросил пленника, оглянулся и, видя офицера, быстро вскочил на ноги и вытянулся во фронт.

— Что такое? В чём тут дело? — повторил Шатов, делая шаг вперёд.

Но прежде чем Зинченко успел ответить, Синь-Хо ловким прыжком очутился у дверей, оттолкнул с силой в сторону Шатова и выбежал из фанзы.

Всё это было делом нескольких мгновений. Зинченко двинулся было вперёд, но увидев, что офицер пошатнулся, бросился к нему на помощь.

— Ваше благородие! Не убил ли он вас? — заботливо спрашивал он, стараясь подхватить Шатова под руку.

— Нет, ничего!.. Спасибо! — отвечал тот, придя в себя. — Что здесь такое?

— Честь имею доложить... Юнанка! Стул господину поручику! Извольте присесть... Честь имею доложить, — начал казак. — Как я был на представлении их беса, то прибежала ко мне вот евойна дочка и говорит: «Беги, все бегите, всех вас убьют!». Я и испугался. Думаю, что за оказия? И так как этого длиннокосого знаю, то побежал к нему осведомиться, в чём дело! А тут — подозрительная личность. Извольте посмотреть, мундир располосовал, а мундир-то почти новёхонек.

— Да за что же? — с недоверием спросил Шатов. — Ведь так зря никто с ножом бросаться не станет! Вероятно, ты обидел этого китайца?

— Ни в жизнь, ваш-бродь! Действительно, бывши в разъезде, мы с Васюхновым задержали его было подле их моленной на Мандаринской дороге, да потом отпустили, потому никаких признаков к задержанию не было, а кто он такой — извольте спросить вот у этого самого Юнанки.

Юнь-Ань-О, дрожавший всеми членами своего старого тела, кинулся на колени перед Шатовым.

— Встань, встань! Зачем это? — воскликнул тот. — Ты лучше скажи мне, обидел тебя этот казак, да?

— Нет, капитан, нет! — только и смог пролепетать тот. — Он меня не обидел...

— Тогда, может быть, он обидел твоего гостя? Ты говори, не бойся...

— И его не обижал...

— Тогда я не понимаю, в чём дело? Что же у вас такое случилось? За что же твой гость хотел ударить его ножом?

— Я... я не знаю...

— Решительно понять ничего нельзя... Твоя дочь встретила меня, перепуганная, плачущая; она просила меня вернуть вот его, не допускать в твой дом; она говорила, и я мог понять, что тебя собираются убить...

— Нет, нет, — твердил одно и то же Юнь-Ань-О.

— Ну, тогда я уже не знаю! Ты, — обратился Шатов к казаку. — Доложи о случившемся с тобою по начальству, а я подтвержу твоё донесение.

— Слушаю, ваш-бродь! Дозвольте просить.

— Что ещё?

— Прикажите вот этому самому Юнанке отдать грамотку, которую он от меня взял.

— Какую грамотку?

— Китайскую, ваш-бродь. Надо её по начальству представить, потому что, видимо, здесь дело нечисто.

— Ты слышишь? — взглянул Шагов на Юнь-Ань-О. — Он говорит, что ты у него что-то взял.

Старик так и затрясся.

— Нет, нет! — как эхо, повторял он.

— Тогда, ваш-бродь, дозвольте его в полицию отвести. Дружба — дружбой, а служба службой!.. Он, как грамотку брал от меня, весь позеленел ажно... Видится, там что-то неладное прописано.

— А ты сам её где ваял?

— В моленной ихней на дороге. Думал в станицу послать, братниным ребятам позабавиться. А теперь вижу, дело нечисто. Добром, Юнанка, отдавай, не то сволоку ведь!

Юнь-Ань-О понял, что отпирательство и сопротивление ли к чему не приведут. Дрожащими руками достал он из-за пазухи послание Дракона и передал Зинченко. При атом лицо старика выражало такое отчаяние, что и Шатову, и казаку стало его жаль.

— Она самая! — воскликнул Зинченко. — Да ты, брат, не рюмься! Ежели тут ничего нет, так я тебе завтра же её назад принесу... Владай на здоровье! Мне ведь этого добра не жалко!

Шатов, между тем, поднялся со стула.

— Прощай, старик, — сказал он. — Я пришёл к тебе по зову твоей дочери, желая помочь. Ты, очевидно, не хочешь говорить, в чём дело, мне же кажется, что во всём атом и в твоём поведении также кроется какая-то загадка. Конечно, всё это не замедлит разъясниться, но для тебя было бы лучше, если бы ты открыл правду сам. Не хочешь? Как хочешь — это твоё дело! Где твоя дочь, позвавшая меня?

Уинг-Ти нигде не было видно. Бедная девушка убежала обратно на базарную площадь — разыскивать братьев.

— Так смотри же! — снова приказал Шатов казаку. — Немедленно иди и доложи обо всём... Очень может быть, тут есть что-либо такое, что не терпит отлагательств.

— Слушаюсь, ваш-бродь! Будет исполнено!

Зинченко проводил офицера и пошёл с докладом. Через четверть часа Шатов был уже у себя.

Он не думал, чтобы всё происшедшее могло быть чем-либо серьёзным. Напротив того, Николай Иванович был склонен видеть в этом любовную подкладку. Почему-то ему показалось, что подозрительный китаец — жених хорошенькой Уинг-Ти, и, увидав казака, заподозрил в нём соперника и кинулся в порыве ревности с ножом.

Вообще влюблённые способны везде и всюду причиною всех совершающихся событий видеть одну только любовь... Николай же Иванович переживал самую хорошую пору любви. Хотя и теперь его отделяли от любимого существа не только суша, но и воды Печилийского залива, но его невеста в мечтах, в сновидениях всегда была с ним... Засыпая в эту ночь, он видел во сне Пекин и свою ненаглядную Лену...

Страшный шум, свистки, барабанный бой прервали сновидения молодого человека. С усилием раскрыв глаза, он взглянул в окно. Всё небо было освещено ярко-багровым заревом недалёкого пожара.

VI НА КРАТЕРЕ BУЛKAHA


любленному поручику Пекин в сновидениях представлялся каким-то дивным уголком земного рая... Пожалуй, что этот клочок земли и мог бы быть таковым, если бы его, как и всё на земле, не портили люди.

Столица Поднебесной империи лежит на равнине так, что Пекин появляется перед глазами путешественника только тогда, когда он приблизится к самым стенам этого своеобразного города. Впечатление, безусловно, величественное, получается только тогда, когда путник, пройдя через узенькую калитку сбоку, вступает в сам город и направляется к южным воротам в стене, окружающей Маньчжурский (Татарский) город. Впечатление на первых порах получается грандиозное. Слева за рвом открывается вид на внешний Китайский город, направо поднимается мощная, без малого в шесть саженей, стена, словно выросшая из непроходимых песков. Стена эта такой ширины, что по ней, точно по стене Древних Вавилона или Ниневии, могли бы свободно разъехаться, не задевая друг друга, пять или шесть древних колесниц, вполне готовых к бою... Достаточно сказать, что толщина стен достигает пяти с лишком саженей!..

Татарский город есть столица Китая в том смысле, как принято понимать это слово, хотя, собственно говоря, весь Пекин есть соединение вместе двух разных городов. После покорения страны царствующей династией маньчжуры, монголы и китайцы были разделены на восемь знамён, или полков. Маньчжуры, как первенствующее племя, составляли войско и селились вокруг дворцов своих принцев и князей, а купцы и вообще простой народ были выселены в особые кварталы, отгороженные от Маньчжурского города каменной стеной. Так создались все главнейшие города Китая. В этой обособленности одного племени от другого сказывалось недоверие завоевателя к побеждённым и желание путём вооружённой силы постоянно держать их в своей власти.

Внутри Маньчжурского города находится Императорский город, обособленный и отдалённый от всего остального высокой стеной. В свою очередь, в Императорском городе, где находятся цунг-ли-ямень, присутственные места, дворцы принцев крови и высших государственных сановников, как в скорлупе, заключён в высоких розовых стенах святая святых Китайской империи Священный, или Запретный, город, где построен дворец самого «сына Неба» — богдыхана.

Китайский — внешний — город окружён рвом и стеной. Шестнадцать ворот в нём, и все они с наступлением ночной темноты запираются. Также запираются ворота всех внутренних городов, так что ни в один из них нет возможности попасть ночью.

Чудный вид открывается со стены Маньчжурского города на весь Пекин. Окрестностей у столицы Поднебесной империи нет. Река Пей-хо вьётся голубой лентой в своих совершенно пологих берегах. Она в течение всего дня необыкновенно оживлена. Джонки и шампунки, нагруженные всяким товаром, быстро движутся вверх по течению. По обоим берегам реки тянутся маковые посевы и поля, покрытые белыми цветами. Совсем близко под Пекином со стороны реки раскинулись невысокие горы, застроенные виллами-дачами постоянно живущих в столице Китая иностранцев, уходящих сюда на дождливое время года, когда на улицах Пекина стоит грязь, в которой, как бывали уже тому примеры, тонули путники, нечаянно вывалившиеся из экипажей.

Особенно хорош вид со стены Маньчжурского города в ясный солнечный день на южную часть Пекина. Здесь всё сады и сады, по которым и сам Пекин зовётся «городом садов». Куда ни падает взгляд, всюду море зелёное, и в этом зелёном море выделяются, как небольшие островки, причудливые крыши китайских строений, архитектура которых не признает прямых линий. Если же взор падает на Императорский город, то невольно кажется, что все крыши там не иначе как золотые... Переливаясь всеми цветами радуги, блещут на солнце крытые глазированными жёлтыми, голубыми и зелёными черепицами крыши дворцов и храмов, все сливаясь вместе, и придают этому городу, если смотреть на него сверху, вид какого-то золотого моря...

Днём Пекин необычайно оживлён. Огромные караваны из вьючных двугорбых верблюдов тянутся бесконечными вереницами по длинным и извилистым улицам столицы. На них китайские купцы, обегая железную дорогу, привозят не только предметы роскоши, домашнего обихода и съестные припасы, но даже уголь и извёстку. По улицам всюду богатые магазины, чаще всего с позолоченными фронтонами. Но тут же на самих улицах раскинулись палатки, лари, простые стойки, в которых чем-нибудь да торгуют. Около них, обыкновенно группами, расхаживают маньчжуры в своих красных или жёлтых куртках, шапках и высоких сапогах.

Впереди палаток, большинство которых торгует готовым платьем, стоят зазывалы, да такие, что и Апраксин Двор Петербурга мог бы позавидовать им. Стоит только прохожему остановиться около палатки, как его без всякой церемонии схватывают под руки и вталкивают внутрь палатки; здесь он глазом моргнуть не успеет, как он уже раздет, и сейчас же начинается примерка. Впрочем, к чести пекинских зазывал, следует сказать, что никогда они не отпускают «крылатых слов» по адресу почему-либо не сошедшегося с ними покупателя. Расходятся тихо, мирно, по-хорошему.

Тут же на улицах кухмистерская. Собственно говоря, в строении находится одна только грязная кухня, а столующиеся располагаются на открытом воздухе у дверей. Здесь они утоляют свой голод далеко не аппетитно пахнущими блюдами и кофе, а иные угощаются подогретой водкой, которую подают в оловянных и всегда грязных кувшинах. Смешение магазинов полное. Рядом с роскошным магазином, отделанным на европейский лад, помещается грязная маньчжурская мясная лавка, перед дверьми которой навалены туши, но без голов и шеи. Эти части считаются особенно лакомыми и, вместе с жирными хвостами и внутренностями, развешаны внутри лавки. Тут же бойкий китаец торгует свининой, любимым мясом китайцев. Кругом бесчисленная и оживлённая толпа, в которой нельзя видеть женщин, потому что китайский обычай предписывает им как можно реже появляться на улицах. Свободнее других держат себя маньчжуры — хозяева положения. Они чувствуют себя здесь господами, тогда как истые китайцы принижены и выглядят какими-то загнанными, вечно чего-то боящимися. Вокруг китайского акробата, дающего свои представления при участии себя самого, ещё лохматой козы и какой-то голубоватой туземной породы обезьяны, толпа глазеющих маньчжур и китайцев. Все оживлённо веселы. Другая толпа собралась тесным живым кольцом около сказочника, передающего историческую повесть «О трёх царствах» и по окончании её перешедшего к передаче содержания китайского романа не совсем цензурного содержания. Его слушают очень внимательно и по окончании рассказа начинают вместо аплодисментов вертеть особые трещотки, издающие совершенно неприятные звуки. Над всей этой толпой носятся целые облака пыли, приносимой сюда из пустыни Гоби. Пыли этой так много, что от неё даже почва приняла жёлто-коричневый оттенок, но китайцы привыкли к ней и не обращают на неё даже внимания.

Таков Пекин.

Наступал чудный вечер. Жара начинала уже заметно спадать. Солнечный диск, мечущий свои последние жгучие лучи, уже опустился за линию горизонта. Весь запад был озарён ярко-багровым заревом от лучей заходящего дневного светила. Жизнь в столице Поднебесной империи ещё кипела, но это уже были последние её вспышки: зайдёт солнце, ночная тьма окутает землю, замкнутся на свои запоры все шестнадцать ворот внутреннего Пекина, и замрёт эта жизнь вплоть до того времени, когда дневное светило снова выплывет из неведомых бездн востока на небесную твердь.

На стене маньчжурского города собралось, пользуясь часами отрадной сумеречной прохлады, небольшое общество европейцев. Были дамы, которым, вопреки существующим китайским законам, запрещавшим женщинам из опасения бога Гуань-лоо-э выходить на стену, разрешалось посещать её; им сопутствовали офицеры стоявших в Пекине охранных посольских отрядов: англичане, французы, японцы, русские, студенты русско-китайского банка, весёлые молодые люди, и несколько стоявших в отдалении китайских слуг, словно замерших в почтительных позах.

Среди европейских дам невольно должна была бы привлечь к себе внимание молоденькая блондинка в изящном весеннем туалете. Черты её лица нельзя было бы назвать правильными, но именно эта-то неправильность и придавала ей неотразимую прелесть. Кокетливая головка с золотистой косой, голубые глаза, смотревшие весело и наивно, румянец щёк, милая простота движений — всё невольно так и влекло к этой девушке, как казалось, недавно ещё вышедшей из детского возраста и только ещё начинавшей развиваться в женщину. Так было и на самом деле.

Около блондинки собралось большинство мужчин. Ни на мгновение не смолкавшие французы несли всякий вздор и околесицу, чтобы только вызвать улыбку на её пухленькие губки. Солидные англичане, проживавшие в Пекине no всевозможным коммерческим делам, не отступали от неё ни на шаг. Русская молодёжь окружала её, как преданный верный конвой, готовый охранять каждое мгновение своего маленького кумира от всякой опасности. Даже хмурый серо-желтокожий японец — полковник Шива — и тот словно поддался чарам этого молодого существа, и его раскосые глаза с удовольствием останавливались на изящной фигурке молодой девушки, не обращавшей, впрочем, на сумрачного японца никакого внимания. Она избрала себе постоянного кавалера, и в этом выборе сказался природный такт, ибо ни для кого выбор этот не мог быть обидным.

Постоянным кавалером в этот вечер оказался старый профессор английского языка Губерт Джемс, по уши влюблённый в Китай и во всё китайское. Вне этой любви для него ничего не существовало, и женские чары не производили на почтенного учёного никакого влияния.

Молоденькая красавица была не единственной представительницей прекрасной половины рода человеческого в этом небольшом кружке. Вместе с нею была подруга её, высокого роста бледноватая женщина с типичными русскими чертами лица. Она казалась несколько старше своей молоденькой подруги. В её движениях замечалось более уверенности, так сказать, солидности, важного покоя, который обыкновенно и отличает особенным отпечатком уже замужних женщин. Золотое гладкое кольцо на безымянном пальце доказывало, что она уже действительно была замужем, но в то же время заметно было, что держит она себя совершенно свободно и легко среди всей этой разнородной компании.

Молодая девушка была Елена Васильевна Кочерова, дочь русского богатого коммерсанта Василия Ивановича Кочерова, более года по торговым делам своим жившего вместе с семейством в столице Поднебесной империи.

Её-то и видел во сне Николай Иванович Шатов в тот вечер, когда он вернулся в холостую квартиру из фанзы бедного Юнь-Ань-О. Ею он и бредил, когда шум тревоги разбудил его, а рвавшееся прямо в окна зарево пожара разом рассеяло все его грёзы и мечты.

Подруга Елены Васильевны была жена её родного брата Варвара Алексеевна. Михаил Васильевич Кочеров, единственный сын и единственный помощник отца во всех делах его, был в это время далеко от них — в пустынях Маньчжурии, где у него были дела по подрядам на восточнокитайскую железную дорогу, и молодая женщина более полугода уже оставалась, что называется, «соломенной вдовушкой».

Молодая компания шумела и смеялась, шутила, перекидывалась всевозможными остротами, вовсе не стесняясь небольшой кучки мужчин, стоявших невдалеке и с жаром разговаривавших между собой.

Тут были все до некоторой степени «властители положения»... Серьёзный англичанин, посол Великобритании сэр Клод Макдональд, холодный, бесстрастно-важный и словно застывший в своём напускном бесстрастии. В сравнении с ним живой, необыкновенно подвижный m-r Пишон, представитель Франции, составлял резкий контраст. Он один говорил и смеялся за всех, оживляя своей неподдельной непринуждённостью всю эту небольшую компанию дипломатов. Тут же был дымивший сигарой, грубоватый, надменного вида германский дипломат барон Кеттелер, как-то свысока глядевший на всех присутствующих. Вместе с дипломатами вышли подышать вечерней прохладой на стену Дмитрий Дмитриевич Покатилов, управляющий русско-китайским банком, лучший в мире знаток Крайнего Востока, профессор Позднеев, великий знаток Маньчжурии. Не обошлось, само собой разумеется, и без представителей прессы. «Седьмую великую державу» в этом небольшом кружке представлял д-р Марриссон, знаменитый корреспондент лондонского «Times», серьёзный пожилой человек, всё видевший и делавший в то же время вид, что он ничего не замечает.

Кроме них, тут же было ещё несколько пожилых и важного вида людей: английских и германских крупных негоциантов, банкиров и даже один из представителей «воинствующей католической церкви», почтенный старик миссионер д’Аддозио.

В то время, как молодёжь шумела, смеялась, наполняя своим шумом всё вокруг себя, дипломаты вели себя сосредоточенно-важно, словно они составляли из себя какую-то конференцию, а не пользовались минутами выпавшего на их долю отдыха.

— Нет, господа, что бы вы ни говорили, а в Китае чувствуется что-то такое совершенно небывалое! — говорил пожилой краснощёкий м-р Раулинссон, лондонский негоциант, представитель своей фирмы в Пекине. — Я могу считаться здесь старожилом и думаю, что хорошо знаю китайцев. Почему-то они мне кажутся чересчур подозрительными.

— Что-то особенное замечаете вы, почтенный сор? — спросил у него коротенький толстенький Макс Миллер, немец, тоже немало живший в Китае. — Я не вижу в поведении наших желтолицых друзей ничего особенного. Они приветливы, вежливы, тихи, как и всегда.

— Не скажите: всё это — маска!

— Но почему вы так думаете?

— Меня прежде всего поражает необыкновенная солидарность между маньчжурами и китайцами.

— Что же тут особенного?

— Очень много! Маньчжуры всегда свысока относились к китайцам, считая их людьми ниже себя; если у них явилась солидарность — заметьте, солидарность победителей и побеждённых, — стало быть, есть общие, дорогие для тех и других, интересы...

— Всё это легко может быть! Люди живут столько времени вместе, что этим интересам и немудрено появиться и даже очень уже давно.

— Однако прежде этого не было... Потом, то в одном, то в другом дворце с тех пор, как избран наследник престола, происходят какие-то тайные совещания. И это чуть не каждый день, вечер, я хотел сказать. Обратите также внимание на то, что к Пекину ежедневно стягиваются отборные татарские войска, и главнокомандующий ими, этот ужасный Дун-Фу-Сян, стал одним из первых друзей отца престолонаследника — принца Туана!..

— Опять это объясняется очень просто. Туан, этот поэт-мыслитель, очень умный человек и ищет опоры на всякий случай для своей будущей! династии.

— Может быть, может быть! Только если мотивы этого сближения иные?

— Какие именно?..

— Ну, хотя бы... как вам это сказать? Хотя бы избавление Китая от влияния белых дьяволов... Вам известно ведь, что этим милым прозвищем наши желтолицые друзья-хозяева величают всех нас без исключения...

— Этого никогда не может быть! — пылко воскликнул один из французов, внимательно прислушивавшийся к разговору Миллера и Раули неона. — Да, никогда не может быть!

— Почему вы так думаете? — улыбаясь, спросил Раулинссон.

— Китайцы все поголовно — трусы, это прежде всего...

— Не скажите...

— Это общеизвестно...

— Не забудьте, однако, что в массе китайского народа множество монголов, а уж кого-кого, а их в трусости заподозрить никак нельзя... Потом, заметьте себе, что китайцев вообще масса. Они в состоянии подавить врагов если не храбростью, то своей численностью...

— И это ничего не значит! Европейские пушки разредят эту вашу массу, а штыки европейских солдат докончат всё остальное... в этом не может быть сомнения.

Почтенный англичанин покачал головой и только что хотел ответить своему пылкому оппоненту, как в группе молодёжи раздались громкие восклицания:

— Смотрите, смотрите, что это с ними!

Подлинное имя столь прославившегося за последнее время этого китайского патриота Дуань-Ван, но мы будем здесь называть его уже установившимся за ним среди европейцев именем Туана.

Здания посольств и дома европейцев, поселившихся в Пекине, находились в Маньчжурском городе, в той его части, которая отделяла дворец от Китайского города. Как и все в Китае, европейцы жили вполне обособленно, контактируя с китайцами исключительно через свою китайскую прислугу. Со стены европейский квартал казался прелестным уголком, утопавшим в зелени садов. Но сейчас же рядом с ним картина резко менялась. По соседству с европейским посёлком раскинут был целый монгольский лагерь, состоявший из войлочных палаток. Обыкновенно тут жили торговцы, снабжавшие Пекин бараниной и дичью, но с некоторого времени характер населения лагеря резко изменился. Появились совершенно новые люди — все сравнительно молодые, сильные, здоровые и, как казалось, жившие в Пекине без всякого дела. Они ярко выделялись в массе остального населения, может быть, благодаря своему особенному костюму. Каждый из этих людей носил на голове красную повязку и был поверх одежды опоясан крест-накрест по груди или талии красным же шнурком, которым были также обвиты и их ноги. Их грудь всегда была увешана множеством вещиц, почитавшихся среди китайцев талисманами. Очень часто они проделывали какие-то таинственные упражнения, похожие на упражнения европейских акробатов, и теперь собравшаяся на крепостной стене европейская молодёжь имела возможность наблюдать одно из них.

На тщательно выровненной и утрамбованной площадке стояли в ряд человек 10-15, обратясь лицами на юго-восток. Перед каждым из них в некотором отдалении был воткнут прямо в землю горевший ярким пламенем смоляной факел. Все эти люди, раскачиваясь из стороны в сторону, произносили нараспев какие-то слова, в которых очень часто упоминалось имя китайского бога войны Гуань-лоо-э. Всё это продолжалось довольно долго и, наконец, стало наскучивать европейцам.

— Что это они делают? Вероятно, это какой-нибудь религиозный обряд, мистер Джемс? — спросила. Лена у своего почтенного кавалера.

Учёный не замедлил с ответом.

— О, вы не ошиблись, мадемуазель Елена! — воскликнул он, и в голосе его послышался восторг. — Эти прекрасные люди, члены сообщества «И-хо-туан» — добровольного ополчения, как они себя называют, или «боксёры», как мы называем их. Они, повторяю, прекрасные, безобидные люди, не делающие никому зла и, скорее, приносящие населению пользу.

Слышавший эти слова мрачный полковник Шива при восторженном заявлении мистера Джемса как-то странно улыбнулся.

— Что же они проделывают? — спросила теперь уже Варвара Алексеевна. — Глядите, они жгут какие-то бумажки.

— В этом и заключается весь молитвенный обряд этих людей. Они думают, что их моления богу войны делают их неуязвимыми. Право же, от того, что они думают так, никому вреда нет, и не будем смеяться над верой этих простых людей.

— А зачем им быть неуязвимыми? — шутливо спросила Лена.

— Большая часть их служит проводниками караванов и охраняет их от разбойников, а этого добра в Китае не занимать.

— Только и всего?

— Да, только...

— Я думала, что цель их другая... Право, всегда кажется, где видишь подобные обряды, что здесь не одна только прозаическая сторона... Это скучно! Немножко поэзии никогда не мешает.

— Если вы останетесь в Пекине, m-lle, — вмешался угрюмо молчавший дотоле Шива, — то будете иметь случай познакомиться очень близко с этими людьми.

— Да? Вы думаете, полковник?

— Уверен...

— У них будет возможность испытать на деле, действительны их заклинания или нет! — вставил замечание один из молодых людей, прислушивавшийся к разговору.

— Как так? На чём? — быстро спросила его Елена Васильевна.

— Не знаю, чьё сердце не было бы уязвлено вами, вашими глазами! — последовал сопровождаемый поклоном ответ.

Лена рассмеялась.

— Глядите-ка, они теперь проделывают что-то совсем новое.

Действительно, часть боксёров, после сожжения молитвенных бумажек, сложив как-то по-особенному руки, стали на четвереньки, и каждый из них принялся делать туловищем качательные движения из стороны в сторону. На стене не спускали с них глаз, ожидая, что будет далее. Появились бинокли, в которые можно было разглядеть всю сцену в малейших подробностях. На боксёров то и дело «накатывал дух». С ними делались судороги, подобно эпилептическим. Время от времени кто-нибудь из них падал в корчах на землю и начинал биться в жестоком нервном припадке. Потом, словно его толкнули, он вскакивал на ноги и начинал неистово размахивать руками и кричать. На губах этих несчастных показывалась пена, глаза наливались кровью и выкатывались из орбит — вблизи на них страшно было бы смотреть.

До находившихся на стене ясно доносились их неистовые крики:

— Тиау-тие-тау! Па-хсиен-кан[20]! — кричали одни из них.

— Чин-чие хой-куей-хдо-лун-чуан[21]! — вторили им другие.

И громче всех остальных раздавался крик:

— И-кай-куей цысцы-счьян-ша-чин[22]!

— Шен-чу-чуан[23]! — вырывалось из глоток, когда призыв к убийству смолкал.

— Профессор, вы слышите? — спросил Шива у Джемса, указывая на беснующихся боксёров.

— Слышу! Что же вы тут находите дурного?

— Вы понимаете их?

— Конечно!

Шива чуть заметно пожал плечами.

— Тогда я уже не знаю, что и сказать вам, — холодно произнёс он.

— Полноте, дорогой полковник! — с убеждением ответил ему Джемс, заметивший его телодвижение. — С того времени, как вам, японцам, не удалось кончить свою воину с Китаем, как вам хотелось, везде и во всём вы видите ужасы. Ну, кричат они; что же из этого? Мало ли где кричат!.. От крика, право, очень далеко до дела.

Шива смотрел угрюмо, ничего не отвечая на эти слова. О, он-то знал, что означало происходившее перед их глазами! Не в интересах его родины было сейчас осведомлять европейцев. Японец давно уже был готов ко всему, но ни одним словом не обмолвился о том, что ежедневно доносили ему рассыпанные по всему Пекину его шпионы.

Он молчал, а его редких намёков никто не хотел понимать.

Загорался со всех концов дом, его же обитатели спокойно давали распространиться пламени, не ударяя пальца о палец до прибытия пожарной команды.

Роковое ослепление!

VII ЛЕНА И ВАНЬ-ЦЗЫ


олнце совсем уже село.

— Леночка, нам пора домой, мама будет не на шутку беспокоиться о нас, — сказала Варвара Алексеевна.

— Ах, Варя, тут так хорошо, так вольно дышится! Побудем ещё немножко!

— Пойдём лучше! Ты ведь знаешь, сегодня приходит почта, и, может быть, есть и на твоё имя письмо...

— Ах да! — как-то холодно, словно не интересуясь этим, отвечала молодая девушка. — Письмо от Коли... Но, взгляните, бедные, бедные! Как мне всегда бывает жалко, когда я вижу эту сцену!

Она указала в сторону Императорского города на ворота Цянь-Минь.

В значительно поредевшей уже, но всё-таки ещё многочисленной толпе происходило какое-то движение, слышался звон бубенцов, хлопанье бичей, громкие крики. Через толпу двое носильщиков несли богато убранный паланкин с каким-то, вероятно, очень высокопоставленным лицом. Об этом свидетельствовал многочисленный конвой телохранителей и слуг, бежавших по обе стороны паланкина. Передние из них длинными бичами расчищали в толпе дорогу, за ними следовали слуги со значками и зонтиками, хотя был уже вечер. Едва только прошла эта процессия, как её сменила другая, такая же.

— Вот поглядите! — обратился к Миллеру Раулинссон, собиравшийся уже уходить со стены.— У Туана опять тайное совещание. Кан-Ий и Юн-Ши-Кай, эти убеждённые и заклятые враги европейцев, спешат в Императорский город. Я уверен, что если бы нам с вами удалось проникнуть за его стены, мы встретили бы там блестящее собрание.

— Пусть их! — равнодушно ответил Миллер. — Какие бы решения ни были приняты на этих, как вы говорите, тайных совещаниях, я уверен, пушки Круппа или Крезо быстро заставят изменить нежелательные решения.

— И я, пожалуй, согласен с вами! — кивнул англичанин. — Но всё-таки будет очень жаль, если заговорят пушки, а не дипломаты; язык последних мне более нравится.

— О вкусах не спорят, но я с большой охотой присоединяюсь к вашему почтенному мнению, — любезно согласился с ним Миллер.

Стена быстро пустела. Европейцы, проведя в полном покое час-другой своего отдыха, расходились по домам.

Варвара Алексеевна и Лена, провожаемые русской молодёжью, без всяких приключений достигли «посольского», или, вернее, европейского квартала, где, неподалёку от русской миссии, находился дом их отца.

Снаружи дом Кочеровых нисколько не отличался от других китайских домов Пекина. Та же лёгкая постройка с выгнутой затейливой крышей, украшенная причудливой резьбой, в которой в основном преобладали изображения всяких драконов — и спокойных, и разъярённых. Внутри же этот китайский домик имел совсем другой характер.

Не было ничего напоминающего Китай. В симметричном порядке была расставлена европейская мебель, на окнах были повешены тюлевые занавесочки, в передних углах комнат теплились лампадки перед «Божьими благословениями» в массивных серебряных ризах. В зале стояло новенькое пианино. Фонарей, которыми освещают дома китайцев, нигде не было; их здесь заменили свечи в бронзовых подсвечниках. Словом, казалось, будто взята нарядная и богатая русская дача и перенесена откуда-нибудь из-под Петербурга или из-под Москвы в этот город на Крайнем Востоке. Только прислуга — китайцы и китаянки — говорила о том, что эта нарядная дачка находится не в Павловске или Кунцеве, а в Китае.

Варвару Алексеевну и Лену встретила чуть ли не на пороге мать последней — Дарья Петровна. Это была почтенная старушка с добрым чисто русским лицом, одетая очень просто, как часто одеваются богатые, но не оставившие «старины» купчихи в России.

— Вернулись, гуляки! — ласковым упрёком встретила она дочь и невестку. — А я уже посылать за вами думала!

— А что, разве папа вернулся? — быстро спросила Лена.

— Нет, отца ещё не бывало... Гость у нас сидит.

— Гость? В такую пору? Кто же?

— А этот... как его... Ну... Иван Иванович, что ли! Китайский басурман твой!

По лицу Лены скользнула тень.

— Мама говорит о твоём поклоннике, Леночка! — заметила Варвара Алексеевна. — Вань-Цзы!

Молодая девушка ничего не отвечала.

— А почта, мама, пришла?

— Как же! Как же! Только от Николи ничего нет! Забыл он совсем!.. Зато от Мишеньки есть: тебе, Варя, особо, отцу — особо.

— Что он пишет? — спросила Варвара Алексеевна. Где он теперь?

— Не знаю... Я ведь писем без отца не вскрываю... Пойди, прочитай!

— Сейчас, конечно, сейчас же! Где письма, мамочка? Лена, ты бы заняла пока нашего гостя... Я очень скоро явлюсь тебе на помощь.

Варвара Алексеевна чуть не бегом умчалась в свою комнату. Вести от мужа приходили очень и очень редко — трудно было Михаилу Васильевичу посылать письма, слишком уж несовершенна была маньчжурская почта. Зато какая радость была в семье, когда они приходили. Их по нескольку раз читали и перечитывали, и все они, как святыня, сохранялись, одни у Варвары Алексеевны, другие у старика Кочерова.

— Пойди, в самом деле, Ленушка, к гостю-то! — сказала Дарья Петровна. — А я к Варе пройду, очень любопытно знать мне, что Мишенька пишет.

Личико Лены покрылось густым румянцем. Несколько мгновений она колебалась, потом, гордо поведя своей хорошенькой головкой, быстро пошла в гостиную.

Там, при входе её, почтительно поднялся молодой красивый человек в богатом маньчжурском костюме.

Это был Вань-Цзы — китайский поклонник Лены, как назвала его Варвара Алексеевна.

На китайца он походил, однако, очень мало. Кожа Вань-Цзы была почти белая, глазные впадины едва скошены. Только чёрные жёсткие волосы да длинная коса указывали на его китайское происхождение. Вань-Цзы даже и в Европе сошёл бы за красивого молодого человека. Черты лица его были очень приятны благодаря общей своей правильности. При этом он держался с европейским изяществом, и ничего китайского ни в его манерах, ни в его обращении не было. Он казался вполне европейцем.

Да и немудрено. Отец Вань-Цзы был довольно видным чиновником одного из европейских посольств Китая. Вань-Цзы родился и вырос в Европе на руках англичанина-гувернёра и вернулся в Китай почти юношей. Вскоре после его возвращения в родную страну отец его умер, оставив ему крупное состояние. Молодой человек, готовившийся тогда к экзамену на получение учёной степени, что необходимо в Китае каждому, кто желает составить себе общественное положение, бросил учение Конфуция и с молодым пылом принялся за европейские науки, с началами которых он познакомился ещё в Европе. Истины китайского мыслителя мало интересовали его. У него был ум, склонный к положительным наукам. Молодость же везде и всюду честна. Юному китайцу хотелось, чтобы его народ просветился на европейский лад и стал бы снова в числе народов с живой, а не мёртвой культурой.

Вместе с тем Вань-Цзы не был и отщепенцем среди своих. Он охотно бывал в домах китайцев, пресерьёзно рассуждал с ними о гневе и милости Дракона, но никогда не позволял себе не только осмеивать, но даже оспаривать их суеверные мнения. Очень может быть, только это и спасло его, когда знаменитый китайский реформатор Кан-Ю-Вей, ближайший друг слабовольного императора Куанг-Сю, задумал слишком круто перевернуть на другой лад весь строй китайской жизни. Много тогда погибло от руки палачей сторонников европейских новшеств, но Вань-Цзы, к своему даже удивлению, остался вне всяких подозрений.

В европейском квартале Вань-Цзы был частым и желанным гостем. Почти всех сколько-нибудь выдающихся европейцев он знал в лицо и был принят в их семьях. Когда в Пекине поселились Кочеровы, он скоро познакомился с ними, сперва с Василием Ивановичем, а .потом и с Леною.

Вань-Цзы был молод, Лена же хороша собою. Несколько встреч, несколько сперва мимолётных фраз, а потом более продолжительных разговоров и непринуждённая весёлость молодой девушки сделали своё дело: сердце китайца вдруг забилось сильнее, чем когда-либо; несколько ночей, проведённых без сна в мечтах, докончили остальное. Китаец полюбил русскую девушку так, как может любить только непосредственная натура.

Однако европейское воспитание сказалось. Вань-Цзы сдержал себя и ни одним словом никогда ещё ни Лене, ни кому другому не обмолвился о своей любви. Это была его тайна, тайна мучительная, но вместе с тем и сладкая.

Но подобного рода тайны никогда не могут укрыться от зоркого глаза женщины. Варвара Алексеевна первая, притом очень скоро, догадалась, что за магнит притягивает Вань-Цзы в русскую семью. Ничего серьёзного она не могла видеть тут — Лена ведь была уже просватана, и потому она со смехом сообщила ей о своём открытии.

Та сперва тоже весело и громко хохотала, но потом призадумалась... Никогда и ничто не может так сильно влиять на женское сердце, как страдания и муки, вызванные любовью. Лена начала жалеть Вань-Цзы, а потом... потом в её сердце шевельнулось к нему какое-то новое непонятное чувство. Это не была любовь, но что-то очень-очень близкое к ней. Молодая девушка стала отдаляться от китайца, была с ним сдержанна, старалась избегать встреч с ним, но в то же время её что-то так и тянуло к нему — что именно, об этом она никогда и не думала.

В этот вечер ей почему-то не хотелось видеть своего тайного поклонника, но чтобы не стать самой в неловкое положение, она должна была решиться на эту встречу.

— Здравствуйте, мистер Вань-Цзы! — громко сказала она, входя в гостиную.

Вань-Цзы в безмолвном поклоне склонился перед ней.

— Садитесь же, чего вы стоите! Ну, скорее! Мама и Варя сейчас придут. Мы вас напоим чаем на русский лад из самовара. Хотите?

Мне довольно того, что я уже вижу вас! — глухим голосом ответил молодой! китаец. — Но я сегодня пришёл к вам, чтобы поговорить серьёзно.

— Очень серьёзно?

— Да, очень!

— Можно спросить, о чём?

— Говорить придётся долго и много. Нам могут помешать, а мне хотелось бы...

— Вот как! Уж не хотите ли вы сделать мне предложение? — рассмеялась Лена. — Предупреждаю — напрасно.

Я уже невеста, как вы это давно знаете.

Лицо Вань-Цзы затуманилось.

— Да, я это знаю! — печально проговорил он. — Я долго думал об этом, прежде чем прийти сюда, к вам... Но, наконец, я решился... Что же делать? Каждому из нас суждено своё... Назначенное же судьбой изменить не в наших силах.

— Вань-Цзы! — вскричала Лена. Ваш тон торжественен, приподнят. Обыкновенно вы говорите не так, а гораздо проще... Что с вами?

Тот продолжал, словно не слыша обращённого к нему вопроса:

— Чувства не в нашей воле... Конфуций говорит: «Нельзя дождь заставить падать не на то место, куда он падает. Так же нельзя заставить женщину полюбить не того, кого она любит уже». Но что же из этого? Нельзя заставить себя любить, так же как нельзя вырвать любовь из своего сердца. Если человек любит, то его любовь прежде всего должна быть бескорыстна. Иначе это будет не любовь, а только страсть слепая, безрассудная страсть животного, недостойная человеческого существа. Да, бескорыстие в истинной любви — прежде всего!

— Это, Вань-Цзы, вы тоже у Конфуция нашли? — несколько насмешливо спросила Лена.

Китаец строго посмотрел на неё.

— Конфуций, как вы его называете, Кон-Фу-Цзы, как зовём его мы, был великий мыслитель, великий настолько, что все последующие, кто бы и где бы они ни были, только ученики его. Конфуций — истинное солнце, все остальные — это светила, которые светят через отражающиеся от них лучи. У Конфуция можно найти мысли и поучения на каждый случай жизни. Всё предусмотрено им заранее, и всё объяснено с божественной мудростью. Вы, Елена, относитесь с лёгким сердцем к моим словам и не желаете выслушать меня, а между тем это необходимо... для вас необходимо.

— Да говорите же! Вы рассуждаете о любви, о Конфуции и только подстрекаете моё любопытство... Ваш вид таинственен, слова напыщенно важны. Что всё это только значить может — я не понимаю.

— Я постараюсь разъяснить вам, но прежде вы дослушайте...

— Опять из Конфуция?

— Всё равно: говорю я!

— Говорите же, говорите, я слушаю...

Вань-Цзы, помолчав с минуту, начал снова очень торжественно:

— Если нам нравится какая-нибудь вещь, то вместе с этим мы уже и любим её. Человек же везде человек — и в Европе, и в Китае...

— Вы говорите с прописи!

— Я говорю дело! Он готов отдать другому ту вещь, которая правится ему, чем дать её разбить... Бывает, что люди лучше уничтожат нравящееся им. Но тут не любовь, тут то, что у вас в Европе называется эгоизмом. Мать на суде Соломона предпочла отказаться от своего дитяти, чтобы только сохранить ему жизнь...

Лена сделала нетерпеливое движение.

— К чему вы клоните, Вань-Цзы?

— Вот к чему! — произнёс гот, поднимаясь со своего места.

Он оглянулся по сторонам, словно опасаясь, чтобы кто-нибудь не подслушал того, что он хотел сказать, и потом, наклонясь к молодой девушке так, что она отшатнулась в сторону, тихо прошептал:

— Уезжайте, Елена, из Пекина! Скорее уезжайте отсюда... как только можно скорее... Бросьте всё и спешите... Выехав в полдень, вы к вечеру будете уже в Таку. Там вы легко найдёте европейский корабль, который унесёт вас далеко отсюда... Уходите послезавтра, лучше — если даже завтра, спешите, уходите, пока ещё есть время!..

Вань-Цзы волновался. Его волнение передалось и его собеседнице. Девушка была удивлена и не знала даже что и подумать о загадочных словах гостя...

— Вань-Цзы! — воскликнула она. Что всё это значит? Почему вы советуете бежать мне из Пекина?

Китаец откинулся всем корпусом назад и голосом, в котором звучали и муки, и слёзы, проговорил:

— Потому что я вас люблю, Елена... Потому что я скорее готов видеть вас принадлежащей другому, чем мёртвой.

Эти последние слова заставили задрожать девушку. Китаец высказался совершенно определённо.

— Как это мёртвой? — поддаваясь волнению, дрожащим голосом спросила Лена. Кому нужна моя жизнь? Кто убьёт меня?

— Когда пылает костёр, то в нём сгорает и драгоценное дерево так же, как и самое простое! — последовал ответ. — Я вам сказал, Елена, более, чем имел право. Больше я ничего сказать не могу. Уходите, спешите к вашему жениху, он сумеет, быть может, защитить... Теперь прощайте! Ещё раз умоляю вас последовать моему совету.

И Вань-Цзы так поспешно вышел из гостиной, что Лена не успела удержать его.

Её испуг был так велик, что она не обратила внимания на сделанное Вань-Цзы признание в любви. Оно как-то ускользнуло от неё, не поразив даже её слуха, но зато в её ушах всё ещё раздавался чуть слышный шёпот:

«Уходите, пока есть ещё время!»

— Господи! Да что же это всё может значить? воскликнула девушка. — Этот Вань-Цзы не такой человек, чтобы пугать напрасно... Ясно, что в Пекине что-то затевается... Но что? Он не решился, может быть, даже не смел мне сказать... Какая опасность грозит нам? Нужно сказать всем... нет, только не маме и не Варе: я не хочу пугать их...

Сердце Лены так и билось тайной тревогой... Невольно вспомнился Николай Иванович, о котором она вообще редко вспоминала в последнее время под влиянием кружившего ей голову весёлого общества молодых людей, отчаянно ухаживавших за ней.

«Что-то с ним! — думала с грустью Лена. — Милый мой, дорогой, хороший! Вот кто бы сумел и ободрить меня, и успокоить, да и защитить в минуту опасности!»

Теперь она жестоко порицала себя за легкомыслие, с которым относилась к своему жениху.

«Непременно нужно написать ему, — решила она. — Сегодня же написать и послать на почту с нарочным. Тогда дня через три письмо уже будет у него в руках. Хоть бы папа до тех пор вернулся... Чего он там застрял в своей поездке?.. Такое время!..»

Какое время — этого она, пожалуй, сказать не могла, но предупреждения Вань-Цзы не выходили у неё из головы.

От отца мысли её перешли к брату.

«Пойду, узнаю у Вари, что пишет Миша!.. — вдруг, встряхнув головой, решила Лена. — Чего думать-то раньше времени? Вань-Цзы говорит, что «неизбежного не избежать», и прав он!»

Мать и Варвару Алексеевну она застала в совершенно разных настроениях. Дарья Петровна казалась очень грустной, глаза её были даже влажны, словно она или уже плакала, или собиралась плакать. Зато Варвара Алексеевна была необыкновенно весела.

— Вот, Ленушка, покидает нас Варенька, — плаксивым голосом заговорила старушка, едва завидя дочь. — Сиротеем мы...

— Как покидает, мама? Что вы! — воскликнула та. — Быть не может этого!

— Нет, Лена, нет, мама говорит правду, — весело отозвалась Варвара Алексеевна. — Миша прислал письмо, как ты знаешь, и пишет, чтобы я непременно ехала к нему... У них теперь там всё, слава Богу, хорошо и покойно. Жить мы будем в Харбине. Помнишь, он не раз нам писал про него? Есть такой город... Так вот туда... В Никольске-Уссурийском он встретить обещает...

Сердце Лены мучительно сжалось. Варвара Алексеевна была её единственной подругой в Пекине. С остальными молодыми девицами русской колонии, державшими себя с высокомерием, Лена никак не могла сойтись. В Варе она теряла друга, с которым давно уже привыкла делиться всеми своими думами и планами, порой очень широкими.

— Ты едешь? — спросила она.

— Уж как это можно не ехать? — отвечала за Варю Дарья Петровна. — Ведь не кто иной, а муж родной зовёт... Добрая жена ослушаться не смеет.

— Да, Леночка, еду, — твёрдо ответила Варвара Алексеевна. Как только вернётся папа, а, может быть, если он запозднится, так и не дождусь. Миша назначает срок: день и час, когда я должна быть во Владивостоке и выехать в Никольск. Медлить никак нельзя.

Лене стало грустно.

«Вот, она уходит, ей есть к кому стремиться, есть у кого искать защиты, я же не имею даже права говорить о Николае так, как она говорит о брате».

Она ничего не сказала ни матери, ни Варваре Алексеевне, мысли её снова унеслись в Порт-Артур к жениху, о котором необходимость заставляла Лену вспоминать всё чаще и чаще.

VIII ПЕРВАЯ МОЛНИЯ


ревога, пробудившая Николая Ивановича, была не шуточной. Пламя так и охватывало одну за другой лёгкие постройки в китайском городке. Поднялся слабый морской ветер. Огненные языки так и переносились с фанзы на фанзу. Взовьётся в воздух огненный клуб, взлетит вверх и стремглав падает вниз. Где только он упал, сейчас же раздавался сухой треск, вырывался один, другой клуб тёмно-серого дыма, и вслед за ним вставал ярко-багровый столб пламени, протягиваясь до неба своей огненной вершиной.

Суматоха царила страшная. Китайцы, впрочем, были тихи и спокойны. Они даже и не пытались бороться с огненной стихией. Тупая покорность судьбе была ясно написана на всех лицах этих закоренелых фаталистов, твёрдо уверенных в том, что «неизбежного не избежать»... Зато русские молодцы-солдатики не думали и не размышляли. Они видели, что «красный петух» грозит всему городу, и, не рассуждая, везде отчаянно смело кидались на борьбу с ним.

Николай Иванович поспешно вышел на пожар, чтобы в случае надобности и самому принять участие в этой борьбе с ужасным, всё поглотавшим врагом.

— Где загорелось? У кого? — слышались кругом тревожные вопросы. — Как это могло случиться? Китайцы так осторожно обращаются с огнём.

Пока ещё никто не мог ответить на эти в сущности совершенно второстепенные вопросы. Не всё ли равно, где загорелось, когда огонь усилился уже до того, что пожар угрожал быстрым истреблением всему городку?

Никто пока ещё не знал, что загорелось в фанзе бедного, старого Юнь-Ань-О.

Дружные усилия сибирских солдат, к которым присоединились оправившиеся и пришедшие в себя китайцы-полицейские, наконец увенчались успехом. Несколько фанз с обеих сторон пожарища были быстро разнесены, образовались естественные интервалы, и огонь стал мало-помалу утихать. Незадолго до рассвета всякая опасность уже миновала, и к восходу солнца огонь окончательно стих. Пожарище ещё дымилось, но там, где начался пожар, даже и дыма не было видно.

Зинченко усердно работал вместе с другими солдатиками. Он был одним из первых, прибежавших на пожар. «Китайскую грамотку» от него взяли, протокол о нападении на него неизвестного ему китайца составили. На другое утро должно было начаться расследование — никто особенной важности этому столкновению не придавал, и причиною его считали скорее казака, чем китайца. Тем не менее, Зинченко сразу же почувствовал облегчение: теперь долг службы был окончательно исполнен им, и казак решил немедленно же повидать приятеля-китайца, чтобы разузнать у него истинную суть всего происшедшего.

Теперь и ему самому невольно думалось, что подозрительный китаец, которого он дважды видел в тот день, — жених Уинг-Ти и хотел убить его, не иначе как под влиянием чувства ревности. Зинченко был даже доволен, что всё так вышло. Хорошенькая Уинг-Ти не на шутку затронула сердце удалого казака, и ему очень неприятна была мысль о каком бы то ни было соперничестве. Но едва только Зинченко очутился на улице, как огромный столб пламени ослепил его.

— Да никак это у Юнанки! — так и вздрогнул казак. — Что же это такое? Уж не образина ли поджёг... От этого народа всё статься может... Ахти, беда какая!

Он стремглав кинулся бежать к фанзе Юнь-Ань-О. Тревога уже была поднята, взводы солдат спешили к месту пожара. Зинченко не пристал ни к одному из них. Он был впереди всех. Но когда казак прибежал к ближайшему от объятого огнём дома месту, фанза его приятеля представляла из себя пылающий костёр, она полностью была объята огнём.

«Где же Юнанка? Неужели он сгорел?.. И Уинг-Ти? — весь дрожа от волнения, думал обеспокоенный донельзя казак. — Поджёг образина, как нить дать поджёг... Ну, попадись он мне теперь!»

Около пожарища он увидел Чи-Бо-Юя и Тянь-Хо-Фу, сыновей старого китайца. Оба парня стояли, беспомощно сложив руки, и глядели на огонь, не трогаясь даже с места, чтобы пробовать затушить его. Только когда пламя вдруг устремлялось к ним, инстинкт заставлял их несколько отодвигаться.

— Вы чего стоите, бездельники? — закричал им Зинченко. — Где отец, сестра?

— Почём мы можем знать это? — пожимая плечами, отвечал Чи-Бо-Юй.

— Как почём? Кто же должен знать?

— Всесильный Ианг знает всё...

Зинченко вспылил.

— Эх вы! — закричал он. — А ещё на русскую службу хотите! Куда вам. Ну, живо за мной!

Окрик подействовал. Китайцы так привыкли к пассивному повиновению, что всякое приказание исполнялось ими беспрекословно. Вместе с казаком они принялись тушить пожар, к которому только что даже и не думали приступаться.

Шатов тоже совершенно верно определил как место начата пожара фанзу Юнь-Ань-О. И ему показалось, что между этим бедствием и тем, что произошло при нём в фанзе старого китайца, есть неразрывно-тесная связь. Он поспешил к тому месту, где была фанза старика, но ему так же, как и другим, долго нельзя было подступиться к пылающему костру, в который быстро обратилась лёгкая постройка. Ещё издали он заметил Зинченко, усердно растаскивавшего пылающие бревёшки.

— Где сестра-то, спрашиваю я вас? — говорил он Чи-Бо-Юю и Тянь-Хо-Фу. — Её словно бы не видать нигде...

Уинг-Ти и в самом деле нигде не было.

Братья попробовали было поискать её в толпе, но сколько они ни расспрашивали попадавшихся на глаза знакомых, никто не видел маленькой китаянки.

С этим печальным ответом оба сына старого китайца вернулись к Зинченко. У казака даже холодный пот проступил на лбу, когда он услыхал, что Уинг-Ти пропала.

— Господи, да неужели она сгорела? — воскликнул молодец, и кровь хлынула ему в голову.

Только теперь вполне определилось его чувство к маленькой китаянке. До того Зинченко только «баловался», как думал он, а теперь он уже чувствовал, что любит эту Уинг-Ти всем своим простым, не испорченным ещё веяниями жизни сердцем.

Об отце своей возлюбленной, старом Юнь-Ань-О, Зинченко теперь и не думал. Участь старика мало интересовала его. Пока что он думал лишь о том, что странную для него задачу можно разгадать только при помощи старика, и потому так усердно разыскивал его...

Оторвавшись на минуту от своей работы, он увидал Шатова и поспешил к нему.

— Ваш-бродь, дозвольте высказать соображение.

— Говори, какое?

— Ведь это не кто иной, как образина, «красного-то петуха» подпустил!..

— Какая образина?

— Да та самая, что на меня с ножиком полезла...

— Ты-то почём знаешь?

— Окромя него, некому, ваш-бродь. Вот и Уинг-Ти пропала... Извольте судить, кто виноват...

— Какая Уинг-Ти?

— А девчонка, старикова дочка...

— Ты-то почём знаешь?

— Сердце говорит! — совершенно неожиданно сорвалось с языка у Зинченко; он густо покраснел и докончил уже застенчиво: — Извините, ваше благородие!

Шатов улыбнулся ему в ответ.

— Вот как! Ну, увидим, правду ли говорит твоё сердце!..

— Сердце-то — самый важный вещун, ваше благородие, — осмелел совершенно оправившийся от смущения казак. — Простите, ваше благородие, пойду потружусь ещё...

Он отошёл и вместе с сыновьями Юнь-Ань-О усердно принялся растаскивать тлевшие бревёшки фанзы.

Вдруг из груди казака вырвался крик не то испуга, не то изумления:

— Юнанка... мёртвый!

Среди оставшихся брёвен действительно был виден труп старого китайца. Он почти что сохранился. Упавшая крыша прикрыла его, и тело старика обуглилось только местами...

Забыв о возможности обжечься, Зинченко кинулся к трупу, и новый крик вырвался у него:

— Глядите-ка, Юнанка зарезан!

Крики казака привлекли к себе внимание. Около него сейчас же образовалась кучка солдат, матросов и китайцев. Они стояли, молча глядя на ужасную рану, зиявшую на горле убитого. Словно опытный хирург оперировал над несчастным Юнь-Ань-О. Голова держалась только на позвонках, шея же была перехвачена с одной стороны на другую ловким, верным ударом. Не было сомнения, что тут действовала опытная рука, привыкшая к операциям подобного рода.

— Что же это такое! — развёл руками Зинченко. — Кто же это его прикончил?

— Кто приканчивал, тот руки с ногой здесь не оставил! — сумрачно заметил один из матросов. — Пойди, ищи теперь ветра в поле! Эх, длиннокосые, длинноносые!

Действительно, трудно было бы искать убийцу несчастного Юнь-Ань-О.

Едва только Шатов, а за ним и Зинченко оставили фанзу старого китайца, как Синь-Хо был уже на их месте.

— Презренный раб! Червь недостойный пресмыкаться у ног верного! — тихо, но грозно заговорил он. — Это ты выдал меня русским?

— Клянусь, господин, памятью моих предков, что не при чём я тут, — воскликнул Юнь-Ань-О, лицо которого выражало теперь смертельный ужас.

— Кто же?

— Я не знаю, кто... ты видел сам, что я не отлучался от тебя ни на шаг...

Синь-Хо задумался.

— Кроме русских, никто не видел меня здесь. Но они даже не знают, кто я такой. Только один ты знаешь, зачем я сюда явился. Может быть, ты и не выдавал меня, но я уже не доверяю тебе. Ты умрёшь, Юнь-Ань-О!

— Господин, пощади! — взмолился старик. — У меня сыновья, дочь...

— Не её ли я видел сейчас?

Луч надежды блеснул для бедняка.

— Может быть, и её... Мне показалось, что я слышал её крик, когда сюда вошёл русский офицер...

Тогда пойди позови её сюда...

Это приказание встревожило старика.

— Что ты хочешь с нею сделать, Синь-Хо? — воскликнул он.

— Увидим. Пойди и призови её!..

— Ты убьёшь её...

Синь-Хо весь побурел.

— Презренный червь! Какое право имеешь ты спрашивать меня? Или ты забыл, кто я?.. Исполняй, что тебе приказано!

Голос его был так гневен, что Юнь-Ань-О направился было к дверям. Но родительское чувство остановило его. Он почувствовал опасность, грозившую его любимице, и остановился, быстро повернувшись всем корпусом к посланнику Дракона.

— Нет, Синь-Хо! — твёрдо сказал он. — Ты можешь убить меня, но я не приведу к тебе мою Уинг-Ти...

Глаза Синь-Хо засверкали, как у бешеного волка.

— Готовься же к смерти! — глухо крикнул он и обнажил скрытый под платьем кривой нож.

Вся воспитанная многими веками покорность судьбе, полное равнодушие к жизни или смерти сказались теперь в этом старом Юнь-Ань-О. Он знал, что теперь ему пощады нечего ждать, и безропотно покорился своей участи... Тяжело вздохнув, он сам опустился на колени и вытянул шею, сам подставил её под роковой удар.

— Синь-Хо! — произнёс он. — Я — не изменник и не предатель...

— Я и не считаю тебя таковым, но ты всё-таки умрёшь! — холодно отвечал посланник Дракона, схватывая несчастного старика за косу.

— Погоди, я готов к смерти, но не позорь меня, умоляю тебя, Синь-Хо!

— Чего же ты хочешь?

— Не обезглавливай меня! Пусть тело моё останется целым...

Синь-Хо взмахнул ножом.

— Хорошо, я оставлю голову твоему туловищу! — обещал он.

— Благодарю тебя! — только и успел сказать несчастный.

Нож скользнул по его шее и врезался глубоко в горловые связки. Из широкой раны хлынула горячая густая кровь, и тело несчастного повалилось на земляной пол... Несколько конвульсивных движений — и для Юнь-Ань-О всё было кончено... Тело замерло. Первая жертва Дракону была принесена...

Синь-Хо несколько раз воткнул нож в земляной пол, желая таким путём уничтожить с него следы крови; при этом убийца был совершенно равнодушен — словно не им было совершено кровавое дело... Взгляд его несколько раз скользнул с полным бесстрастием по трупу несчастного старика, и ни жалости, ни даже волнения в нём не отразилось. Посланник Дракона считал себя вполне правым и был уверен, что его ужасный поступок вызван был исключительно одной необходимостью...

Но всё-таки он решил замести следы преступления и стал сбрасывать на пол всё, что могло гореть.

— Нужно уничтожить все мои следы здесь... Пусть никто не догадывается даже о моём прибытии сюда! — говорил он сам себе. — Я надеялся на Юнь-Ань-О, но — увы! необходимость заставляет меня обратиться к другим... Кто здесь у меня ещё есть?..

Вдруг шорох в дверях заставил Синь-Хо быстро обернуться.

В дверях фанзы стояла Уинг-Ти, оцепеневшая от ужаса... Бедная девушка даже не кричала: страх парализовал её волю...

Синь-Хо, как тигр, кинулся к ней, грубо схватил её за плечо одной рукой, тогда как другую — с ножом — занёс над её головой. Уинг-Ти даже не вскрикнула. Волнение было так велико, что она была не в силах совладать с собою и лишилась чувств.

Это спасло её...

Что-то похожее на жалость мелькнуло в бесстрастных глазах посланника Дракона. Он сообразил, кто эта молодая девушка, и рука с ножом опустилась сама собой, словно кто-то пригнул её к полу. Ясно было, что у Синь-Хо не хватило духа на новое Злодеяние.

— Нет, нет! — пробормотал он. — Пусть живёт эта маленькая дочка Юнь-Ань-О! Я не хочу её смерти... Но как мне быть? Я не могу оставить её здесь, она меня видела... Она знает меня... Так вот что тогда!

Он взвалил девушку быстрым движением себе на плечи и затем, поджёгши сложенный им костёр, быстро выбежал из загоревшейся фанзы и скрылся в темноте ночи...

Огонь быстро принялся за ужасное дело разрушения.

Когда дети несчастного Юнь-Ань-О увидали страшную рану на горле своего старого отца, они только переглянулись, но не обмолвились ни словом. Ничего даже мало-мальски похожего на волнение не отразилось на их лицах.

— Ишь истуканы! — заметили в толпе в их адрес, но и это не произвело на них впечатления.

Они молчали, будто думая какую-то долгую, но упорную думу. Потом они все принялись осматривать на месте пожарища и скоро нашли нож, забытый впопыхах посланником Дракона.

— Тянь-Хо-Фу, ты видишь это? — спросил старший из парней.

— Вижу, Чи-Бо-Юй!

— И знаешь, чей это нож?

— На нём знак Дракона!

— Тогда мы можем отыскать убийцу нашего отца и отомстить ему за него и за сестру нашу...

— Мы должны отомстить, брат! — как эхо, ответил Тянь-Хо-Фу.

— Только пока никому об этом ни слова... Иначе мы погибнем, не достигнув своей цели... Слуги Дракона всесильны, а здесь был самый всемогущий из них... Так, брат, помни!

Всё это они говорили вполголоса и с самым бесстрастным видом. Зинченко, меж тем, несколько пришёл в себя. Ужас, вызванный злодеянием, прошёл и сменился негодованием. Честный казак теперь был уже вполне уверен, что виною всему был не кто иной, как образина, которого он так легкомысленно упустил на Мандаринской дороге накануне. «Уж попадись ты мне только, треклятый, в руки, я те задам кузькину мать!» — сетовал Зинченко, но, в то же время соображал, что подозрительного китайца теперь вряд ли удастся не только поймать, но даже увидать. Ветра в поле искать было нечего... Даже и думать о поимке убийцы не приходилось...

И на Николая Ивановича вид зверски убитого старика произвёл самое тяжёлое впечатление. Теперь он себя обвинял, что вмешался и это дело и до некоторой степени являлся виновником того, что подозрительному китайцу удалось ускользнуть от Зинченко.

«Нужно будет непременно сделать об этом самое подробное донесение! — думал Николай Иванович. Без сомнения, тут кроется что-то далеко не обычное... Здесь тайна, может быть, очень и очень важная!..»

Весьма скоро ему пришлось убедиться, что он нисколько не ошибался.

К полудню уже был известен перевод доставленного Зинченко воззвания. В городе только и говорили о нём. Послание Дракона комментировалось на все лады, но никто не хотел думать, чтобы крылось под всем этим что-либо серьёзное.

— Э! Каждый-то год в Китае такие вспышки случаются! — говорили артурцы. — Ничего только особенного не выходит из них. Не в первый раз...

— Это всё против миссионеров движение народа...

— Именно! Да и то сказать, эти господа, что осенние мухи: как от них ни отмахивайся, лезут с назойливостью...

— Попятно! У всех миссионеров Запада цели не просветительные, а политические: они только расширяют своё влияние, подчиняют себе Китай, воображая, что таким путём можно овладеть этой махиной... Поплатятся они за это...

— И всё-таки идут!

— Посылают — ну и идут! Жаль только, что из-за них роняется имя европейца в понятии китайцев.

— Но теперь эта вспышка обещает быть серьёзной... Этот призыв...

— Что же? Он нас, русских, не касается... Китайцы никогда не считали нас врагами...

— Чем, однако, всё это кончится?

— Обычно! Пошлют несколько судов в Пей-хо, погрозят пушками, вот мандарины сейчас же и пойдут на все уступки... Так бывало всегда...

Такие разговоры шли в городе.

Несмотря на явные признаки надвигающейся грозы, все были как-то странно спокойны, будто никому в голову даже не приходило, что сонная махина может проснуться и наделать всевозможных бед.

Китайское население Квантунского полуострова держало себя с виду совершенно спокойно. Не замечалось никаких признаков брожения. Смерть Юнь-Ань-О не произвела никакого впечатления, об этом случае даже говорили мало. Старика похоронили на его поле и, согласно китайским обычаям, считали его ещё «живым», что должно было продолжаться целых три года. Только сыновья старика ходили всё более и более удручёнными. Очевидно, их тяготила какая-то дума. Когда оба молодых китайца были одни и не опасались того, что их могут подслушать, они вели шёпотом долгие таинственные разговоры, в которых часто поминались имена их отца и сестры...

Между прочим, они стали чуть ли не постоянными гостями у Николая Ивановича, но пока что всё ещё не решались посвятить его в свои планы.

Однако не все в Порт-Артуре были так спокойны. «Власть имущие» уже знали, что в Китае подготовляются серьёзные события, и энергично готовились к ним. В порт-артурскую гавань стягивались суда тихоокеанской эскадры, производились частые учения войск, но гром всё ещё не был слышен, хотя приближение грозы с каждым днём чувствовалось всё сильнее.

IX СРЕДИ КИТАЙСКИХ ПАТРИОТОВ


понец Шива, лучше чем кто-либо другой, знал, каково положение дел, в то время когда европейские дипломаты чувствовали себя совершенно спокойными в стенах своих игрушечных домиков в улице Посольств. Недаром же он жил в Пекине с самого окончания японско-китайской войны, недаром он прекрасно знал китайский язык и, главное, недаром был сам таким же природным азиатом, как и китайцы. Оп, конечно, не мог проникнуть за стены Запретного города, доступ куда был возможен даже не для всех мандаринов и иных высокопоставленных лиц, но зато он знал, что во дворце богдыхана чуть не ежедневно происходят продолжительные совещания, на которые собираются все высокопоставленные сановники Пекина и главари бесчисленных китайских сообществ.

Запретный город, где живёт «сын Неба», весь утопает в бесчисленных садах и аллеях. В тени их везде понастроены сверкающие золотом дворцы, павильоны, террасы и галереи. В садах всюду пруды, около них искусственно созданные гроты, мостики, лёгкие и необыкновенно изящные, рыбные садки, в кои напущены любимые китайцами золотые рыбки. Всюду необыкновенная восточная роскошь, ослепляющая глаз европейца, и, вместе с тем, необыкновенная простота в обстановке, ещё более усиливающая контраст. Дворцы Запретного города двухэтажные. Главная комната их — приёмная, посвящённая домашним богам и предкам. Остальные залы с неизменными кангами, которые могут служить в одно и то же время и постелью, и диваном.

Когда с наступлением ночи наглухо закрываются ворота Запретного города, в нём остаётся единственный только мужчина — это сам «сын Неба», богдыхан. Всё же остальные это участники общества «Лао-кун», или «старых петухов», то есть евнухов, которые и охраняют в ночное время покой своего повелителя. Так было заведено уже издревле, но полковник Шива имел самые точные сведения, что эта древнейшая традиция весной прошлого года подверглась жестокому нарушению. Незадолго до запора ворот в Запретный город тайно пробирались в императорский дворец члены великого совета, цунг-ли-яменя, министры, цензоры, командиры китайских и маньчжурских полков и главари особенно значительных сообществ: «И-хо-туан», конечно, «Хин-лу-дзе», то есть «Ослов, торгующих солью», и «Леу-минга», то есть нищих.

Последнее сообщество, после «И-хо-туана» самое влиятельное в Пекине. Шестая часть населения столицы Поднебесной империи принадлежит к нему, и каждый дом Пекина обложен особой податью в пользу «князя нищих», в получении которой он выдаёт квитанции за своей печатью. «Леу-минг» особенно сильно своей правильно поставленной организацией. Члены его — нищие, в сущности не что иное, как отчаянные грабители и воры; но в то же время они все непременные участники во всех китайских процессиях: похоронах, свадьбах и т.п., на которых исполняют роль «публики». Все они распределены на отдельные дружины, из которых каждая действует в своём строго определённом районе, и только квитанция «князя нищих» обеспечивает торговцам и обитателям безопасность от их нападений.

Что такое это общество по существу своему — доказывает уже то, что правительство в случае народных волнений всегда старалось привлечь нищих на свою сторону и часто с помощью только их одних избавлялось от серьёзной! опасности — столь велико их влияние...

В одну из ночей в главном павильоне императорского сада происходило тайное собрание — далеко уже не первое. Собрались китайские патриоты, и на этот раз, Как это было видно но их озабоченным лицам, собрание должно было иметь решающее значение.

Было около двадцати мандаринов, оставивших на этот раз всякую заботу о соблюдении каких бы то ни было церемоний, столь обычных в жизненном обиходе.

Впрочем, неё были сосредоточенно важны, тихи, страстных обсуждений вопроса не было — говорили только о том, что непосредственно касалось дела.

Это не были изуверы-дикари, какими принято считать всех без исключения китайцев с европейской точки зрения. Нет, это были люди, может быть, и не по-европейски, но, безусловно, развитые, хотя и со своим особенным взглядом на положение вещей. Достаточно уже того, что каждый из них был основательно знаком со всеми тонкостями учения величайшего из мировых философов — Конфуция, и знаком не в смысле познания одной только буквы, но и философской сущности. Большинство их не раз и подолгу бывало в Европе и достаточно насмотрелось на установившиеся там порядки, чтобы желать насаждения их и в своей стране. Кроме того, в каждом из собравшихся сказывалась выработанная целыми поколениями привычка повелевать и встречать в подчинённых беспрекословное повиновение. Мандарины спокойно выслушивали, ни на миг не перебивая, говоривших, спокойно, но твёрдо высказывали своё мнение, приводя в подтверждение ему свои доводы. Это было собрание государственных людей в полном смысле слова.

Говорил принц Туан, отец наследника престола и один из умнейших людей своей страны.

Это был человек невысокого роста, с бесстрастным лицом, тихими, плавными движениями и медленной, но красивой речью. В Китае все знали его как поэта, и уличные рассказчики разносили по всей стране его поэтические сказки, которыми простой народ просто заслушивался. Несколько лет в своей молодости он прожил в Бельгии — в Брюсселе, был даже там причислен к карабинерному полку и щеголял в бельгийской офицерской форме. За эти годы он присмотрелся к быту европейцев и возвратился на родину убеждённым консерватором, воочию увидевшим, что для, его народа европейские порядки не добро и польза, а несомненная гибель.

Можно ли винить этого человека за то, что он так думал? Ведь он ничего, кроме пользы, не желал своей стране, и недавние события доказали всему миру, что и китайский народ всецело разделял его воззрения.

Теперь он в пространной речи передавал собравшимся взгляды на взаимоотношения Европы и Китая, ссылаясь при этом на авторитет знаменитого Ли-Хун-Чанга, этого дипломата и патриота, которым гордиться могла бы каждая европейская страна.

— Европейцы, — говорил Туан, — смотрят на Китай, как на сладкий пирог, от которого можно отрезать ломти соразмерно с аппетитом каждого. Но их громадные пушки, направленные со всех сторон, вовсе не доказывают их права на обладание нашей страной. Наши взгляды на жизнь совершенно противоположны европейским и далеки от них, как небо от земли. В нашей стране стремление каждого, идеал его — Жить и работать для себя, для своей семьи, в Европе же люди живут и работают на государство. Это потому, что мы по самому существу наших стремлений и идеалов — любвеобильные семьянины и строгие хранители законов наших предков, завещанных нам издревле. Мы ненавидим и презираем войну и ужасаемся перспективы какой-либо перемены, могущей изменить нашу жизнь, оторвать нас от нашего родного очага, от земли, которую мы с такой искренней любовью обрабатываем. Мы сами о себе заботимся, достаточно успеваем в этом и не желаем, чтобы в Китае возникали вопросы нового общественного переустройства. Могут ли европейцы обвинять нас за это? Разве они не видят сами, что в странах больших и малых государств социальные вопросы являются ядром глубоко внедрившихся беспокойств, вулканических потрясений, которые угрожают правящим классам? Во всех европейских государствах, за исключением одной России, социальный вопрос господствует над всеми другими. Я хотел бы спросить европейцев, могут ли они по совести, честно, советовать нам возложить на самих себя добровольно бремя социализма только потому, что у них на него теперь Мода? Конечно, нет! Какое нам до них дело! Далее, европейцы жалуются, что мы питаем отвращение к их влиянию, к их цивилизации. Но разве мы можем когда-нибудь забыть, что первое знакомство наше с европейской цивилизацией началось с массового убийства именно европейцами нашего народа? Припомните остров Люсон, где в одну неделю было вырезано 20 000 наших тружеников-колонистов. И кто совершил это злодейство? Европейцы-испанцы! Вот с чего началось наше знакомство с европейской цивилизацией! Неужели же в Европе полагают, что это забыто нами? Нет, тысячу раз нет! Эта отвратительная резня только укрепила народ наш в справедливом решении не пускать к себе таких цивилизаторов, несущих с собою смерть!

Туан на мгновение замолчал, а потом продолжал по-прежнему ровно, спокойно, как будто он говорил сам с собой:

— Европейцы называют нас варварами, а между тем сами совершают убийства своих соотечественников на наших глазах около нашей границы. Разве убийства неизвестны в Европе или Америке? Разве там в междоусобиях мало было пролито крови? Реки, моря, океаны! А они идут к нам с упрёками в варварстве, с учением любви, которой они сами не знают и законов которой не исполняют... Они кричат повсюду о притеснениях и гонениях христиан. Но пусть бы они дали возможность сотне или двум из наших буддийских проповедников явиться к ним и начать проповедовать свою религию в её полноте, хотя бы против содержания армий под ружьём... что бы они сказали? Разве не стали бы повсюду гнать этих проповедников? И такой проповеди в Европе терпеть не стали бы, в ней увидели бы подрывание устоев, разрушение общественного строя, опасное для государства, а европейские миссионеры каждый день в году учат наш народ нарушать законы его собственной страны, не повиноваться им... Что же это такое? Разве может быть допущено подобное вторжение где-либо? Да, были случаи, что у нас убивали христиан, но ведь и китайцев убивали и убивают в Америке, и в голландской Индии, и в английских колониях, и повсюду... А ведь Китай никуда не посылает миссионеров, никому не навязывает своих религиозных убеждений. Мы не спесивы и не горды, но мы понимаем всю неделикатность предписывать кому бы то ни было образец, по которому он должен молиться Богу; мы не спрашиваем никогда, как нам молиться, но и никого не заставляем молиться по-своему. А европейцы всё это стремятся проделывать, и это лишь отвращает народ наш от них. Ведь одним из самых сильных и пагубных приёмов является упрашивание, принуждение силой признавать достоверность предлагаемой формы Божества. Мы никогда этого не делаем, а нас зовут варварами. Разве мы стремимся отнять у кого бы то ни было его достояние? Нет, грабежом мы не занимаемся! А Европа? Одно сильное государство за другим приступает с ножом к нашему горлу, желая ограбить нас. Понятно, когда мы чувствуем европейский нож у своего горла, то на всё, чего только хочет Европа, мы соглашаемся. Но когда опасность миновала, мы забываем всё происшедшее. Вот этому приёму мы научились уже от европейцев. Франция по договору отдала Германии Эльзас и Лотарингию, и если бы она чувствовала себя достаточно сильной, чтобы позабыть этот договор, не забыла ли бы она его? Сейчас же и забыла бы — это несомненно! То же самое и с теми провинциями, которые отобрала у нас Европа. Одно только обстоятельство спасает нас от слишком больших урезок и жертв — это зависть, с которой европейские государства следят одно за другим. Европейцы больше ненавидят друг друга, чем мы их, и в то же время порицают нашу враждебность к ним за то, что они же ограбили нас... О, у них давно решено, что делать с Китаем! Юг и центр Китая — Англии, остальное Франции и Германии. Это у них уже всё спроектировано. Они не оставляют нам ничего. Всё для них, ничего для Китая. Неужели же мы допустим нашу Родину до этого? Нанести поражение Китаю нетрудно, но завоевать и подчинить его — это грудная работа. Европейцы и американцы набросятся на нас, как на лакомое для них блюдо. Только как им удастся переварить его? Сомневаюсь, чтобы это удалось! Их завистью, их жадностью к грабежу и пожиранию одного государства другим воспользуемся мы в игре против них. Пусть у них всего больше, чем у нас, но они и представить себе не могут той неограниченной энергии, которой обладает Китай и его народ и которой каждый из китайцев проникнут до мозга костей[24]. Но нам невозможно ждать, пока они примутся делить наше достояние. Мы должны предупредить это сами, а для этого есть единственный способ — изгнать иностранцев из пределов нашей страны и никогда больше не допускать их к нам. Мы достаточно сильны для этого теперь. Я сказал всё...

После того, как Туан смолк, несколько минут длилось молчание.

— Я признаю также необходимость изгнать иностранцев, — заговорил Кан-Ий, — и чем скорее это свершится, тем лучше. В особенности я настаиваю на изгнании их проповедников. Они более всего приносят зла нашему народу, развращая его своими поучениями не повиноваться законам и надеяться на защиту извне. Что будет с народной массой, если она увидит, что правители её бессильны поддержать уважение и к себе, и к богам? Наша страна погибнет, если европейцы будут оставаться среди нас.

— Изгнать их очень трудно! — заметил Юн-Лу. — Но я думаю, что народ поднимется сам на них.

— Все, составляющие «И-хо-туан», «Хин-лу-дзе», «Леу-минг», только ждут приказания. Что же касается войск наших, то сами европейцы позаботились о том, чтобы подготовить их к предстоящим битвам. Европейские офицеры обучили наши войска военному искусству, европейские заводы снабдили нас артиллерией! и снарядами. Мы готовились недаром. Теперь пришло время.

— Европейцы принесли нам с собой немало хорошего! — сказал Сюй-Цзин-Чен, бывший очень долго посланником в Петербурге и Берлине и занимавший пост председателя Восточно-Китайской железной дороги. Их железные дороги, их телеграф и теперь уже стали необходимыми даже и для Китая.

— Это справедливо, — отозвался принц Туан, — во всём этом польза.

— Как же тогда отказаться от них?

— Отказываться незачем! Мы не хотим, чтобы европейцы были среди нас, но то, что есть у них хорошего, мы оставим. Найдутся у нас и свои люди, которые заменят европейцев и на железных дорогах, и на телеграфе. Это несомненно. Затем... я слышал здесь мнение, что изгнать европейцев будет трудно. Мне кажется, наоборот. Теперь это не составит труда. Но я всё-таки боюсь одного, и сильно боюсь...

— Чего? — прозвучал вопрос.

— Чтобы к ним не пристали русские... Если это случится, то наше дело будет очень трудно.

— Но если мы изгоним европейцев, — вскричал Кан-Ий, — то вместе с ними будут изгнаны и русские.

— Нет, — холодно сказал Туан, — русские — наши друзья...

— Но Лиантунгский полуостров? Наш Люй-Шунь-Коу[25]?..

— Мы добровольно уступили им этот клочок земли. Они не вынуждали нас силой, не грозили нам. Это была наша добрая воля. Русские — наши соседи. У Китая никогда не было с ними войны. Мы живём с ними в полном согласии, и разрывать старой дружбы не следует. Пусть они владеют Порт-Артуром и Талиенванем. Не забудем, что они строят нам железную дорогу, и дорога эта будет наша[26]. Нет, русские никогда не входили в число грабителей-европейцев. Им ничего от нас не нужно, они бескорыстны. Их проповедники никогда не учили наш народ дурному, а напротив того, всегда внушали почтение к существующей власти. Они не вносили растления в народ, а укрепляли его в нравственных основах. Русские пусть остаются, мы всегда им очень рады.

— Но если они пойдут против нас?

— Они не пойдут! Им не нужно от нас ничего. Но если пойдут, то наш план не удастся. Впрочем, я вижу выход. Если русские вступятся за европейцев, мы можем отвлечь их. На семь тысяч вёрст тянется граница между нами. Если сделать там где-нибудь нападение, они направят свои полки туда, европейцы останутся одни, и мы очень скоро управимся с ними, а с русскими заключим вечный мир и союз. Только они страшны нам и никто более! Но, вместе с тем, должно соблюсти полную осторожность. Пусть великое дело изгнания начнут люди, принадлежащие к «И-хо-туану» и «Леу-мингу!». «Сын Неба» в этом случае останется в стороне, и никаких неудовольствий и нареканий на него не будет. Восстанет народ, и, может быть, европейцы поймут, что сопротивляться народу невозможно.

— Поймут ли они? — вздохнул Кан-Ий.

— Если не поймут, то народная ярость устрашит их. Они погибнут и не посмеют больше являться к нам... не поймут — горе им! Мы терпели долго, пришёл конец терпению нашему. Но осторожность — прежде всего. Конфуций говорит, что осторожность — мать безопасности.

Итак, изгнание европейцев было решено китайскими патриотами.

Но каких европейцев?

Тех, которые сами воспитали против себя ненависть огромного народа.

Кто бы и что бы ни говорил про Китай в оправдание европейцев, но нельзя никогда требовать, чтобы вторжения, подобные вторжению, «панцирных кулаков» и прочих… не возбуждали терпящих от этих вторжений.

Ни один хозяин не позволит чужому человеку заводить в его доме свои порядки, как бы хороши они не были.

X РАБЫНЯ НА ПРЕСТОЛЕ


огда решение было принято окончательно, сейчас же возник вопрос, в какой именно срок должно быть назначено изгнание европейцев из страны Неба.

— Чем скорее свершится это, тем лучше для Китая! — высказал своё мнение непримиримый враг иноземцев Кан-Ий, фактический глава «И-хо-туана», почётным председателем которого был принц Туан, отец наследника престола.

— Но мы должны ещё получить указ «сына Неба»! — попробовал хоть таким путём выразить свой протест против принятого решения Сюй-Цзин-Чен, убеждённый друг европейцев.

— Что указ Куанг-Сю будет подписан, в атом сомневаться нельзя! — холодно взглянув на него, ответил Туан. — Куанг-Сю после того, как удалось удалить от него проклятого Кан-Ю-Вея, сделает всё, что пожелает Тце-Хси, а она так же, как и все в нашей стране, желает освобождения от иноземцев.

— Ты прав, Туан! — вдруг раздался голос из-за шёлковой занавеси, отделявшей часть залы. — Тысячу раз прав! Я мечтаю только о том, чтобы иностранные дьяволы были убраны от нас навсегда.

Занавес при этих последних словах распахнулся, и перед собравшимися патриотами появилась знаменитая Тце-Хси — императрица-мать.

Это была пожилая уже женщина с волевыми чертами лица и, несмотря на лета, довольно красивая. В её чёрных, глубоко впавших глазах отражался несомненный ум. Все движения были властны, голос резок и отрывист, тон же его казался не допускающим никаких возражений.

У всех народов мира были, есть и будут свои знаменитые женщины, и Тце-Хси в числе их занимает не последнее место.

Прежде всего, эта женщина — «рабыня на престоле», как её называли китайцы, — из праха ничтожества сумела подняться на высоту престола и снискать себе своим умом, своим политическим талантом общее уважение не только в своей стране, но и далеко за её пределами.

Настоящее имя её Тце-Хси-Тоаглу-Канги-Шаойю-Чайсиг-Шокунг-Чики-Хин-Чен-Си. Даже для китайцев оно представляется трудным, и они сократили его для удобства произношения в Тце-Хси.

Судьба её чрезвычайно интересна и свидетельствует о том, какую громадную роль играет в жизни человека случай. Было распространено мнение, что Тце-Хси низкого происхождения: родители её будто бы были бродячие актёры или торговцы, но это не так. Отец её — Ли-Туан — был благородный маньчжур и за несколько лет до рождения дочери занимал высокий пост в Пекине. Но обстоятельства изменчивы. Ли-Туан потерял и должность, и здоровье и мало-помалу дошёл до ужасного положения.

Если бы он был природным китайцем, то у него был бы исход из такого положения: у него были взрослый сын и красивая молодая дочь. Их можно было бы продать, как практикуется среди китайцев, но Ли-Туан был маньчжур, и подобное дело противоречило его убеждениям и сильно развитому в нём родительскому чувству. Решиться на продажу детей он не мог. Тогда энергичная Ин-Линг сама принудила своего отца к этому... Она словно чувствовала, что судьба наградит её за такую жертву, сделав впоследствии повелительницей четвёртой части населения земного шара.

Семья Ли-Туана в то время жила в Кантоне. Бедность была ужасная, и только мир и любовь, царившие в семье, несколько скрашивали быт. Случилось так, что в Кантон приехал родственник императора, генерал Ти-Ду, бывший в счастливые дни Ли-Туана его хорошим знакомым. Этому-то мандарину и заставила, отца продать её энергичная Ин-Линг. Бедняк Ли-Туан привёл дочь к Ти-Ду, рассказал о своём бедственном положении, и результатом было то, что Ти-Ду купил Ин-Линг в «карманные Дочери» за пятьдесят таэлей.

Из свободной молодая девушка стала рабыней, но с того времени и засияла её счастливая звезда.

Ти-Ду и его жена были бездетны, Ин-Линг же, по китайским понятиям, была очень красива, почтительна и вела себя очень умно в своём новом положении. Мало того, она была довольно образована, и это тоже имело своё значение.

Благодаря всему этому её положение в качестве рабыни было весьма сносно. Её ум и сравнительная начитанность поразили генерала — «карманного родителя». Словно предчувствуя её будущее, он не поскупился пригласить к «наёмной дочке» учителей, и Ин-Линг под руководством их изучила многие науки, необходимые в Китае для того, чтобы стать вполне образованным человеком. Уже пятнадцати лет от роду она считалась самой умной женщиной во всём Кантоне, и такая репутация была вполне заслужена молодой Ин-Линг.

Случилось так, что однажды, проходя по улицам Кантона, Ин-Линг увидела объявление богдыхана Хсинг-Фунг о том, что все маньчжурские девушки должны явиться в Пекин, где из числа их будет выбрана вторая жена для «сына Неба». Ин-Линг была необыкновенно честолюбива. Ей было известно, что из разряда «вторых жён» выбирается заместительница императрицы в случае смерти последней. Честолюбивые мечты овладели ею. Она сейчас же по возвращении домой объявила Ти-Ду, что желает стать второй женой Хсинг-Фунга. Ти-Ду и его супруга воспротивились этому, но Ин-Линг так умело повела своё дело, что знатный мандарин официально признал её своей приёмной дочерью, одел её, как подобает быть одетой невесте из богатого и знатного маньчжурского рода, и отослал в Пекин ко двору богдыхана. Там произошёл выбор. Шестьсот маньчжурских девушек допущены были к нему, но из них чести избрания во вторые жёны императора удостоились только десять, и Ин-Линг была в числе этих счастливых.

Она произвела прекраснейшее впечатление на императрицу-мать, которая производила этот выбор. Восхищенная старуха во всеуслышание объявила, что нет той добродетели, которой не было бы у Ин-Линг, и вот вчерашняя рабыня стала одной из самых высокопоставленных дам громадной страны.

Так началась карьера этой замечательной женщины, обладавшей ненасытным честолюбием и скоро ставшей центром всех придворных интриг. Мало того, она сумела вкрасться в доверие первой супруги Хсинг-Фунга, императрицы Тци-Ан, стала её подругой, обратила на себя внимание императора и сумела влюбить его в себя.

Тци-Ан была бездетна, Ин-Линг скоро сумела подарить Хсинг-Фунгу наследника престола.

Итак, её честолюбивые мечты были уже близки к осуществлению. Она, рабыня, стала матерью того, кто должен стать «сыном Неба». Разве могла она в таком положении остаться второй женой? Конечно, нет. Но императрица была жива, и Хсинг-Фунг не знал, как ему поступить в таком случае.

Начитанность выручила Ин-Линг.

Она напомнила императору, что несколько сот лет тому назад был точно такой же случай, и тогда он решился так, что мать наследника престола была уравнена во всех правах с царствующей императрицей, получив титул «императрицы Запада».

Хсинг-Фунг ухватился за эту мысль. Брат его принц Кунг поддержал Ин-Линг, и вскоре она названа была западной императрицей именно в качестве матери наследника престола.

С той поры Ин-Линг навсегда исчезла, вместо неё явилась Тце-Хси-Тоаглу и так далее, или же Тце-Хси.

Она достигла своей цели, но успех не вскружил ей голову. Она держана себя с прежним тактом и успела сделать своим другом ревновавшую её Тци-Ан. При этом она перестала довольствоваться положением императрицы и начала вмешиваться в политические дела, выводить на арену политической деятельности своих людей.

Знаменитый Ли-Хун-Чанг был выведен ею именно из ничтожества и стал мировым деятелем, которому удивляются и которым восторгается всякий развитой человек.

Но особенно сильно оказалось влияние Тце-Хси во время нападения на Китай! Франции и Англии в 1860-м году. Она советовала уступить иностранцам и стояла вместе с принцем Кунгом на стороне партии мира, тогда как за войну и немедленное изгнание иностранцев были сильные партии принца Ай и Шу-Шунь. Эта партия одержала верх, и легко могло бы случиться, что ужасный погром ожидал бы Китай, совершенно неподготовленный к войне, но Хсинг-Фунг догадался умереть «от простуды», а назначенный регентом четырёхлетнего императора Тунг-Чи принц Ай через несколько дней после смерти богдыхана даже без особенного труда был убран императрицей, расправившейся с ним и Шу-Шунем с чисто азиатской жестокостью.

Теперь Тце-Хси была совершенно самостоятельна. Она немедленно принялась за внутреннее устройство Китая, проводила реформы в армии, устроила цунг-ли-ямень, но вместе с тем всегда старалась показать европейцам, что она не желает никакого с ними сближения. В душе Тце-Хси была искренней патриоткой и убеждённо верила, что в жизни Китая должен наступить момент, когда он победит иностранцев, без сожаления уничтожавших его святыми, ломавших установившийся веками строй жизни.

В 1872-м году пришёл, казалось, конец самостоятельности Тце-Хси. Её сын Тунг-Чи достиг того возраста, когда ему должно было жениться и принять в свои руки бразды правления. Но мать видела, что её сын совсем не пригоден для царствования. Он отличался необыкновенно своевольным характером, был необуздан в желаниях и, кроме того, был слаб здоровьем[27], а это не обещало долгого царствования. В Жертву Интересам Родины эта необыкновенная женщина не задумалась примести и сына, как принесла уже мужа. Тунг-Чи умер.

Это было в 1875-м году.

Теперь уже Тце-Хси решила не выпускать более власть из своих рук. Законным наследником престола был старший сын принца Кунга, но он не был угоден императрице. Она приказала доставить своего малолетнего племянника Куанг-Сю и посадила его на престол.

Власть опять оставалась в её руках.

Но каким образом могла так действовать эта женщина? В чём была причина её успехов?

Дело просто. Она всегда опиралась на народ, который видел себе пользу в её деятельности. Она была правительницей в духе народа, и народ поддерживал её. Он не мог забыть, что во время голода Тце-Хси собирала деньги для голодающих, что она ради помощи им сократила издержки двора и щедрой рукой раздавала пожертвования народу из своих личных средств.

Действительно, при своём уме Тце-Хси никогда не была жестокосердной. При расправе с принцем Ай и Шу-Шунем она уменьшила их страдания, укротив зверскую месть их противников. Она никогда не была антихристианкой и с большим удовольствием приняла поднесённый ей в день её шестидесятилетия Новый Завет. При ней православие проникло даже в Запретный город; если же и были при ней так называемые гонения на католиков, вроде уничтожения католической! миссии в Тянь-Цзине, то тут действовала толпа, ответственность за которую никогда нельзя возлагать на правящие классы.

Могла ли она любить европейцев? Нет, никогда!

На её памяти произошёл в 1860-м году погром пекинского дворца, когда грубо и бесцельно уничтожались собираемые в течение тысячелетий сокровища науки. При ней начались европейские захваты территорий Китая. Франция отняла Тонкин, начав этим целую серию захватов. После Симоносекского мира, которым закончилась война с Японией, «панцирный кулак», как назвала себя Германия, отхватил у Китая; Шантунг с Прекрасной гаванью Киау-Чаун Франция тоже не отставала, захватив для себя «в вознаграждение» за приобретение немцами Киау-Чау — Лейчван, Чайнан, да ещё прихватила в своё «экономическое» влияние Юннан, огромную провинцию с миллионным населением. Англия тоже явилась, чтобы к своей старой! колонии Гонконг прибавить Вей-Хай-Вей. Соединённые Штаты и даже ничтожные Италия и Бельгия и те пытались рвать Китай. Понятно, что при таких условиях, чтобы несколько обезопасить себя от назойливых представителей Запада, Китай с восторгом уступил Люй-Шунь-Коу и Да-Лянь-Вань на Лиантунгском полуострове своему старому другу и соседу — России, в полной уверенности, что Россия в случае надобности не даст его в обиду.

Тце-Хси видела всё это. Она постигала всю опасность, грозившую её стране, которую она любила, которой она отдала все силы своего ума, все свои супружеские и материнские привязанности. Но она всё терпела, надеясь, что европейцы наконец насытят свои интересы и оставят Китай в покое. Не тут-то было! Едва только слабый безвольный Куанг-Сю достиг совершеннолетия, сейчас же проявились следствия европейских происков. Около него оказался Кан-Ю-Вей, человек европейского образования, но, очевидно, недалёкий и учёный исключительно кабинетный. Реформы, создаваемые в тиши кабинетов, — одно, а проведение их в жизнь, пригодность их для жизни — другое. Он убедил императора в том, что одним росчерком пера можно изменить устанавливавшийся в течение многих веков строй быта непеременчивого народа, поставить его жизнь на европейский лад во всём, начиная с перемены национального костюма. Куанг-Сю согласился с этим и уже готов был возвестить свои реформы, как вдруг явилась Тце-Хси с отречением от престола в руках. Она молча протянула перо племяннику, но при этом взгляд её был столь ужасен, что Куанг-Сю, весь дрожа, в страхе попятился от нёс, холодный пот выступил на его лбу: в этом взгляде он прочёл свою смерть в случае отказа подписать отречение и понял, что он должен или слушаться, или умереть. Он избрал первое, но когда отречение было подписано, волнение его было столь велико, что кровь хлынула из его горла.

Но теперь смерть племянника была не нужна Тце-Хси. Жил он или нет — при существовании отречения было для неё безразлично. Она же не хотела новой кровавой жертвы. Ей довольно было мужа и сына. Императрица перевела Куанг-Сю в особый дворец Инг-Тей и сама во время его болезни ухаживала за ним с добротой любящей матери.

Однако этот случай открыл ей глаза. Она поняла, что с европейцами путём «непротивления злу» ничего не поделать. Рано или поздно, а они решили растащить по кусочкам страну Неба, обратив всё её население в слуг, обречённых на вечную работу на своих белокожих повелителей. Могла ли она примириться с таким положением? Китай, как бы миролюбив он ни был, а всё-таки достаточно силён, чтобы стряхнуть с себя, как пёрышко, иноземное иго. Тце-Хси знала, что все её приближённые сочувствуют ей. Только немногие из близких престолу сановников поддались обаянию Европы. Истинные же патриоты видели, к чему ведёт политика «панцирных кулаков», и понимали, что неприкосновенность страны требует немедленного сильного отпора всем этим поползновениям.

Тогда-то во дворцах Запретного города и начались тайные совещания, на которых решено было во что бы то ни стало изгнать из Китая всех европейцев, кроме русских, которых каждый китаец считал своими естественными друзьями.

Теперь, как и всегда, императрица в конце совещания явилась среди патриотов, чтобы своей энергией поддержать их решительность.

— Пусть приготовят указ! — говорила она. — Куанг-Сю подпишет его, иначе...

Её взгляд досказал то, что хотел выразить язык, и все поняли его.

— Да, пора! — словно, сама с собою заговорила Тце-Хси. — Пора вымести всех этих белокожих людей! Нам придётся принести многие жертвы, речей крови прольются, но что могут они значить, если Китай будет спасён... Ничего не делается без жертв. Погибнут десятки тысяч, их потеря не будет даже заметна... Но готовы ли мы?

Патриоты, вставшие со своих мест при появлении императрицы, внимательно слушали её речь.

— Великая «дочь Неба», повели — и свершится всё по твоему слову! — ответил за всех главнокомандующий маньчжурской армией Тун-Фу-Сянь. — Пусть раздастся это слово, и мы начнём войну...

— Я верю этому, но пока не надо войны! Я хочу сделать попытку. Я слышала, Туан уже говорил вам, что лучше, если сам народ начнёт изгнание европейцев. Неужели они не поймут и этого?

— «Дочь Неба»! — возразил ей глава цунг-ли-яменя принц Цин. — Не говори пока этого слова.

— Почему? — поинтересовалась Тце-Хси.

При этом глаза её засветились недобрым огоньком. Она знала, что Цин очень расположен к европейцам.

— Не одни только бедствия войны постигнут наше Отечество, — спокойно ответил принц. — Если ты повелишь начать это дело теперь, то жатва на полях останется неубранной, и к ужасам кровопролития присоединится ещё бедствие голода...

— Он прав! — воскликнула Тце-Хси. — Пусть сперва соберут жатву, сделают запасы, и тогда мы начнём великое дело освобождения нашей страны от чужеземного ига!

— Как было бы хорошо, если бы иностранцы догадались убраться сами, — вполголоса заметил Кан-Ий. — Боюсь, что мне не удастся удержать народ. Нищие Пекина уже соединились с ихотуанцами. И теперь уже трудно сдерживать их. Везде, где только появляется иностранец, раздаются, подобно реву морского прибоя, крики: «Ша, ша! Убей, убей!». Народ ярится, а его массу сдержать очень трудно.

— Но это необходимо.

— Я сделаю попытку, но не ручаюсь, «дочь Неба», ни за что... Я боюсь даже, что в случае народной расправы пострадают и русские, которых мы решили оставить в покое.

— Русские должны быть неприкосновенны! — вскричала Тце-Хси. — Если волос упадёт с головы русского, погибнет всё наше дело... Только они нам страшны, только с ними одними мы должны жить в вечном мире. Я приказываю это, слышите? И кто ослушается — горе тому!

Голос императрицы звучал искренним убеждением. Да и все остальные ясно понимали справедливость её слов. Столетия мира и дружбы между двумя народами вселили во всех уверенность, что никогда между ними дело не может дойти до ужасной кровавой борьбы...

— Итак, великое дело освобождения Родины решено, — продолжала Тце-Хси. — Больше нам ничего не остаётся. Мы должны погибнуть, если не сумеем с оружием в руках отстоять свою Родину. Идите по своим жилищам и принесите жертвы богам, чтобы они даровали нам успех.

С безмолвными поклонами повелительнице Китая патриоты стали расходиться из дворца. Лица их были бесстрастны, но принятое решение давило их сердца, их души своей тяжестью: все они понимали, что борьба должна начаться не на жизнь, а на смерть, что только одна победа, и победа полная, могла привести к желанному результату.

Но какие гигантские усилия должен был сделать Китай, чтобы достигнуть этого успеха...

Теперь патриоты были рады отсрочке начала борьбы. Всё-таки оставались несколько месяцев на приготовления к ней...

«Любая самая ничтожная вспышка, — думал Кан-Ий, — и народ сам кинется на чужестранцев».

XI ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЛЕНЫ


ань-Цзы покинул дом Кочеровых в страшном волнении. В самом деле, в этот вечер он всё, даже самое жизнь свою, поставил на карту. Ведь он выдал тайну, которую все патриоты Китая хранили как зеницу ока. Его не опасались, правда, но если бы в Запретном городе узнали только, что это он предупредил иностранцев, смерть его была бы неизбежна.

Впрочем, Вань-Цзы был китаец, и вопрос о смерти был для него безразличен. Он думал только о том, как бы заставить Лену покинуть Пекин. С грустью он видео что девушка особого значения его словам не придавала высказаться же яснее он не считал себя вправе.

Лена в самом деле почти забыла о предостережении своего китайского поклонника. Она всецело была поглощена мыслями о предстоящей разлуке с Варей. Мало того, даже признание Вань-Цзы было забыто ею. Варвар; Алексеевна между тем поспешно готовилась к отъезду Только возвращение свёкра несколько отвлекало её от этих приготовлений.

Василий Иванович вернулся из своей поездки сумрачный и, как казалось, чем-то напуганный. Это было заметно по его лицу. Он, очевидно, что-то скрывал от семьи но Лена была его любимицей, и угнетённое состояние духа отца сразу бросилось ей в глаза.

— Что с тобой, папочка? — спрашивала она.

— Ничего, детка! Право, ничего! — отвечал тот, но тень беспокойства ясно отражалась и в его тоне, и во взглядах, странно потупленных.

Семья Кочеровых была простая, чисто русская. Василий Иванович был коммерсантом русской складки. Вышел он из простого народа, сколотил тяжёлым трудом кое-какой капитал, но дух инициативы был в нём развит сильно, а завязавшиеся с Китаем торговые сношения сулили такие выгоды, что ради них он не задумался перебраться из Владивостока в Пекин, захватив с собой и семью. Год, проведённый в столице Поднебесной империи, не только оправдал его надежды, но далеко превзошёл их, и Василий Иванович даже подумывал совсем остаться здесь, благо у него был незаменимый помощник в лице сына, работавшего по подрядам на Восточно-Китайской железной дороге.

О своём пекинском житье-бытье Василий Иванович всегда отзывался с большой похвалой, но теперь, когда Лена стала слишком усердно просить его открыть причину грусти, он обмолвился:

— Хорошо нам жить здесь, слов нет, а вот всё-таки придётся убираться подобру-поздорову.

— Как так? — изумилась Лена.

Да так! Затевают длиннокосые что-то недоброе!..

— Что, папочка?

— Кто их знает, что! Кабы понимать по-ихнему, а то ведь неведомо, что они лопочут...

— Так откуда же ты знать-то можешь, что они затевают?

— Видишь ли, был я по делам в Дунь-О-Дуне. Знаешь, сельцо это, где православные из китайцев живут. Ну, зашёл я к местному батюшке чайку попить. Зашёл, был принят радушно. А тут случилось так, что ихнего бонзу принесло. Там наш батюшка с ихним частенько сходятся и разговоры ведут. Вот этот и пришёл. Я его угостил хмельным, что с собою в запасе было. Он подвыпил и говорит: «Хорошие вы люди — русские, а всё-таки уходили бы поскорее от нас». Я стал его расспрашивать, а он только смеётся да на горло показывает; понимай, дескать, что коли добром не уйдём, так зарежут.

— Папа, так отчего же вы не сообщили в посольство? Ведь это так важно! — Лена тут вспомнила загадочные слова Вань-Цзы.

— Эх, кто слушать меня будет! Я вот в банк зашёл, говорю там, так только смеются над моими страхами, даже совестно не на шутку стало.

— Всё-таки сказали бы! — настаивала дочь.

— Нет, и соваться не буду... Верно, там все знают лучше меня, а только как дела закопчу, заберу вас всех и прощай, китайская столица! Бог с ними, с барышами-то, лишь бы ноги унести поскорее.

— А Варя?

— Варвара пусть едет; пока что всё спокойно. До Тонг-Ку доберётся в полной безопасности, а там морем не бог знает сколько проехать.

Василию Ивановичу было уже известно о письме сына и об отъезде снохи.

— Как же Варя одна поедет? — спрашивала Лена у отца.

— Зачем одна? Я её провожу!

Отъезд Варвары Алексеевны был назначен на следующий день. Уезжала молодая женщина так спешно, что даже поступилась блестящим весенним праздником, который устраивала французская колония. Кочеровы были приглашены, но Варвара Алексеевна, конечно, воспользоваться этим приглашением не могла.

— Смотри, Леночка, не упусти случая повеселиться! — говорила она, прощаясь с девушкой.

— Какое уж, Варя, веселье без тебя!

— Как какое? Вдвойне; и за себя, и за меня. Что поделать! Я не могу остаться, но ты не должна скучать. Не будешь? Дай слово... Не пропускай праздника.

— Это видно будет, Варя. Что-то сердце не на месте во все эти дни...

— Что же такое с тобой?

— Предчувствия какие-то одолели.

— Полно, не думай!.. Скоро сюда приедет твой Николай. Все твои страхи тогда исчезнут, как дым от ветра.

— Скорее бы он приезжал...

— Погоди ещё немного, и он приедет!

Варвара Алексеевна старалась всеми силами успокоить Лену, но в то же время было заметно, что она вся живёт мыслями о муже и о свидании с ним. Лена это видела, и странное чувство неудовольствия овладевало ею. Она завидовала свояченице и завидовала не на шутку.

Наконец Варвара Алексеевна, сияющая, довольная, уехала в сопровождении Василия Ивановича. Всем другим способам сообщения она предпочла железную дорогу, хотя этот способ путешествия представляет массу неудобств для едущих, по сравнительно с другими он более безопасен и совершается всё-таки быстрее, чем путь на лодке по Пей-хо или сухим путём по невозможным грунтовым дорогам.

Прощание вышло каким-то холодным. Дарья Петровна всплакнула было, но потом утешилась тем, что при ней остаётся её любимица, а Варя каждую неделю будет писать им о жизни в глубине Маньчжурии.

— Смотри же, не скучай без меня, веселись! — наказывала Лене Варвара Алексеевна.

«А в самом деле, — подумала Лена, — с какой стати оставаться мне дома только из-за того, что мне не с кем будет прийти на праздник. Я попрошу Вань-Цзы быть моим кавалером, и он, наверно, не откажет мне».

Она послала к молодому китайцу записочку с просьбой навестить их.

Вань-Цзы не замедлил явиться.

— Вы, Елена, не последовали моему совету, — с грустной улыбкой сказал он, — и остались здесь... О, как вы будете каяться!

— В чём каяться, Вань-Цзы? Бросьте ваши загадки и говорите толком.

— Зачем я буду повторять то, чего вы не хотите слушать?..

— Перестаньте меня пугать. Скажите лучше, не хотите ли вы сопровождать меня на праздник во французскую колонию?

Лицо Вань-Цзы побледнело.

— Вы хотите идти, Елена? — вскричал он. — Заклинаю вас, оставьте эту мысль! Останьтесь, по крайней мере, дома, если не хотите подвергнуться величайшей опасности!

— Опять какие-то таинственные страхи! Нет, Вань-Цзы, я начинаю в вас разочаровываться! Вы задаёте мне какие-то загадки, которые я не в состоянии разгадать. Скажите мне, хотите ли вы быть моим кавалером?

— Я не приглашён!

— Можно устроить это приглашение. Ведь это так легко. Хотите?

Вань-Цзы покачал головой.

— Нет, Елена! — объяснил он. — Я не могу быть. Никого из китайцев не будет там. Но вы хорошо сделали, что предупредили меня о своём намерении. Я, по крайней мере, знаю, как поступить мне. Но я вижу, вы сердитесь. Прощайте же! Самое близкое будущее покажет вам, что я прав, поступая так, а не иначе.

Лена ничего не отвечала. Вань-Цзы, грустный, обеспокоенный, поспешно оставил её.

«Хорошо же, длиннокосый! — зло думала Лена. — Я пойду на этот праздник хотя бы для того, чтобы досадить тебе... Но что, однако, могут значить все его угрозы?»

Лена была молода, а молодость всегда беззаботна. Теперь девушка думала только о том, кого выбрать ей в провожатые на весёлый праздник, устраивать которые французы такие мастера.

Но побывать на празднике ей не удалось.

Около полудня того дня, когда назначен был праздник, Лена приказала подать себе паланкин, чтобы отправиться в знакомое русское семейство, с которым она и намеревалась быть вечером во французской миссии.

— Вы не бойтесь за меня, мама, говорила она Дарье Петровне. — Я, вероятно, и заночую у Ситских, поэтому я и спешу к ним засветло... Бал, можно ожидать, затянется до утра.

— Ох, не дело ты задумала, Леночка! — качала головой старушка. — Какие теперь балы да веселья! До того ли?

— А что же Такое, мамочка?

— Да, вижу я, что-то неладное затевается! Кругом нас басурмане всё о чём-то шушукаются, а как только подойдёшь к ним, разбегаются... Слов нет, в нашем доме все православные служат, а только и на них ведь нельзя положиться. Я вот сколько времени в храм Господень сходить собираюсь, а всё боюсь... кто их знает!

Лена весело засмеялась в ответ.

— И трусиха же вы, мамочка! — говорила она. — Я не понимаю, чего там бояться. Посмотрите, сколько офицеров живёт в нашем посольстве, а матросики наши, а казаки? Да разве дадут они кого в обиду? Полно, подумайте!..

— Всё бы лучше, если бы ты дома осталась. На душе покойнее было бы.

Но Лена и не думала: слушаться матери.

Надев бальное платье, она уселась в паланкин, носильщикам которого было заранее сказано, куда отнести молодую девушку. Садясь, Лена не заметила, что оба молодца как-то странно переглянулись между собой. Да если бы и заметила, вряд ли бы придала этому значение.

Жара и мерное покачивание паланкина так убаюкали девушку, что она задремала. Ей казалось странным, что несут её дольше, чем это следовало по расчёту времени, но вместе с тем овладевшая истома мешала ей сделать движение рукой, чтобы отодвинуть занавеску и взглянуть на дорогу. Вдруг паланкин как-то странно заколыхался. Толчки следовали за толчками. Девушка сразу вышла из состояния апатии и быстрым движением раскрыла окопные дверцы. Она увидела вокруг себя совершенно незнакомое место. Не на улице посольского городка был теперь паланкин, а в каком-то тенистом, большом саду, которого Лена никогда прежде не видела.

— Где я? Куда вы занесли меня? — в страшном испуге закричала она, тщетно стараясь отворить двери.

Но это не удалось ей. Дверцы паланкина оказались крепко заперты снаружи.

— Отворите же, выпустите меня! Где я? Как вы смели отнести меня не туда, куда приказано вам! — кричала Лена, всеми силами стараясь вырваться из паланкина.

Вдруг одна из дверец распахнулась, будто кто-то отпер её. Инстинктивно девушка кинулась в неё и очутилась в каком-то здании, тускло освещённом через маленькие окна под крышей. На одно мгновение Лена остановилась в недоумении, не зная, что ей делать. Потом она оглянулась, рассчитывая увидеть дверь, через которую она попала из паланкина в свою нежданную тюрьму. Но двери уже видно не было… Её успели бесшумно затворить, и Лена поняла, что она находится в плену, тяжёлом своей неизвестностью столько же, сколько и неожиданностью. Девушка в отчаянии громко рыдала, не надеясь даже, что её рыдания будут кем-либо услышаны.

— Не плачьте, Елена, успокойтесь! — прозвучал вдруг среди мрака чей-то голос, показавшийся, однако, знакомым. — Вы здесь в полной безопасности!

Лена вздрогнула от неожиданности.

— Кто говорит это? — воскликнула она. — Кто здесь?

— Верный друг!

— Если это так, то пусть он выпустит меня.

— Нет, пока это невозможно! Вы должны остаться здесь ради вашей же безопасности.

В сумраке откуда-то выступила фигура. Глаза Лены уже привыкли к полутьме, и она сейчас же узнала, кто это.

— Вань-Цзы! — вскричала она. — Это вы!

— Я, дорогая Елена!

Вань-Цзы — это действительно был он — подошёл к Кочеровой совсем близко, и девушка могла теперь даже разглядеть его грустную улыбку.

— Не сердитесь на меня, Елена, — говорил молодой китаец. — Вы, конечно, негодуете на меня за то, что я лишил вас возможности веселиться на французском балу. Но я сделал это только по необходимости.

— Это не необходимость, а насилие!

Вань-Цзы покачал головой.

— Когда не действуют убеждения, только и остаётся прибегнуть к силе! — заметил он. — Так гласит мудрость, которой много веков.

— Вы не смели так поступать! Выпустите меня сейчас же! Я буду жаловаться на вас! Какое вы имеете право держать меня в плену?

— Вы, Елена, не пленница здесь, а дорогая гостья. Никто не осмелится причинить вам вред... Но вы устали. Прошу вас, сядьте. Сейчас я освещу этот уголок.

Вань-Цзы сделал шаг к стене, и сейчас же вся комната оказалась залитой потоками электрического света. Лена осмотрелась по сторонам. Комната, где находились она и Вань-Цзы, была большая, высокая и обставленная на европейский лад. Обычного в китайских гостиных канга не было. Вдоль стен стояли европейские стулья, диван, стол. На стенах висели картины европейских художников. Всё было очень просто, но в самой этой простоте сказывался вкус.

— Где я? — повторила девушка.

— Вы у меня, Елена!

— Но скажите же мне, ради бога, что всё это значит? Я не хочу думать, чтобы вы, Вань-Цзы, с какими-нибудь целями решились прибегнуть к грубому насилию...

— У меня была одна только цель, Елена: сохранить вас в полной безопасности. И теперь я уверен, что это мне вполне удастся.

— Но что же мне может грозить?

— Может быть, смерть, а может быть, и худшее для женщины, чем смерть.

— Но что же? Оставьте загадки!

— Сядьте, Елена, и успокойтесь прежде всего! Дайте мне вашу руку, дайте смело, потому что моя рука — рука друга. Прошу вас, забудьте хотя бы на миг ваше негодование и уверьтесь, что вы здесь не пленница, а желанная гостья!

Голос Вань-Цзы звучал с такой искренностью, что Лена невольно поддалась его обаянию. В самом деле, чего ей было бояться этого человека, который — Лена это знала чутьём женщины — любит её более всего на свете, который! всегда был с нею и с её семейством почтителен и деликатен. Если он поступил так, стало быть, имел для этого веские основания.

— Я верю вам, Вань-Цзы, — кивнула после минутного колебания девушка. — Но вы, наконец, должны раскрыть мне все свои тайны.

— Теперь я, пожалуй, могу сделать это, не подвергая вас опасности. Прошу вас! Садитесь здесь. Осмотритесь кругом. Может быть, вам придётся пробыть в этих стенах очень долго!

— Вы опять пугаете меня!

— Я предупреждаю вас только; что некоторое время вам, возможно, придётся побыть под моим кровом. Но верьте, что скорее погибну я, чем допущу, чтобы хоть один волосок упал с вашей головы.

— Опять таинственные угрозы, опять загадки!

— Вы хотите разгадать их? Прислушайтесь...

XII КИТАЙСКИЙ ПАТРИОТ


акой-то отдалённый неясный гул донёсся до слуха Лены. Казалось, это был рёв какого-то тысячеголового стада разъярённых и неожиданно очутившихся на свободе диких зверей. Голоса, что-то неистово кричавшие, сливались в один хаос звуков, и гул их всё рос и рос, то удаляясь, то приближаясь к тому дому, где была молодая девушка. Это было что-то похожее на прибой внезапно взбушевавшегося моря, выбрасывавшего свои горы-валы на прибрежные утёсы и разбивавшегося о них. Лена слушала несколько минут, не давая себе отчёта, что это такое. Однако инстинкт уже подсказал ей, что в этом рёве десятка тысяч голосов таится что-то несомненно ужасное, грозящее опасностью смертельной и ничем неотвратимой.

— Вань-Цзы, что происходит там такое? — бледнея от волнения, воскликнула девушка.

— А, я вижу ужас на вашем лице, — довольно спокойно отвечал тот. Теперь и вы почуяли близкую опасность. Вы спрашиваете, что это такое? Хотите, я вам покажу издали улицы Пекина?

— Покажите, умоляю вас!

— Но прежде дайте мне слово, что вы не попытаетесь уйти отсюда...

— Ах, что вам до меня! Вань-Цзы, что происходит там?

— Даёте слово?

— Да, да! Только скорее!

Вань-Цзы с почтительным поклоном предложил Лене руку. Вне себя от волнения девушка оперлась на неё и пошла имеете с китайцем, не замечая даже, как дрожит его рука.

Они подошли к стене, и которой была скрыта потайная дверь. Нажав кнопку, Вань-Цзы отворил её. Перед ними открылась лестница, поднимавшаяся наверх.

— Прошу вас! — китаец предложил Лене идти вперёд.

Она чуть не побежала по крутым ступеням. В несколько секунд лестница была уже пройдена. Лена очутилась перед открытой дверью. В лицо ей пахнуло ночной свежестью. Она остановилась.

— Здесь терраса, — предупредил её Вань-Цзы. — Идите, Елена, смело!

Девушка сделала несколько шагов вперёд и очутилась на просторной террасе, с которой открывался вид на китайскую часть Пекина. То, что увидела она, ужаснуло её до глубины души. Вся китайская часть города была освещена заревом огромного пожара. Казалось, во многих местах были разведены гигантские костры. Дым их, чёрный, густой, высокими столбами поднимался к небесам. Когда налетал ветер и разгонял тучи дыма, прорывалось пламя; его огненные языки высоко-высоко взвивались над Пекином, качаясь, увлекаемые ветром, в разные стороны, словно искали себе новых жертв.

С той же террасы было видно, что, несмотря на позднее время, Пекин не спал. По узким улицам его китайской части мелькали огоньки смоляных факелов. Этих огоньков было бесчисленное множество. Они двигались в разных направлениях, то пропадая в темноте ночи, то вдруг появляясь сразу во множестве мест. Только по ним можно было заключить, что здесь люди. Фигур не было видно, слышен был лишь прежний перепугавший Лену рёв.

Я ничего не понимаю, Вань-Цзы, что происходит там такое? — прошептала Лена, хватая китайца за плечо.

— Народ Китая приносит великую жертву! — не без торжественности в голосе отвечал тот. — Настало время, когда Китай решил стряхнуть с себя иноземное иго, и то, что вы видите, Елена, там... начало величайших событий, величайших одинаково и для Китая, и для Европы...

— Какая жертва? Какие события?

— Китайский народ, Елена, соединился воедино, чтобы прогнать от себя чужестранцев. Это не обычная вспышка гнева, это — серьёзное народное движение, с которым европейцам придётся считаться...

— Чего же хотят эти люди от нас?

— Изгнать всех белолицых!

— Изгнать? И это говорите вы, Вань-Цзы, друг европейцев, воспитанный в Европе?

— Да, Елена, это говорю я, несмотря на то, что я всецело принадлежу Европе и связан с нею более тесно, чем со своими соотечественниками.

Тон Вань-Цзы был весьма торжественен, но Лена была настолько взволнована, что даже не замечала этого. Мысли её были теперь около близких ей людей: отца, матери, которые, может быть, в это самое время подвергались ужаснейшей опасности.

— Вань-Цзы, вы сказали «изгнать»; но если европейцы не захотят подчиниться изгнанию? Если они не уйдут? — спрашивала она. — Тогда что?

— Тогда они погибнут! — глухо произнёс китаец. — Погибнут все!

— Не может этого быть! Китайцы всегда были так добры... Я видела их близко, это чудный, добродушный народ.

— Но исполнилась мера его долготерпения... Однако, Елена, спустимся вниз. Вы уже достаточно видели для того, чтобы убедиться в правдивости моих слов. Мы здесь ничему не поможем, ничего не остановим, а, между тем, ночь холодна, с Пей-хо поднимается сырость… Пойдёмте, Елена!

Он подал ей руку, и девушка машинально последовала за ним, опять по той же лестнице.

Очутившись в прежней комнате, оба они молчали некоторое время.

— Я знаю, Елена, что вы боитесь за вашу семью, — тихо заговорил наконец хозяин. — Не бойтесь, по крайней мере, сегодня. Завтра. Если не произойдёт ничего особенного, ничего такого, что бы усилило народную ярость, может быть, неё обойдётся благополучно, и европейцы успеют покинуть Пекин невредимыми.

— Вы так думаете? Вы, может быть, только утешаете меня? — воскликнула с отчаянием в голосе Лена. Может быть, моя бедная мама уже убита? Скажите мне всю правду!

— Нет, я уверен в своих предположениях. Пока что гнев толпы направлен только на тех, кого они считают преступными. Наше правительство, которое гордые европейцы презирают, мудро. Оно не желает делать зло своим белым братьям, но то, что происходит теперь, должно послужить им указанием... Горе им, если они не поймут его.

— Но что могли сделать европейцы Китаю, чем они восстановили народ против себя? Разве не с добром они явились к вам? Скажите же, Вань-Цзы!

Китаец молчал, будто собираясь с мыслями.

— Вы хотите знать причины этого ужасного движения, Елена? Хорошо, я скажу вам. Вы назвали меня другом европейцев. Верьте, что я таков и на самом деле. Недаром же я родился в Европе и провёл там детство, юность... Но я, вернувшись сюда, посвятил себя изучению моей родины, я прочёл всё, что написано о Китае в; Европе. И знаете, к какому я пришёл заключению?.. Мы, китайцы, стоим на высшей степени культуры, тогда как Европа только-только приближается к подножию её пьедестала. Погодите, я договорю. То, что Европа переживает теперь: различные степени рабства — рабство силы, рабство финансовое рабство ума, всё это уже пережито нами за целые тысячелетия до этого времени. Мы прошли: через все стадии общественной жизни и, наконец, создали себе формы быта, наисовершенные, далее которых идти уже некуда. Мы их пережили, а Европа только начинает переживать. Нас европейцы называют «мёртвым народом», считают дикарями. А так ли это на самом деле? Взгляните сами, взгляните беспристрастно. Далеко до нас Европе. Кто в Китае стоит во главе народа, распоряжается его судьбами? В Китае во главе народа стоит сословие литераторов, учёных — людей светлого ума... Постойте, постойте, Елена. Вы сейчас скажете, что наши чиновники — вымогатели и взяточники, что в судах у нас прав тот, кто больше даст. Но где их нет, где вы найдёте полное совершенство? Мало того же самого в Европе? У нас от взяточничества и вообще от недобросовестности наших чиновников страдает отдельная личность — там целые народы. А разные тлетворные европейские влияния? Да о них в Китае никто никогда не слыхал, а страны Европы с их хвалёной цивилизацией изнемогают от них. Не доказывается ли воочию, что как ни плох строй нашей жизни, а наш народ доволен им. Неужели же те, кто стоит во главе его, должны допустить прививку к народной массе злокачественных язв, разрушающих организм Европы? Да никогда! Кто же захочет добровольно сделаться больным? А Европа нам навязывает болезнь, европейцы хотят во что бы то ни стало и нас заразить своими недугами. Народ понимает это своим инстинктом и сторонится от занесения заразы. Вам не скучны, Лена, мои слова?

— Нет, нет... Это всё?

— Далеко ещё не всё. Это — только начало. Теперь послушайте. Есть у европейских народов и ещё одно, от чего, пожалуй, страдают там все: и бедные и богатые, и старики и дети, и больные и здоровые. Каждое из европейских государств вытягивается из последних средств на содержание армии. Почему же это так? Да потому, что там, в Европе, иначе нельзя. Там каждый сосед только и смотрит, как бы пожрать соседа. Мир поддерживается постоянной угрозой войны. Жалкое положение, жалкий мир! Трудиться в поте лица, чтобы большую часть своих трудов отдавать на поддержание своей безопасности путём постоянных вооружений. Жалкое положение, говорю я. Но и мы когда-то переживали его и благополучно пережили. Европейцы стремятся вооружаться, чтобы поддерживать мир, мы стремимся к противному, мы отказались от всяких вооружений, и каждый в Китае живёт только для себя. Сейчас мне возразят, что это — узкая цель, что так может рассуждать лишь крайний эгоист. Пусть так. Пусть мы, китайцы, узкие эгоисты, но таковы мы все. Я не стану отрицать, что самоотречение на пользу ближнего — дело святое. Но разве европейский земледелец, отдавая на содержание армии более половины своего заработка, совершает великий акт любви к ближнему? Да нет. Необходимость поддерживать мир угрозой войны — это нужно небольшой кучке финансистов, как это доказала война в Южной Африке. Но вот им показалось мало тех соков, которые они выжимают из своих соотечественников, и они захотели и нас, китайцев, заставить работать на них в том же направлении. Они захотели и с шестисотмиллионного Китая собирать свою жатву. Только вряд ли удастся всё это. Не дети стоят во главе Китая. Таких умниц, как покойные принц Кунг, маркиз Тзенг и ныне здравствующие принц Туан, маркиз Ли-Хун-Чанг, императрица-мать Тце-Хси, поискать да поискать. Напрасно думают, что они — невежды. Они всё видят, всё знают и теперь начали великую борьбу... Народ же, он, пожалуй, и не соображает, в чём дело, но он, повторяю, чувствует ужасную опасность. Пусть уж лучше грабят его мандарины, которые ему же возвращают то, что берут от него, чем грабят чужие люди, у которых с Китаем и китайцами нет ничего общего. Вот причина того, что происходит и произойдёт. Жребий брошен. Великая борьба жёлтой расы и белой расы началась.

Вань-Цзы смолк. Рёв толпы утихал, но в узкие окна павильона всё ещё врывался отблеск зарева.

— Я могу поздравить Китай с таким патриотом, как вы, Вань-Цзы! — сказала Лена, и голос её прозвучал скрытой насмешкой, — Но неужели же вы находите, что на вашей родине всё хорошо, что си и её народу ничего лучшего желать не приходится и что никаких реформ Китаю не нужно?

— Нет, Елена, этого я не скажу. Многое и очень многое в моей стране стребует коренных реформ. Всё, что я говорил вам до сих пор, я говорил для того, чтобы выяснить причины грядущих великих событий. Но я не смею утверждать, что всё у нас хорошо. Весь строй нашей жизни требует реформ — причём коренных. Знаете, я ведь принадлежу к партии Кан-Ю-Вея. Это — знаменитый человек и великий патриот. Он любил Китай и искренно желал ему добра. Но его дело было зданием, построенным на песке. Нельзя снять рис, когда не приготовлена почва. Посев пропадёт непременно. Точно так же нельзя насильно проводить великие реформы в народ, совершенно неподготовленный к ним.

Лена сделала быстрое движение, намереваясь перебить собеседника. Но тот жестом остановил её.

— Погодите, Елена, я знаю, что вы хотите сказать. Знаю, на что и на кого вы хотите сослаться. Вы сошлётесь на пример вашей истории, вы укажете, что ваш император Пётр Великий сумел провести реформы. Я знаю это. Но вот что... Этот ваш император опирался на народ. Его реформы проведены были в жизнь не одним только взмахом пера. К восприятию его реформ ваше отечество готовилось издавна. Оно постоянно находилось в соприкосновении с теми, от кого реформы были заимствованы в их основаниях. Вашему Петру предшествовал ряд государей, проводивших в жизнь своего народа незаметно новшества. Ему приходилось только довершать их начинания, потому что для этого приспело время. И притом реформы исходили от него. Они были подлажены хотя бы до некоторой степени под дух народа. Чужестранцы не являлись в Россию насильно насаждать свои порядки, а когда они являлись, народ прогонял их. Вспомните ваш двенадцатый год. Ведь великий Наполеон шёл к вам в Россию с добром. Он шёл дать полную свободу миллионам крепостных, а эти же крепостные прогнали его от себя, потому что им не нужны были никакие блага из рук чужого. Да! Почему же Китай должен кланяться и благодарить, когда являются чужие и стараются насильно навязать ему то, что не нужно? Следует же быть справедливым! Потом вы сошлётесь на пример японцев, за тридцать с небольшим лет сравнявшихся во многих отношениях с европейцами. Но это только декорация. Незначительная часть японского народа приняла внешний европейский вид, внутри же каждый японец остался прежним. А стали ли японцы от этого счастливее? Не думаю! Тридцать лет тому назад у Японии не было государственного долга, теперь народ изнемогает под тяжестью его, а я уже говорил вам, что это значит. Так это, Елена, поверьте, что так, и когда вернётесь домой, постарайтесь убедить, кого можете, покинуть Китай, хотя бы на это смутное время. Впрочем, вы не бойтесь, европейцам не грозит ничто, если они одумаются сами. Уйдут они от нас и сразу утихнет грозная буря.

— Ещё, Вань-Цзы, — перебила его Лена, — вы знаете Европу, вы видели её армии... Неужели вы думаете, что можете противостоять им со своими солдатами?

Вань-Цзы грустно покачал головой.

— Много жертв будет принесено, много крови прольётся, но в конце концов победа всё-таки останется на стороне Китая. Не забудьте, что население Китая считается в шестьсот миллионов. Сколько бы Европа ни присылала армий, они будут ничтожны в сравнении с массой населения. Вы, может быть, следите, хотя бы по газетам, за событиями. Тогда вам известно, что на юге Африки чуть более года ничтожная горсть народа борется против государства, общая масса населения которого превосходит даже и Китай. И что же? Колосс не в состоянии одолеть пигмея. А что же будет тогда, когда пигмеи нападут на колосса? Ну, будет уничтожен миллион, два, три, десять миллионов моих несчастных соотечественников, а какая масса их останется! Не хватит солдат в Европе для того, чтобы перебить их, и в этом — важнейший залог нашего успеха, нашей победы... Мы победим, и тогда-тогда на горе европейцам мы примемся за внутреннее переустройство.

Вы сказали, на горе?

— На, горе Европе, если Китай перестроит себя на европейский лад. Тогда он будет предписывать законы миру, и никто, даже в самом отдалённом уголке земли, тогда не осмелится ослушаться его! Но, Елена, я вижу, вы утомились... Вряд ли вы привыкли к таким разговорам...

— Я слушала вас внимательно... Надеюсь, что вы найдёте возможность доставить меня домой?

— Нет, Елена! — покачал головой китаец. — Вы останетесь здесь...

— Вань-Цзы, это — насилие!

— Это — необходимость!.. Я не могу поручиться за вашу безопасность, если даже пойду проводить вас сам. В такое время не разбирают, кто попадается навстречу; ночью не различить, с кем придётся иметь дело. Вы должны остаться у меня. Пока ничто здесь не грозит вам. Мой дом хорошо охраняется. Сейчас я пришлю прислужниц, и они помогут вам устроиться... Забудьте все; помните, что здесь вы дома...

Вань-Цзы почтительно склонился перед девушкой и бесшумно скрылся за потайной дверью.

Лена осталась одна.

— Я верю ему, он — честный человек, — тихо прошептала она, — но оставаться здесь я не решусь ни за что. Будь, что будет! Но как мне выбраться?.. Посмотрим, может быть, что-нибудь и найдём...

Девушка огляделась вокруг. Стены павильона были высоки, и до окон достать было невозможно. Тогда Лена стала обшаривать и обстукивать стены, горя одним только желанием поскорее уйти из-под гостеприимного крова этого человека, который, несмотря на всю его порядочность, казался ей нарушителем её прав.

Лена по своему характеру была очень энергична... Она стала прислушиваться к доносившимся извне звукам. Теперь уже совершенно стих гул голосов, зато слышно было, как по лёгкой крыше павильона барабанил проливной дождь.

XIII ИСКРА И ВЗРЫВ


огда в порох попадает ничтожная искра, происходит взрыв. Возбуждённые народные толпы — тот же порох. Самого ничтожного обстоятельства, которое во всякое другое время прошло бы совершенно незамеченным, достаточно, чтобы эти толпы воспламенились и произошла катастрофа.

Партия рабочих, китайцы и маньчжуры, явилась на станцию железной дороги Тянь-Цзинь — Пекин — Чан-Сянь-Вань и взяла билеты на отходивший поезд. Почему-то им не удалось попасть в вагоны, и поезд ушёл без них. На следующий же с билетами, оставшимися на руках, этих пассажиров не пустили и предложили взять новые и за новую плату. Деньги, таким образом, пропадали. Бедняки возмутились. Европейские соображения не были им понятны. Они стали настаивать на возвращении денег. В ответ на это их грубо начали гнать с платформы и из вокзала. Началась драка. Китайских рабочих было больше. Вокзальной прислуге волей-неволей пришлось отступить. Разбушевавшиеся буяны воспользовались этим и принялись разносить вокзал. Вытребована была охранная стража, которая, конечно, совладала с буйствующей толпой. Несколько десятков буянов было перевязано и под охраной часовых оставлено на станции. Сейчас же вокруг арестованных собралась толпа, в которой преобладали боксёры.

— Что с ними сделают? — послышались голоса.

— Всех обезглавят! — ответил неосторожно один из часовых.

Словно искра пролетела по толпе.

— Белые дьяволы убивают китайцев! Их нужно убить самих! — раздались со всех сторон отчаянные вопли.

— Убивайте белых дьяволов, они — колдуны и чародеи! Не жалейте их! Смерть им!

Толпа вопила, кричала на все лады. Появились ножи, колья, ружья. Миг — и арестованные буяны были освобождены. Они слились с толпой. Началась свалка, послышались выстрелы, застонали раненые, пролилась первая кровь.

Без особенного, впрочем, труда толпа была разогнана, но этого ничтожного случая было довольно, чтобы по всем окрестностям Пекина пронеслась ужасная весть: «Белые дьяволы убивают китайцев. Кто не хочет быть убитым ими, убивай их сам!».

Мина была уже подготовлена. Боксёры тысячами сходились в Пекин. Пекинские нищие заключили с ними союз. Ничтожная искра — и костёр вспыхнул. Рассвирепевших людей без кровопролития нельзя было удержать, но правители Китая вовсе не желали пустить на толпы волнующегося народа стянутые к Пекину войска. Всё равно изгнание иностранцев было уже решено. Борьба начиналась несколько раньше, но раз остановить боксёров было невозможно, приходилось только продолжать задуманное и решённое дело.

Однако правители Китая действовали с полнейшей осторожностью. Они не хотели пока открытой борьбы и сдерживали боксёров.

Между тем, толпа, разгромившая железнодорожную станцию, не ограничилась одним этим. Она уже чувствовала свою силу. С пением гимнов богу войны боксёры с Чан-Сянь-Ваня направились к станции железной дороги Фьен-Той, которой заканчивается железная дорога на Пекин. Чем дальше шли эти возбуждённые люди, тем всё более увеличивалось их число. К ним примыкало соблазнённое возможностью безнаказанного грабежа население окрестностей Пекина. Вся эта толпа, будто живая лавина, обрушилась на станционные постройки. Часть обезумевших людей кинулась грабить железнодорожные склады, боксёры принялись за разрушение вокзала.

В Пекине увидели, что волнение разгорается не на шутку, и против буянов были высланы войска, но зато в самой столице Поднебесной империи уже начался открытый мятеж.

— Убивайте иностранцев! кричали боксёры, в исступлении потрясая кривыми ножами. Убивайте всех: женщин, детей, стариков!.. Пусть никого ив них не останется среди нас!

Но невидимая власть твёрдой рукой сдерживала народ.

Далее криков и уличных драк с китайцами-христианами не шло. Но едва наступила ночь, там и сям в китайском городе запылали пожары. Это провокаторы поджигали дома, чтобы потом всю вину в появлении пламени свалить на европейцев.

Однако, по странному ослеплению, те оставались спокойными.

В европейском квартале собирались небольшие кучки французов, немцев, англичан и хладнокровно обсуждали совершавшиеся события.

— Это несерьёзно! — говорил знакомый уже читателям мистер Раулинссон. — В Пекине множество голытьбы и всякого бездомного люда. Они-то и производят беспорядок.

— Может быть, это и так, но я на случай зарядил свой револьвер на все его гнёзда! — отвечал Миллер. — Так как будто спокойней.

— Это, конечно, не мешает... Вообще иметь при себе револьвер здесь никогда не лишнее.

— Посмотрите на французов: они веселятся, не обращая даже внимания на эти безумные крики.

Действительно, тот самый бал, на который так неудачно собралась Елена Васильевна, был в полном разгаре... в момент, когда обезумевшая толпа была уже готова на всякие ужасы.

Весело гремела музыка, в огромном зале неслись в весёлом вальсе одна за другой нарядные пары. Дамы в изящных бальных туалетах звонко смеялись, кавалеры, большей частью посольская молодёжь, острили, ухаживали, любезничали. Никого не пугали ни рёв толпы, ни зарево пожаров. Все были довольны праздником.

Праздник на вулкане!

Вдруг оркестр смолк, танцующие невольно остановились, с недоумением оглядываясь вокруг и всё ещё не понимая, в чём дело.

В открытые настежь окна зала ворвался оглушительный вопль бесчисленных голосов. У самых, окон на улице волновалась, кричала, шумела, потрясая тускло горевшими смоляными факелами, толпа боксёров, нищих и всякой голытьбы.

Невольное смятение овладело недавно ещё так искренно веселившимися людьми — столько ужасных звуков слышалось в этих непонятных для большинства воплях. Дамы побледнели, растерялись. Многие из мужчин были также смущены. Они явились на этот бал, не предчувствуя ни малейшей опасности, и только у немногих из них было с собой оружие.

— Что им нужно? Отчего не разгонят этих людей? раздавались тревожные вопросы. — Как они смели явиться сюда?

И вот, словно для увеличения смятения и суматохи, в открытые окна полетели камни.

M-r Пишон, французский посланник, был бледен как полотно.

— Они осмеливаются нарушать неприкосновенность посольств! — пробормотал он. — Хорошо! Дорого поплатятся за это негодяи!

А камни, палки, комки грязи продолжали лететь в зал.

Пишон поспешно отдал какое-то приказание, и через две-три минуты звуки военной трубы, звуки тревоги, раздались во дворе посольского здания.

Но как раз в это время в небе, затянутом тучами, ослепительно сверкнула молния и раздался удар грома.

Полковник Шива, находившийся среди приглашённых на бал, улыбнулся при этом.

— Mesdames! — крикнул он так, что его слышно было всем. Успокойтесь. Всякая опасность миновала. Через несколько мгновений никого из этих негодяев не останется здесь... Прошу вас, успокойтесь, мы можем продолжать наш бал, забыв об этом маленьком инциденте.

Его насмешливый тон подействовал на всех ободряюще. Гости опомнились, пришли в себя и стали прислушиваться к тому, что происходило под окнами.

Шива оказался пророком.

Над Пекином разразилась гроза. Грохотал, не умолкая, гром, сверкали молнии. С окутанных ночным мраком небес полил дождь — настоящий тропический ливень.

С первого момента грозы крики на улице смолкли. Все эти только что неистовствовавшие люди опрометью ударились в бегство, словно кто-то невидимый гнал их. Нежданным помощником и покровителем европейцев явился именно этот тропический ливень, так кстати разразившийся над столицей Китая. Сыны Поднебесной империи боятся дождя более всего. Они видят в нём одно из проявлений гнева дракона, и в дождь ничто не заставит их остаться под открытым небом.

Лишь только миновала непосредственная опасность, прежнее веселье вернулось к участникам бала. Опять послышались шутки, благо для них явилась новая нежданная тема. Шутили все — и оправившиеся от недавнего испуга дамы, и их растерявшиеся было кавалеры.

— Явилось слишком много неприглашённых гостей, — слышалось в зале. — Нам негде было принять их!

— Но нельзя сказать, чтобы концерт, который мы только что слышали, отличался особенной мелодичностью...

— Особенно под аккомпанемент камней, которые были брошены.

Но шутили и острили те, кто не сознавал всей важности только что пережитого момента.

Дипломаты, напротив, были сумрачны.

— Это было нападение! — старался доказать один из них. — И оно явилось следствием погрома станции Фьен-Той.

Но куда смотрит цунг-ли-ямень? Неужели не могли удержать толпы? Я тоже думаю, что это неистовство не случайное... Вообще должно признать, что замечается небывалое доселе брожение. Зачем в Пекине такая масса бездомного люда именно теперь? Что значат эти тайные совещания в императорском дворце?

— Что бы всё это ни значило, нужно принять меры!

— Потребовать десант?

— Да, это — самое верное средство унять всякое брожение в народе. Прибытие десантов всегда благотворно действует на китайское правительство...

— Нет, господа! — раздался звучный, энергичный голос; это говорил представитель России. — Дело гораздо серьёзнее, чем это можно сейчас думать. Всё, что происходит, зависит не от одного случая. Давно уже в Китае подготовляются события, и нам следует быть готовыми ко всему.

— Ох уж эти русские! — чуть слышно пробормотал Шива. — Зачем ему предупреждать их! Ведь не против России поднимается Китай. Пусть бы они попробовали управиться с ним... О, только одна Япония могла бы тогда снасти европейцев и дополучить то, что было отнято у неё в Симоносекс!

Между тем, дипломаты составили маленький неофициальный совет или, лучше сказать, обмен мыслями. Вызов десанта был решён почти единогласно. Все послы сошлись на том, что это помешать не может.

Прерванный было бал закончился на рассвете. Только с первыми лучами солнца разошлись по своим домам эти беззаботно веселившиеся люди, которых не страшил даже грозный признак народного восстания — так пренебрежительно относились они к китайскому народу.

Весь следующий день[28] кавалькады европейцев совершали прогулки в Фьен-Той, чтобы посмотреть на задержанных там буянов. Были ли это те, которые нападали на станцию, или другие, совершенно к погрому непричастные, — этим вопросом никто и не интересовался. Явилось новое развлечение, новая цель прогулок, а что же могло быть интересного в пятнадцати жалких людях, которые, скрученные верёвками, были брошены около станции для внушения страха населению.

В эти дни в семействе Кочеровых царило смятение. Василий Иванович, проводив повестку до Тянь-Цзиня, вернулся домой на другой день после первых пекинских беспорядков, и первое, что его встретило дома, это было известие, что его любимица Лена пропала.

То, что Лена не вернулась домой в тревожную ночь, Дарью Петровну не встревожило особенно.

— Ночует у Ситских, — решила она. — Куда же ей было идти в грозу?

Но прошло утро, наступил полдень, а Лены всё ещё не было. Старушка Кочерова начала не на шутку тревожиться.

После полудня явился Вань-Цзы. Обыкновенно сдержанный, молодой китаец казался страшно взволнованным.

— Ваша дочь дома? — было первым его вопросом, едва только он переступил порог дома Кочеровых.

С Леной Вань-Цзы говорил по-французски. Дарья Петровна никакого другого языка, кроме русского, не знала. С ней молодому китайцу приходилось общаться через переводчика. Но прежде, чем ему был переведён ответ Кочеровой, он уже знал, каков он. Испуг, бледность лица и нервная дрожь старушки сказали ему, что Лены нет дома. Он сам почувствовал, как болезненно забилось его сердце.

У него в доме Лены тоже не было!

После того, как они расстались, прислужницы явились в павильон, где оставалась девушка; они принесли ей ужин, устроили постель. Лена казалась очень задумчивой, не сказала им ни слова. Всё это Вань-Цзы знал. Но когда он утром пришёл, чтобы отвезти свою гостью-пленницу в дом её родных, в павильоне девушки уже не было. Ужин остался нетронутым, постель не смятой. Но как Лена могла выйти из павильона — этого Вань-Цзы не мог понять. Чуть ли не впервые сказался азиат в этом кротком, всегда сдержанном человеке. Он грозил жестокими наказаниями всей своей челяди, он разослал людей отыскивать пропавшую, кинулся сам, но нигде даже и следов Лены не было. Его невольная гостья исчезла, как в воду канула. Ужас и отчаяние овладели Вань-Цзы. Он считал себя единственным виновником случившегося, а когда узнал, что Лены ног и дома, он окончательно потерял голову.

— Скорее в посольство, идите в посольство, заявите там, что ваша дочь пропала! — захлёбываясь от волнения, говорил он. — Спешите, чтобы не было поздно.

Дарья Петровна плохо соображала, что, в сущности, так волнует «басурмана». Она лишь смутно понимала, что с её Леной случилось недоброе...

— Что ты, батюшка! Да как это я пойду в посольство? — растерянно говорила она. Да разве меня пустят туда? Вот сегодня Василий Иванович приедет...

Но Вань-Цзы продолжал настаивать. Старушечка быстро собралась, но отправилась не в посольство, а к Ситским, в то семейство, с которым Лена собиралась идти на праздник у французов.

Там она сейчас же узнала, что Ситские не видали Лены даже в глаза...

Как добралась старушка домой, она и сама не помнила. Горе подавило её своей тяжестью. Одна в чужом городе, Дарья Петровна чувствовала себя беспомощно одинокой, не знала, что делать, куда идти, к кому обратиться... На её счастье Василий Иванович возвратился домой в тот срок, в который обещал.

Горе отца не знало пределов.

— Проклятые! Отняли её у меня! — стенал он, бегая по дому. — Где ты? Где ты, моя Лена? Что с тобой?

Но он был всё-таки мужчина. Когда первый взрыв отчаяния прошёл, он кинулся сделать заявление о пропаже дочери. Ему обещали сделать всё, что только можно. Но до того ли было в то время!..

18-го мая под вечер в Пекин вступил соединенно-европейский десант под общим начальством русского военного агента в Китае полковника генерального штаба К. И. Вогака. В Пекине, казалось, воцарилось спокойствие. Боксёры и бездомная голытьба куда-то исчезли. Скопления народа на улицах не замечалось. В десанте, вызванном посланником, казалось, не было никакой необходимости.

Китайские власти пропустили десант с большим Неудовольствием. Они по нескольку раз пересчитывали людей, а когда те вошли в ворота, вдруг задержали багаж. Каждый тюк осматривали с подозрительной тщательностью, словно боялись пропустить скрытые в нём пушки. Наконец всё было улажено. Моряки разошлись по своим посольствам. Жизнь с их появлением сразу приняла другой характер. Небольшой посёлок европейцев заметно оживился. У ворот посольств появились военные караулы. По нескольку раз в день раздавались то барабанный бой, то звуки труб. Присутствие военной охраны отразилось и на обитателях посёлка. Тревога рассеялась, страхи улеглись. Жизнь вошла в свою обычную колею.

XIV В ПОРТ-АРТУРЕ


о если в Пекине все европейцы беспечно веселились, не предчувствуя никакой опасности, не видя, что китайский Дракон уже раскрыл свою пасть, чтобы поглотить обречённых ему на жертву белокожих людей, то в Порт-Артуре гораздо более были осведомлены о характере положения.

— Эх, не обойтись без свалки! — говорили в порт-артурских кружках.

— Чего только спят там... Получили по семидесяти пяти человек десанта и успокоились... А здесь за них страдай.

Страдать, действительно, приходилось. Несмотря на успокоительные извещения из Пекина, десант в четыре тысячи человек был уже готов, чтобы по первому приказанию пойти на выручку своих в столицу Поднебесной империи. Ежедневно происходили учения, примерная посадка людей на суда, манёвры. Люди были воодушевлены, но неизвестность томила их: дни шли за днями, не принося с собой ничего нового.

Шатов переживал дни тревоги. Он знал из письма, что Варвара Алексеевна уехала во Владивосток, но приходившие тревожные вести о волнениях вокруг Пекина заставляли его бояться за дорогих ему людей, оставшихся среди мятежной толпы.

За эти дни он приобрёл себе совершенно неожиданных друзей.

Чи-Бо-Юй и Тянь-Хо-Фу, сыновья несчастного Юнь-Ань-О, словно переродились после той ужасной ночи, когда они так неожиданно потеряли отца и сестру. Но они, по крайней мере, знали, что отец их убит, что же сталось с их сестрою — было неизвестно.

Маленькая Уинг-Ти пропала без следа... Никто более не видел её в Порт-Артуре, а братья даже не пытались искать её.

— Мы знаем, где она! — однажды сказал Чи-Бо-Юй Зинченко, с которым у них завязалась тесная дружба.

— Где?

— Далеко отсюда!

— Так пойти бы да отобрать!

— Нет, казак! — покачивал головой молодой китаец. — Это невозможно.

— Как так невозможно! Скажи только, из-под земли, если нужно, достану.

— Погоди, узнаешь сам!

От всяких пояснений братья уклонялись.

Почему-то оба парня вдруг стали выказывать необыкновенное расположение к Николаю Ивановичу. Они часто приходили к нему и целые часы проводили в его комнатке, не говоря ни слова.

Шатов сперва думал, что приходят они, надеясь покормиться около него. Но Чи-Бо-Юй и Тянь-Хо-Фу наотрез отказывались от всех предложении и денег и кушаний, какими он угощал их. Оба они довольно сносно говорили по-русски, все понимали сами и вообще казались очень смышлёными людьми.

Отказываясь от всего, что ни предлагал Шатов, братья, в свою очередь, готовы были на всякие услуги. Они старались угадать, что нужно молодому человеку, и исполнить прежде, чем он попросил бы их. При этом они выказывали замечательную расторопность и редкую выносливость.

Шатов терялся в догадках, что им могло быть от него нужно.

Наконец братья высказались.

— Русские скоро пойдут на Китай, — сказал однажды Чи-Бо-Юй, говоривший первым как старший.

— Говорят, что пойдут, — отвечал Николай Иванович. — Только не знаю, верно ли это: может быть, не за чем идти будет:

— Нет, русские пойдут!

— Ты почём знаешь?

— Знаю... Наш отец умер, потому что любил русских...

— Вот как! Почему же?

— Потому что здесь был посланник Дракона. Это он убил нашего отца.

— Какой посланник Дракона?

— Великий Дракон Китая ненавидит иностранцев. Они роют землю и причиняют ему боль, мешают спать.

— Ну, Чи-Бо-Юй, признаюсь, я считал тебя умнее!..

— Я говорю верно, Дракон ненавидит иностранцев, и его слуги истребят их всех. Русские должны пойти, чтобы отомстить за гибель своих.

Николай Иванович теперь почувствовал смысл в словах китайца. Он знал их суеверия и какую роль в них играл дракон.

— Ты так думаешь? — переспросил он.

— Не думаю, а знаю. Посланник Дракона приходил сюда призывать всех верных к избиению иностранцев. Казак Зинченко видел его дважды и не сумел удержать в своих руках. У него было послание Дракона. Посланник Дракона — Синь-Хо. Мы нашли на пожарище его нож. Он убил нашего отца и увёз Уинг-Ти, нашу сестру.

— Так чего же вы молчали! — с сердцем воскликнул Шатов. — Ваше первое дело было явиться и сообщить начальству о своих подозрениях.

— Нет, этого мы не хотели сделать.

— Да почему же?

— Потому что мы погибли бы, не успев отомстить убийце отца.

— Напрасно вы так думаете, русские всегда сумели бы защитить вас.

— Однако они не защитили нашего отца.

Шатов не нашёлся, как ответить на это.

— Что же вы хотите теперь делать? — спросил он.

— Мстить!

— Теперь-то, когда ваш посланник Дракона, верно, давно уже у себя в Пекине или где там ещё!

— Теперь это и возможно, если ты, господин, захочешь нам помочь.

— Я? Как же я помогу вам?

— Ты это можешь. Когда русские пойдут в Китай, возьми нас с собой. Просим тебя, возьми! Мы не будем даром есть ваш хлеб, мы принесём пользу.

Николай Иванович задумался.

— Не знаю, как это и сделать! — пожал плечами он.

— Мы хотели поступить в русские солдаты, но нам сказали, что если нас и возьмут, то оставят здесь, а в Китай на Пекин не пустят. Ты, господин, попроси командира. Он тебе позволит взять нас.

— Хорошо, я попробую, но не ручаюсь, что получится.

Лица братьев расцвели от радости.

— Благодарим тебя, господин, только ты проси за нас получше... Поклонись ему за нас, а мы... мы будем служить так, что все будут довольны.

Мало надеялся Шатов на то, что просьба братьев будет исполнена, но всё-таки, встретив командира своей роты в офицерском собрании, передал ему их просьбу. Вопреки всяким ожиданиям, он не получил решительного отказа.

— Вы говорите, что на них можно положиться? — спросил капитан.

— О да, вполне!

— И ими в их желании руководит чувство мести за отца?

— Так во всяком случае они говорят.

— А каковы парни сами по себе?

— Насколько я мог заметить, очень способные, рассудительные... Они совсем не похожи на всех остальных китайцев, которых мы здесь видим. Уже само желание мстить — я не сомневаюсь, что оно вполне искреннее, — показывает, что они не таковы, как все.

— Гм!.. Об этом можно подумать.

После этого разговор перешёл на интересовавшие всех события, и собеседники стали внимательно прислушиваться к громкому разговору в кучке их сотоварищей, окружавших какого-то старого отставного морского офицера.

— Трудно угадать, что только выйдет из всей этой заворотки! — заговорил старый седой моряк. — Представьте себе, я прекрасно помню шестидесятый год, когда совершилось нечто подобное тому, что может свершиться теперь. И знаете, что я вам скажу! Очутившиеся в плену европейцы действительно пережили ужасы. Немногие остались в живых, и как зло надсмеялись тогда китайцы над требованием выдачи несчастных пленников! Они отвечали согласием и действительно выдали, но выдали-то их в гробах. Как вам это понравится? Некоторые были положены туда живыми. Солдаты, уже видавшие много смертей, плакали при виде этих несчастных.

— Но позвольте, Россия тогда не участвовала в Пекинском походе.

Старый моряк улыбнулся.

— Русским посланником в Пекине был тогда умный человек — граф Игнатьев. Знаете ли вы, что только ему европейцы обязаны сравнительной лёгкостью, с которой они завладели тогда столицей Китая? Знаете ли, что если Пекин не подвергся тогда бомбардировке, то он — виновник этого? Это не то что теперь.

— Но как же это?

— Вот так! Во время всех ужасов наш посланник совершенно спокойно жил в своём доме, и китайцы не только его, но даже никого из русских пальцем не тронули. Напротив того, когда союзники подошли к Пекину, он явился к ним... вестником мира. Французы и англичане готовились бомбардировать красивейший в мире город. Разве им чего-нибудь жалко! Граф Игнатьев, явившись к ним, стал их отговаривать от этого неистовства. Его и слушать не хотели. Бомбардировка была решена, и решение подписано. Казалось, никакие силы, даже небесные, не в состоянии были предотвратить разрушение Пекина, но это смог, благодаря своему уму и находчивости, сделать наш русский посол. Он рассказал союзникам, что в Пекине есть храм, построенный для албазинцев и их потомков, окитаившихся, но сохранивших в неприкосновенной чистоте свою религию — древнее, отеческое православие. При этом он предупредил, что если хоть один боевой снаряд попадёт в этот храм, то вся Сибирь сочтёт это оскорблением святыни, и нельзя будет удержать сибиряков-казаков от нападения всей их массы на союзные войска. Адмиралы перепугались. Сибирские казаки ведь не китайцы: с ними не так-то легко управиться. Взрыв религиозного фанатизма вызвать в них было бы небезопасно. Начали расспрашивать графа, в какой части Пекина находится эта церковь, обещая не пускать туда своих снарядов. Но граф опять нашёлся. Он рассказал, что церковь ветхая и может разрушиться от сотрясения воздуха при пушечных выстрелах. При этом он, конечно, пояснил, что казаки разбирать не будут, от каких причин разрушился храм, а все поставят на счёт европейцам и не замедлят расправиться с ними по-свойски. Как ни кинь — выходило всё клин. Адмиралы были в смущении, они не знали, что делать. Наш посол вызвался им помочь в их затруднении и вступил с китайцами в переговоры о сдаче Пекина. Те верить не хотели, чтобы он решился отправиться в город, полный враждебно настроенных азиатов, для которых никакой посол вовсе не был неприкосновенным. Граф только улыбался. В обыкновенном паланкине отправился он в забаррикадированный Пекин. В лагере союзников на него смотрели, как на обречённого на смерть, на живого покойника. Но наш посол знал китайцев. Он шёл смело и приказал носильщикам паланкина переходить баррикаду, не обращая внимания на укрывшихся за ней солдат. Те было схватились за своё допотопное оружие, но когда узнали, что это русский, встретили графа почтительно, как милого гостя. Без всякого затруднения, не встреченный даже выстрелом, добрался наш посол до советников бежавшего богдыхана и уговорил их войти в переговоры с европейцами. Так те и поступили, и мир скоро был заключён[29]. Так вот как действовал тогда русский посол. В благодарность за оказанную им услугу китайское правительство утвердило Айгунский трактат; по нему переходило к ним всё Приамурье, о котором до тех пор шёл спор. Все остались довольны, а о русских китайцы сохранили самые добрые воспоминания — как о своих верных друзьях и защитниках против ненавистных им уже и тогда белых чертей... Вот, господа, что было... Дай Бог, чтоб и теперь то же вышло. Только вряд ли. Теперь новые птицы — новые песни. А жаль, если придётся воевать с китайцами.

— Почему же? — спросил кто-то. — Разве они такие серьёзные враги?

— Враги? В том-то и дело, что они никому врагами быть не могут. Хороший народ, трудолюбивый народ. Что там говорят об их лживости, нечестности всё это европейские провокационные выдумки. Если китайцы лживы, так это их высокопоставленные сановники, их мандарины, судьи их, власть имущие. А настоящий китаец всегда честен, гостеприимен, услужлив. Они любят русских, и вовсе нежелательно было бы нам восстанавливать их против себя. А что до того, чтобы поколотить, так поколотим, потому что мы — русские и с нами Бог! Жаль и того, что нам придётся действовать теперь сообща с западными европейцами. Ох, видел я, что это за птицы! Они пойдут за нашей спиной, и все их неистовства будут отнесены китайцами на наш счёт. Вот что скверно!

— Ну уж вы очень строги к европейцам! — заметил кто-то из собрания.

Не строг, а справедлив! — ответил моряк. Что? Не читаете вы здесь разве газет и не знаете, что проделывают кичащиеся своей высшей культурой альбионцы в Южной Африке? Не хороши они? А ведь там какие ни на есть — белые. Что же они будут проделывать здесь, у китайцев, которых они считают хуже дикарей? Уму непостижимо! Но при всё этом заметьте, что все храбрые рыцари Европы пойдут за чужой спиной и воспользуются плодами всех её побед, оставив её ни с чем.

Вообще здесь, в Порт-Артуре, все были, от мала до велика, уверены в неизбежности войны.

Воинские части прибывали одна за другой. 12-й стрелковый сибирский полк был переправлен сюда в полном составе. Командир его, полковник Анисимов, истинный «слуга Царю, отец солдатам», как говорили все, получил назначение командовать первым нашим отрядом, который! отправлялся на поле битвы. Ему подчинялись и казачьи сотни, и артиллерия. Все одобрили этот выбор — Анисимов действительно был известен как превосходный служака, человек дела, личной инициативы и храбрец, каких мало. Солдаты его любили и готовы были всюду следовать за ним. Когда он на учениях появлялся перед фронтом, их обычное «здравия желаем» звучало совсем иными, чем в прочих случаях, оттенками. Ласка и искренняя почтительность всегда слышались в нём.

Впрочем, все приготовления велись тихо, незаметно. Не было видно никакой особенной суматохи, обычно предшествующей сигналу к военным действиям. Чувствовалось только какое-то особое нравственное напряжение, нервность, но всё это сдерживалось, и все — и военные, и штатские — старались делать вид, будто ничего серьёзного впереди не предстоит.

Даже разговоры о событиях смолкли, но это не значило, чтобы были сердца, которые не бились бы тревогой. Грядущее виделось грозным и таинственным. Что крылось в нём — не знал никто. Но для всех было ясно, что дымившийся вулкан готов был запылать и излить мощные потоки лавы.

Нечего и говорить, что в этом случае кратером являлся Пекин, около которого собралось столько горючего материала.

Но все скрывали свои чувства, и жизнь в Порт-Артуре, за исключением вполне понятного оживления, внесённого прибытием новых воинских частей, текла своим обычным порядком.

Шатов все эти дни пребывал в необыкновенном волнении. Из Пекина приходили вести одна тревожней другой. Говорили, что там собрались бесчисленные скопища всякого сброда, готового на всевозможные бесчинства, что правительственные войска братаются с этим сбродом, против которого власти не предпринимают никаких мер, и как будто даже одобряют его выходки, оставляют их безнаказанными. Прошли слухи, что начались уже избиения отдельных европейцев, что после разрушения боксёрами железнодорожных станций европейцам-инженерам, жившим по линии железной дороги, приходилось с оружием в руках отстаивать свою жизнь. Говорили о частых перестрелках, в особенности с «большими кулаками», как здесь, с английской лёгкой руки, стали называть и-хо-туанов; рассказывали об убийствах миссионеров в Бао-Дин-Фу, где некоторые из них были даже зверски замучены. Всё это способствовало общему возбуждению, но всё это скрывалось под маской искусственной беспечности.

— Куда только смотрят адмиралы! — говорили в порт-артурских кружках. — Разве трудно перебросить десанты к Таку? Оттуда по железной дороге всего полсуток езды до Пекина. Две-три сотни казаков, пехоту им на поддержку, вот и будет весь этот сброд разогнан... Только время упускают...

— Да что же поделать, если из Пекина никаких просьб о помощи нет?

— Может быть, там ослепли все? Не видят, что творится?

— Да, движение не шуточное! Это не то, что было прежде.

Николай Иванович прислушивался ко всем этим разговорам. Он уже успел выхлопотать себе назначение в передовой отряд Анисимова и знал, что если войска будут двинуты, он будет с ними. С этой стороны молодой человек был спокоен. Мучила его только одна неизвестность об участи семьи Кочеровых.

Но вот его томление наконец получило некоторое удовлетворение...

Однажды вечером, когда Шатов был в офицерском собрании, ему подали телеграмму. Он, то бледнея, то краснея, вскрыл её и впился глазами в её содержание. Лицо его вдруг окаменело, невольный стон вырвался из груди. Телеграмма была от Василия Ивановича Кочерова. И содержала следующее:

«Приезжай, пока ещё можно, немедленно! Елена пропала без вести»...

Листок выпал из рук молодого человека, он почувствовал, как дыхание спёрлось в груди; в глазах потемнело, голова пошла кругом. Он был близок к обмороку.

Товарищи встревожились.

— Шатов, что с вами? — окружили они его. — Какое известие вы получили?

Николай Иванович только жестом мог указать на телеграмму. Её подняли и прочитали.

— Да ведь это ваша невеста? Вот горе-то! — послышались соболезнования.

— Успокойтесь, Шагов, будьте мужчиной, полноте! Скоро мы все пойдём и выручим вашу невесту!

Тяжким усилием воли Николай Иванович овладел собой.

— Благодарю вас, господа! — довольно твёрдо сказал он. — Да, мы пойдём. Но найдём ли мы её?

— Найдём, найдём! — как-то, однако, неуверенно отвечали ему.

Всем было ясно, что пойти, прийти — это было одно дело, а найти пропавшую — совершенно другое.

Вдруг появление одного из офицеров, близких к контр-адмиралу Алексееву, начальнику Квантунской области, отвлекло общее внимание от Шатова. Все поняли, что это появление неспроста. Слишком много было работы, чтобы близкие к адмиралу сотрудники являлись в такое время в офицерские кружки.

Сейчас неё бывшие в зале окружили прибывшего, смотревшего на них как-то особенно.

— Есть новости? — заговорили разом десятки офицеров. — Что китайцы? Какие вести из Пекина?

— Погодите, господа, погодите... Дайте время!

— Да не томите! Вам-то всё известно.

— Сами завтра узнаете.

— Что? Что узнаем? Поход?

— Да, господа!

— На Пекин?

— Ну нет. Пока, может быть, обойдётся и без этого... До Пекина не дойдём...

— Да что же? Подробности...

— Какие же вам, господа, подробности? Впрочем, могу сообщить по секрету. Из Пекина пришло уведомление, что «роль послов там кончена и деятельность передаётся в руки адмиралов»... вот вам... Понимаете, что это значит?

— Наконец-то! Слава Богу! — раздались восклицания. — Стало быть, тугонько пришлось там нашим...

— Верно, не сладко... Впрочем, особенной опасности для наших пекинцев нет и быть не может. В Тянь-Цзине английский адмирал Сеймур. С ним две тысячи европейских солдат. Правда — разных национальностей. Но всё-таки это внушительная сила для Китая...

— А наша роль?

— Сеймур пойдёт на Пекин, мы сменим его в Тянь-Цзине... Вот пока всё, что известно.

— Но поход несомненен?

— Да, полковник Анисимов поведёт первый эшелон нашего отряда.

Не из одной груди вырвался вздох зависти. Анисимов и сибирские стрелки казались всем счастливцами. Много накопилось богатырской силы за двадцать два года непрерывного мира. Для многих и очень многих война казалась не ужасным бедствием, а удалой потехой. Никто не думал об её ужасах, все видели только её парадную сторону. Каждому хотелось стать поскорее героем, показать молодецкую удаль; но особенно радовало всех, что кончилось томительное ожидание и туман будущего развеивался.

Долго не смолкало «ура!» в этот вечер. Шампанское лилось рекою, госты за русские победы возглашались один за другим. Даже Шатов и тот в сём кипучем оживлении почувствовал себя ободрённым; надежда возвращалась к нему. Он был уверен, что скоро, всего через какую-нибудь неделю, он уже будет в Пекине; а там он найдёт Лену, живую или мёртвую.

На другой день адмирал Алексеев поздравил отряд с походом после торжественного молебствия. В кратких выражениях он указал солдатам, чего требует от них долг, напомнил, что русские побеждали везде и всюду и, вместе с тем, всегда были милостивы к побеждённому. Но что более всего произвело на будущих бойцов впечатление — это напоминание адмирала, что они идут выручать своих, спасать православные храмы, которых не пощадили, как было уже известно в Порт-Артуре, изуверы.

— За веру, значит, идём!;— толковали солдатики. Ежели за веру, так и помереть не боязно, потому что прямо в Царство Небесное попадёшь...

— Ишь ведь, что выдумали длинноносые! Православную церковь сжечь[30], храм, стало быть, осквернить... Ну, теперь держись только, разнесём!

— Да и думать нечего! Разнесём — как пить дать!..

— И своих в обиду не дадим...

— Известно, не дадим! Длинноносые тьфу! Какие это, можно сказать, враги? Зайцы трусливые и те их храбрее...

В первую голову в Тянь-Цзинь отправился эшелон под командой полковника Анисимова. Его составляли 12-й восточносибирский стрелковый полк с четырьмя полевыми орудиями, взвод сапёров и взвод казаков. Всего в отряде было две тысячи человек, и этих сил казалось вполне достаточно для борьбы с проснувшимся и рассвирепевшим Драконом.

Да, более ничего не оставалось делать, как прибегнуть к силе русского оружия... Кровавый пожар разгорался со всё возрастающей силой. Волей-неволей приходилось тушить его всеми возможными средствами. А такие пожары тушатся не чем иным, как кровью...

После многих лет мира на долю русских воинов выпадало труднейшее дело. Видно, им приходилось первыми выступить на борьбу с противником, помериться силами с которым им никогда ещё не удавалось. Им приходилось спасать «Европу в Китае», ту самую Европу, которая и вызвала этот ужасный пожар...

Смело, бодро, с полной надеждой на Бога, который никогда ещё не оставлял ни России, ни русских, пошли наши солдатики, эти бестрепетные сыны Руси святой, туда, куда звал их долг человеколюбия.

Пошли — с нами Бог!

XV ОКОНЧЕННАЯ РОЛЬ


вропейцы в Пекине, успокоившиеся было после прибытия десантов, вдруг снова почувствовали, что жизнь их висит на тончайшем волоске.

Что ни день, то приходили всё более и более ужасающие известия из окрестностей столицы Китая. Только и слышно было, что о зверствах, с какими убивали рассвирепевшие боксёры всех попадавшихся им в руки европейцев. Страсти полудикарей разнуздались. Они почувствовали свою силу, европейцы же в Пекине были столь малочисленны, что не смогли бы дать надлежащий отпор своим свирепым врагам, словно насмехавшимся над их бессилием.

Да, они действительно оказались бессильны!

Окрестности Пекина кишели боксёрами; в Бао-Дин-Фу произошли массовые неистовства. Бежавшие оттуда европейцы попали в руки боксёров и кончили жизнь в ужасных муках.

Затихло в Посольской улице Пекина обычное оживление. Никто более не думал о веселье. Будущее казалось всем ужасным — не могли же эти несколько сотен человек и думать о долгом сопротивлении десяткам тысяч рассвирепевших изуверов, готовых на всё, чтобы только избавиться от белых дьяволов, столь им ненавистных.

Но европейцы всё ещё надеялись.

Надеялись они прежде всего на то обаяние, которое оказывали они дотоле на китайские массы, надеялись на скорую помощь. Да, пожалуй, и уверены были. Но только в скорой этой помощи и теплилась надежда на благополучный исход событий. Кое-кто хотел, забывая об опасности, выбраться из злополучного города, но, к счастью этих последних, сами китайцы постарались остановить их безумное намерение.

22-го мая пришёл из Тянь-Цзиня в Пекин последний поезд по железной дороге. Затем сообщение стало невозможным; рельсовый путь был испорчен боксёрами, телеграф уничтожен, и все европейцы Пекина оказались отрезанными от остального мира.

Наступили дни ужаса.

— Нам остаётся только одно, — сказал на одном из совещаний дипломатического корпуса английский посол Макдональд М. К. Гирсу, — это занять Пекин войсками, хотя бы из Порт-Артура... Правительство Китая сразу отрезвилось бы...

Но это было легко сказать, а далеко не легко выполнить.

Китайское правительство бездействовало и безмолвствовало, словно ничего особенного не происходило ни в Пекине, ни вокруг него. Сношения между дипломатами и членами цунг-ли-яменя продолжались своим чередом. Мандарины и принцы были любезны, уговаривали европейцев сохранять спокойствие, так как всё происходящее — не что иное, как обычная вспышка буянов, которых усмирить ничего не стоит; главное же, на чём настаивали советники богдыхана, это было то, чтобы европейцы не вызывали для своей охраны новых десантов: это-де произведёт такое впечатление на народ, что его невозможно будет удержать от насилия, и в этом случае правительство не может ручаться за безопасность даже самих представителей держав...

Но были у европейцев и друзья.

Директор русско-китайского банка Д. Д. Покатилов в качестве представителя интересов Восточно-Китайской железной дороги даже и в эти смутные дни имел частые беседы с председателем правления этой дороги, членом цунг-ли-яменя Сюй-Цзин-Ченом, сановником, близко знавшим Европу и Россию, и потому безусловным другом русских.

— Со дня на день возрастает движение против христиан и европейцев, говорил Сюй-Цзин-Чену в одной из бесед[31] господин Покатилов. — Между тем, против него правительство богдыхана не принимает никаких мер. Неужели они не замечают его? Такое ослепление прямо непонятно. Нельзя также думать, чтобы у правительства не хватало сил справиться с этим движением — ведь оно вполне беспорядочное, бунтовщики действуют без всякого плана. У них нет также главы. Всё сводится к бесчинствам отдельных шаек, производящих грабежи и насилия. Что стоит регулярным войскам рассеять эти шайки? Они распадутся при одной только вести о том, что на них идут солдаты.

Сюй-Цзин-Чен только грустно улыбался в ответ. По лицу его было видно, что он хотел бы говорить, но не осмеливался.

— Между тем, — продолжал Покатилов, — всякая медлительность в этом отношении гибельна для вашего же правительства. Каждое насилие над европейцами вызовет соответствующее возмездие. Во всяком случае, последствия могут быть очень серьёзные, а гнев Европы должен страшить Китай...

— Разве я не понимаю этого? — тихо, словно боясь, чтобы кто-либо не услышал его, заговорил Сюй-Цзин-Чен. — Да и не я один — принц Цин[32], председатель цунг-ли-яменя, лучше, чем кто-либо другой, сознает всю опасность происходящих событий и опасность именно для Китая. Неужели не ясно, что о неспособности правительства справиться с движением не может быть и речи? Нет, правительство наше достаточно сильно, чтобы разом унять все волнения...

— Но чем же объяснить всё происходящее?

— Увы, приходится считаться с нежеланием высших правителей принять соответствующие меры...

— Как же так?

Сюй-Цзин-Чен пожал плечами.

— Нельзя не сознаться в том, что в настоящее время необыкновенно усилилась противная европейцам партия при дворе. Да, она очень сильна. Все наиболее высокопоставленные сановники принадлежат к ней. Оба канцлера Кан-Ий и Сюй-Тун, члены высшего совета Ци-Сю, Чжао-Шу-Цао, командир лучших маньчжурских войск Тун-Фу-Сян, а главное, отец наследника престола Туан[33] проникнуты глубочайшей ненавистью к европейцам. Они-то и убедили императрицу, что настало время освободить страну от пришельцев, и при этом все они убеждены, что это удастся совершенно легко... И они не одни. Их уверенность, их убеждения разделяет множество высших сановников не только в Пекине, но и в провинциях... Народ же следует за ними и является слепым орудием выполнения их замыслов...

— Но тогда императрица должна немедленно удалить их от себя! Это покажет всем остальным, что высшее правительство не одобряет подобного движения, и последнее тогда само собой затихнет.

— Об этом и речи быть не может... Кто в состоянии убедить нашу императрицу, чтобы она не доверялась противникам европейцев? Нин не пользуется никаким влиянием. На него смотрят, как на изменника, как и на всех членов цунг-ли-яменя. Антихристиане уже грозят сжечь дворец Цина вместе с домами иностранцев и храмом христиан. Я и Ha-Тун тоже вызываем подозрения своей оппозицией противной партии. Единственный из государственных людей, пользующийся влиянием, канцлер Жун-Лу опасно болей и не принимает в делах никакого участия... Вот как сложились обстоятельства. Но Жун-Лу никогда не благоволил, как известно, к иностранцам — это так, но он, во всяком случае, не ослеплён безумной ненавистью, какой охвачены вожаки антихристиан и сочувствующие их движению сановники. Он сознает невозможность изгнания европейцев и видит необходимость подавить народное волнение...

Само собой разумеется, что подобные беседы не могли действовать успокоительно, но и от них была польза... По крайней мере, рисовалось положение дел, и можно было составить представление о том, что ожидает европейцев в недалёком будущем.

Однако среди обитателей европейского квартала всё ещё было много оптимистов, просто не желавших признавать всего ужаса положения.

— Что мы сделали китайцам? — спрашивали они. — Ничего, кроме хорошего. Да и притом разве осмелится само правительство не прийти к нам на помощь? Вот, поглядите, оно для того и стянуло под Пекин лучшие своп войска, чтобы уничтожить все эти жалкие шайки бездомной голи!

Грозное опровержение ждало эти розовые взгляды.

По всему европейскому посёлку распространился слух, что войскам отдай тайный приказ не стрелять по боксёрам и вообще не вступать с ними в борьбу. Каждый ослушавшийся этого приказа объявляется изменником отечеству.

Рушилась ещё одна надежда! На помощь со стороны представителей высшей власти в стране нечего было и рассчитывать. Приходилось ждать прибытия европейских войск.

Но пока что «открытой игры» ещё не было. Правители Китая на случай неудачи всё ещё желали оставить себе лазейку. Из Пекина были посланы к Бао-Дин-Фу мандарины для убеждения боксёров разойтись по домам и вообще прекратить волнения...

Это было злой насмешкой над европейцами: посланные, один из которых был член высшего совета Чжао-Шу-Цао, были заклятыми врагами христиан и вообще иностранцев и сами принадлежали к сообществу «И-хо-туан». Ясно, к каким результатам должна была привести их миссия...

Таково было положение дел, когда из Порт-Артура была получена телеграмма от адмирала Алексеева, что ввиду возможности совместного действия международных эскадр в Таку им отправлен туда адмирал Гильтебрандт на крейсере «Россия».

Это известие несколько ободрило приунывших европейцев.

Собственно говоря, до сих пор все их опасения относились к будущему. В настоящем же китайцы держали себя довольно покойно и даже не затрагивали европейцев, живших в отдалённых от посольств частях Пекина. Но разве кто-либо из европейцев сегодня мог поручиться за то, что будет завтра?

Пока даже доступ в Пекин был довольно свободен. Извне в него можно было ещё проникнуть. Боксёры же, как оказалось, уничтожив железнодорожный телеграф, не тронули правительственных проводов, и посланники могли ещё сноситься со своими правительствами.

А боксёры всё продолжали усиливаться. До европейцев доходили рассказы лиц, которым нельзя было не верить, что население сел и деревень с восторгом встречает их. Приход боксёров был там праздником. Накануне появления их перед каждым домом выставлялись столы с угощением: чаем, хлебом и варёным просом, воскурялся жертвенный фимиам, и боксёры проходили по таким селениям, никого не обижая...

— Мы идём на отступников, объявляли они, — мы враждуем только с христианами. Духи вселились в нас и сделали нас неуязвимыми... Горе тем, кто не против них, и да пребудет мир с друзьями нашими...

Организовалось, таким образом, движение на религиозной почве. Суеверное донельзя население, присутствуя при «благочестивых упражнениях» и-хо-туанцев, когда на них «накатывал дух», всё более и более проникалось уверенностью в действительную неприкосновенность этих людей. Даже регулярные войска смотрели на них, как на людей не от мира сего.

Из Тянь-Цзиня вышел было по направлению к Пекину отряд лучших в Северном Китае войск генерала Нэ-Ши-Чена, при котором, между прочим, состоял наш полковник Воронов с несколькими гусарами. Но-Ши-Чен был один из генералов, не веривших в успех борьбы Китая против Европы. Пошёл он по собственному почину, и его солдаты перед выступлением зарезали нескольких чёрных собак, кровь которых, по их мнению, должна была обезопасить их против волшебства и-хо-туанцев.

Известие о движении Но-Ши-Чена быстро достигло европейского квартала в Пекине. Сердца обитателей его снова забились надеждой.

— Теперь всё близко к концу! — предрекали оптимисты. — Против этих негодяев отправлены правительственные войска. Солдаты быстро разгонят и уничтожат шайки этого сброда!..

Японец Шива только мрачно улыбался, шевеля при этом как-то странно углами губ.

«Беспечные люди! — думал он. — Недальновидные дети! Они не хотят открыть глаза на то, что пять лет изо дня в день подготовляется здесь. Пусть, пусть! Тем лучше! Тем больше козырей для нас в этой игре. Только одна Япония, моя великая Страна восходящего солнца, будет готова, когда настанет время... Китайцы усыпили их бдительность, но не нашу. Мы следили за каждым их шагом и готовы, не даром же, конечно, освободить их... Никто из них не успеет на помощь к этим беспечным, недальновидным людям. Придём мы, и Китай окажется в наших руках. То, что не дали нам совершить пять лет назад, совершим мы теперь!»

И картины одна красивее другой! рисовались в воображении мрачного японца. Ему представлялось, что японская армия, подоспев первой на помощь, вступает в Пекин, покорённый ею. Японцы одни. Европейские силы столь ничтожны, что даже не могут идти в счёт. Им, раз японцы утвердятся здесь, делать нечего. По праву победителя Япония будет господствовать в Китае. Она сольётся с этой богатейшей и великолепной страной, заключив с ней теснейший союз. Разве есть что-то несбыточное в этом? Это вполне возможно... А тогда — тогда Китай подчинится влиянию Японии. Он будет реформирован весь, и на Дальнем Востоке образуется величайшее государство, могущественнейшее среди всех в мире, и оно будет предписывать свои законы всей вселенной.

«Только бы не помешали нам русские. Они — единственные, кто может стать нам поперёк дороги», — думал Шива и при одной только этой мысли начинал скрежетать зубами.

Как и все японцы, после последней войны с Китаем, он ненавидел русских всеми силами своей души, считая их одних виновниками того, что война не принесла ожидаемых результатов. Но теперь он был уверен в полном успехе. И русские не подозревали о возможности всеобщего народного восстания против иностранцев. Одни лишь японцы были дальновидны и так организовали в Пекине шпионство, что им были в точности известны все замыслы китайских патриотов...

Действительно, шпионство организовано было в Китае японцами замечательно. Едва только начались беспорядки, как к Шиве стали являться японские офицеры, о пребывании которых в столице Китая никто и не подозревал... Одни из них жили здесь под видом торговцев, другие содержали цирюльни, третьи состояли в труппах бродячих актёров. Они жили среди народа и знали всё, что делается даже в тайных заседаниях высшего совета... Теперь их роль была кончена, следить было незачем, и они собирались вокруг своего начальника. Всё это были тихие, скромные люди, незаметно служившие своей родине и довольные уже тем, что их труды увенчались успехом.

Но были в Пекине и ещё люди, которые давно уже видели возможность ужасных беспорядков. Это были католические миссионеры. Много уже лет католическая пропаганда с успехом, казалось, действовала в Китае. Прозелитов отцы-миссионеры считали десятками тысяч. У них ведь обращение в христианство делалось просто. Попадался какой-нибудь негодяй, для которого и виселицы мало, и, чтобы избавиться от смерти, объявлял, что он — христианин. Сейчас же в тюрьму являлся святой отец, удостоверялся, что перед ним «овца римского стада». Начинались хлопоты, происки, где можно — пускался в ход подкуп, где нужно — не жалели угроз; и в конце концов добивались своего: вместо того, чтобы уничтожить негодяя, его отпускали на все четыре стороны даже без обычных в Китае пыток, от которых там никто не застрахован, и рядом с ним за пустяшную вину казнили человека, у которого не было столь влиятельного защитника.

Попятно, с какой ненавистью относился народ к таким христианам. Но отцы-миссионеры принимали всех без разбора в свою паству. Качество новообращённых было для них не важно, им нужно было только количество, и им они могли всегда похвастать...

Не так действовали православные пастыри в Китае и там, где были православные церкви. Они никого не звали к себе, не старались во что бы то ни стало обратить кого-либо в православие. Даже тех, кто приходил сам, они допускали к крещению только после строжайшего испытания. Пропагандой православия никто из них не занимался, а скромно служил примером и образцом к тому, кто принял православную веру не из-за выгоды, а по глубокому внутреннему убеждению.

У католиков в Пекине были три больших собора: Бей-Тан — в северной части города, Душ-Тан в восточной и Нань-Тан — в южной. Первый из них оказался настоящей неприступной крепостью, снабжённой громадным количеством оружия, боевых запасов и провианта. Католический епископ Пекина монсиньор Фавье оказался человеком предусмотрительным и заблаговременно приготовил всё к осаде.

Зато сам европейский квартал казался совершенно беззащитным. Единственным укреплением его являлась уверенность его обитателей в том, что никто из китайцев не осмелится даже приблизиться с враждебным намерением к жилищам европейцев. Укрепление не особенно падежное!

Пока не начались ещё открытые нападения, дипломатический корпус ежедневно собирался на совещания для обсуждения положения. Говорили горячо и красноречиво, каждый вопрос обсуждался всесторонне. Особенно с увлечением говорилось на тему о том, что ждёт Китай в будущем, когда подойдут европейские армии... Из красноречия, впрочем, мало выходило толка. Когда через цунг-ли-ямень было послано императрице Тце-Хси письмо с предложением принять меры к прекращению беспорядков и с указанием на могущие произойти политические осложнения, последовал ответ, что письмо «принято к сведению», и только... Очевидно, всё дело ограничилось пустой формальностью, слишком при таком положении дела отдававшей злой иронией...

Но, несмотря на всё это, надежда не покидала никого из обитателей европейского квартала.

— Бояться нечего! — говорили там. Нэ-Ши-Чен разгонит бунтарей...

На императорские указы, которыми боксёрские действия одобрялись, мало обращали внимания. Ждали, что будет делать Нэ-Ши-Чен.

Наконец этот генерал подошёл к станции Ань-Тин и принялся разгонять боксёров, скапливавшихся там с очевидным намерением действовать одновременно и против европейцев в Пекине, и против Тянь-Цзиня.

— Ура! Победа! — ликовали в европейском квартале. — Кто будет теперь сомневаться в искренности правительства! Этих негодяев-боксёров стали разгонять и разгонять...

Что могло быть более убедительным? Теперь даже и пессимисты примолкли... Но, увы! Снова горькое разочарование ждало всех, кто только что так положился на правителей Китая... Нэ-Ши-Чен за свою победу над боксёрами получил строгий нагоняй, и ему приказано было убраться в место постоянной его стоянки — в местечко Лу-Тай, близ Тянь-Цзиня.

— Что же это такое? — заговорили окончательно теперь перепуганные дипломаты. — Чего хотят от нас китайцы?

— Разве это не ясно из того, что они проделали до сих пор? — ответил на один из таких, случайно обращённых к нему, вопросов японский капитан Аидо, недавно появившийся среди европейцев Посольской улицы.

— Чего же?

— Они хотят, чтобы все иностранцы оставили навсегда Китай.

— Зачем это им нужно?

— Они находят, что прежде, когда европейцев среди них не было, они жили более счастливо, чем теперь. Есть и другая причина. Не все из высокопоставленных людей Китая руководятся только одним этим соображением. В высшем совете и в цунг-ли-ямене есть вполне просвещённые люди, вовсе не считающие, что прежнее их изолированное положение было хорошо...

— Тогда чего же они добиваются?

— Они, эти просвещённые китайцы, безусловные патриоты. Европейские захваты последних лет убедили их в том, что иностранцы решили разделить Китай между собой. Это убеждение заставило их примкнуть к партии противников европейцев. Они готовы на самые крайние меры, но никогда добровольно не подчинятся разделу.

— Что же нам делать? Ведь нельзя ждать, когда боксёры явятся и станут нас резать!

— Конечно, нельзя!.. Следует принять меры к самозащите, к защите женщин и детей... Ждать не нужно, пока настанет последний момент. Пока есть силы защищаться, надежды терять нечего...

Так могли говорить только японцы, давно уже готовые ко всему и, мало того, ждавшие этого ужасного взрыва, чтобы извлечь из него для себя пользу...

Смятение всё росло. Приходилось страшиться за женщин и детей. Теперь воочию было видно всё коварство китайских правителей, всё их вероломство. В довершение всего, они свою дерзость простёрли до того, что осмелились напустить боксёров на деревушку Дунь-О-Дунь, всё население которой было православное. Туан, очевидно, забылся. Успеха пока не было, но зато он видел, что все иностранцы Пекина были беззащитны. Русские не уходили. Стало быть, и они становились такими же врагами Китая, как и все остальные. Тогда забывшийся организатор кровавого дела осмелился бросить вызов и России. Боксёры явились в Дунь-О-Дунь. Началось избиение православных. Одним из первых погиб священник отец Митрофан Цзи, погиб смертью мученика... Это был природный китаец, но столь проникнутый верой, что принял смерть от рук своих озверевших соотечественников, не подумав даже, что отказом от православия он может спасти себе жизнь.

Вместе с отцом Цзи погибли в Дунь-О-Дуне катехизатор Павел Вань, учитель Иннокентий Фань, метеоролог Пётр Ли, типограф Капитон Инь, все пономари, все певчие. Зверски убита была вместе со своими ученицами и призреваемыми в богадельне старшая учительница женской школы Ия Вень...

Эти имена навсегда останутся в истории православия как имена людей, непоколебимо верных своим убеждениям и принявших мученическую кончину, но не отказавшихся от них.

Православный храм, построенный с таким трудом, школа, богадельня, все жилища причта были разрушены и сожжены.

Думал ли преосвященный Флавиан[34], когда, будучи начальником пекинской духовной миссии, он с величайшим трудом создал православную общину, что её постигнет такая участь?..

Сожжением православного храма в Дунь-О-Дуне впервые были затронуты в Китае русские интересы. Ждать долее было нечего. 27-го мая русский посланник отправил в Петербург телеграмму, в которой доносил, что ввиду явного нежелания китайского правительства принять меры к прекращению беспорядков он признает роль свою здесь оконченной и считает необходимым для восстановления спокойствия ввести в Пекин иностранный оккупационный отряд.

XVI ГОРЕ-СТРАТЕГ


лазом не окинуть равнины. Всюду поля, заросли. Среди них голубой лептой извивается речка. Это — Пей-хо.

Берега речки низменны — почти вровень с водой. Кое-где заросли. Всё тихо; ни одной лодки не заметно на обыкновенно оживлённых волнах. Только как-то странно стаей суетятся над рекой большие хищные птицы. Они то и дело опускаются к самой воде, садятся на что-то плывущее по ней и начинают клевать это «что-то».

Смрад идёт от реки; с чего бы? Да с того, что недаром вьются над ней хищники пернатые. Вон плывёт труп, другой, третий... много трупов... Как ужасен их вид! Посинелые, раздутые, все они тихо-тихо качаются на спокойных волнах. Но отчего на каждом из них видны ужасные раны? У одного голова почти что отделена от туловища, у другого располосована грудь, третий! со вспоротым животом. Мелких ран на каждом и не сосчитать...

А недавно все эти несчастные были живы, наслаждались жизнью и не думали, что ужасный конец так близок.

Это были недавние служащие пекинской железной дороги. Неистовствующие боксёры начали своё дело разрушения. Под Пекином до Линь-Фо все станции разгромлены, рельсовый, путь уничтожен. Погибла работа многих лет. Обращены в ничто громадные затраты. Из служащих, кто мог, бежал, но — увы! — и в бегстве не было спасения. Беглецов хватали, прежде чем они успевали добраться до Пей-хо, где рассчитывали спуститься вниз по течению на лодках или плотах. Кто попадался в руки, того убивали после страшных истязаний.

Странный народ китайцы!

Об их гостеприимстве, радушии, трудолюбии можно отозваться только с похвалой, но тысячелетия, пережитые этим народом, выработали в нём какой-то особый взгляд на жизнь. Для китайца жизнь — ничто. Он смотрит на смерть, как на совершенно естественное жизненное явление: она должна прийти, а не всё ли равно, когда она придёт, рано или поздно?..

Но замечательнее всего то, что для китайца безразличен и сам рад смерти. Как умирать: на своей ли постели, под ножом ли палача, в страшных ли муках — ему всё равно, словно чувствительность китайского тела притуплена до последней степени. И при всём этом он так же хладнокровно смотрит на муки другого, как переносит их сам. Во время публичных пыток гримасы пытаемого вызывают искренний смех в зрителях. Когда палачу приходится отрубать головы нескольким из осуждённых, то каждый его ловкий удар вызывает самое искреннее одобрение тех, кто сейчас же должен подставить под него свою шею... Тут уже какая-то особенная психологическая черта — чисто китайская, вероятно, тоже наследие пережитых веков. И вот всех несчастных боксёры, прежде чем убить, подвергали жесточайшим мучениям, выдумывали пытки, на которые только и способна необузданная фантазия азиата.

Несколько в сторону от Пей-хо раскинулся лагерь этих людей. Они бездействуют, будто ожидая чего-то.

Какие все, как на подбор, свирепые лица! Раскосые глаза, вдавшиеся в плечи головы, морщинистая жёлтая кожа, сутуловатость — производят отталкивающее впечатление. Между тем, народ всё молодой, крепкий, сильный. Вооружены они, чем попало и как попало. У большинства, впрочем, кривые ножи. Попадаются старинные, чуть не кремнёвые ружья. У многих дубины, ломы. Больше всего длинных копий. Всё это — «носители духа», неуязвимые боксёры.

Одни сидят на корточках, устремив вдаль бессмысленный взор. Часть трудится над уничтожением рельсового пути: выворачивают из земли шпалы, разбивают рельсы. Ни звука не слышно между ними. Свою разрушительную работу они выполняют молча — словно священнодействуют.

В нескольких верстах от того места, где скопились боксёры, громыхают колёса трёх длинных поездов, разогнанных насколько возможно быстрее машинистами.

Поезда битком набиты людьми. В первом из них преобладают красивые мундиры, слышна характерная английская речь. В этом поезде англичане и американцы. «Старшие и младшие братья» поместились вместе, обособились от всех остальных. Ещё бы! Недаром же англичане считают себя передовой нацией, а янки сами признают себя младшими братьями Джон Буля.

У них в поезде весело. Американцы успели прихватить порядочный запас виски. Алкоголь порядочно бодрит, и им так же, как и сынам Альбиона, тоже не промахнувшимся по части хмельного, всякое море по колено.

За этим поездом другой. На нём царит безмолвие — тут только японцы. Они ни с кем не смешиваются, держатся совершенно обособленно, понимая, что белые европейские люди будут смотреть на них не иначе как свысока, а вовсе не как на себе подобных.

В третьем поезде полное вавилонское смешение языков. Французскую шансонетку со скабрёзным рефреном покрывает собой тенор, поющий на звучном итальянском языке какую-то оперную арию. Тут же слышен нечистый немецкий говор. На этом поезде французы, итальянцы, австрийцы.

Все эти люди спешат на выручку попавших в Пекине в беду своих соотечественников. Это — та помощь, которую так страстно ждали очутившиеся во власти Дракона европейцы.

Но где же русские, которым должно бы идти чёрными, где, наконец, «честные Михели» — германцы? Отчего их нет среди воинов остальной Европы?

И они здесь, наши русачки.

Русско-германский поезд идёт довольно далеко от первых трёх. Запоздал он. Ему приходится нагонять ушедших вперёд товарищей.

Вся русская эскадра Тихого океана была к 28-му мая сосредоточена в устье Пей-хо, у китайской крепости Таку, от которой начиналась железная дорога на Тянь-Цзинь — Пекин.

28-го мая немедленно после того, как наш посол Гире «признал свою роль в Пекине» оконченной, приказано было спустить на берег 200 человек десанта, принять орудия с «России» и «Сисоя Великого» — броненосцев, стоявших на рейде Таку, и отправляться в Тянь-Цзинь, где русский десант должен был войти в состав международного отряда, который, под командой английского вице-адмирала Сеймура, отправлялся на выручку европейцев в Пекин.

— Как я вам завидую! — говорил начальнику десанта доставивший с «Сисоя Великого» пушки лейтенант Бураков. Выпадает такая честь!

— Ну уж и честь! — ответил тот.

— А то как же, конечно! Вы идёте в первую голову...

— Чего же не хлопотали?

— Хлопотал, сильно хлопотал...

— И что же?

— Не пускают... Хорошо вам: через день много два будете в Пекине, освободите наших бедняг, застрявших там... Слава-то какая!

— Погодите, и на вашу долю останется!

— Нет, чувствую, что не придётся мне ни в Тянь-Цзине, ни в Пекине побывать.

— Кончится, думаете?

— Конечно же! Ведь война не затянется, всё дело ограничится освобождением посольств и тех, кто ещё там есть. Только и всего.

Бедный молодой человек! Сбылось его роковое предчувствие, не пришлось ему побывать в Пекине, только не потому вовсе, что слишком скоро «всё» кончилось...

В тот же день десант был уже в Тянь-Цзине, где соединился с прибывшим туда несколько ранее отрядом, спущенным с «Корейца», «Дмитрия Донского», «Сисоя Великого» и «России». Всего русских оказалось триста человек. В Тянь-Цзине к ним присоединились немцы. Сеймура отряды не застали — он уже вышел из Тянь-Цзиня, и теперь пришлось его догонять.

Тесно было в поезде. Людей набилось столько, что маленькие китайские вагончики едва-едва вместили всех. Выходили из Тянь-Цзиня силой. Китайские железнодорожные рабочие не пускали к стрелкам. Пришлось прогнать их, а на паровоз поставить защиту.

Протрубили поход. С локомотива взвизгнул свисток, и поезд, громыхая колёсами, тронулся в недалёкий, но опасный путь.

— Господи, благослови! — истово крестились солдатики. — Кому-то вернуться доведётся!

— Вернёмся!..

— Только бы поспеть да своих вызволить.

— Вызволим! Долго ли ехать? Почитай, завтра будем на месте.

— Хорошо бы так!

Поезд шёл по безлесной равнине. Скучная картина открывалась из окон, и в них никто не смотрел.

— Не совсем приятно, что приходится идти под начальством чужого! — говорили в офицерском отделении.

— Что же поделаешь? Сеймур старший в чине... Хитрецы эти англичане. Они везде так; где мало-мальски серьёзное дело, сейчас у них адмирал и начальствует всеми по старшинству. Предусмотрительный народ!

— Вот как-то он здесь себя покажет?

— На чём же ему показывать?

— Как на чём? Да разве шуточное это дело — без дозволения правительства явиться в столицу громадной страны только с двумя тысячами людей и устроить в ней мирные порядки?

— Но ведь этого никто Сеймуру не поручал.

— Так он и сам знает, что делать. К тому же у него есть на этот счёт, вероятно, свои собственные соображения.

Да, они, эти «собственные соображения», несомненно, были у английского моряка-дипломата, когда он рискнул на этот безумный поход жалких единиц против многих десятков тысяч. Всё ставилось на карту, не только жизнь этих так покорно следовавших за Сеймуром людей, но и тех, кого он шёл спасать, не только престиж Англии, но даже престиж всей Европы, даже будущая удача в рискованном деле. Ведь понимал же этот англичанин, что малейшая неудача ободрительно повлияла бы на всех китайцев, они увидели бы воочию всё бессилие Европы, так долго державшей их в страхе перед собой и вдруг оказавшейся бы бессильной перед жалким отрядом вооружённых копьями, кремнёвыми ружьями да ножами дикарей. Но гордый лорд, несмотря ни на что, рискнул. Слишком уж лакомой приманкой показался ему Пекин. Стоило только попасть туда с вооружённой склон, так никто бы в мире не выгнал оттуда англичан; ни китайцы, ни европейцы. Столица Китая стала бы их городом, раз над нею взвился бы английский флаг. Понадеялся же Сеймур на то, что военный престиж Англии стоит слишком высоко в Китае. Ведь знал он, что даже такие могущественные государства Европы, как Франция, начинали трепетать, когда британский Лев стучал своим мечом. А тут жалкий Китай!.. Да как он, китайский Дракон, смеет не испугаться, когда к нему явится посланник всемогущего британского Льва?.. Испугается, конечно же, испугается, падёт в страхе ниц и будет смиренно просить пощады...

Думал ли гордый лорд, что британскому Льву придётся трусливо поджать хвост, так как китайский Дракон даст ему внушительного пипка, доказав, что этот пресловутый Лев храбр только тогда, когда его противниками являются беззащитные женщины и дети, как это он воочию подтвердил в Южной Африке, где с позорной трусостью бегал так, что сверкали пятки, перед мужчинами, которых было в десять рая меньше, чем его наёмных слуг, и победоносно громил фермы, где оставались лишь беззащитные женщины?

Нет, вероятно, лорд Сеймур ничего не думал такого, иначе он не пошёл бы на безумный риск. Он, безусловно, был уверен в своей удаче...

Мерно громыхают колёса вагона, «кляк, кляк, кляк» отбивают, подпрыгивая на стыках рельс. Унылый ландшафт, однообразный донельзя, мелькает в окно купе, где лорд погрузился в радужные мечты. Как далеко он унёсся в них! Он уже видит в мечтах, что ликующий английский народ громко называет его превзошедшим славу героя Трафальгара — великого Нельсона. Ведь это он лорд Сеймур — вплёл в английскую корону новую драгоценную деталь, жемчужину — великолепную страну Неба. Да, она принадлежит Великобритании, её подданные хозяйничают в ней. А есть с чем похозяйничать. Страна грандиозно богата, народа в ней — как песка на дне морском. И как вовремя он успел окончательно подчинить её своей родине!.. Индия, когда-то такая же богатая, теперь истощена вконец. Она давно уже обратилась в вышелушенную дочиста скорлупу. От неё поживиться нечем, но теперь можно быть спокойным. Он, Сеймур, подарил Великобритании Китай, из которого можно выжимать соки гораздо дольше, чем из Индии... Он, всё он!

Вдруг раздалось шипение тормоза Вестингаузена. Поезд сразу замер на месте.

Гордый лорд от внезапного толчка качнулся вперёд и ударился в стенку высоким лбом.

Раздался звон шпор... Это в купе адмирала явился его адъютант.

Сеймур, не оправившийся ещё от неожидан пости, стоял посреди купе, держась рукой за ушибленное место. Он ничего ещё не мог пока сообразить.

— Кто смел остановить поезд без моего приказания?!. — закричал он. — Вперёд!

— Сэр! — с невозмутимостью обратился адъютант. — Имею честь доложить вам, что это совершенно невозможно...

— Это почему? Разве я не приказывал?

— Путь дальше испорчен...

— Ах, да, да! Путь испорчен, — озираясь вокруг, бормотал лорд и вдруг закричал в порыве гнева: — Но кто это смел сделать? Сейчас же расстрелять негодяев, расстрелять всех до одного!

Увы, он позабыл, что «негодяев» следовало сперва поймать...

— Я прошу вас, сэр, — предложил адъютант, — лично убедиться в неисправности пути и отдать свои приказания.

— Распоряжения? Да! Хорошо! Сейчас!

С радужных облаков грёз гордому лорду пришлось упасть в холодную вонючую лужу... Бедный лорд!

Он надел свою адмиральскую шляпу, оправил мундир и с неприступно-гордым видом вышел из вагона. Путь был действительно испорчен, но не очень сильно. Очевидно, боксёры не успели докончить свою разрушительную работу. Никого из них не было видно. А что были они здесь ещё совсем недавно, на это указывали свежие следы бесчисленного скопища людей.

Из вагонов повыскакивали офицеры и солдаты. Слышался говор на всех европейских языках. Осматривали повреждения пути и высказывали замечания. Но при виде адмирала все умолкли.

Сеймур окинул взглядом путь и вдруг, словно осенённый наитием свыше, вдохновенно воскликнул, подымая к небесам указательный перст:

— Чинить!

Американцы взглянули с удивлением, между французами пронёсся смех.

— Ну если так, то мы не очень скоро будем в Пекине! — послышалось замечание.

— Н-да!.. Пока мы будем чинить путь здесь, там китайцы так починят наших, что нам и делать будет нечего!

Однако ослушаться начальника не посмели. Началась починка. Видно было, что над уничтожением рельсов работали неумелые руки. Особенно сильной порчи не было. Рельсы оказались разворочены, но не убраны; шпалы пытались сжечь, но те успели только обгореть. Работали весело, и наконец путь был поправлен.

Снова разместились в вагоны, поезда тронулись далее.

Двигались медленно. Машинисты вели первый поезд с большой опаской, зорко глядя вперёд.

У Ян-Цуна, большой станции, вправо от неё, что-то белело. Пригляделись — это был китайский лагерь. Поднялась было тревога. Солдаты схватились за ружья, стали примыкать штыки. Однако в китайском лагере всё было спокойно. Никто там не шевельнулся даже, когда проходили поезда с европейцами. В вагонах все просто диву давались. Скоро загадка объяснилась... Лагерь, мимо которого проходили поезда, был занят войсками Нэ-Ши-Чена!

— Не стоило тревожиться! — начались разговоры. — Это — «наш»!

Действительно, храбрый китайский полководец не имел ни малейшего желания ратоборствовать с европейцами. Незадолго до выхода Сеймура из Тянь-Цзиня он через полковника Воронова просил германского и других консулов оказать ему покровительство, если он впадёт в немилость, когда не исполнит распоряжения своих начальников об отступлении. Конечно, недостатка в обещаниях не было, и генерал спокойно пропустил мимо своего лагеря освободителей. Мало того, из окон вагонов у самого полотна видны были трупы боксёров, перебитых его солдатами.

До Ян-Цуна поезда добрались благополучно. Но зато после этой станции картины резко изменились. Телеграфных столбов вдоль пути уже не было. Они были спилены и унесены вместе с проволокой далеко в сторону. Здесь, похоже, работали уже опытные люди. Повреждения пути становились всё серьёзнее, поездам приходилось останавливаться всё чаще. И каждый раз отдавалось Сеймуром приказание:

— Чинить!

Когда наступила ночь, еле-еле добрались до станции Линь-Фо.

Хвалёное слово впрок не пошло.

Сеймур категорически заявил, что эту ночь[35] он проведёт в Пекине. Истинно вышло по пословице: «Не хвались, едучи на рать»...

XVII НЕУДАЧА


транна мальчишеская самоуверенность серьёзных, казалось бы, людей в таких делах, когда речь идёт о жизни и смерти...

Ничего не могло быть легкомысленнее. «Умные» европейские люди, эти величайшие стратеги на бумаге и в тиши своих кабинетов, словно целью себе поставили не спасать тех, кто с страстным нетерпением ожидал их в Пекине, а самим себе устроить ловушку.

Все десанты были налегке, запасы провизии взяты были с собой ничтожные — на двое, на трое суток, и то на последний срок захватили только те, кто был подальновиднее. Не один провиант был в «умалении». Самонадеянность Сеймура оказалась так велика, что, отправляясь вглубь возмутившейся страны, он боевые запасы захватил также в ничтожном количестве — всего по 200—250 штук на человека.

Не было обоза, не было лошадей. Вторжение в охваченную пламенем народного возмущения страну казалось Сеймуру какой-то увеселительной поездкой. О сухопутном походе он и не думал. Стоило сесть храбрым воинам в поезд, машинисту дать свисток и открыть регулятор, чтобы всем освободителем очутиться в Пекине. Ну, там могут быть кое-какие повреждения пути, так на этот случай захвачены были мастера и материалы. Исправить замеченные повреждения можно быстро. Не взяли с собой ни карт, даже железнодорожных, ни людей, которые были бы знакомы с местностью. Зачем всё это?.. Освободители были уверены, что — самое позднее — через сутки они будут в хорошем помещений пекинских миссий, и потому решительно ничего не желали предусматривать.

И вот, вместо ночёвки в Пекине, им пришлось застрять около уничтоженной боксёрами, забытой Богом железнодорожной станции.

Однако счастье не совсем отвернулось от этих горе-воителей... Именно в эту ночь, когда они уже начинали понимать весь ужас положения, в которое поставив их Сеймур, соединительный отряд догнал поезд с русскими чудо-богатырями. Теперь «освободители» воспряли духом. Раз прибыли русские — все они могли быть уверены, что, по крайней мере, «честь оружия» будет сохранена...

Громкими «ура», полными восторга и надежды на благополучный исход освободительной экспедиции, встречены были русские солдаты, когда они вышли из вагонов. Словно само мужество явилось в лице их. На немцев обращали меньше внимания, хотя по численности они были вторыми в отряде[36]. Русских окружили со всех сторон. Французы и американцы стремились пожимать им руки, называя их славными боевыми товарищами. Даже англичане и те изменили своему обычному равнодушию и восторженно приветствовали русаков.

Ещё бы! Ведь это были первые воины в мире, умевшие только побеждать или умирать. В них был залог дальнейшего успеха.

У Сеймура собрался военный совет. Были голоса за возвращение обратно, но одержало верх мнение продолжать путь.

— Ясно, что хотели остановить нас на полпути! — говорили на этом совете. — Не так же безумны китайцы, чтобы в самом деле испортить весь рельсовый путь вплоть до Пекина... Немного погодя мы найдём неповреждённые рельсы и завершим движение без всяких препятствий.

Однако опыт показал, что наугад действовать не приходится. Даже русские согласились с тем, что их родимые «авось, небось да как-нибудь», так часто их выводившие из труднейших положений, могут не беспокоиться приходить им на помощь.

Послана была английская рота на разведку. Вот вернулись разведчики и доложили, что за этой станцией на большом расстоянии даже и следа нет рельсового пути. Рельсы и шпалы были не только сорваны, но и убраны.

— Всё равно! — воскликнул расхрабрившийся после прибытия русских чудо-богатырей Сеймур. — Мы не отступим до тех пор, пока можно будет пройти, хотя шаг вперёд! На нас смотрит вся Европа.

Спорить не стали.

Сейчас же отправили вперёд рабочих — русских, которые должны были но возможности исправить путь. Ночь и день продолжалась работа, живая, дружная. На безлюдной равнине так и звенела молодецкая русская песня. С ней работа кипела. Поезда могли двигаться, и 31-го мая они дошли до станции Лонг-Фанг, предпоследней от Пекина.

До столицы Китая было рукой подать — оставалось 30 вёрст...

Теперь уже никто в освободительном отряде не сомневался, что он скоро, очень скоро будет в Пекине и вырвет попавших в западню людей, напрасно томившихся там в мучительном ожидании.

— Только бы дойти! Только бы успеть вовремя! — толковали в русском отряде.

— Успеем! Тридцать вёрст — плёвое дело.

— Не помешали бы китайцы...

— Куда им! Их нигде не видно... И духу их не слышно...

В самом деле, станция Лонг-Фанг была разорена до основания. Камня не было там оставлено на камне. Водокачалка была не только разрушена, но и засыпана. Начинал чувствоваться недостаток воды для паровозов. Окрестности станции казались вымершими. Деревни все были оставлены жителями. Ни души кругом...

Китайцы, казалось, оставляли освободительный отряд в покое... До сих пор не было ещё не только ни одной стычки с боксёрами, но даже никто их в глаза не видел.

— Куда это подевались кулачёнки-то! — смеялись русские солдатики.

— Ещё бы! Прослышали, что мы пришли, ну, конечно, и дали дёру поскорее!

Дурные примеры заразительны.

И наши простодушные молодцы стали хвастаться по примеру своих европейских товарищей по отряду.

Но если они и похвастались, то и на деле они вскоре же смогли доказать, что их хвастовство не пустой звук...

На станции Линь-Фо, когда поезда отбыли от неё, был оставлен небольшой английский караул при одном, орудии.

Главные силы отряда были ещё у Лонг-Фанга, когда у Линь-Фо появились 2000 боксёров и окружили со всех сторон ничтожную горсточку людей. Боксёры бесновались, делали свои заклинания, придававшие им «неуязвимость», и затем кинулись на крошечный отряд. Казалось, гибель была неизбежной. По сравнению с ним боксёров было так много, что эти последние могли перехватать своих противников голыми руками. Это выражение нужно понимать буквально. Боксёры, напавшие на караул, не имели никакого оружия, по крайней мере, огнестрельного. Но они верили в свою неуязвимость и лезли на англичан, не обращая внимания на сыпавшиеся на них пули и картечь, опустошавшие их ряды. Наступало решительное мгновение. Англичане готовились к смерти. Боксёры торжествовали свою первую победу. Для них не было никакого сомнения в победе — в первой победе над европейцами, которых они дотоле считали неуязвимыми. Вдруг в пылу начинавшегося рукопашного боя вспыхнуло где-то совсем невдалеке от сражавшихся могучее русское «ура!». Неуязвимые «и-хо-туане» вздрогнули и смешались. «Ура!» всё близилось и близилось. Показались бежавшие со штыками наперевес солдаты.

— Русские! Русские идут! Бегите, мы пропали! — поднялся отчаянный крик среди нападавших.

Куда девалась их храбрость! Забыта была уверенность в неуязвимости... Двухтысячная толпа рассеялась во все стороны, поддавшись паническому ужасу при одной только мысли об открытом столкновении с русскими. Через несколько минут их и следов не осталось на голой равнине, окружавшей Линь-Фо...

Выручил злополучных англичан десант с «России», прибежавший сюда под начальством лейтенанта Заботкина, едва только в Лонг-Фанг дошли вести о тяжёлом положении английского отряда.

Это была первая стычка европейских войск с боксёрами.

Не объявленная ни с одной стороны война тем не менее началась...

Защитники Китая рассчитывали, что, испортив путь, они не допустят освободительный отряд до Пекина, но с прибытием русских их надежды рухнули. Соединённый европейский отряд не только не отступал, но непрерывно двигался всё вперёд и вперёд.

Тогда-то китайцы решили начать открытую борьбу и не пустить европейцев в Пекин вооружённой силой.

С этих пор начались непрерывные, хотя и незначительные стычки с боксёрами. Впереди освободительного отряда высылались небольшие партии для рекогносцировок. По случайности или нет, или партии всегда выделялись из русского отряда. Они шли на несколько миль впереди. Довольно большие партии боксёров, теперь уже вооружённых, то и дело появлялись перед ними, но нападать на русских не осмеливались. Если же они решались на подобную дерзость, то достаточно было одного только могучего «ура!», чтобы заставить их удирать без оглядки куда глаза глядят...

Неизвестно, что было бы, если бы впереди отряда шли не маши солдаты, а какие-нибудь другие... Вряд ли бы им так легко удалось заставить боксёров показывать тыл...

Но как бы то ни было, враги постоянно давали знать отряду, что они близко и бодрствуют. Зарево пожаров по обеим сторонам горизонта постоянно показывало, что китайцы не дремлют...

Однако во всех этих стычках до сих пор ничего серьёзного не было... Освободительный отряд продвигался вперёд, хотя и очень медленно.

Теперь европейцам приходилось страдать не на шутку. Днём стояла невыносимая жара. Солнце так и палило почти отвесными лучами. Люди изнемогали от жажды, а утолять её было нечем: воды хватало только на удовлетворение самых насущных потребностей, провиант тоже истощался, положение становилось критическим.

Всё-таки кое-как продвигались вперёд. К четвёртому июня отрядом пройдены были версты четыре.

— Всё ближе к Пекину! — слышались разговоры в кучках солдат.

— Чего там дорогу-то чинить! Эти тридцать вёрст давно бы и пешком прошли. Только время теряем даром...

— Прошли бы! Так нас и пустили бы!

— А то как же! Ведь до сих пор препятствий не было. Скомандовали, так и пошли бы. А если бы стали не пускать — на штыках пробились бы. Небось пропустили бы... за милую душу!

В самом деле, вместо того, чтобы с решительной смелостью кинуться на китайцев, ошеломить их неожиданностью удара, заставить расступиться, Сеймур топтался с отрядом на месте, чинил путь и всё это в то время, когда освободители были менее чем на полдня пешего хода от своей цели.

А все признаки указывали на то, что решительное движение непременно увенчалось бы полным успехом.

Из Пекина несколько раз приходили к Сеймуру от послов вести. Письма с ними доставлялись в отряд с китайцами-перебежчиками. Сперва получены были уведомления о том, что столицу защищает прекрасно организованная армия, которая готова оказать европейцам упорное сопротивление; потом указывались слабые пункты, приступ которых мог бы быть удачен, и, наконец, было получено известие, что чем ближе подходил отряд к столице, тем всё более пугались его приближения правители Китая, и испуг этот был так велик, что императрица Тце-Хси и весь двор собирались даже бежать из Пекина.

Казалось бы, и раздумывать тут было нечего. Следовало бросить поезда и рискнуть пойти вперёд, но Сеймур оставался на месте. После всех совершенных им глупостей он не решался на шаг, который, если бы в крайнем случае и не удался, всё-таки покрыл бы его имя славой.

В ночь на четвёртое июня, в ту самую ночь, когда, по сведениям из Пекина, был назначен отъезд двора из столицы, русский разведочный отряд возвращался к главным силам из рекогносцировки. Были моряки с «Наварина» и «Корнилова». Шли они назад с важными известиями. Им довелось узнать, что от Пекина идёт на освободительный отряд десятитысячный китайский корпус и на этот раз уже правительственных войск. Это известие было чрезвычайно важно. Оно показывало, что правительство Китая решилось дать европейцам отпор. Положение, таким образом, весьма осложнялось.

Русские подходили тихо. В темноте они увидели, что у паровозов шевелятся люди. Остановились и прислушались. Ветер донёс обрывки слов.

— Да это наши там! — пронеслось по отряду.

Ошибки не было, доносился русский говор. Подошли. Действительно, у паровозов были русские Моряки, наливали котлы водой. Не успели, однако, подойти, как с того места, где были англичане, грянул залп, и в русских ударил свинцовый дождь.

— Это что такое? Не стреляйте! Свои! — закричали русские офицеры.

Но их не расслышали, или не захотели слышать. Новый залп!.. В небольшом русском отряде семеро матросов тихо опустились на землю. Послышались хрипение умирающих, стон раненых. По рядам остальных пронёсся сдержанный ропот, в котором так и слышался гнев.

— Своих бьют! — закричали солдаты, беря без команды ружья наперевес.

— Смирно! — раздалась команда офицера, и раздалась она вовремя.

По команде вооружённый взвод отошёл в сторону. Моряки иначе бросились бы в штыки на невидимого в темноте неожиданного врага.

Между тем в отряде поднялась суматоха. Барабаны били тревогу, слышалась команда «к оружию!». Догадались наконец осветить местность электрическими фонарями. Тогда ошибка разъяснилась. Англичане объяснили, что они приняли подходивший отряд за китайцев.

Были у русских тяжело раненные. Один из матросов получил четыре пулевые раны в плечо, так что ему пришлось отпять руку. Другой, кинувшийся на платформу, где находились англичане, получил удар штыком, несмотря на то, что кричал им:

— Русс, русс!

Это ужасно разобидело молодца.

— Ваше благородие, — горько жаловался он офицеру, — нетто так делают? Воюем вместе, союзно, а они штыком! Я кричу им: «Русс, дескать, русс», а они всё жарят. Так не можно! Вы им скажите, ваше благородие!

Положим, у страха глаза велики, но эти ошибки Джон Булей стоили русским двух товарищей убитыми и пятерых ранеными.

Следующий день продолжали топтаться на месте — ни взад, ни вперёд. Да теперь вперёд-то и идти уже нельзя было. Со всех сторон подходили китайские войска. Это уже были не жалкие банды боксёров, а стройные, обученные военному делу европейскими инструкторами полки, прекрасно вооружённые. Были все три рода оружия: пехота, конница и артиллерия. Само собой разумеется, что не могло быть и речи о миролюбивых намерениях. С трёх сторон они раскинулись цепью, а с четвёртой из леска выезжала кавалерия — эскадрон за эскадроном. Загремели выстрелы, живое кольцо начало стягиваться вокруг освободительного отряда.

— Русские, вперёд, в цепь! — раздалась команда. — Стрелять в цепи залпами.

Словно по мановению волшебной палочки выскользнула вперёд русская рота и раскинулась веером впереди паровозов. В это же время четыре батальона китайской пехоты пришли в движение.

— Они нас обходят! — раздались в освободительном отряде восклицания. — Нельзя допускать их...

— Vorwärts! Вперёд! — скомандовал немецкий офицер, и неуклюжие Михели стройно, как на параде, пошли на китайцев.

В то же самое время русские резервы, построившись в каре, отбивали атаку китайской конницы, бешено наседавшей на своих противников.

Началось правильное сражение, первое с начала ужасных событий.

Залпы русской цепи были так энергичны, что загнали наступавшую китайскую пехоту в лес; немцы прервали обходное движение и тоже погнали китайцев. Отбитая кавалерия рассеялась и более не смела подступаться. Китайцы засели в лесу и открыли оттуда по освободительному отряду адский огонь. Целый свинцовый дождь сыпался на храбрецов. Положение было опасное. Пока китайцы не пристрелялись, их выстрелы особенного вреда не причиняли. Они сыпали пулями, но ведь и шальные пули несли смерть. Решено было выбить их из леса и прогнать. Сеймур отдал приказание начать общую атаку. С громким «ура!» кинулись русские чудо-богатыри со штыками наперевес вперёд. Японцы и немцы не отставали от них. Англичане выказали всё своё благоразумие и держались очень осторожно, предоставляя русским и немцам прогнать китайцев и только поддерживая их, где было не так опасно.

Благодаря беззаветной удали наших солдатиков и храбрости немцев атака удалась. Китайцы не выдержали натиска. Русское «ура!», казалось, гипнотизировало их. Едва заслышав его раскаты, они бросали оружие и пускались в бегство беспорядочными толпами, оставляя на месте убитых и раненых. Поле битвы осталось за союзниками. В первом же сражении китайские правительственные войска были разбиты наголову.

Более пятисот китайских трупов осталось на поле битвы. Трофеями победителей были одно орудие и два знамени, по которым узнали, что сражавшиеся против союзников войска принадлежали к императорской гвардии.

Вся честь победы несомненно принадлежит русским и немцам. Отличились также японцы, французы, американцы и австрийцы. Все они показали себя в бою с прекрасной стороны, и если бы Сеймур повёл их на Пекин, оставив починку пути, то, без сомнения, они были бы уже в городе.

Англичане, конечно, последовали бы за ними...

Русским это дело обошлось в 12 человек убитыми, в числе которых был один офицер, и в 45 раненых[37]. Общее командование русским отрядом принадлежало начальнику десанта капитану 2-го ранга Чагину.

Победа над китайцами была полная. Но положение союзников по-прежнему оставалось отчаянным. Китайцы, правда, были разогнаны с поля битвы, но освободительный отряд был отрезан и от Тянь-Цзиня, и от Пекина. Китайские войска окружили его со всех сторон. Между тем, пищевые запасы истощались, патронов оставалось всё меньше. Явились раненые, которых не на чём было везти — не было ни повозок, ни лошадей. Не на чем было везти и пушки.

В таком положении Сеймур созвал военный совет.

— Мы не можем сделать ни шагу вперёд, — объявил он. — Поэтому мы должны пойти назад.

Конечно же, он был прав! Назад всё-таки была кое-какая надежда прийти, а вперёд... время было упущено, китайцы осмелели и теперь уже не пропустили бы союзников в Пекин.

Решено было возвратиться в Тянь-Цзинь.

— Удастся ли только туда-то вернуться? — слышалось в отрядах. — Как бы не погибнуть всем на пути!..

Нехорошо было на душе и у офицеров, и у солдат. Вместо славы освободителей им пришлось покрывать себя позором отступления... Отступления — перед кем? Перед неприятелем, которого в Европе принимали за столь ничтожного, что даже не находили нужным считать его за неприятеля.

Та беспечность, с которой Сеймур повёл подчинённый ему отряд на столицу огромнейшего в мире государства, как нельзя лучше доказывала это... Прежде чем пускаться в поход, он должен был узнать, что под Пекином собрано 50 тысяч гвардии и 40 тысяч маньчжур, кроме бесчисленных скопищ боксёров. А он пошёл, даже не обеспечив себе тыл, даже без средств передвижения на случай, если бы отряду пришлось бросить поезда. Он был главным начальником освободительного отряда, он должен был позаботиться обо всём, по возможности предусмотреть каждую случайность. Ничего этого не видно в данном случае, и вся ответственность в постигшей освободительный отряд неудаче должна пасть ни на кого другого, как на Сеймура.

Всякая деликатность в отношении его излишня. Имея такой прекрасный боевой материал, как русские солдаты, немцы, японцы, французы, не говоря уже об итальянцах и австрийцах, он не сделал ничего в пользу предпринятого дела и, напротив того, воочию показал китайцам бессилие европейцев.

Утром 6-го июня бросили поезда, весь багаж и пошли к Пей-хо, чтобы спуститься по течению этой реки в Тянь-Цзинь.

Бедные иностранцы в Пекине! Они в это время с минуты на минуту ждали своих освободителей...

В первый день отступавшие союзники прошли немного. Заночевали в открытом поле под охраной часовых. Раненые, орудия, остатки провизии были размещены в четырёх найденных на Пей-хо барках. Отряд шёл берегом по ту и другую стороны реки. Что это был за путь! Китайские солдаты наседал и на отступавших. Они осмелели до неслыханной ещё дерзости: европейцы, в которых они видели своих жертв, уходили от них. Прежнее почтение, прежний страх исчезли. Союзники ста саженей пути не делали спокойно. То и дело приходилось штыками отбрасывать наседавших гвардейцев богдыхана. Орудийный и ружейный огонь не прерывался ни на минуту. Словно ад какой-то стоял вокруг. Спереди по измученным людям била шрапнель, сзади громыхали залпы, справа то и дело жужжали гранаты, слева трещали ружья. Гром орудий, треск выстрелов, крики китайских солдат, заунывные звуки рожков — всё это сливалось вместе. Только атаки несколько заставляли смолкнуть этот хаос. Посылали, заметив батарею, роту-две в обход и с двух сторон кидались на врага. Не было примера, чтобы китайцы выдерживали такие штыковые атаки. Едва раздавалось «ура!», они бросали ружья, даже пушки, и ударялись в беспорядочное бегство. Но только что удавалось прогнать одних, наседали Другие. Пришлось даже побросать тележки с патронами, но орудия оставить врагам союзники не смогли — духа не хватило.

Между тем баржи переполнялись ранеными. Люди в отряде были утомлены до последней степени. Только страх за жизнь заставлял позабыть про усталость. Шли всё-таки быстро, и вдруг 9-го июня горсти этих людей пришлось с ужасом убедиться, что идти дальше некуда. Ни вперёд, ни назад нельзя было сделать ни шагу. Китайцев, Одних только регулярных солдат, не считая боксёров, собралось 30 тысяч человек. Маленький европейский отряд был окружён со всех сторон. На обоих берегах Пей-хо видны были несколько ниже по течению грозные форты: два на правом берегу и один — на левом. Форты казались неприступными твердынями. Со стен их глядели жерла шестидюймовых пушек. Обойти эти укрепления нечего было и думать. Пришлось бы бросить раненых, число которых достигало уже двухсот. Даже англичане не осмелились сделать этого. Миновать форты вниз по течению значило бы идти на верную смерть: перекрёстный огонь моментально уничтожил бы всякое судно, да у европейцев их и не было... На четырёх барках даже раненые помещались с великим трудом. Положение было безвыходное; приуныли даже русские молодцы...

Видно, смерть пришла, ребята! — говорили солдаты, с тоской поглядывая на ничтожное количество оставшихся в сумках патронов.

— Эх, помирать-то что! А вот чистых рубах с собой не захватили. Это — беда... Как в грязном умрёшь?..

— Последний заряд для себя береги! — наставляли молодых солдат старослужащие. Живыми, братцы, в руки не давайтесь — замучают!..

— Да ладно, не дадимся!.. Убьют, так убьют. На всё Божья воля...

Среди европейцев шёл разговор о том, что все правила военного искусства предписывают отрядам, попавшим в подобное положение, сдаваться на милость победителя... И сдались бы эти горе-вояки, если бы против них были не китайцы! Тут о «милости победителя» мечтать не приходилось: пленников ждали страшные муки — это было всем известно...

Китайские генералы ясно видели, что европейцам от них не уйти. Живое кольцо сдавливало союзный отряд всё более и более. Китайские батареи и форты начали огонь шрапнелью по жалкой горсточке измученных людей. Но китайские артиллеристы были не из важных. Снаряды редко разрывались в рядах союзников. Одни из них не долетали, другие перелетали. Тогда китайцы сами пошли в атаку. Упорство их было беспримерное. Пять раз кидались они на союзников, но те успевали отбивать нападения. Тем не менее, конец был близок: люди изнемогали...

Подошла ночь. Непроглядный мрак окутал землю, укрыв и союзников, и китайцев. Последние были так уверены, что врагам уйти некуда, что прекратили свои атаки.

У Сеймура происходил военный совет. Говорили о том, как спастись. Многие видели перед собой одно только — смерть.

Наконец принято было решение, решение отчаянное... Умирать так или иначе всё равно приходилось, но перед смертью решили сделать ещё одну попытку, отчаянную, казавшуюся большинству просто невозможной: взять штурмом форты на берегах Пей-хо... Это было уже отчаяние обречённых на смерть.

Обсуждение этого вопроса вызвало споры. Форты представлялись неприступными.

— А всё-таки их нужно взять! — высказал своё мнение один из русских.

— Это невозможно!

— Если нужно, всё возможно. Форты необходимо взять, и мы их возьмём!

Твёрдость, с которой высказано было это, повлияла на окончательное решение.

Смелость города берёт!

В два часа ночи очень тихо союзный отряд двинулся вперёд. Китайцы никак не могли ожидать этого движения и прозевали противников. Незаметно подошли европейцы к фортам. Две роты русских моряков были рассыпаны в цепь. Начался штурм, и к пяти часам утра оба ближайших форта были взяты, а гарнизоны их перебиты[38].

Прежде чем китайские генералы опомнились, европейцы засели в фортах, и теперь их уже нужно было выбивать отсюда.

Положение, впрочем, изменилось мало. Только роковая минута была отсрочена. Гибель же всё-таки казалась так или иначе неизбежной. Ведь союзный отряд был окружён более чем 40 тысячами китайцев...

XVIII БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ


атов почувствовал, что у него на душе стало легче, когда он очутился на вокзале железной дороги в Тянь-Цзине, куда прибыл 30-го мая восточносибирский стрелковый полк с сапёрами, казаками и полевыми орудиями.

Морское ли путешествие, постоянное ли пребывание на людях или же ожидание близкой опасности благотворно повлияли на него — этого он не знал. Только тревога его не была так ощутительна, как в тот день, когда он получил роковую телеграмму. Мысли о Лене не выходили у него из головы, но он относился к случившемуся уже с большим спокойствием.

Кругом товарищи только и говорили, что о предстоящей кампании. Никто не думал об опасностях, все мечтали только о славе. Морской переход, а затем путь от крепости Таку до Тянь-Цзиня прошёл незаметно. Ничто не напоминало до этого города о начале войны. В Таку их беспрепятственно допустили сойти на берег и сесть в вагоны на железнодорожной станции Тонг-Ку; поезд шёл с обычной скоростью. Но едва только отряд полковника Анисимова очутился на вокзале железной дороги в Тянь-Цзине, картина резко изменилась.

Железная дорога из Таку на Пекин идёт до станции Ян-Цун по левому берегу Пей-хо, и вокзал в Тянь-Цзине отделён от самого города рекой. Тянь-Цзинь находится на правом берегу чуть выше по течению, чем вокзал.

Собственно говоря, он состоит из трёх городов. Посередине крепости — внутренний город, защищённый глинобитными стенами в четыре сажени высоты и глубоким водяным рвом. Севернее крепости — китайский город, а на юг от него — европейские концессии. Под Тянь-Цзинем расположены два больших арсенала, которые, в свою очередь, являются сильными крепостями. Третий арсенал — Сичу, главный из всех, находится в пяти верстах выше Тянь-Цзиня на Пей-хо.

В нём и засел Сеймур с отрядом.

С первого взгляда, брошенного на Тянь-Цзинь, полковник Анисимов, явившийся старшим из офицеров всего небольшого отряда союзников, определил, что с теми ничтожными силами, какие были у него, ничего другого делать не приходится, как только укрепиться на железнодорожном вокзале и защищаться там, если последуют нападения.

Весь русский отряд расположился на вокзале в его полуразрушенных зданиях. Тут же было несколько десятков французских и немецких солдат, оставленных Сеймуром на всякий случай для охраны станции.

Сейчас же между всеми союзниками установились самые дружественные отношения. Общая опасность соединяла их и примиряла всякую вражду даже между французами и немцами.

Русские быстро освоились на новом месте — словно они тут всю жизнь провели.

В урочный час барабан пробил зарю, потом — на молитву. И солдатики, выставив караулы, завалились на боковую.

Шатов не мог уснуть, хотя чувствовал себя сильно уставшим. Он вышел на платформу. Вечер после жаркого дня был тихий, прохладный. С Пей-хо веяло свежестью. Вокруг вокзала было всё тихо, но из самого Тянь-Цзиня доносились крики и шум.

Вдруг, словно из-под земли, выросли перед ним две человеческие фигуры. Появление их было так неожиданно, что Николай Иванович слегка вскрикнул, но, быстро оправившись, схватился за эфес сабли.

— Господин! — раздался тихий шёпот. — Мы пришли к тебе!..

Николай Иванович сейчас же узнал по голосу Чи-Бо-Юя. Спутником же его не мог быть никто иной, как его брат Тянь-Хо-Фу.

Ещё в Порт-Артуре Шатов знал, что обоим китайцам, благодаря его просьбе, удалось пристроиться к отправлявшемуся в Тянь-Цзинь полку стрелков, но после этого он не видел их и даже успел забыть о них. Теперь братья стояли перед ним.

— Вы ко мне? С чем? — спросил Шагов.

— Пришли проститься с тобой...

— Как проститься! Разве вы уходите?

— Да, господин...

— Куда же?

— Туда! — указал Чи-Бо-Юй в сторону Тянь-Цзиня.

Николай Иванович удивился.

— Это что же значит? — воскликнул он. Вы хотите изменить русским?

Чи-Бо-Юй покачал головой.

— Нет, мы не изменники!

— Зачем же вы тогда уходите?

— Так нужно!

— Но вас не пропустят. Разве вы не знаете, что кругом расставлены пикеты?..

— Мы имеем пропуск... Не сердись, господин, на нас и не считай нас неблагодарными. Но уйти мы должны. Кровь нашего отца требует отмщения.

— Если бы вы остались с русскими, ваша месть была бы вернее...

— Нет... Мы должны спешить, вам же не удастся скоро дойти гуда, куда нужно нам. Мы идём в Пекин! — пояснил Чи-Бо-Юй.

— В Пекин? Зачем?

— Там наш враг. Там, может быть, сестра наша Уинг-Ти. Потом у нас есть поручение туда от начальника... серьёзное поручение. Вот мы и идём. Если у тебя есть знакомые в Пекине и ты хочешь передать им от себя весть, поручи нам, и мы исполним всё, что будет приказано тобой.

Яркая мысль мелькнула у Николая Ивановича. Он теперь знал, что эти два парня идут в Пекин неспроста. Вероятно, они вызвались доставить туда какое-нибудь сообщение к запертым там европейцам. Иначе им не дали бы пропуск. Если это так, то, стало быть, они легко могут найти дорогих ему стариков и, может быть, Елену.

— Вот что, — сказал он, — если вы будете в Пекине, найдите там русское семейство Кочеровых и постарайтесь защитить их от опасности, пока наши войска не войдут туда. Это всё, что я хочу от вас. Я не останусь в долгу перед вами.

— Будет сделано, господин! — тихо ответили братья и скрылись во мраке ночи.

Раскинувшийся по обоим берегам Пей-хо Тянь-Цзинь хранил томительно-грозное молчание. Пей-хо в атом месте не шире Фонтанки в Петербурге. На левом берегу реки склады, а на правом — военная школа, так называемая «немецкая». Школу окружает густой тенистый сад, опоясанный валом. Немецкие учителя китайцев, постарались. Они словно, предусматривали события, предвидели, что Китаю предстоит борьба с европейцами, и постарались везде, где только можно, понастроить укреплений. Школа была преображена ими в маленькую крепость и даже обнесена высоким земляным валом. Германские «умники» в своей кичливой гордости никак не думали, что все эти форты, эти крепости они возводят против самих же себя и что их же солдатам придётся грудью в открытом бою брать построенные ими по всем правилам науки сооружения.

Дальше по правому берегу был европейский город, а рядом со школой — китайский, потом вокзал и депо локомотивов, а затем второй китайский город. Из школы и из китайского города шла непрерывная стрельба по европейской части Тянь-Цзиня.

В день прибытия русского отряда китайцы Тянь-Цзиня открыто не выказывали ещё вражды к европейцам: Не было ещё никаких распоряжений из Пекина, и тянь-цзиньские власти не осмеливались сами напасть на своих исконных врагов. Но едва только отряд Сеймура вышел на Пекин, глухое волнение началось в обоих китайских городах и прежде всего передалось в военную школу, где, словно в крепости, засели вооружённые лучшим европейским оружием её воспитанники, усиленные ещё небольшим пока отрядом регулярных войск, составлявших китайский гарнизон Тянь-Цзиня.

Прибытие русского отряда Анисимова несказанно удивило китайцев.

— Русские пришли! — толковали они. — Неужели они собираются воевать с нами? Ведь мы никогда не вели с ними войн и не хотим нарушать эту традицию.

— Но зато они хотят воевать против нас!

— Напрасно! Китай никогда не был врагом России.

Однако наш русский отряд допущен был без сопротивления. Китайцы только посмеивались над ничтожной горстью русских и были уверены, что смогут истребить их всех до одного, лишь только будут получены о том приказания из Пекина.

Тихо-тихо в русском отряде. Ночь. Снят русские воины, но тревожен их сон. Все начеку. Каждую минуту может быть тревога. Знают все — и офицеры, и солдаты, — что им предстоит тяжёлый подвиг. Они шли сюда в полной уверенности встретить пустяшного врага каких-то жалких боксёров, вооружённых чуть ли не луками со стрелами. Никто не сомневался, что скопища их разбегутся при первой стычке. И что же? Вместо жалкого сброда даже не бунтовщиков, а просто заурядных нарушителей порядка пришлось маленькому отряду стать лицом к лицу с грозным врагом, с профессиональными солдатами, вымуштрованными такими опытными учителями, как германские инструкторы. Но никто из этих беззаветно преданных своему долгу людей, простых сердцем, не мудрствующих лукаво, не думает об отступлении, не думает об ужасной опасности. Все твёрдо надеются на Божью помощь и готовятся до конца исполнить свой долг...

Спят герои, но нет времени для сна их командиру. Полковник Анисимов не смыкает глаз. Он больше, чем кто другой в отряде, понимает всю опасность положения, но лицо его даже весело, с губ не сходит улыбка. Ничто не страшит его: он — русский! Нет времени ему ни для отдыха, ни для спа. То и дело слышен стук копыт, или возглас:

— А где полковник?

Это являются с донесениями уже высланные на разведки казачьи разъезды. Молодцы-сибиряки необыкновенно быстро освоились со своим положением, с местностью, и, едва отряд стал лагерем, уже начали рыскать в окрестностях Тянь-Цзиня. Сведения, которые приносили они, все были необыкновенно ценны. Трудно было себе представить, как им удавалось добывать их в стране, языка которой никто из них не понимал; сказывалась необыкновенная русская смётка, необыкновенное умение русских людей приноравливаться ко всяким обстоятельствам.

Вот два казака на всём скаку остановили коней у помещения, занятого штабом отряда. Остановили так, что кони присели на задние ноги.

— Тише вы, дьяволы этакие! — послышалось из темноты. — Ишь угорелые!

— Чего лаешься!.. К полковнику! — громким шёпотом последовал ответ.

— С чем ещё?

— Из разъезда! Вести есть!..

— Так идите к адъютанту. Их благородие не спит ещё...

Спустя минуту оба казака уже были у начальника отряда.

— Что скажете, молодцы? — спрашивает тот, окидывая взглядом прибывших.

Вид их далеко не привлекателен. Ясно сразу, что молодцы успели побывать в переделке. Они запыхались, так быстро пришлось примчаться сюда. Шинели их в полном беспорядке; у одного пола разорвана пополам, у другого вместо мундира какие-то лохмотья. Лица перепачканы грязью.

— Из разъезда, ваше благородие... с донесением.

— А, хорошо. Что же?

— Китайцы идут... Видимо-невидимо китайцев... Только это не ихние солдаты, потому что без всякого оружия, а ежели у кого оно и есть, так самое ледащее, ничего не стоящее...

— Очевидно, боксёры! — замечает один из офицеров.

— Во-во, ваше благородие! Они самые и есть! — даже с какой-то радостью воскликнул один из казаков. — Все оголтелые какие-то! С флагами они. Мы было на них нарвались... как это они не догадались нас сцапать — уже и понять не можно...

По лицам казаков расплываются улыбки, будто они вспомнили нечто очень смешное.

— Уж простите, ваше благородие! — говорит один из них, вдруг потупясь.

— Простить за что?..

— Мы там кое-кого из них малость повредили... Зачем они на нас лезли, коли войны меж нами нет? Должны же мы были острастку им дать...

— Напали они на вас, что ли?

— Так точно!.. Мы, значит, разъезжаем самым смирным манером, а вдруг их откуда ни возьмись, боксёров этих самых, более чем полёта, пожалуй, охватили нас, лопочут что-то по-своему, а сами всё норовят с коней нас стянуть. Мы видим, дело плохо... Сперва этак ласково их — нагайкой то есть... одного, другого... не помогает... Не помогает! Не хотели, а пришлось повредить... Ничего, слава Богу! Отбились всё-таки!

Просто всё было в рассказе молодца. Он и сам не думал, что на первых же порах пришлось ему с товарищем совершить подвиг, на который вряд ли способен какой-либо другой солдат в мире. Оба они были действительно окружены толпой боксёров, намерения которых, очевидно, были враждебны. Молодцы поняли это и сперва «ласково» пустили в ход нагайки. Не подействовала эта ласка. Не долго думая, они с обнажёнными шашками кинулись на боксёров сами, гикая и крича «ура!». Это было вовсе не отступление, а нападение. Сама дерзость его подействовала на китайцев, не ожидавших ничего подобного. Они словно окаменели; когда же увидали, что двое или трое из них грохнулись с разрубленными головами, вдруг в паническом ужасе кинулись врассыпную. Казаки, не долго думая, ударились их преследовать, но вовремя заметили, что на подкрепление к их противникам бегут не десятки, а сотни китайцев, повернули коней и были таковы. Им было смешно такое проявление совершенно непонятной им трусости, и ни тот, ни другой не придавали ни малейшего значения своему подвигу.

— Спасибо, молодцы! — услышали они благодарность начальника. — Как фамилии?

— Зинченко! Васюхнов! Рады стараться! — воскликнули те.

— Да, это донесение очень важно! — заметил командующий отрядом, отпустив незаметных героев. — Нам нужно приготовиться ко всему... Но хуже всего эта полная неопределённость положения. Буквально не знаешь, с кем имеешь дело... Придётся выжидать; если нас не тронут, то нам и ввязываться нечего...

Появления боксёров в Тянь-Цзине долго ждать не пришлось. Около полуночи на 7-е июня скопища их с зажжёнными фонарями в руках вступили в китайский город.

Разом прежняя, хоть и грозная, но всё-таки тишина сменилась отчаянным шумом. Крики в течение нескольких часов не умолкали ни на минуту. Просто рёв какой-то доносился из китайского Тянь-Цзиня до русских.

В европейском городе воцарился ужас. Население его теряло голову. Предвидя предстоящие неистовства, семьи европейцев стали готовиться к выезду из Тянь-Цзиня, но как раз в это время было получено известие, что от Пекина к этому городу идут правительственные войска.

С великой радостью встречена была эта весть. Явилась надежда, что всё уладится, что солдаты богдыхана разгонят скопища боксёров... За чем же иным и было посылать императору свою гвардию?..

На боксёров смотрели только как на грабителей, разбойников, которые рады смуте, чтобы поживиться за счёт мирных жителей.

Боксёры стали скапливаться в Тянь-Цзине с первого июня, как сказано выше. Странно они вели себя! Оружие их действительно было «ледащее»: широкий плоский нож за поясом да длинное копьё с грубым, самодельной работы наконечником. Стрелки Анисимова только посмеивались над ними...

Не успели Зинченко и Васюхнов добраться до того места, где расположилась на стоянку казачья сотня, как вдруг раздался барабанный бой — мелкий, заунывный.

В одно мгновение весь полк был на ногах. Сна как не бывало. Стрелки поспешно расхватывали составленные в козлы ружья, офицеры суетливо выстраивали солдат в шеренги, а барабан всё трещал и трещал.

— Форменная тревога! Ну, братцы, кажись, дело будет! — пронеслось по рядам стрелков.

— Как пришли, так и за работу... Глядите-ка, братцы, что это такое?

Действительно, к выстроившимся стрелкам приближалось более чем странное шествие. До двух тысяч китайцев шли на наших, словно готовясь раздавить их своей массой, смести их со своего пути...

У каждого из наступавших был в руках зажжённый фонарь.

— Чего это они? — дивились солдаты. — Или думают, что нам темно целиться будет? Небось, не промахнёмся...

— Вот они, боксёры-то каковы... Ну уж и народ!.. Э! глядите-ка, стали!

Не доходя немного до стрелков, наступавшие действительно остановились, храня грозное молчание. Не было сомнения, что они сейчас бросятся в драку.

— Целься! — раздалась команда.

Ружья в руках солдат брякнули, и грозно ощетинившиеся шеренги были готовы встретить свинцовым ураганом наступавших изуверов.

А китайцы, между тем, подняв указательные пальцы на уровень глаз, поводили ими в разные стороны, громко выкрикивая таинственные заклинания, предписываемые им их верованиями. Они воображали, что этого будет вполне достаточно для полного уничтожения неприятеля. Конечно, роты стрелков продолжали стоять, как ни в чём не бывало.

Когда, по мнению боксёров, все силы небесные были созваны их заклинаниями, фанатики медленно двинулись вперёд.

— Рота!.. Пли! — пронеслась по рядам стрелков тихая команда.

Грянул залп, другой, третий.

Боксёры валились целыми рядами. Но это не действовало на оставшихся. Они по телам своих товарищей, хотя и очень медленно, но наступали.

Залпы следовали за залпами. Каждая пуля находила себе жертву. По самому поверхностному счёту больше пяти сотен фанатиков было положено на месте. Только тогда остальные несколько образумились. Под градом пуль оставшиеся в живых подобрали раненых и тела убитых и поспешили уйти[39], оставив стрелков в полном недоумении...

— Да зачем же тогда они и подходили-то? — поражались солдаты. — Или им жизнь надоела? Вот так война!..

Они не поверили бы ни за что, если бы им рассказать в то время, что эти их первые враги отказались принять от своего правительства огнестрельное и холодное оружие, — так они были уверены в том, что сами силы небесные охраняют их. Даже вид смерти на поле битвы не пугал никого из этих фанатиков. Чего им было бояться, когда у каждого из них за красным кушаком хранилось «божественное удостоверение» в том, что если кто-либо из них будет убит на поле сражения, то через семь дней непременно воскреснет...

Главари «И-хо-туана» чрезвычайно ловко воспользовались фанатизмом массы. У них даже на случай невыполнения «божественного удостоверения» оставлена была лазейка. «Воскресения» через семь дней не следовали, и тогда объявлялось, что такой «невоскресший» в чём-либо преступил правила секты и Бог отвернулся от него...

Но так думали одни только и-хо-туанцы. Стрелкам скоро пришлось иметь дело с врагами уже серьёзными. К Тянь-Цзиню явились регулярные войска...

XIX ШТУРМ ТАКУ


сего в сорока пяти верстах от Тянь-Цзиня в самом устье Пей-хо стояла крепость Таку[40], оплот Срединного Китая, главная защита столицы Небесной империи Пекина.

Природа и германские инженеры словно соревновались друг с другом в стремлении сделать Таку во что бы то ни стало неприступным. Устье Пей-хо очень мелко. Только речные суда могут проникать в него. Морским же судам ближе, как на несколько вёрст, и не подойти к берегу, защищённому бесчисленными отмелями. Подойти же к самой крепости, которую они могли бы разгромить из орудий, им невозможно, и только с суши можно было взять этот «ключ» Пекина.

А о том, чтобы это не случилось, позаботились европейские инженеры. Шесть фортов, из которых каждый сильнейшая крепость, устроены по обоим берегам Пей-хо. Четыре из них на южном берегу, два на северном. Все они сооружены из белой глины, обнесены валами в 1—4 сажени высоты, с настолько крутыми откосами, что взобраться на них можно, только произведя предварительно обвалы. Вокруг валов глубокие, полные воды рвы. Все форты вооружены пушками. Китайское правительство своими заказами дало много барыша Круп ну, и его завод постарался доставить орудия, вполне совершенные, новейших образцов. Китайцы же не поскупились, и на некоторых из фортов Таку было до 30 орудий, не считая уже тех, которые по своему типу устарели для нашего времени. В свою очередь, инженеры укрыли орудия в каземате, так что они все были в безопасности от артиллерийского огня атакующего флота.

Китайцы недаром были уверены в полной неприступности Таку. Тому, кто захотел бы овладеть им вооружённой силой, нужно было взять сразу все форты, а не один какой-нибудь из них. Таким образом, для овладения крепостью приходилось произвести одновременно шесть отдельных штурмов, а на это вряд ли у кого-либо из главнокомандующих хватило бы энергии.

Что такое эта крепость, лучше всего доказывается тем, что европейцы трижды уже — в 1858, 1859, 1860 годах — штурмовали её и только в последний раз смогли её взять. А тогда к Таку ещё не приложили свои познания лучшие из военных инженеров Германии.

И вот об этой неприступной крепости 2-го июня шёл спор среди адмиралов: английского, германского, русского, французского, японского и командиров судов других наций, стоявших на якоре в Печилийском заливе в нескольких верстах от устья Пей-хо. Проходил решительный совет, собранный на борту русского крейсера «Россия», под председательством русского адмирала Гильтебрандта.

Краснощёкий Брисс, заместивший Сеймура, сухощавый живой француз Куржоль, важный Бендеман, германский адмирал, величаво спокойный Яков Аполлонович Гильтебрандт, явившийся сюда по распоряжению начальника Квантунской области Алексеева, все заняты были решением чрезвычайно трудного вопроса, едва ли когда выпадавшего на долю даже самого высокого чина моря ков.

До сих пор не было в истории всех времён примера, чтобы вопрос об открытии военных действий решался кем-либо, кроме правительств заинтересованных государств. Это право всегда и везде принадлежало и принадлежит одной только высшей власти, и присвоившие его себе отдельные личности признавались или сумасшедшими, или пиратами, но теперь всякая медлительность казалась собравшимся начальникам эскадр прямо пагубной, и они обсуждали ни более ни менее вопрос об ультиматуме, который было предположено отправить к коменданту Таку.

Этого, по их мнению, требовало общее положение дел. Вся огромная страна была охвачена народным движением против европейцев. В разных местах шайки боксёров производили уже неистовства над своими соотечественниками-христианами, причём пострадали уже двое европейских миссионеров.

Регулярные китайские войска явились и заняли Таку; ожидалось, что за ними придут и остальные, так что весь путь до Пекина будет преграждён, и туда придётся пробиваться не иначе как силой. О Сеймуре, отправившемся в Пекин, не было ни слуха ни духа. Дошёл ли он со своим отрядом или застрял на пути, живы ли десанты или перебиты — ничего не было известно. Об участи послов и европейских обитателей Пекина приходили ужаснейшие вести. Сообщали перебежчики-китайцы, что все европейцы в Пекине перебиты, что их перед смертью ещё живых одних варили в котлах, других поджаривали, что дамы, оставшиеся в Пекине, подверглись невозможным насилиям. Создались уже легенды о «кровавой пекинской бане». Английские газеты, печатали их на своих столбцах, выдавая за страшную уже свершившуюся действительность. После этого уверениям китайских посланников в Европе и высших сановников в провинциях, что все европейцы живы, здоровы, невредимы, перестали верить. Оставалось не рассуждать, а действовать.

Кому же иному, как не представителю России, было показать пример решительности?..

И Я. А. Гильтебрандт остался на высоте своего призвания. Он был за отправку ультиматума командиру Таку. С ним спорили. Указывали на то, что если Таку не будет сдан, то его придётся взять силой, а так как в крепости находились правительственные войска, то это равнялось бы формальному объявлению войны Китаю; говорилось также, что силы союзников ничтожны для штурма первоклассной крепости, так как близко к Таку могут подойти только миноноски да ещё мелкосидящие канонерские лодки, что, наконец, с военных судов нет возможности спустить сильные десанты. Короче, начались разногласия, которые приходилось вице-адмиралу Я. А. Гильтебрандту примирять... И это удавалось ему только в силу необычайного обаяния, которое он производил на окружающих, вследствие его спокойной правдивости и ясности движений его чистой души. Трудна и ответственна была его работа как руководителя совета союзных адмиралов, который являлся в самые тяжёлые дни единственным коллективным представителем союзных держав в Китае...

Наконец ему удалось убедить всех участников совета, кроме американского адмирала, который впредь до получения распоряжений от своего правительства отказался от всякого участия в затевавшемся деле.

Ультиматум был составлен точно, ясно, определённо. Им предписывалось коменданту Таку сдать крепость. На размышление давалось время только до 2 часов ночи на 3-е июня. Если к этому моменту он не сдаст крепость, то союзники объявили, что возьмут её силой... Этот ультиматум был подписан всеми адмиралами. Только упрямый американец продолжал упорствовать в своём намерении начинать военные действия против Китая не по своему желанию, а не иначе как по распоряжению своего высшего правительства.

Ультиматум был передан командиру мореходной канонерской лодки «Бобр» капитану первого ранга Кириллу Романовичу Добровольскому для отсылки его вице-королю в Тянь-Цзинь и командиру Таку.

Соединённая эскадра стояла на рейде. В устье же Пей-хо находились канонерские лодки: русская «Бобр», французская «Lion» и немецкая «litis» — в Тонг-Ку, станции железной дороги, идущей на Тянь-Цзинь — Пекин; русские «Кореец» и «Гиляк» между Тонг-Ку и Таку и английская «Algerin» в Таку. Кроме того, были ещё английские миноносцы-истребители «Whiting» и «Fame», и на якоре стоял германский пароход «Knivsberg», на котором нашли себе приют множество беглецов: бельгийцы с их семьями и крещёные китайцы.

Были ещё два судна: японское «Atago» и американское «Моnосасу», но первое было повреждено, командир же второго, следуя предписанию своего адмирала, отказался от участия в предстоявшем бою.

Капитан Добровольский сейчас же созвал всех командиров — и русских, и европейцев — для предъявления им полученного ультиматума. Ему, как старшему в чине, приходилось начальствовать в бою, и, таким образом, все остальные были ему подчинены. Не дело собравшихся было рассуждать об уместности ультиматума; они являлись только исполнителями, и каждый из них ни на мгновение не задумывался над необходимостью исполнить приказание высшего начальства.

Прежде всего решено было отправить ультиматум. Передача его коменданту Таку была поручена младшему из командиров — лейтенанту Бахметеву, а отвезти его в Тянь-Цзинь назначен был мичман Шрамченко, провожать которого должен был матрос Савчук.

Затем был составлен план артиллерийского боя и была определена роль десантов в предстоящем штурме крепости. Начальником сухопутных сил был назначен капитан Поль, начальник германского военного судна «Ганза». Все роли были распределены, оставалось только ждать возвращения парламентёра.

В ожидании этого на всех судах быстро заканчивались последние приготовления...

Вот и ночь спустилась на землю. Ночная тьма непроглядно-мрачным покровом окутала устье Пей-хо. Тихо, мертвенно-тихо. Что-то необычайное, зловещее, тоску наводящее, чуется в этой проклятой тишине...

Ночную мглу несколько рассеивают большие костры около местечка Тонг-Ку, железнодорожной станции грозной крепости Таку, несокрушимого оплота Пекина со стороны Печилийского залива.

Крепость грозно молчит. Ни звука, ни малейшего шороха не доносится со стороны её ни до тихо покачивающихся на сонных волнах устья Пей-хо военных судов, ни до Тонг-Ку, где вокруг бивачных костров в безмолвном ожидании расположились четыре очень небольших отряда вооружённых людей.

Вот самый большой отряд. Малорослые неуклюжие обезьяноподобные человечки с приплюснутыми лицами, в формах, напоминающих французскую, сидят на корточках перед кострами. Их порядочно. Раз, два, три, десять, сто, триста. Это — самый большой, а стало быть, и сильный десантный отряд. Это — японцы.

Они не новички в этих местах. Лет пять тому назад эти же люди, эти азиаты, только что примкнувшие к европейской культуре, пытались уничтожить несокрушимый оплот Пекина. Они по опыту знают, что это почти невозможно, что крепость неприступна. Но в то же время знают они, что если поведут их, то они пойдут на верную смерть, лягут все до одного, но всё-таки пойдут.

Они и теперь считают себя обречёнными на гибель, но относятся к своему положению со спокойствием философов. Они хотя и одеты на европейский лад, но всё-таки — дети Азии и уже по одному этому убеждённые фаталисты. Смерть неизбежна, неизбежного не избежать, а рано или поздно умереть — всё равно.

Пламя костра озаряет их холодные, бесстрастные лица. Никакой мысли не выражается в их чёрных, глубоко впавших глазах. Ни малейшего страха за будущее, никакого оживления перед наступающим... Полное тупое азиатское равнодушие...

Несколько в стороне от них немецкий бивак. Честные Фрицы, Генрихи, Михели — народ практичный. Не стоит умирать натощак. Они спешат подзакусить и выпить, может быть, последний раз в жизни... У них тоже незаметно особенного оживления. Специально германская муштра положила на всех их свой отпечаток. Давно уже отучены они рассуждать, соображать, думать. Дисциплина обратила их в ходячие машины. Они так же, как и японцы, не чувствуют страха перед предстоящим им кровавым и смертельно опасным делом. Для всех их известен один только страх: перед своим начальством.

Немцы сосредоточенно молчат, потому что молчит и их начальник, холодный, бесстрастный капитан Поль, весь ушедший в свои думы, в свои воспоминания...

О чём думает этот человек? Может быть, честолюбивые грёзы одолевают его, может быть, он думает о далёкой родине, дорогом отечестве, может быть, вспоминает оставленную семью? Кто это знает?.. За одно только можно вполне поручиться, что нет и тени страха в его душе. Смерти он не боится, да и о близкой опасности не думает.

В третьей группе слышны громкие разговоры, порой смех. Тут здоровые, крепкие люди держат себя вполне непринуждённо. Присутствие офицеров не стесняет их. Они совершенно свободно в полный голос толкуют о политике своего правительства, критикуют его на все лады. Имена Салисбюри, Чемберлен, Робертс, Китченер так и слышатся в отдельных группах. У всех их вино, бисквиты — словом, не приготовления к бою идут, а какой-то пикник на полях, которые скоро будут политы кровью человеческой... Нужно ли и говорить, что это — английский десантный отряд?

Эти люди знают, зачем они сюда пришли. Им бояться нечего. Что бы ни было: победа или поражение, а своего они не упустят. Может быть, некоторые из них и погибнут, ну что ж такое! Ведь жалованье получено вперёд. О чём же беспокоиться?

О, эти наёмники уже смекнули, в чём дело... Недаром разные «Times», «Daily News» ежедневно просвещают их в отношении политики. Недаром они рассказывают всевозможные сказки об ужасной участи европейцев в Пекине и возбуждают недоверие к его правительству... Им это на руку. Где-где, а здесь, на равнинах Китая, Англия останется в выигрыше. Ведь здесь не одним англичанам придётся действовать. Это не то что в Южной Африке, где четверть миллиона английских храбрых воинов в течение года не могут сломить сопротивления нескольких тысяч вооружённых как попало мужиков. Здесь они победят, здесь они возьмут своё.

Вот она, их заручка, вот она, их сила и их могущество, вот отмычка, которая должна отворить для Англии двери богатейшей страны...

Совсем отдельно от японцев, немцев и англичан, у составленных в козла ружей прилегли на сырую землю вокруг двух своих командиров полторы с небольшим сотни русских чудо-богатырей Да, это — они, орлы, витязи русские, дети великой России.

Как они все величественно спокойны.

Это не спокойствие отчаявшихся фаталистов-японцев, не подавленность всех человеческих чувств немцев, не беспечность английских наёмников, это — величавое русское спокойствие, основанное на покорности воле Божьей. Эти герои — сводная рота 12-го восточносибирского стрелкового полка, уже ушедшего со своим полковником Анисимовым вглубь объятой мятежом страны. Это — люди, которых на своём совете более всего страшились все китайские патриоты, решившие полностью изгнать из Срединной империи назойливых европейцев...

Это — русские.

Командир роты поручик Станкевич оживлённо разговаривает с подпоручиком Янчисом, единственным после него офицером. Они знают, что ультиматум послан и что если до 2 часов ночи Таку не сдастся на милость победителя, они со своими молодцами возьмут неприступную твердыню или лягут все на месте, помня завет, что «мёртвые срама не имут». Для русских ничего иного быть не может: победить или умереть!

Среди солдатиков спокойное оживление, толки, разговоры, добродушный смех.

— Пришла пора, стрелочки, под китайку идти! — говорил один из унтер-офицеров. — Постараемся!

— А ещё бы не постараться! Небось присягали!

Десант Таку состоял из сводной роты 12-го восточносибирского стрелкового полка. Строевой состав роты: 2 обер-офицера, 11 унтер-офицеров и 157 стрелков. Германцев 100 человек, столько же англичан и 300 человек японцев.

В другом углу типичный еврей веселит товарищей, строя всевозможные гримасы. Кругом хохочут.

— Ой, Гершка! — потешаются солдаты. — Смеёшься, а у самого брюхо со страха подводит! То-то не очень благоухает!

— Ай, зачем же брюхо подводить! — отвечал расхрабрившийся сын Израиля. — Как это можно! Чем я не воин! Да я хоть сейчас один на всех китайцев пойду...

— Ты-то! Смотри, от первого не удери!

— Ребята, не обижай Шумирая! — слышится оклик унтер-офицера.

Вдруг проносится неизвестно откуда полученная весть: посланный с ультиматумом офицер возвратился, ответ комендантом крепости будет дан ранее назначенного срока...

В самом деле, так и было.

Когда лейтенант Бахметьев явился к коменданту Таку, простившись с Шрамченко, который вместе с Савчуком отправился в Тянь-Цзинь по железной дороге, мандарин встретил его с полной приветливостью и любезностью. Он внимательно прочёл предъявленный ему лейтенантом ультиматум и даже улыбнулся, очевидно, не считая его серьёзным.

«Что бы сказал комендант Кронштадта, если бы к нему осмелился какой-нибудь адмирал обратиться с подобным предложением? подумал китаец. — Что, они меня за сумасшедшего принимают? Разве уже объявлена война? Я не слыхал об этом...»

Однако сказалась природная китайская сдержанность. Мандарин и вида не подал, какие чувства волнуют его.

— Здесь есть для меня неясность! — сказал он, хитро улыбаясь.

— Смею, ваше превосходительство, спросить, в чём именно?

— В вашем ультиматуме не сказано, который именно из фортов вы хотите, чтобы я вам сдал?

— Как который? — удивился Бахметьев. — Конечно, все!

— Все? Так вот как! Что же, я подумаю.

— Ультиматумом назначен крайний срок — два часа ночи.

— Будьте уверены, я дам свой ответ гораздо ранее этого срока.

Делать было нечего, Бахметьев откланялся и оставил крепость. Для него было ясно, что мандарин жестоко иронизирует. Насмешка так и звучала в его голосе. Очевидно, этот комендант считал свою крепость неприступной даже для русских.

Об остальных комендант Таку, по всей вероятности, и не думал. Слишком уж ничтожны были японцы, немцы и англичане для такого могучего колосса, как Китай.

Было 11 часов ночи, когда Бахметьев возвратился с докладом об исполнении поручения на борт «Бобра». Капитан Добровольский выслушал своего подчинённого с сосредоточенным вниманием.

— Что же, подождём эти три часа! — усмехнувшись, сказал он и затем прибавил, обращаясь к лейтенанту уже попросту, как приятель: — Голубчик, а вы что думаете?..

— Я, Кирилл Романович, полагаю, что этот ответ — несомненная насмешка!

Кирилл Романович задумался.

Все вокруг него тоже молчали, вполне понимая всю необыкновенную важность переживаемых мгновений.

— А Якову Аполлоновичу-то[41] каково теперь! — вдруг тихо, словно сам с собою, не обращаясь ни к кому непосредственно, заговорил Кирилл Романович. — Он-то, он какие минуты переживает! Всё поставлено на карту: с шестью сотнями людей взять неприступную крепость, защищённую тремя тысячами по-европейски обученного войска... Если только будет неудача, так всё обрушится на него... Всё! Всё — и свои, и весь свет. Им первым подписан ультиматум. Тяжёлое бремя поднял он на себя. Чего стоило ему склонить остальных адмиралов! Ведь все они были против нашего требования, потому что никто не надеялся на успех. А действовать было необходимо. Каждый упущенный час усилит неприятеля, ускорит гибель Сеймура, наших, а за ними — кто знает! и несчастных, запертых в Пекине. Жаль, жаль!..

— Кирилл Романович! не тоскуйте, голуби всё ещё сидят! — раздалось замечание.

— Как, всё ещё?

— Как присели на покат фок-рея, так и не улетают... Голубь — вестник мира.

— Давай Бог, господа, давай Бог! Я ведь уверен, что Таку мы возьмём; мы — русские, с нами Бог!

В это время капитану донесли, что в устье Пей-хо стягиваются, согласно диспозиции, союзные суда.

Согласно этой диспозиции, составленной немедленно после получения от адмирала Гильтебрандта ультиматума, русские суда шли против врагов в первую голову. Ближе всех к Таку, прямо под выстрелами, должен был расположиться «Гиляк», за ним «Lion», далее «Кореец», «Бобр», ниже всех на Пей-хо «Iltis» и «Algerin». Японская лодка «Alago» была повреждена и осталась у Тонг-Ку.

Потянулись бесконечно долгие, томительные минуты ожидания. Вдруг после половины первого часа ночи из Таку блеснул свет... Оттуда наводили прожектор.

Всё замерло на судах.

Дважды появились огненные блики, и затем всё опять погрузилось во тьму.

Было без десяти час ночи.

«Господи, да скоро ли? — так и рвалась на язык каждого одна неотвязная мысль. — Хоть бы один конец!»

В непроглядном мраке ночи вдруг блеснул ослепительно-яркий свет, и, мгновение спустя, грянул пушечный выстрел. Что-то тяжёлое пролетело, со свистом рассекая воздух, и грузно бултыхнулось в воду тихой уснувшей реки.

То комендант Таку, сдерживая слово, ранее указанного ему срока посылал из пушечного жерла ответ на требование, предъявленное ни от какого другого, а от русского имени. Это была дерзость, которая не могла быть оставлена без немедленного наказания...

Над Пей-хо раздались крики, плач, вопли... Ядро из крепостного орудия попало в якорную цепь германского парохода «Knivsberg», где были выгнанные уже из Таку и Тянь-Цзиня бельгийцы с их семьями и до двухсот китайцев-христиан. Они вообразили, что пришла их последняя минута, и подняли панику.

Но не успели смолкнуть в ночном воздухе перекаты первого выстрела, как ночная тишина разом была прервана трескотнёю барабанов, бивших тревогу. С русских судов загромыхали один за другим пушечные выстрелы. Крепость отвечала на них. Все её шесть фортов то и дело опоясывались огненным кольцом. Свист снарядов, резавших воздух, гром выстрелов, визг, вопли и стоны с парохода «Knivsberg», всё это смешалось в общий хаос звуков. Английские истребители миноносцев «Whiting» и «Fame» на всех нарах промелькнули мимо бомбардирующей эскадры к самым стенам Таку, где укрылись два китайских миноносца...

Шум и блеск выстрелов, ослепительный свет электрических солнц, рёв сирен, крики создавали картину внезапно воцарившегося на земле ада. Хуже всех приходилось «Гиляку», принявшему на себя первые вражеские выстрелы. Одним из самых первых китайских снарядов сбита была мачта над боевым марсом, причём осколками были ранены минный лейтенант Богданов и два матроса и убит наповал минный квартирмейстер Иванов. Палуба «Гиляка» была орошена русской кровью. Китайцы пристрелялись. Их снаряды попадали в цель. На это не обращали внимания. До того ли было в этом аду? Вдруг в самый разгар боя из «Гиляка» повалил пар. Весь корпус судна задрожал. Раздался оглушительный взрыв, и «Гиляк» погрузился во мрак...

Снаряд из китайской пушки угодил в левый борт, пробил его и попал в кочегарное отделение, в угольную яму, где и разорвался. Два кочегара были убиты, шестеро ранены. Вся кочегарня оказалась исковеркана, провода электрического освещения порваны, и все фонари погасли...

Только что успели исправить эти повреждения, как новый снаряд пробил борт ниже ватерлинии, разрушил непроницаемые переборки, взорвал патроны. Пятерым он стоил жизни, 38 было переранено, а лейтенант Титов обожжён. Вспыхнул пожар... В то же время вода через пробоины с шумом наполняла трюм...

Кто бы не потерял голову в этаком положении?

Но на «Гиляке» были русские.

Ни тени замешательства, ни мгновения паники... Матросы будто заранее научены были тому, что им делать. Одни кинулись к помпам и потушили пожар в то самое время, когда пламя подходило к патронному погребу. Кочегар Плутиков, заметив близость страшнейшей опасности, забыв о себе, кинулся со шлангом в самое горячее место пожара. Он выказал нечеловеческую выносливость. Только после того, как пламя было затушено, силы оставили его, и он, страшно обожжённый, упал без чувств... Рулевой Улановcкий, несмотря на то, что прибывавшая вода затапливала погреба всё выше и выше и достигала ему выше пояса, остался в патронном погребе и подавал снаряды, потому что, несмотря на все повреждения, стрельба не была приостановлена ни на мгновение.

Около орудий старался командор Вереютин. Палубу «Гиляка» осыпал град китайских снарядов, а командор с непонятным увлечением возился у своего орудия, пуская из него выстрел за выстрелом.

В каюту, когда перевязывали раненого в рот и щёку лейтенанта Богданова, принесли страшно обожжённого взрывом снарядного погреба матроса. Лейтенант просил приостановить его перевязку, указав, что есть более тяжёлый раненый. Этот же офицер, услышав, что на палубе кричат «пожар», несмотря на страшную боль в ране, бросился наверх, но, выходя, попал под выстрел большой кормовой пушки, и газами ему сорвало с лица всю повязку, что только и заставило его вернуться вниз. Врач Свечников не переставал перевязывать раненых в течение десяти часов подряд, отказываясь даже от глотка вина в их пользу. Обожжённый матрос Викулин схватил кишку и стал поливать выскакивавших из погреба, обратившихся в пламенные столбы товарищей. Мичман Фукс, также поливавший горевших, неоднократно посылал Викулина на перевязку, но тот всё отговаривался тем, что есть более тяжело раненные, чем он; а между тем, у него оказались такие ожоги, что через три дня он от них скончался. Тяжело раненный лейтенант Титов, положенный в своей каюте, собрал все силы и, встав с койки, уступил её обожжённому матросу, сам же сел на стул в кают-компании и упал в обморок.

Матрос Назаров был тяжело ранен при взрыве погреба; рядом с ним матрос Гилин представлял собой столб пламени. Когда на нём погасили одежду, он, весь обгорелый, сам притащил на спине Назарова на перевязочный пункт.

Все показали себя героями...

Вдруг огненно-багровый столб поднялся над южным фортом. Казалось, весь воздух задрожал от сотрясения. Это удачный выстрел, направленный Вереютиным, взорвал пороховой склад... Пулемёты с «Гиляка» осыпали в то же время форты снарядами, заставляя прислугу орудий то и дело разбегаться за закрытия. В то же самое время лейтенант Бахирев уже подводил под пробоины пластырь, работая со своей командой под непрерывным огнём...

Все, от командира и до последнего кочегара, невзирая на величайшую опасность, работали без суматохи, с рвением, словно гордясь выпавшей на их долю участью доказать перед лицом всей Европы, что более удалых моряков, чем в России, нет.

Не слаще приходилось и «Корейцу». Один за другим два снаряда пробили его борт и зажгли кают-компанию над кормовым бомбовым погребом. Первый из них, словно ножом, срезал голову спустившегося с палубы лейтенанта Евгения Николаевича Буракова, того самого офицера, который так рвался в экспедицию Сеймура. Оправдались его предчувствия. Слава героя осенила его только после смерти.

На гибель славного моряка не было времени даже внимания обратить. Бледные как полотно матросы кинулись со шлангами, видя, что их товарищ, «хозяин трюмных отсеков», Ларионов, который должен был открыть краны трюма для затопления бомбового погреба, был ранен, хотя и слегка, вторым неприятельским снарядом и потерял ключи от них... Опасность была велика, как никогда. Взрыв «Корейца» мог повлечь за собой гибель его соседей. Это и произошло бы, если бы молодцы-матросы не затопили через помпы крюйт-камеру и бомбовый погреб и не успели в последнюю минуту затушить пламя.

А на палубе словно и не замечали той опасности, которая царила под ногами всех этих удальцов. Хотя во время боя лодка и не двигалась с места, рулевой старшина Малих всё-таки счёл своим долгом стоять у руля и только когда у него сильно пересохло в горле, решился оставить свой в сущности добровольный в данной обстановке пост и сошёл вниз напиться воды. Когда он возвращался, его ранило в обе ноги, тем не менее, он, едва добравшись до руля, стал у него. Отправили его на перевязку, но после неё он опять приполз на своё место. Тогда уже в дело вмешался командир лодки и приказал Малиху уйти и лечь, чему тот повиновался, но с видимой! неохотой. В это время артиллерийский бой был в полном разгаре. Метким выстрелом командора Вавилова был взорван пороховой погреб ещё одного форта, но это не заставило китайскую крепость умолкнуть. Новый снаряд впился в борт «Корейца», разворотил его и, разорвавшись внутри судна, смертельно ранил четверых матросов и ревизора лейтенанта Василия Егоровича Деденёва. Через несколько минут новый снаряд пробил правый борт, испортил непроницаемые переборки и положил при разрыве на месте ещё одного матроса...

«Бобр» со своих бортов так и сыпал смертоносные снаряды на намеченные им по диспозиции форты. Оттуда отвечали адским огнём, но замечательно, что ни один человек на борту «Бобра» не был убит, на нём не было раненых и даже никаких повреждений это судно не получило...

— Голубки спасли! — говорили после матросы, вспоминая о двух голубках, усевшихся на фок-реях и улетевших только после окончания боя, когда всё кругом уже утихло...

Досталось и «Iltis». Судьба сыграла с немцами очень злую шутку. Едва только начался бой, как снаряды с фортов так и стали впиваться в борта германского судна... Семеро матросов были убиты, командир корабля Ланс тяжело ранен.

— Проклятье! — восклицал он, когда пришёл в себя. — Ведь китайцы испортили моё судно, убили меня и моих матросов из германских пушек, снарядами, выпущенными с германских заводов...

Что может быть злее подобной иронии судьбы?

Германские пушки германскими снарядами расстреливали германское судно и убивали детей Германии.

Впрочем, немцы могли гордиться. Они сами на себе, на своей шкуре испытали добросовестность своих фабрикантов...

Рассвет давно уже начался. Над Таку выплыло, заливая огненными лучами картину разрушения, ярко-багровое солнце.

Один из фортов горел.

В это время подан был сигнал, чтобы соединённые десанты пошли на штурм фортов с суши.

Новая забота для судов.

Одно за другим они стали приближаться к фортам. Первым пробралось «Algeria», за ним подтянулись «Бобр» и «Lion». Под ужаснейшим огнём с берегов притащились искалеченные «Гиляк» и «Кореец». Вдруг совершенно неожиданно к ним присоединилась и американская канонерка. Оказалось, что одна из китайских гранат случайно попала в «Моnосасу» и разбила спасательный бот.

— Вот и мы теперь можем примкнуть к этим сумасбродам! — объявил своим офицерам командир «Моnосасу», старый моряк-волк, уже тридцать лет плававший в китайских водах. — У нас теперь руки развязаны...

Согласно военным законам его страны, американцы не смели начать боя без распоряжения высшей власти, но тот же закон обязывал их отвечать на произведённые по ним выстрелы.

Несмотря на упорство артиллерийского боя, сделано было очень немного. Все форты оставались невредимы. Они даже отвечать стали лениво. Ведь китайцам было известно, что сухопутные силы союзников крайне малы.

Вся надежда была на штурм, но что мог поделать отряд, численность которого немного превышала 700 человек?..

Было невероятной дерзостью идти с такой горстью на штурм шести крепостей, нисколько не ослабленных предыдущим артиллерийским боем.

Но десант всё-таки пошёл.

В авангарде были немцы. За ними шли русские и японцы, и перед рассветом присоединились англичане. В 800 шагах от фортов штурмующие остановились, ожидая, когда артиллерийский огонь ослабит форты. Китайцы даже и не заметили их — так они увлеклись боем с судами союзников.

Ожидание было мучительно. Солдаты томились. Впечатление притуплялось. Германцы и англичане притихли, боязливо поглядывая в сторону крепости. Только сибирские стрелки были по-прежнему спокойны, да ещё японцы застыли в своём безразличии ко всему, что будет с ними.

Рассвело. Ясно стало, что огонь с судов был бесполезен.

Капитан Поль созвал всех начальников союзных отрядов, кроме русского, на совещание. Они долго говорили, и только когда приняли решение, надменный немец пригласил к себе командира стрелков, поручика Станкевича.

— Вы видите, артиллерия не нанесла никакого вреда форту, — начал он, указывая на Таку.

— Вижу, и что же? — вскинул брови Станкевич.

— Штурм в этом случае невозможен... Мы совещались и решили отступить на прежние позиции.

Краска негодования залила лицо русского офицера.

— Как отступить? Да разве это возможно? — вскричал он.

— Я повторяю, что четырёхчасовой огонь не причинил фортам ни малейшего вреда! — сухо ответил Поль.

— Но подождите хоть час ещё... Может быть, морякам удастся пробить бреши...

— Нет... Медлить не приходится! Нас могут заметить и открыть по нам огонь. Мы уходим...

— Тогда уходите же! — вскричал Станкевич. — Я не отступлю...

— Что же вы намерены делать здесь? — с покровительственной насмешкой спросил Поль.

Как что? Конечно, штурмовать вот этот форт!

И Станкевич указал на самый сильный из фортов Таку — южный.

Поль посмотрел на него не то с недоумением, не то с состраданием.

— Но это безумие! — улыбнулся он. — Вас перестреляют прежде, чем вы успеете подойти к укреплениям.

— Пусть так! Но мы, русские, не отступаем...

— Как вам угодно! — пожал плечами немец. — Я начальствую в бою, но вне его вы не подчинены мне.

Он слегка поклонился поручику и пошёл к своим. Но и десятка шагов не сделал рассудительный тевтон, как услышал за собой русскую команду:

— Рота, стройся! Шагом марш!

Поль обернулся. Стрелки стояли в боевом порядке. Некоторые из них сняли шапки и благоговейно осеняли себя крестным знамением.

— Безумец! — пробормотал капитан. — Он ведёт этих несчастных на верную гибель. Пусть же погибнет...

Станкевич тоже на ходу обернулся. Немцы и японцы свёртывались в походные колонны и уходили. Англичане медлили. Им было уже известно, что предпринимает русский офицер, и эти пичужки боялись упустить случай воспользоваться подвигом русских орлов...

Стрелки подошли и стали за валом сильнейшего форта, выжидая момента для штурма. Китайцы не замечали их. Англичане, видя, что намерение русских вполне серьёзно, сейчас же рассыпали цепь несколько правее стрелков. В свою очередь, поражённые беззаветным героизмом русских, остановились японцы, и, наконец, даже и немцам стало стыдно за выказанную ими поспешность ретироваться: они сами Стали шагах в 200 от прежнего месторасположения.

Теперь китайцы заметили русских и открыли по ним ружейный и артиллерийский огонь, но слабый и не причинивший нашим героям вреда. Солдатики освоились со своим положением. Всякое боязливое чувство оставило их.

— Нас, братцы, этим не доймёшь! — перекрикивались они, перебегая с места на место всё ближе и ближе к форту.

Англичане не отставали.

Вдруг в русских рядах раздаётся отчаянный вопль:

— Ай-вай! Гевалт! Ратуйте!

Это китайская шальная пуля обожгла стрелка пятой роты Герша Шумирая.

— Дьявол, молчи! — останавливает его стрелок четвёртой роты Крафт. — Чего визжишь... в руку, что ли? Невидаль какая! Смотри!..

И он показывает Шумираю свою раненую ногу.

— С такими пустяками да виз поднимать! — презрительно говорит он, подталкивая товарища впереди себя.

Герш удерживает крики и храбро бежит вперёд.

К пяти часам утра цепь стрелков была уже у глассиса и залегла. Китайцы так и поливали наших удальцов свинцовым дождём, палили по ним и из полевых орудий. Но стрелки знали своё дело. Они пули не выпустили без пользы.

— В орудийную прислугу целься! — отдавались им приказания.

И китайские артиллеристы один за другим падали около своих орудий, так были метки выстрелы залёгших в цепи стрелков.

Но всё это было далеко не то, что нужно. Как ни метки были выстрелы, а перестрелять всех китайцев было, конечно, невозможно.

— Ребята! — крикнул Станкевич. — Видите вы этот форт? Он самый сильный из всех. Мы его должны взять...

— Возьмём! Отчего не взять! — пронеслось по рядам.

— Тогда с Богом... Через ров нам не перебраться, пойдём в ворота... Вперёд! Ура!..

— У-р-р-а! — понёсся перекатами русский победный клич, и стрелки кинулись за своим командиром.

Дорога к форту была прикрыта воротами. Стрелки вмиг снесли их и очутились у стены. Там были другие ворота, ведшие в сам форт. Тут удальцы стали. Пришла критическая минута. Солдатики не знали, что им делать, и в нерешительности топтались у ворот. Станкевич понял, что ещё мгновение — и момент будет потерян.

— Янчис! Унтер-офицеры! — крикнул он. — За мной!

И буквально растолкав смутившихся солдат, оба офицера со стрелками Алимовым, Бужновым, Тепловым[42], Лыковым и Доббиным очутились у ворот форта и принялись прикладами сшибать двери...

Смущение прошло. Стрелки последовали за храбрецами. Несколько мгновений — и двери были сшиблены. С громоподобным «ура!» русские ворвались в форт...

В то же время другая часть стрелков перебралась по горло в воде через ров и вскочила на бруствер.

С двух сторон вспыхнуло могучее русское «ура».

Англичане по следам русских храбрецов уже вошли в форт. Их офицер развернул английское знамя, намереваясь вознести его над взятой русскими твердыней...

— Флаг! — хрипло крикнул Станкевич, заметивший это.

Флага не оказалось.

Станкевич, не долго думая, сорвал погон с плеча унтер-офицера и поднял его на штыке над фортом.

А что же китайцы? Они бежали, увидев русских у ворот с одной стороны и на бруствере с другой. Могучее русское «ура!» привело их в панический ужас. Одним из первых бежал комендант Таку, вскоре после этого покончивший с собой.

Станкевич сдержал своё слово: русские взяли твердыню, от которой, как от неприступной, отошли их союзники.

И этот подвиг стоил всего только трёх раненых: Шумирай — в кисть руки, Крафт — в ногу да ещё стрелок Ткач — в горло.

Только и всего.

Из всех союзников лишь японцы отличились в этом беспримерном деле. Едва их командир увидал, что русские стрелки штурмуют сильнейший из фортов, он новел своих солдат на другой, также сильно укреплённый, форт. С ловкостью обезьян карабкались воины Микадо на стены; первому из очутившихся на стене китайцы срубили голову, но остальные взобрались и быстро очистили форт от противника.

Англичане и немцы, уже когда главное дело было совершено, тоже взяли штурмом один из второстепенных фортов. Впрочем, и они кое-что сделали. Китайские орудия были обращены ими против китайцев же, и одним удачным выстрелом удалось взорвать пороховой погреб... После этого взрыва защитники фортов разбежались.

Таку был взят.

Капитан Поль первым же делом позаботился о том, чтобы занять квартиру коменданта взятой русскими крепости под свой штаб. Какое чувство умиления должно было овладеть им, когда в зале изгнанного из Таку китайского мандарина он увидел портрет своего императора[43]...

Когда пыль и воодушевление бойцов несколько улеглись, осмотрелись и только тогда поняли, какой подвиг был совершён русскими стрелками...

Крупп, германский производитель пушек, снабдил китайцев такими усовершенствованными орудиями, какие сама Германия только ещё собиралась вводить у себя... Но и Крупп не помог... Неприступная крепость, которую защищали три тысячи отборных китайских солдат, не смогла устоять перед ротой русских чудо-богатырей... Да! Взятие Таку, как, немного спустя, и Тянь-Цзиня, сражение под Хе-Си-у, взятие Пекина, Мергень, Ажехе, Эхо, Цицикар, Нингута — это дела, описание которых составит славнейшие страницы в истории русской армии.

Это немеркнущие солнца русской славы, но...

Но равный Конфуцию по глубине мысли, по широте её полёта китайский философ Лао-Цзы сказал: «Блистательнейшая из побед не что иное, как зарево пожара. Победителям воздавайте погребальные почести, встречайте их слезами и воплями скорби, и пусть памятники их побед будут окружены могилами»...

Великая мудрость в этих словах!

Таку был взят в ночь с 3-го на 4-е июня.

4-го июня китайские правительственные войска впервые начали военные действия против отряда полковника Анисимова в Тянь-Цзине. 5-го июня китайские правительственные войска впервые начали военные действия против отряда Сеймура, который до того они совершенно спокойно пропускали мимо себя. 7-го июня был убит в Пекине германский посланник фон Кеттелер, и собственно с этого времени началось то, что так громко называют «осадой посольств». До этого времени правительственные войска не только не выступали против европейцев, но даже не раз разгоняли силой оружия скопища волнующейся черни...

Sapienti sat[44].

— C’esL presque miraculeux[45]! — воскликнул французский адмирал Куржоль, когда на другой день после штурма осматривал взятую крепость.

Да, адмирал был прав.

А вот на ютах «Гиляка» и «Корейца» под русским военным флагом в безмолвном спокойствии смерти лежали те, кто ценою своей жизни[46] вызвал это восклицание впечатлительного француза. Для них всё было кончено, и никакая сила в мире не могла возвратить им жизнь, отнятую чудесами только что закончившегося боя...

А они, эти жертвы чудес, были дети великой России. Их кровь вопиет к небу об отмщении тем, кто был виновником этих чудес...

XX ПЕРЕД ВЗРЫВОМ


 такое время, какое переживали в конце мая прошлого года собравшиеся в Пекине иностранцы, высокопоставленным лицам было не до того, чтобы обращать внимание посольств на просьбы и ходатайства по частным делам обитателей европейского квартала.

Это прекрасно понимали и старики Кочеровы, так внезапно потерявшие свою любимицу. Вся их надежда теперь была на одного Вань-Цзы, единственного человека, не оставившего стариков в беде. Мало того, Вань-Цзы будто позабыл, что он китаец. Казалось бы, ему должна была грозить месть со стороны его соотечественников за частые визиты в Посольскую улицу, но он даже не обращал внимания на это. Он раздобыл пропуск у одного из влиятельных лиц европейской колонии, и дня не проходило, чтобы он не побывал в домике Кочеровых.

Разговоры велись только о Лене.

Василию Ивановичу было уже известно, при каких обстоятельствах пропала Лена, Вань-Цзы рассказал всё.

Глупая, взбалмошная девчонка! волновался старик Кочеров. — Она, конечно, сама виновата... Но что случилось с ней? Что могло случиться?

— Я обыскал весь Пекин! — отвечал Вань-Цзы. — Все мои люди поставлены на ноги. Елену ищут и...

— И что же?

— Нигде нет ни малейшего следа её... Я даже не знаю, как она могла убежать из моего павильона, где я предложил ей моё гостеприимство, пока не минует непосредственная опасность.

— Что же делать теперь? Как искать дочь, как хотя бы узнать, что с ней?

Вань-Цзы в ответ только печально опускал голову.

— Не знаю... Я теряюсь в догадках, — говорил он. — Во всей нашей столице осталось лишь одно место, где я не искал вашей дочери, да там её и быть не может! Она не могла попасть туда никаким образом. Это — Запретный город, где живёт наш император.

— Уж как и попасть ей туда? А всё-таки посмотреть не мешало бы... Может быть, она там!

— Не думаю, но всё-таки приму меры, — обещал Вань-Цзы.

Дарья Петровна целые дни плакала, но только этим пока выказывалось всё её горе. Она уже отчаялась когда-либо увидеть дочь в живых, считала её уже «упокойницей» и даже в молитвах номинала её, как «убиенную», хотя Василий Иванович строго запретил ей это.

— Ты, мать, свой «за упокой» оставь, пока мы досконально не знаем, что с Ленкой... Это не годится. Кто её знает? Может быть, и жива она...

В сердце отца всё ещё теплилась смутная надежда.

— Беда, ахти беда! — говорил он, когда настоятель русской миссии архимандрит Иннокентий со всем своим причтом перебрался в здание русского посольства. — Совсем последние времена настают... Жить становится нельзя.

Духовные особы миссии вели себя с уверенностью на помощь свыше.

— Бог дал, Бог и взял, — говорили некоторые из них. — Страшны и-хо-туане, их неистовства превосходят всякую меру, но надейтесь на Господа, и ни один волос не падёт с вашей головы. Господь — наше прибежище и сила!

Как успокоительно действовали эти простые слова на перепуганных за свою участь людей... Они будто новую бодрость вселяли в души приготовившихся уже к гибели несчастных.

Однако несмотря на то, что и Китайский, и Маньчжурский города были полны уже не одними только боксёрами, но и приставшим к ним сбродом, всё ещё «ни один волос не падал с головы» европейцев. Словно какая-то невидимая рука защищала их, не подпускала к ним волнующихся фанатиков.

Вдруг все сердца воспрянули надеждой: в Посольскую улицу пришло известие о том, что славный английский адмирал Сеймур летит уже на помощь бедным узникам, обречённым на погибель.

— Мы спасены! — раздались крики в посольствах. — День-два, и наши десанты окажутся здесь. Китайцы будут наказаны... Мы уж им покажем, что значит поступать так с европейцами...

Русские люди держались в стороне от всех этих восторгающихся приближением Сеймура англичан, французов и немцев, думавших уже о наказании, когда приходилось думать лишь о том, как бы поскорее вырваться из раскрытой и готовой сомкнуться «пасти» Дракона. Каждая честная русская душа ясно видела всю ложь, всю фальшь совершавшихся событий...

Но, тем не менее, положение было грозное. Хотя в Пекине и находились правительственные войска, но ими командовал генерал Тун-Фу-Сян, и это не сулило европейцам ничего хорошего. Однако все они продолжали успокаивать себя...

— Придёт Сеймур, и всё волнение утихнет! — предрекал мистер Раулинссон своему постоянному собеседнику Миллеру, с которым он встречался ежедневно.

— Вы думаете? — сомневался тот.

— Не приходится думать, я уверен в этом. Разве осмелится кто-либо в Пекине и даже во всём Китае противиться моим соотечественникам?

— Если они будут поддержаны славными германскими войсками, — подсказал Миллер.

Англичанин сделал кислую гримасу, но промолчал.

— Однако мы всё-таки отрезаны и заперты, — продолжал Миллер.

— Ну что же! Пусть-ка попробуют только сунуться к нам китайцы, мы им покажем, что такое значат европейцы...

Миллер покачивал головой. Честный немец был сильно смущён. И он видел, что «заваривалась каша», расхлёбывать которую придётся прежде всего им.

— Китайцев миллионы, а нас десятки, — ворчал он. — Притом они сражаются за правое дело.

На лице Раулинссона отразился ужас.

— За правое дело! — воскликнул он. — И я слышу это от вас, от человека, родившегося в Европе! Да разве могут быть в чём-нибудь правы китайцы? Как можно это думать? Их следует истребить всех до одного...

— За что же? — изумился Миллер.

— А хотя бы за то, что они — китайцы!

— Но имеют же они право на существование!

— Пусть существуют. Но не иначе, как в качестве британских подданных... Только в этом случае я согласен примириться с фактом их существования!

Но Миллер не мог согласиться с такими доводами.

— Вот идёт наш милейший Вань-Цзы, — указал он на молодого китайца, проходившего по Посольской улице к Кочеровым. — Он сообщит нам все новости. Эй, Вань-Цзы, что, друг мой, слышно?

Грустно улыбаясь, подошёл Вань-Цзы к собеседникам.

— Вы спрашиваете, что нового в Пекине? Подождите, это будет очень скоро известно.

— Но когда?

— Может быть, даже через час или меньше этого.

— Это почему?

— Как? Разве вам не известно, что мандарины Сюй-Цзин-Чен и Юань-Чан объезжают посланников — всех без исключения?..

— Мы видели их паланкины... Верно, какая-нибудь новая хитрость, новая ложь?

Негодование ясно отразилось на красивом лице молодого китайца, но он сдержался.

— Зачем говорить о лжи моих соотечественников? — по возможности спокойно сказал он. — Разве мало лгут в Европе? Там всё с начала и до конца построено на лжи и поддерживается только ложью.

— Как вы смеете так говорить! — закричал Раулинссон. — Кто вы такой, чтобы порицать людей высшей расы!

— Я с первых дней моего существования на земле и до недавнего времени прожил в Европе и среди европейцев, — усмехнулся Вань-Цзы, — и достаточно насмотрелся на всё. Я могу судить об этом.

— Да, но со своей точки зрения — с китайской!..

— Я стал китайцем-патриотом только тогда, когда ознакомился с историей моего великого народа.

— Постойте! — перебил спорящих Миллер. Вы, друг Вань-Цзы, скажите-ка нам лучше, зачем явились к посланникам мандарины? Если не ошибаюсь, оба они члены цунг-ли-яменя?

— Да, вы не ошибаетесь; они заседают в ямене. Мало того, они — убеждённые друзья европейцев. Ради общей пользы они умоляют теперь посланников не вводить в Пекин отряды европейских десантов. И так уже ненависть народа возрастает со дня на день... Если отряд войдёт, то наше правительство ни за что уже не сможет поручиться.

— Что же, прикажете нам, как телятам, подставлять свои шеи под китайские ножи? грубо буркнул англичанин.

— Нет, до такой необходимости не дойдёт. Наше правительство сумеет охранить вас даже в минуту величайшей опасности, и теперь все его заботы направлены исключительно на то, чтобы отдалить эту минуту.

— Оно и видно! — отозвался Раулинссон.

— Вы думаете, что я говорю неправду? поднял на него глаза Вань-Цзы. — Миссия наших мандаринов доказывает это... Если, повторяю вам, отряд лорда Сеймура войдёт в Пекин, не будет никакой возможности сдержать народные массы... Но опаснее всего то, что на сторону волнующегося народа станут солдаты всех полков: и маньчжурских, и китайских. Знаете ли, что я скажу вам? Если бы правительство пожелало допустить ваши войска, то этому воспротивятся сами солдаты... Вот когда настанет величайшая опасность для европейцев... И они как будто стремятся к тому, чтобы приблизить её к себе, они как будто принимают все меры к тому, чтобы вызвать взрыв... Дорого им придётся заплатить за это!

— Вы, кажется, начинаете угрожать! — нахмурился Раулинссон. — Берегитесь! Вы не забывайте, что я имею честь принадлежать к числу подданных королевы Виктории и угроз ваших не могу слышать без протеста.

— Какие могут быть угрозы со стороны человека, лишённого всякой власти? — пожал плечами Вань-Цзы. — Я только стараюсь прояснить положение. Вы же, как я вижу, в странном ослеплении не хотите открыть глаза...

— На что это, позвольте спросить вас?

— На то, что происходит теперь вокруг вас... Вы считаете себя жертвами, тогда как вы сами же стремитесь вызвать взрыв, как уже создали почву для него...

— Благодарю! Теперь вся вина падает на нас!..

— Увы! Это так!

— Вы откровенны, Вань-Цзы, — с раздражением бросил Раулинссон. — Но я уверен, что с прибытием лорда Сеймура вы измените свои взгляды.

— Лорд Сеймур не появится в Пекине.

— Это почему?

— Его не пустят сюда...

Раулинссон покраснел от гнева.

— Вот как! — вскричал он. — Хотел бы я посмотреть, кто осмелится преградить ему дорогу!

— Китайский народ!

— Китайский народ! Ха-ха! — рассмеялся англичанин. — Да где он? Как он посмеет открыто возмущаться против нас?

Теперь Вань-Цзы не мог более сдерживаться от охватившего его негодования.

— Вы говорите о возмущении, — весь дрожа воскликнул он. — Вы чересчур смелы, сэр! Китайский народ способен возмутиться! Он — свободный народ, и если хотят у него отнять эту свободу, то он, как один человек, встанет на защиту своих попранных прав. Вы забываетесь, говоря о возмущении. Так вы могли бы говорить о несчастных жителях Индии, которых вы поработили, но китайский народ ещё не порабощён никем.

— Это мы посмотрим! — пробормотал англичанин, но Вань-Цзы не слышал его слов.

Боясь, что сдерживаться долее не хватит сил, он молча поклонился и поспешил оставить надутого альбионца.

— Нет, Раулинссон, вы не правы, — заметил Миллер. — Наш добрый Вань-Цзы, как подобает патриоту, заступается за своё Отечество.

— Пропади пропадом и он, и его отечество... до тех пор, пока оно не вошло в состав Британской империи!

— Это было бы очень трудным делом.

— Вовсе нет! — неприятно улыбнулся Раулинссон.

— Напрасно вы так думаете; покорение Китая не под силу даже Великобритании, как она ни велика, как ни много у неё вооружённой силы.

Англичанин заносчиво хихикнул:

— Нам для покорения народов не нужно солдат. Зачем нам заниматься таким грязным делом, как война? Разве нет дураков на свете, которые всю грязь примут на себя, а нам останется только пожинать плоды их работы? Когда в 1860-м году этот же самый Китай осмелился запретить нашим купцам привозить опиум и торговать им, разве не заставили его силой отменить это убыточное для английской торговли распоряжение? Припомните-ка, как тогда отличались там французы. Они геройствовали, они совершали подвиги величайшей храбрости, а опиумом принялись торговать наши негоцианты. Что? Вы скажете, что французы были не одни? Да, в той экспедиции были и английские солдаты, но только их по сравнению с французами было самое ничтожное количество и держались они благоразумно в стороне, уступая славу французам, а выгоды и китайские капиталы забирая себе.

— Ну это когда было-то? — пожал плечами Миллер.

— Что было тогда, то будет и теперь.

— Не думаю! Самосознание народов возросло. «Дураков», как вы изволили выразиться, теперь нет.

— Найдутся! Для нас найдутся, вот посмотрите... Их ведь Не сеют, они сами родятся... Вы увидите, найдутся такие, что будут геройствовать, совершать чудеса храбрости, а всё, что только представляет выгоду, достанется нам. Геркулесы вообще глупы. Они будут ломить, всё разнесут, всё разгромят, а умный пигмей и воспользуется... Геркулес-то только глазами похлопает да будет утешаться думами: вот, дескать, какой я сильный, а у пигмея-то и карманов не хватит для добычи...

Раулинссон хотел ещё что-то прибавить, но в это время показался паланкин Сюй-Цзин-Чена.

На лице дипломата выражалась глубокая печаль. Миссия его не увенчалась успехом. Посланники наотрез отказами и ему, и Юань-Чану в просьбе не вводить в столицу империи военные отряды, а оба китайские сановника прекрасно знали, что это значит... Им было известно, как трудно их правительству сдержать отдельных генералов, кипевших негодованием против иноземцев и не только не помогавших своему правительству в миролюбивых устремлениях, но даже возбуждавших народ против дерзких пришельцев.

Сильно боялся Сюй-Цзин-Чен и за свою участь... Он знал, что его коллеги по цунг-ли-яменю косо посматривают на него, зная его симпатию ко всему европейскому и подозревая в нём поэтому стремление к измене... А подобные подозрения были равносильны смертному приговору...

Сюй-Цзин-Чен, побывавший в Европе, приглядевшийся к её жизни, уже не так философски относился к вопросу смерти, и ему далеко не было безразлично — жить или умереть... Но несмотря на европейскую цивилизованность, этот дипломат всё-таки был китаец, для него неизбежное оставалось неизбежным. Знал он, что это «неизбежное» или, вернее, начало этого неизбежного было близко, совсем близко...

Глухо ревёт волнующаяся чернь на узких и кривых улицах китайской столицы. В толпах уже не одни только боксёры. К ним примкнул народ. Энергичные маньчжуры, смелые, готовые на всё — во главе черни. Мало того, они преобладают в ней. Это — не робкие, миролюбивые китайцы, а воинственные потомки великих завоевателей, прошедших с Тамерланом всю Древнюю Азию и покоривших все попавшиеся на пути народы. Они возмутились, они волнуются, убеждённые, что их правительство бессильно и не в состоянии противиться чужеземцам... Им уже известно, что на Пекин идёт европейский отряд, и разъярившаяся толпа сама решила не пропускать в стены своей столицы дерзких оскорбителей народного достоинства.

Среди бесчисленных, как морской песок, толп снуют упитанные, жирные бонзы и фанатики-боксёры, возбуждающие и без того достигшую высшей точки волнения толпу.

— Убивайте чужестранцев, или они убьют вас! — раздаются их крики. — Убивайте потому, что иностранные колдуны — это сор, который должен быть выметен. Разве не были мы счастливы, когда их здесь не было! Разве до их появления дети смели не повиноваться родителям, жёны — мужьям? Настают последние времена. Великий Дракон в гневе. Иностранцы не дают ему покоя. Они раздражили его, и он погубит весь Китай, если обидчики останутся здесь. Спешите умилостивить Дракона! Спешите принять на себя духа, покинувшего пещеры! Идите на иностранцев и убивайте их! Силы бесплотные сошли на вас и вселились в верных. Не люди будут сражаться с европейцами, а божества... Спешите на помощь Дракону, освободите его от белых дьяволов, успокойте его, если не хотите погибнуть сами. Час пробил, минута настала! Идите, верные, с вами бесплотные духи матери-земли! Начинайте, начинайте!

Несколько десятков боксёров, распалённых фанатиками, достигших крайней степени исступления, кинулись в Посольскую улицу.

— Идём, идём спасать нашу страну, наши семьи! — кричали они, размахивая кривыми саблями, единственным, чем они вооружились в твёрдой уверенности, что при помощи вселившихся в них духов им ничего более не нужно для победы над врагами...

— Китайцы идут! И-хо-туане! — пронеслась тревожная весть по европейскому кварталу. — К оружию!..

Было около полудня[47]. Дрогнули от ужаса многие сердца, когда перед европейскими домиками показались эти исступлённые люди в красных кушаках и повязках, составлявших главный отличительный признак их секты. Они идут, произнося свои таинственные заклинания, идут в полной уверенности, что европейская пуля и европейский штык совершенно безопасны для них, охраняемых всемогущими силами земли и неба.

Европейцы притихли, попрятались в своих непрочных убежищах, этих красивых карточных домиках, где они считали себя в полной безопасности от всякого нападения только потому, что они — европейцы...

Германский посол Кеттелер прекрасно знал китайскую массу. Этот человек с большим презрением относился к людям, среди которых ему приходилось жить. Он был вполне уверен, что небольшая острастка отрезвляюще подействует на этих людей.

— Китайцы таковы, — не раз говорил он, — что только решительность действует на них... Стоит лишь пропустить момент и не показать им своей силы, чтобы они уверились в своём превосходстве. Им никогда ни в чём нельзя давать поблажки.

Теперь на деле предстояло проверить эти наблюдения беспечного германца.

Кеттелер, променявший карьеру воина на поприще дипломата, в самом деле был человеком решительным. В основе его дипломатии заложена была прямолинейность германского солдата.

— Прогнать этот сброд! — отдал он приказание начальнику немецкого десанта и сам во главе солдат кинулся на пробравшихся в Посольскую улицу боксёров.

Они явились уже не одни. Следом за ними шла громадная толпа, но, очевидно, не с враждебными намерениями пока, а просто привлечённая любопытством. Этой толпе хотелось посмотреть, как будут боксёры расправляться с белыми дьяволами, избивать их и их женщин и детей, поджигать их жилища, которые можно будет в атом случае и ограбить.

Но эти надежды не оправдались.

Германские моряки храбро кинулись на боксёров. Завязалась свалка, но к оружию не прибегали. Действовали кулаками, но и этого оказалось довольно. Боксёры разбежались, оставив в руках немцев одного из своих.

— Вот так воин, вот так бунтовщик! — раздались насмешливые восклицания. — Что, у них никого другого не нашлось?

Задержанный боксёр оказался совершенно недозрелым юнцом...

— Запереть его покрепче и следить, чтобы не убежал! — распорядился Кеттелер. — Что? Не прав я был, утверждая, что Маленькая острастка немедленно отрезвит этих негодяев?..

В самом деле Посольская улица мгновенно опустела. Боксёры и не думали выручать своего. Они разбежались, не выдержав натиска немцев...

Но это было только начало.

XXI ЛИЦОМ К ЛИЦУ


рогнанные из Посольской улицы боксёры отошли недалеко. Острастка повлияла на них, но не особенно внушительно. Они собрались вокруг своих вождей неподалёку от иностранного квартала и ожидали их приказаний.

Вожди их совещались. В небольшой кумирне, разукрашенной изображениями рассвирепевшего дракона, важно заседали до двадцати китайцев и маньчжур в одеждах, убранных всеми отличиями и-хо-туанов. Это были главари сообщества. Все они с большим почтением относились к одному из своих, в котором уже по одному только этому почтению можно было признать высшего из начальников боксёров. Это был Синь-Хо, убийца старого Юнь-Ань-О и похититель маленькой Уинг-Ти. Он держан себя среди собравшихся товарищей с холодным бесстрастием человека, привыкшего во всём к беспрекословному подчинению.

— Что повелишь нам теперь, сын Дракона? — спрашивал у Синь-Хо «князь» пекинских нищих, главный руководитель всего сброда, наиболее заинтересованного в начавшейся смуте. — Приказывай, и мы готовы повиноваться!

Синь-Хо, слушавший дотоле с опущенными в землю глазами, поднял голову и окинул единомышленников гордым взглядом.

— Наступает великое время, братья, — проговорил он. — Пробил час нашей мести. И ничто не отвратит нас от нашей святой цели. Мы должны двинуться на врага и освободить от него нашу Родину. Я обошёл все земли Китая от востока на запад и от севера на юг, и везде верные готовы сбросить с себя ненавистное иго иностранцев. В Шандуне, занятом немцами, в Лиантонге у русских, в Куанг-Сю — везде ждут знака Из Пекина, чтобы начать великое дело. Мы здесь должны подать этот знак. Всё готово, но не нужно торопиться, и наше решение должно быть обдумано, а не принято наугад.

— Говори, говори, сын Дракона, что думаешь ты? — раздались голоса.

— Наш великий патриот князь Туан, верховный глава «И-хо-туана», уполномочил меня сказать каждому из вас, что гнев Дракона и месть его должны быть направлены не на европейцев, а на тех, кто, преступая все законы, отказался от Родины, от веры своих отцов и стал рабом пришельцев. Я говорю про тех недостойных наших соотечественников, которые продались белым дьяволам и держат их сторону. Они прежде всего достойны наказания... Пусть же оно и падёт на их головы.

— Но иностранцы? Разве мы должны оставить их ненаказанными?

— Божественный Кон-Фу-Цзы говорит: «Прежде чем наказывать, прими все меры для исправления провинившегося и казни его только тогда, когда твои попытки не будут иметь успеха!». Так говорит мудрейший из мудрецов, и мы должны следовать его указаниям и в нашем великом деле.

— Что же делать нам? Как заставить европейцев убраться из нашей страны? — выступил глава нищих. — Никто из них не согласится нас слушать, никто из них не примет наших наставлений...

— Не нужно увещеваний! — отвечал Синь-Хо. — Есть средство, которое может подействовать на них...

— Назови его...

— Страх!

Собравшиеся смолкли, очевидно, не совсем уразумев сказанное.

Ты, сын Дракона, говоришь о страхе, выступил старик-боксёр. — Но разве иностранцы боятся чего-либо? Не лучше ли сразу покончить с ними?

— Нет! — резко отвечал Синь-Хо. — Это невозможно. Мало того, это бесполезно. Мы без малейшего труда можем взять всех их и предать самой лютой смерти, но что же из этого? Будут истреблены живущие среди нас теперь, на их место явятся другие. Они приведут своих солдат и разорят нашу страну, мстя за гибель своих. Этого не хотят ни «сын Неба», ни мудрая Тце-Хси. Китаю пока ещё не под силу борьба со всеми народами. Поэтому нужно попугать их ужасами грозящей им участи, но оставить им жизнь. Страх перед смертью заставит их покинуть нашу страну, и дело уже наших мандаринов будет не пустить их обратно... Но те из наших соотечественников, которые изменили своей Родине, да погибнут! Истребляйте их, и да не родится жалость к ним в сердцах ваших... Помните это!

Синь-Хо не успел докончить речь, как в кумирню вбежал молодой боксёр. На лице его ясно отражался испуг.

— Спасайтесь! — кричал он. — Белые дьяволы идут... Они вооружены, и вам грозит гибель. Белые дьяволы окружают этот храм.

Лицо мрачного Синь-Хо загорелось гневом.

— Как они смеют распоряжаться так! — воскликнул он. — Кто дал им право нападать на китайский народ, который не сделал им ещё никакого зла! Разве Пекин уже завоёван, что они хотят ввести в нём свои порядки?..

— Их немного, сын Дракона! — воскликнул молодой боксёр, принёсший весть о приближении европейцев. — Прикажи, и мы сметём их всех с лица земли.

Синь-Хо на мгновение задумался.

— Нет! — сказал он. — Хотя пробил час, но в чаше нашего долготерпения есть ещё место для нескольких капель... Нужно подождать... Разойдитесь, братья, и будьте готовы действовать по первому знаку...

В одно мгновение кумирня опустела. Да и пора было. Отряд из нескольких десятков французских, германских и итальянских матросов быстро окружил её. Намерения европейских моряков были далеко не из мирных. Они шли в грозном молчании, держа наперевес ружья с примкнутыми штыками. Изредка только раздавалась команда офицеров.

Никогда и нигде ещё на белом свете не совершалось ничего подобного. В незавоёванной столице государства, которому даже и войны объявлено не было, распоряжались не его правители, а никем не уполномоченные чужаки, распоряжались, грозя ослушникам в случае неповиновения вооружённой силой, в полной уверенности, что именно так и следует поступать...

И кто же были от и люди?

Да те самые, которые всегда провозглашали, что «сила не право», кто выше всего ставил «свободу человека», «демократию» и постоянно твердил о том, что мир держится на трёх великих устоях: свободе, равенстве и братстве.

С великой гордостью следует отметить, что среди этих своевольников не было ни одного русского.

Пришли эти люди, заняли кумирню и, не найдя там никого, с торжеством как «победные трофеи» захватили кучу красных тряпок, которыми украшали себя, в отличие от всех остальных, боксёры. С этими трофеями все отряды и разошлись по своим посольствам.

Но ответ не замедлил последовать.

Едва только начало темнеть, как почти около самого иностранного квартала в Ха-Дамынской улице Маньчжурского города вспыхнул пожар...

Горела протестантская часовня.

Это Синь-Хо и его друзья отвечали европейцам за их легкомысленную выходку.

Пожар был пустяшный, но в европейском квартале начался переполох.

— Вот то, чего я более всего опасался! — говорил полковник Шива, собрав около себя кружок европейцев. — Теперь следует принять все меры безопасности. Ужасы близки...

— Но что? Что нам грозит? — сыпались тревожные вопросы.

— Я получил сведения, что боксёры явятся сегодня в ночь выгонять нас: так решили их вожди.

— Полковник, вы знаете всё, что делается здесь; скажите, неужели же высшее правительство Китая бессильно против этого сброда?..

— Не бессильно, но оно не имеет желания останавливать это движение.

— Чем мы провинились перед ним?

— Вероятно, у императрицы и Туана создалась строго определённая цель. Мой совет — принять все меры предосторожности и прежде всего забаррикадировать улицу с обеих сторон. Всё-таки — хоть какая-то защита...

Этому совету поспешили последовать. На конечных пунктах Посольской улицы: у русской миссии с западной стороны и у итальянской — с восточной, из первых попавшихся материалов брёвен, досок, пустых бочек и телег — были сооружены баррикады, за которыми укрылись отряды моряков, готовых встретить врага и дать ему отпор, если только тот посмеет сделать решительное нападение.

А зарево пожаров всё разгоралось над Пекином. В разных частях города один за другим вспыхивали новые пожары. Ярко-багровые облака плыли над Пекином. Было светло, как будто день наступил среди ночи. Никто в европейском квартале, уже превратившемся в вооружённый лагерь, и не думал спать. До сна ли было? С городской стены, примыкавшей к Посольской улице, видно было, как пылали здания русской духовной миссии, охваченные со всех сторон всепожирающим пламенем. Вот огненные языки показались из окон величественного Дунь-Танского (восточного) собора: боксёры добрались и до него. Запылали здания морской таможни. Зарево отдельных пожаров, поднявшись к нему, слилось, и висело над городом в облаках, как некий огненный венец. До собравшихся на стене европейцев ясно доносились треск загоравшегося дерева, грохот обваливавшихся и подгоревших зданий, дикие завывания всё более и более разнузданной толпы.

На Посольской улице господствовало смятение. Из каждого дома слышались плач детей, перепуганных доносившимся шумом, истерические рыдания женщин, уже видевших опасность перед собой. И вот среди всего этого хаоса пронёсся крик:

— Боксёры!

На мгновение стало тихо. Смолкли женщины и дети. Только у итальянской баррикады заметно было движение. Это занимали позиции итальянские моряки, на долю которых выпадало отражение первого натиска китайских патриотов.

Большой отряд боксёров, кончив поджигать европейские дома, храмы и часовни в Китайском городе, прорвался через Ха-Дамынские ворота в Маньчжурский город и теперь шёл в улицу посольств, не ожидая встретить на своём пути серьёзной преграды. Боксёры шли сплошной массой. Ни у кого из них не было огнестрельного оружия. Пики и ножи — вот и всё их вооружение... И с этим жалким оружием они ни на минуту не задумывались броситься вперёд даже тогда, когда увидели перед собой баррикаду.

Впереди главного отряда шли несколько десятков совершенно безоружных боксёров, нёсших факелы, которыми они освещали путь остальным. По пятам отряда следовала огромная толпа нищих, оборванцев и бездомной черни — желающая поживиться при разгроме посольств.

Все эти обезумевшие люди шли не так, как ходят обычно. Они на ходу низко кланялись и приседали, словно призывая на помощь покровительствующее им божество. Свои призывы к этому божеству они сопровождали ужасным криком:

— Ша! Ша! Убивайте!

Крики сотен голосов, передававшиеся на всём огромном пространстве, леденили кровь в жилах защитников посольств. Иностранцы с ужасом поглядывали друг на друга. «Нас так мало! — выражали эти взгляды. — Боксёры задавят нас числом».

— Солдаты! — тихо отдаст приказание командир итальянских моряков. — Помните свой долг. Если нам суждено умереть, мы должны как можно дороже продать свою жизнь... Стрелять залпами!

— Последний патрон беречь для себя! — тихо шепчут друг другу солдаты, замирая в напряжённом ожидании.

Боксёры подошли на выстрел. Грянул залп. Пули дождём брызнули в ряды наступавших. Это не остановило их. Ещё залп, ещё и ещё. Перед баррикадой выросли горы тел. Слышались стоны, вопли, предсмертное хрипенье и — о диво! — боксёры будто только затем и пришли к баррикаде, чтобы уложить около неё несколько десятков своих товарищей. Толпа сброда, сопровождавшая «носителей духа», разбежалась при первых же залпах, а сами боксёры под выстрелами европейцев подобрали своих убитых и раненых и в прежнем порядке удалились в Китайский город.

Первый натиск был отбит, но все в европейском квартале понимали, что это — начало, продолжение же не замедлит последовать.

Однако день, наступивший за этим нападением, прошёл довольно спокойно. По всей Посольской улице были расставлены караулы не только из моря ков-десантов, но и из числа русских студентов и служащих в русско-китайском банке. Опасались не столько нападения, сколько внезапного пожара.

— Огня следует бояться более чем боксёров, — толковали среди европейцев. — Китайцы — искусные поджигатели, и беда будет, если мы не успеем вовремя доглядеть за ними.

— Но неужели же это неё будет продолжаться? Неужели мы предоставлены только себе?

Полковник Шива, появлявшийся везде, где только начинались подобные разговоры, пожимал плечами и загадочно улыбался.

— Это — только начало! — говорил он.

— Начало! Не может быть! Давно уже должна была явиться помощь... Лорд Сеймур...

— Он не придёт сюда! — холодно ответил японец. — Не ждите лорда.

— Не ждать? Но почему же? Разве у вас есть сведения?

— У меня есть сведения обо всём, что происходит... и даже о том, что произойдёт... Я и мои люди недаром безвыездно живём здесь пять лет. Мы знаем всё.

На Шиву смотрели с недоумением.

— Позвольте, полковник, — вмешался Раулинссон, — если вы знали, что предстоят эти ужасы, почему же вы заблаговременно не покинули Пекин?

— Никакой солдат не оставляет своего поста без позволения начальства.

— Но вы даже никого не предупредили о том, что готовится здесь.

— Зачем я буду предупреждать? Я работаю на пользу своей Родины, и не моё дело указывать другим на то, что они должны были бы видеть сами.

Всё это японский полковник говорил медленно, не допускающим возражений тоном. Каждому, кто прислушивался к его словам, было ясно, что этот человек — одна из тех незаметных глазу пружинок, которые приводят в действие сложный механизм, направив ход его в ту или другую сторону.

Теперь он говорил с такой уверенностью о том, что помощи от отряда Сеймура ждать попавшим в западню европейцам нечего, что ему начинали верить.

— Лорд Сеймур иначе не желает прибыть в Пекин, как совершив путь от Тянь-Цзиня по железной дороге! — пояснял Шива. — Он находит, что только этот способ передвижения достоин европейцев. Но теперь рельсы давно уже сняты, и по железной дороге Пекина не достичь.

— А знаете ли вы, полковник, что в Тянь-Цзине находится русский отряд? — вступил в разговор новый собеседник, близко стоявший к русскому посольству и поэтому располагавший достоверными сведениями.

Шива смутился:

— Да, я знаю это! — пробормотал он.

— А знаете ли вы, что русские солдаты не нуждаются в железных дорогах, когда им приказано идти вперёд, и такой переход, как от Тянь-Цзиня до Пекина, они легко могут проделать за трое суток. Что вы скажете?

— Я знаю и это! — оправился японец. — Но опасаюсь, что русским нельзя будет выйти из Тянь-Цзиня... Поверьте, мне известно, что такое русские, но и для них есть невозможное...

— Вы думаете, что их не пустят?

— Боюсь этого...

— Будущее, конечно, покажет, кто из нас прав, но надежды на помощь извне, как кажется, терять не следует.

— Да, вы правы! — угрюмо улыбнулся Шива. — Надежда на будущее — это сладкий соус, под которым можно примириться даже с таким скверным блюдом, как настоящее. Но слышите выстрелы?

Действительно, со стороны английского и бельгийского посольств трещала ружейная перестрелка. Боксёры произвели нападение на англичан и бельгийцев. Залпами удалось их разогнать и на этот раз, причём боксёры бежали так поспешно, что оставили у позиции англичан тела своих убитых товарищей.

Надежда — это действительно такой соус, который самое отвратительное жизненное блюдо превращает в произведение лучшего повара.

Несмотря на категорическое заявление Шивы о том, что Сеймура ждать нечего, все европейцы по-прежнему были вполне уверены, что помощь близка. Стоило только где-либо раздаться шуму, похожему на отдалённые пушечные выстрелы, как по всей Посольской улице с быстротой молнии проносилась весть:

— Сеймур идёт! Европейские войска близко!

Но чем сильнее были надежды, тем ужаснее разочарование.

Через перебежчиков-китайцев были получены несколько известий от начальников международного отряда. Неутешительны были эти вести. Отряд освободителей продвигался столь медленно, что нечего было и ждать его скорого прибытия.

А расправа боксёров с теми, кого китайцы считали изменниками Родины, уже началась. Подожжён был великолепный Нань-Тан (южный собор), вокруг которого жило множество китайцев-католиков. Едва только клубы чёрного дыма показались над величественным храмом, как началось массовое избиение всех, кого только боксёры признавали за христиан. Не было никому пощады. Женщин, детей, стариков убивали, где только находили их. Дома сейчас же поджигались, а пекинская чернь кинулась грабить имущество этих несчастных жертв народной свирепости.

Но европейцев боксёры не трогали.

— Невозможно спокойно переносить все эти ужасы! — заговорили в европейском квартале, когда пришло известие о неистовствах боксёров и черни вокруг Нань-Тана. — Мы должны перестать уважать себя, если не подадим руку помощи несчастным.

— Как же помочь им? Тут нужна сила и сила немалая... Нет возможности выйти отсюда.

— А это необходимо!

— Никто не решится идти на верную гибель...

Но такие смельчаки были. Нашлись среди злополучных обитателей европейского квартала люди, годовые идти на всякую опасность, чтобы подать в несчастье руку помощи себе подобным, хотя и совершенно чужим и по духу, и по крови. Эти смельчаки были русские.

Никто не решался выйти из-за баррикад Посольской улицы. Хотя и не надёжная, а всё-таки это была защита. За баррикадами и боксёры теперь уже не были так страшны. Но совсем другое дело было оставить эту защиту и идти жалким ничтожным единицам против тысяч, вырвать из их рук обречённых на гибель, вступать в открытую борьбу с обозлённым народом.

На такую самоотверженность способны только русские.

Небольшой отряд наших моряков, забывая об опасности, вышел из забаррикадированной улицы и ровным шагом, каким обыкновенно ходят наши солдатики, когда им приходится бывать на дозорах, пошёл в Нань-Тан.

К удальцам присоединились несколько американских матросов, но отряд всё-таки был очень мал. Никто и не думал, чтобы эти отважные люди могли вернуться назад.

Но они, эти беззаветные удальцы, вернулись, ведя с собой несколько сот китайцев, спасённых ими от ужасов обрушившейся на них мести боксёров... В приведённой толпе были мужчины, женщины, дети. Все они, только что пережившие страшные минуты своей жизни, дрожали от ужаса при одном только воспоминании о том, что творилось в эти последние часы в китайской! части Пекина. Даже матросы,_ народ не особенно чувствительный, плакали, рассказывая о том зрелище, какое им пришлось видеть. Вокруг Нань-Тана трупы лежали грудами. На некоторых были заметны бесчисленные раны. Несчастных не только убивали, но и издевались над их телами. Детям боксёры разбивали головы о камни. Взрослых, ещё живых, разрезали на куски, сдирали кожу, отрубали руки и ноги, оставляя их в мучениях истекать кровью. Многих живыми бросали в пламя горевших домов. В толпе проснулся зверь. Убийства для боксёров было мало, им нужно было видеть, как мучаются их жертвы. Месть их не ограничивалась смертью. Страсти разгорелись, и звери-мстители изощряли свою фантазию, изобретая муки, одну страшнее другой...

Но пока их жертвами являлись только китайцы. Русско-американский отряд прошёл среди масс рассвирепевшего народа и возвратился обратно, не потеряв ни одного человека.

Мало того, русские привели с собой около десятка разбойников, которых удалось захватить на месте преступления... Их товарищи даже и попытки не сделали их отбить.

— Запереть этих негодяев в конюшню! — последовал приказ. — Если они попытаются бежать, стрелять по ним!

Моряки с большим усердием следовали приказанию. Захваченные боксёры были крепко связаны и заперты в конюшне русского посольства.

Пример русских удальцов подействовал. Видя, что они возвратились целыми и невредимыми, сейчас же расхрабрились немцы и даже увлекли за собой англичан. Составился англо-германский отряд, который со всеми мерами предосторожности пошёл в восточную часть Пекина, где ещё накануне всё уже было выжжено и уничтожено боксёрами и где, пожалуй, их уже и не было. Ходили и вернулись с успехом, привели с собой ещё несколько сот Китайцев-протестантов, но никого из боксёров захватить не смогли.

В Посольской улице были и дома китайцев. Едва только начались беспорядки, как все они ушли, оставив свои жилища на произвол судьбы. Спасённых несчастных расселили частью в этих брошенных домиках, частью во дворце князя Су-Цин-Вана, тоже оставленного хозяином.

Смелое появление русских матросов среди бушующей массы произвело и на боксёров, и на примкнувший к ним сброд впечатление. Целый день в Пекине царила тишина, но едва только стемнело, опять запылали пожары всё в той же восточной части китайского города. Китайцы поджигали последние оставшиеся целыми жилища христиан, христианские храмы, часовни. Они не пощадили ни американских больниц, ни школ — всё предавалось пламени, всё разрушалось до основания, словно в этом были причины китайских бедствий.

Но пока боксёры ограничивались только истреблением своих земляков и уничтожением построек. Никто из европейцев ещё не пострадал.

Это был тот самый день, в ночь после которого был взят русскими удальцами Таку...

XXII ОТРАДНАЯ ВЕСТЬ


ань-Цзы, остановленный Раулинссоном и Миллером, спешил к старикам Кочеровым, и только врождённое чувство деликатности заставило его вступить в разговор, принявший столь неприятный для китайского патриота характер. Чувствуя, что самообладание покидает его, молодой китаец поспешил уйти, жался, что не сделал этого ранее.

«Как они рассуждают! — с грустью думал он, идя вперёд по улице. — И так, как рассуждает этот, рассуждают все они... Какая напыщенность, какая самоуверенность! Только они — люди; только они имеют право жить и наслаждаться жизнью... А все остальные живут единственно для того, чтобы служить им и работать на них... И это — люди, осмелившиеся хвастаться своей культурой, называть свой народ величайшим народом мира!»

Невольно в сердце Вань-Цзы зарождалось озлобление против европейцев. Он начинал думать, что его соотечественники правы, поднимая народ против европейцев.

«Но отчего же русские не таковы? — пришло новое соображение. — Я знаю многих из них. Есть и между ними плохие люди. Но даже в негоднейшем русском я никогда не замечал такого презрения к другим, какое я вижу среди англичан, немцев и даже французов. Высокомерное презрение! Неужели же они не понимают, что этим они же сами роняют своё человеческое достоинство?»

Негодование так и кипело в сердце бедного Вань-Цзы, когда он думал о разговоре с Раулинссоном.

Домик Кочеровых был уже виден, когда задумавшемуся молодому человеку кто-то преградил дорогу.

Вань-Цзы так был погружен в свои думы, что даже не обратил на эту встречу внимания и хотел уже обойти встречного, но тот сам остановил его, протягивая вперёд руку.

Теперь молодой китаец быстро пришёл в себя и поднял голову.

— Синь-Хо! Ты! — воскликнул он.

Перед ним стоял тот, кого среди боксёров величали сыном Дракона.

— Да, это я, Вань-Цзы! Ты не ошибся! — отвечал Синь-Хо.

Лицо его не было сейчас так мрачно, как всегда. Напротив того, он даже улыбнулся.

— Я вижу, что ты узнал меня, и очень рад этому! — говорил он. — Обыкновенно меня стараются не узнавать...

— Но что тебе нужно от меня? Как ты очутился здесь?

Синь-Хо улыбнулся презрительно.

— Отчего же мне не быть здесь? Разве эта земля, на которой мы стоим, не принадлежит китайскому народу? Разве дети этого народа лишены уже права ступать по родной земле?

— Но опасность!

Синь-Хо пожал плечами.

— Я не боюсь ничего. Притом здесь меня никто не знает. Не случайно же я имею пропуск... Видишь, он выдан в английском посольстве...

— Как ты приобрёл его?

— Как? Чего нельзя приобрести за золото, звон которого так ласкает слух каждого европейца?.. Но это всё неважно. Я пришёл за тобой, Вань-Цзы!

— За мной? — в голосе молодого китайца послышался страх.

— Да, за тобой. Почему тебя это пугает? Или изумляет?.. Или и ты уже изменил своей Родине и переметнулся на сторону её врагов?

— Нет, я верен по-прежнему...

— Это хорошо. Я знаю, что ты говоришь правду и скорее согласен умереть, чем сказать ложь... Ты видишь, что я тебе верю, и даже твои частые посещения этого проклятого места не поколебали моего доверия.

— Что же тебе нужно от меня, Синь-Хо?

— Я послан призвать тебя к делу.

Вань-Цзы вздрогнул.

— Не бойся! — заметил это Синь-Хо. — Дело тебе будет дано по твоим силам. Величайший из патриотов князь Туан по-прежнему милостив к тебе. Он зовёт тебя, и ты должен повиноваться.

— Я приду... Когда мне велено явиться?

— Завтра перед закатом солнца. Туан будет ожидать тебя. Ты знаешь свою участь, если ослушаешься. Теперь прощай!

Синь-Хо повернулся, чтобы уходить, но в это мгновение внезапная мысль осенила Вань-Цзы.

— Синь-Хо! — воскликнул он голосом, в котором слышалась мольба.

Тот остановился и исподлобья взглянул на Вань-Цзы.

— Что тебе?

— Ты могущественный человек, Синь-Хо! — спеша и захлёбываясь словами, заговорил молодой китаец. — Ты — слава всемогущего «И-хо-туана» и его великий жрец. Кто может знать пределы, до которых простирается твоя власть, великий сын Дракона?

— Что же из этого? — скривился в насмешливой гримасе Синь-Хо. — Я польщён, что ты, считающий дракона пустой выдумкой, вдруг говоришь о всемогуществе его слуги. Не робей, говори, что тебе нужно от меня?

— Тут, Синь-Хо, была девушка, русская... Она никому не сделала зла, Синь-Хо, клянусь тебе в этом.

— Что же с ней?

— Она пропала. Бесследно пропала в ту ночь, когда верные хотели разогнать веселившихся иностранцев. Она, эта девушка, была очень легкомысленна и сама виновата в своей беде; она убежала из-под падежной защиты, и её нигде нет. Даже следов не найти.

— Ты говоришь, русская девушка? — подумав с мгновение, переспросил Синь-Хо.

— Да... Только ты можешь найти её.

— А ты почему так интересуешься ею? Какое тебе дело до неё?

Вань-Цзы смутился:

— Ах, Синь-Хо!..

Сын Дракона как-то криво улыбнулся.

— Не из-за неё ли ты такой частый гость в этом проклятом месте? О, Вань-Цзы, я начинаю думать, что на тебя нельзя положиться. «Кто любит чужую женщину, тот не любит своей матери», — говорит мудрец. Но всё равно. Что ты хочешь от меня?

— Я прошу тебя узнать, что с ней, жива ли она или умерла... Ты это можешь, Синь-Хо!

— Может быть, я уже знаю, где та, о которой ты говоришь!..

— Знаешь, Синь-Хо? — так и кинулся к нему молодой китаец. — Дай мне возможность успокоить её отца, её мать, умирающих от тоски по ней.

Синь-Хо покачал головой:

— Нет, я ничего тебе не скажу, пока ты не заслужишь это! Если действительно девушка дорога тебе, то ты не посмеешь изменить нам, боясь за участь, что ожидает её в случае твоей измены.

— Так она жива! — засиял от радости Вань-Цзы. — Именно так я должен понять твои слова, Синь-Хо?

— Жива.

— О, благодарю тебя! Благодарю ot всего сердца, от всей души! Я не смею больше спрашивать тебя о чём, но, Синь-Хо... я знаю, что ты добр, что ты не позволишь обидеть это ни в чём не повинное существо.

— Всё зависит от тебя... Прощай, я должен спешить! Не забудь приказания. Помни, Туан ждёт тебя...

И медленными шагами Синь-Хо пошёл прочь, оставив Вань-Цзы трепещущим от внезапно охватившего его восторга.

Синь-Хо шёл по европейскому кварталу вполне уверенно, как человек, который знает, что ему бояться здесь нечего. На ходу он низко кланялся высокопоставленным европейцам, встречавшимся ему, и даже смелость свою простёр до того, что совершенно свободно заговаривал с солдатами.

Благодаря пропуску он беспрепятственно миновал Посольскую улицу и скоро затерялся в толпе, шумевшей и волновавшейся у Ха-Дамынских ворот.

Вань-Цзы, между тем, забывая даже своё достоинство, опрометью бросился бежать к домику Кочеровых.

— Она жива, жива! — кричал он, вбегая на порог.

Вид его был такой радостный, что оба старика поняли: парень явился с хорошими известиями.

— Что такое? Жива! Лена жива! — воскликнул Василий Иванович, кидаясь навстречу китайцу. — Наша Лена? Вы узнали это? Господи, благодарю Тебя!

Кочеров кое-как говорил по-английски, по крайней мере настолько, что мог достаточно свободно объясняться с Вань-Цзы. Дарья же Петровна поняла по его радостному оживлению, что получены добрые известия о дочери, и тоже прежде всего осенила себя крестным знамением.

— Жива она! Слышишь, старуха! Жива наша Ленка! — возбуждённо говорил Кодеров. — А ты её за упокой собиралась поминать. Вот хорошо было бы... Да вы откуда это знаете, Вань-Цзы?

— Мне сказал об этом один из самых могущественных людей в Пекине.

— Да, вот как! Вот она, радость-то нежданная-негаданная... Но где же она? Пойдём к ней скорее, приведём её домой. Что же вы молчите, Вань-Цзы? Где Лена?

— Я не знаю! — опустив голову, печально ответил тот.

Кодеров изумлённо взглянул на него.

— Как же это так, Вань-Цзы? Вы сами говорите, что наша Лена жива, и в то же время не знаете, где она... Это что-то не так.

— Уверяю вас, что я знаю только одно это и не больше... Пока достаточно и этого. Важно, что Елена жива. Можно быть спокойным за неё. Впереди много ещё времени, я сумею разыскать её.

Василий Иванович недоверчиво покачал головой.

— Нет, где уж тут! — он был печален. — Такие времена... Нос на улицу боязно высунуть, а не то чтобы искать... Эх, дочь, дочь! Видно, придётся умереть, не Повидав тебя перед смертью.

— Что с Ленушкой-то? — вмешалась Дарья Петровна. — Или что очень худое, если опять ты так понурился?..

— Не знаю, старуха! Вот Вань-Цзы говорит, что она жива, а где она — и сам не знает... Эх! Жаль, что Михаилы нет! — вспомнил он о сыне.

Для него промелькнул было, но всего на одно мгновение, луч отрадной надежды, и затем всё снова скрылось под мраком неизвестности. Он даже почти не слушал, что говорил ему гость.

— Нет, добрый батюшка! — Вань-Цзы всегда так называл старика Кочерова. — Теперь я вполне надеюсь, что мне удастся вернуть вам дочь. Вы знаете, кто мне сказал, что она жива? Синь-Хо, сын Дракона, глава и жрец сильнейшего и могущественнейшего из тайных обществ Китая. Десятки и даже сотни, тысячи людей, рассеянных по всей стране Неба, беспрекословно повинуются ему. Для них каждое его слово — закон. Он знает всё, что делается в стране, и ничто не ускользает от его внимания. Он всесилен, потому что в глазах своих подчинённых он — носитель духа и властен наделять его великой силой всех простых смертных. Пусть это — жалкое суеверие, пусть это — ослепление, но с ним всё-таки нужно считаться. Ослеплённые суеверы пойдут на смерть по первому знаку своего вождя. Всё, что происходит теперь в Пекине, всё — его дело. Он поднял народ на европейцев. Недавно только Синь-Хо вернулся из поездки по отдалённым иностранным провинциям, где он объявил всем верным китайцам волю Дракона. Трудно будет европейцам бороться с ним. Он один думает за всех, он один ведёт дело разрушения, он всесилен. Если он говорит, ему можно верить безусловно. И про то, что Елена жива, сказал мне он...

Вань-Цзы торжествующе посмотрел на Кочерова, ожидая с его стороны какого-нибудь замечания, но старик молчал, погруженный в свои думы.

— Счастливица Варвара, — будто в забытьи, проговорил он. — Живёт теперь спокойно, никаких страхов не испытывает. Вовремя уехала!

— А где она? — спросил китаец.

— В Благовещенске.

— Как? Там? — вскрикнул Вань-Цзы. — Ведь вы же говорили, что она поехала во Владивосток. Отчего же она не осталась в этом городе?

— Вышло так. Пишет, что муж велел ей как можно скорее отправиться в Благовещенск. Там, дескать, спокойнее. А около Владивостока эти ваши хунхузы так и рыщут. Долго ли до беды?

— А сам ваш сын где?

— Он всё ещё в Харбине...

Вань-Цзы покачал головой:

— Вы жалуетесь на своё положение здесь, а мне вот думается, что здесь вы в гораздо большей безопасности, чем ваш сын и его жена в Маньчжурии!

— Да что же это значит? — вскричал в отчаянии Кочеров. — Совсем несуразное выходит! Взбесились, что ли, ваши китайцы? Ну, Харбин ещё туда-сюда; это — ваш город. А Благовещенск? Разве посмеют они косо посмотреть на русские владения?

— Тонущий, Чтобы спасти свою жизнь, готов схватиться за раскалённое железо, заметил китаец. — Теперь всё возможно. Такое настало время, когда исполняется даже неисполнимое.

— Ай-ай! Да ведь это же может очень плохо кончиться для ваших земляков, Вань-Цзы... Ведь вы ещё так недавно оказались бессильны перед маленькой Японией. Что же вы будете делать, когда на вас ополчится вся Европа? Вас разнесут...

— Наши правители боятся только русских, остальные не страшат никого в Китае, и управиться с ними будет совершенно пустым делом...

— Не думаю... Эх, на старости лет в такую передрягу мы со старухой попали!.. Никому не приведи Бог! И ушли бы, было ещё время, да вот Лена... Дочка, дочка! Грех тебе так стариков обижать!

— Я уже сказал вам, добрый батюшка, что Елена вернётся к вам! — горячо воскликнул китаец. — Я верпу её, хотя бы для того пришлось мне пожертвовать еврей жизнью. Бойтесь не за неё, а за невестку нашу... Она может пережить больше опасностей, чем вы и Лена...

Старику не хотелось верить, чтобы китайцы осмелились напасть на Благовещенск. Но Вань-Цзы говорил с полным убеждением. И Василий Иванович понял, что молодому китайцу известно значительно более, чем он говорит.

XXIII НЕЖДАННОЕ ГОРЕ


арвара Алексеевна, покинув Пекин, без всяких приключений достигла Тонг-Ку, где из поезда железной дороги она пересела на поддерживавший рейсы во Владивосток пароход.

Путешествие по Печилийскому заливу совершено было при самых благоприятных условиях. Даже качки особенной не замечалось. Пароход, на котором, пришлось плыть молодой женщине, принадлежал Восточно-Китайской дороге. Это был первоклассный ходок с машинами самой новейшей конструкции. Шёл он замечательно быстро. Переход на Чифу, а затем оттуда по Жёлтому морю в Нагасаки был совершён незаметно.

Пассажиров было не особенно много, но зато подобрались все люди бывалые, знавшие Китай и китайцев.

Между пассажирами шли бесконечные толки и всё на одну и ту же тему: о признаках какого-то странного брожения, замечавшихся в Китае в течение зимних месяцев и весны.

Варвара Алексеевна с тревогой прислушивалась к этим разговорам.

— Всегда боксёров было в Китае многое множество, но они держали себя смирно! — говорили в кают-компании. — Пожалуй, они были даже полезны, потому что из их среды набирался конвой для караванов, отправлявшихся вглубь страны...

— Да, это было, но теперь они отказываются от всяких сношений с европейцами... Они теперь всецело предались своим таинственным заклинаниям... Несомненно, что готовятся события, притом не без участия высшего правительства...

— Но оно при чём?

— О, китайские дипломаты очень хитры! Они выпускают боксёров, чтобы в случае неудачи свалить на них всю ответственность, а самим остаться в стороне.

— Стало быть, приходится ждать осложнений?

— Выходит, что так...

Когда пароход пришёл в Нагасаки, вести приняли положительно угрожающий характер. Говорили уже о том, что в Порт-Артуре стоят войска, готовые идти на границу Китая по первому приказанию, по первому вызову из Пекина. Всем было также известно из телеграмм, что около устья Пей-хо вокруг Таку собрались все эскадры европейских держав и со дня на день можно ожидать начала военных действий.

«Господи! — у Варвары Алексеевны замирало сердце. — А мои-то старики, а Лена-то!.. Что будет с ними, если там, в Пекине, вспыхнет бунт? Одни, совсем одни... беспомощные, беззащитные... Какие ужасы придётся им перенести!.. И зачем я только оставила их? Неужели Михаил ничего нс? знает?»

Теперь она уже жалела, что по пути не заехала в Порт-Артур к Шатову. От него бы она скорее всего могла узнать, в чём дело, но теперь возвращаться было поздно, да и на судне поговаривали, что без военного конвоя совершать рейсы далеко не безопасно: не только в Жёлтом, но и в Японском море появилось множество китайских пиратов. Их джонки целыми флотилиями следили за каждым купеческим судном, готовые напасть на него при первой только возможности.

Чем дальше шёл пароход, чем большее расстояние отделяло Варвару Алексеевну от близких, тем всё более тоскливо становилось у неё на сердце. Толки о подготовлявшихся событиях стали стихать; с удалением от очага волнения ослабевал и интерес к нему, но тем всё более думала молодая женщина о стариках Кочеровых, об этой хохотушке Лене, которую она так искренно любила...

О себе Варвара Алексеевна думала мало. Она спешила к своему естественному защитнику — мужу, и была уверена, что Михаил Васильевич сумеет оградить её от всех шестисот миллионов китайцев один.

Жизнь на пароходе тянулась однообразно. Все дни были похожи друг на друга. И день, и ночь только и видно было, что небо да вода. Даже разговоры стихли — истощились все темы, говорить было не о чем.

Почти у самого Владивостока рано утром, когда солнце ещё только поднялось над водной пустыней, весь пароход встревожен был криками:

— Эй, на борт! Пароход под ветром!

Все путешественники засуетились, засуматошились. Встреча в море вносила в монотонную жизнь некоторое разнообразие.

Палуба, несмотря на ранний ещё час, вся покрылась пассажирами. Явились бинокли, послышались нескончаемые толки о том, кого это «Бог даёт навстречу».

По волнам Японского моря, несколько накренившись, что придавало ему очень кокетливый вид, нёсся на всех парах один из красавцев-пароходов русского Добровольного флота.

Варвара Алексеевна с кое-какими новыми знакомыми тоже вышла из каюты и внимательно наблюдала, как сближались суда.

— Не время, как будто, «добровольцу» проходить! — услыхала она позади себя.

— Отчего?

— Рейс не подходит...

— Экстренный, быть может!

— И то! Разве что экстренный!

Но вот встречный пароход Стал надвигаться всё ближе и ближе. Теперь уже можно было разглядеть его во всех подробностях; видна была даже палуба.

— Много народа... — заговорили на пароходе. — Откуда это столько?

Действительно, палуба «добровольца» сплошь была усеяна пассажирами. Едва только оба судна поравнялись и на «пассажирском» взвился в виде салюта флаг, как с борта встречного судна вдруг загремело:

— Ур-ра!

На палубе все пассажиры в недоумении смолкли, и вдруг пронёсся говорок:

— Солдаты... Мобилизация!..

У Варвары Алексеевны замерло сердце.

Одно только слово «мобилизация» привело её в ужас. Оправдывались все тревожные толки: мобилизация всегда и везде была предшественницей войны. Но с кем? С кем же иным могла быть война в этих местах, как не с Китаем?

А мощное, громоподобное «ура» так и неслось раскатами над необозримой водной пустыней...

Суда разошлись.

Теперь явилась новая неистощимая тема для разговоров.

На пароходе, где была Варвара Алексеевна, находились также несколько китайских торговцев, державших путь во Владивосток. Эти люди сейчас же сделались предметом внимания и бесконечных шуток со стороны русских спутников. Никто ничего точно не знал, но все уже старались предугадать события...

— А уржи! — дразнил китайского купца какой-то русский пассажир. — Вот видишь, какое дело выходит... Ваши с нами мало-маля воевать хотят... Разве это хорошо?

Глаза китайца растерянно бегали.

— Я ничего не знай. Ты покупай, я продавай! — лепетал он. — Кто хочет, воюй, а мне не надо...

— А всё-таки, коли война, так вам чики-чики придётся делать, не воюй вперёд!

Китаец казался испуганным ещё более, хотя и понимал, что весь этот разговор и добродушные угрозы не более, как шутка, хотя и грубая.

— Я — не хунхуза! — бормотал он. — Мне чики-чики не нужно делать. Моя — купца. Я торгуй!

Разговоры, подобные этому, слышались везде на палубе. Китайцами вдруг заинтересовались. Опять пошли толки о Поднебесной империи. Но странное дело! Никто серьёзно не относился к такому ужасному делу, как начинавшееся кровопролитие, все — и русские, и японцы, да, пожалуй, и сами китайские пассажиры — смотрели на всё предстоящее, как на пустяки...

Но Варвара Алексеевна, пожившая в Пекине, уже как-то инстинктивно соображала, что дело обстоит далеко не так просто, как смотрели на него эти близорукие люди, не желавшие видеть и тени опасности в наступавшей грозе.

Она припомнила мистические заклинания боксёров, которые не раз видела и слышала со стены Маньчжурского города во время вечерних прогулок; вместе с этим вспомнились ей и зловещие предсказания Шивы, этого мрачного японца, игравшего такую таинственную роль среди европейцев Пекина. Припомнила всё это молодая женщина и поняла весь ужас грядущей опасности для оставшихся в охваченном волнением городе её близких.

Но она была одна, чужая всем, на этом пароходе.

Напрасно она пыталась при разговоре указать, что не всё так просто, как кажется, что Пекин давно уже охвачен народным волнением и что на этот раз дело не ограничится незначительными вспышками, а грозит перейти в серьёзное восстание. Её слушали со снисходительными улыбками и только старались успокоить уверениями, что, дескать, никогда ни один китаец не осмелится взглянуть враждебно на европейца.

Молодая женщина видела, что ей не верят, и наконец совершенно отстранилась от своих спутников, с нетерпением ожидая того часа, когда пароход отшвартуется у пристани во Владивостоке.

И вот этот, с таким нетерпением ожидаемый, момент наступил.

— Хань-Шень-Вей! Хань-Шень-Вей! — заголосили китайцы, когда в отдалении показалась береговая полоса с пятью горами, у подножия которых вырос в какие-нибудь несколько лет этот город, превратившийся из жалкого приморского посёлка в прекрасную столицу русского Дальнего Востока.

Очень красив Владивосток издали, со стороны моря. Берег поднимается высоко благодаря гористой местности, окаймляющей бухту Золотой Рог и Амурский залив. Со стороны моря видны острова, отделённые от материка проливами. На них, в бухте, в заливе — всюду океанские суда: русские, японские, английские. Все флаги мира бывают здесь в гостях, и нельзя было лучше подыскать конечного пункта для рельсового пути, пролегающего и по Маньчжурии, и по Сибири, чем этот город.

Более чем на семь вёрст раскинулся он по береговой полосе. Сразу заметно, что это — город русский: ни малейшей симметрии в расположении улиц, площадей. Строились кое-как, где попало. Но эта неправильность не ко вреду общего вида. Она-то и придаёт Владивостоку своеобразную прелесть. Видно, что люди здесь живут кипучей жизнью, что город год от года всё растёт...

Каменные строения правительственных, железнодорожных и промышленных зданий выстроены вперемежку с деревянными домиками, но ни одно из них не имеет убогого вида. Всё ново, всё благоустроено на европейский лад. Только крепости и форты, расположенные на возвышенностях, как бы подчёркивают то, что Владивосток не только торговый центр, но и неприступная твердыня, грозная для врагов великой России.

Всего только сорок лет, как этот уголок земли стал русским[48], но жизнь его началась гораздо позднее, а именно когда в 1891-м году в присутствии ныне благополучно царствующего Государя Императора, тогда Наследника Цесаревича, состоялась закладка Уссурийской железной дороги, предназначенной быть Концом рельсового пути, соединяющего Балтийское море с Великим океаном. С этого момента и началась жизнь. С его центра огромного Приамурского края. В бухте запестрели флаги иностранных судов, тысячами стали являться китайцы и японцы, хлынули русские люди, и за пять лет, прошедших с открытия железной дороги, Владивосток преобразился так, что его и узнать нельзя... Явились учебные заведения, торговые дома, фабрики, заводы, гостиницы, начались издаваться газеты... словом, закипела жизнь.

Варвара Алексеевна сравнительно недавно ещё покинула этот замечательный город, не успела забыть его и потому не была особенно поражена происшедшими в нём переменами. Она не обратила внимания даже на то, что набережная, на которую она сошла, прежде непролазно грязная, теперь вся оделась в гранит, и пароход, на котором она прибыла, прямо подошёл к ней.

Молодая женщина спешила в знакомое семейство капитана Неронова, где она предполагала остановиться по приезде. Несказанно она была удивлена, что на пристани муж не встретил её. Напрасно она озиралась вокруг, никого знакомого она не замечала. Не было не только мужа, но и никого из семьи Нероновых, которые, казалось бы, непременно должны были её встретить, даже и в том случае, если бы Михаил Васильевич по какому-либо поводу не прибыл во Владивосток в назначенный им же самим день.

Молодой женщине ничего не оставалось другого, как взять возницу и с пристани направиться к Нероновым, жившим в одном из домов главной улицы Владивостока — Светланской. Так она и сделала.

Возница попался ей русский, старик-молоканин. Он оказался очень разговорчивым и, увидев в Кочеровой приезжую, сейчас же пустился рассказывать ей о всех событиях последних дней.

— Не приведи Господи, что тут делалось, когда войска-то уходили! говорил он.

Что же? — спросила Варвара Алексеевна.

— И радость, и горе! Солдаты-то радуются, словно на праздник какой идут, офицеры — то же самое; а ежели кто женат да дети есть, так видно, что только крепится да храбрится, а у самого на сердце кошки скребут...

— Много ушло-то?

— Порядочно... Из Порт-Артура, слышно, затребовали...

— А здесь как, тихо?

— Чего же не тихо быть?

— А китайцы?

— Китайцы здешние ничего, они все мирные. Чего им бунтовать-то? Вот хунхузы, это разбойники китайские, те осмелели... Под самым городом бродят...

— Что же, прогнать их разве не могут?

— А зачем гнать? Они пока худа не делают... Так, бродят, что волки голодные... Мы их здесь не боимся. Вот бабье, как солдате» провожало, так голосило. Заживо хоронили. Не чают, пожалуй, что и вернётся кто...

Старик помолчал, но через минуту заговорил.

— И чего это людям мирно не живётся? Ведь так на драку да на смертный бой и лезут. Земли да неба, что ли, им мало? Всем хватает... Положим, что китаец для нашего брата, простого человека, куда какой народ вредный, а всё-таки и они пить-есть тоже хотят.

— Чем же они вредны для вас? — Варвару Алексеевну этот незатейливый разговор отвлекал от мрачных мыслей.

— А то Как же! Нам из-за них скоро здесь питаться нечем будет.

— Это каким образом?

— Так... примерно, наш русский: столяр, что ли, или сапожник, или иной какой, работает и кормится от своей работы, живёт сам и семью кормит. Сводит он концы с концами — и ладно. А от него и другой кормится. Нашему и нишу повкуснее нужно, и одежду, а кто из них и выпивает. Сам, значит, пользуется и другим пользу даст. Так?

— Так, а китаец?

— Китаец тьфу! Семьи у него нет здесь; стало быть, на одного себя только работает. Придёт, за полцены всякую работу делает и, нечего греха таить, може, и хуже, чем наш-то, зато добросовестнее: Китаец в своё время на работу выйдет, трезвый придёт; будет работать рук не покладая, ну, знамо дело, каждый хозяин такого работника уже из-за одной дешевизны предпочтёт.

— Да ведь это же хорошо! воскликнула Кочерова.

— Хорошо-то хорошо, да только не для рабочего. Чужой человек у нас хлеб отбивает, а мы зубы на полку клади. Притом же наш, сказал я уже, и сам живёт, и другим жить даст, а китаец никому ничего. Горсточку риса в день дай ему, и сыт он. Копит деньги, а потом неё к себе на Родину увозит. Ох, много беды будет нам, русским, от китайца, да и не одним тем, что поблизости от него живут, а и всем прочим...

— Ну какая же беда!..

— Э, барыня милая, не говорите! Вот они и теперь ждут не дождутся, когда через Маньчжурию чугунка пройдёт. Русские, говорят они, добрые. Как дорогу откроют, мы все к ним пойдём, они нас не обидят. В Америку их, слышь, не пускают, так вот они к нам собираются... Будет беда! Почитай, хуже крыс этот народ. Крыса нажрётся и сыта, а китайцы всегда голодны.

— Да чем же они русским, притом ещё внутри России, повредить-то могут?

— Сказал, всю работу отобьют. Они и плотники, они и каменщики, они и кухарки, и прачки, и няньки, на все руки, словом. А что русскому будет делать, когда ему, по жизни, за работу меньше рубля взять нельзя, а китаец то же самое за двугривенный делать будет с великим удовольствием? Ложись да помирай тогда.

— Ну, до этого-то не дойдёт!

— Дойдёт, дошлый народ!.. Вы в этот дом, барыня, изволите? — указал старик на чистенький домик, приютившийся около каменной громады.

— Да, сюда...

— Не к капитану ли Неронову?

— К нему.

— Так-с! Самого капитана дома нет, с ротой ушёл, а хозяйка его больна после этого шибко...

«Так вот отчего никто не встретил меня! — подумала Варвара Алексеевна. — Теперь я понимаю».

Дверь ей отворил «бой» — слуга-китаец. Очевидно, он был уже предупреждён о приезде гостьи, потому что не выразил никакого удивления при виде её.

Действительно, Варвару Алексеевну ждали. Ей была приготовлена комната, но никто из хозяев не показывался. В доме царила мёртвая тишина. Даже дети примолкли — Кочерова знала, что у Нероновых двое ребятишек. Всё это немало смутило молодую женщину. Ей стало очень неловко за свой приезд не вовремя, несмотря даже на то, что их семья была в самых дружеских отношениях с семейством Неронова. Но делать было нечего; остановиться в одной из гостиниц, вечно переполненных всяким интернациональным сбродом, Варвара Алексеевна не решалась. Впрочем, очень скоро появление старушки-матери Неронова вывело молодую женщину из затруднения.

Лицо старушки было заплакано. Она не могла удержаться от слёз и кинулась в объятия Кочеровой, лишь только увидела её.

— Марья Дмитриевна! — воскликнула та. — Да скажите же, что такое приключилось! Что всё это значит?

— Оленька больна. И война всему причиной! — так и захлёбываясь слезами, отвечала старушка. — Этакая беда! Жили тихо, смирно, вдруг война, как снег на голову! Взяли Васю, ушёл он от нас, а Оля-то... маленького ждала. И так она в этом положении нервна всегда, а тут, как Вася уехал, сколько ни крепилась, не выдержала, свалилась... Неблагополучное разрешение... Выживет ли, неведомо. А Васе и писать нельзя. Ему тоже не сладко. Сердце-то, поди, так и рвётся. Несчастные мы! И зачем только люди проклятую войну придумали!..

— Что же с Олей?

— Без памяти она... Ещё что там будет, а здесь уже война жертву потребовала... Не одна, поди, Оля на Руси теперь так же страдает: каждая жена, каждая мать все глаза выплакала...

Варвара Алексеевна, насколько могла, утешила старушку. Та под влиянием ласковых слов несколько успокоилась, вспомнила, что гостья с дороги устала, и сейчас же принялась хлопотать по хозяйству.

— Уж простите, милочка! — говорила она. — Совсем я старая, с ног сбилась. Как Оля слегла, везде одна.

Через несколько минут в столовой уже кипел самовар, явилась лёгкая закуска. Варвара Алексеевна успела побывать у больной. Неронова действительно была без памяти. Нервы не выдержали, и жестокая болезнь свалила с ног молодую женщину, только что даровавшую жизнь новому человеческому существу.

Да, это истинно была жертва войны. Какое дело было несчастной больной до славы побед, до всех дипломатических ухищрений и политических осложнений? Что ей было за дело до того, что наглецы Запада, гнавшиеся за коммерческими выгодами, взбаламутили «живое жёлтое море» и разбудили свирепого Дракона? Ведь это они отняли у неё мужа, отца её детей, это они от тихой семьи бросили его в кромешный ад штурмов, битв, кровопролития... Ничего ещё не было сделано, а жертвы уже были налицо...

Взволнованная донельзя, со слезами на глазах, смотрела Варвара Алексеевна на свою бедную подругу, и мысли её невольно неслись к тем, кто мог уже стать жертвой прогневанного Дракона.

Марья Дмитриевна за чаем передала ей все подробности разлуки её сына с семьёй:

— Знаю я, сильно страдал Васенька. Только и виду не подал, что у него на сердце творилось. Словно на пустяшный какой манёвр с ротой своей пошёл. Улыбался всё. Пока он был, и Оля крепилась. Его мужество на неё действовало. Да как ему иначе было! Он пример должен был показывать другим — подначальным. Русский, ведь, он! Как поход объявили, будто переродился, будто другой стал. Ходит к солдатам, послужить уговаривает. Всех ободрил, все не на смерть, а на потеху пошли...

Так оно и было на самом деле. Старушка не преувеличивала. Велик дух русского воина! Во Владивостоке, откуда были отправлены в Порт-Артур первые воинские части, повеление о походе явилось полнейшей неожиданностью, но не было никого, кто бы при известии о походе выказал хоть на мгновение и тень слабости. От высших офицеров до последнего ротного замухрышки все выказали себя истинно русскими людьми. Без сожаления покидали тихие семьи, насиженные места. На смертельную опасность шли, как на весёлый праздник. Всеми руководило одно только стремление: с честью выполнить свой долг перед Родиной. Да, велик русский воин могучим духом, способным горами ворочать...

Долго ещё рассказывала Марья Дмитриевна гостье о сыне, об его мужестве, сама не замечая, что молодая женщина так и порывалась спросить о том, нет ли для неё каких-нибудь известий о муже. Наконец она вспомнила.

— Ах! — всплеснула руками Марья Дмитриевна. — Вот что значит старость не радость... Из ума вон. О своих делах толкую, а позабыла совсем, что вам телеграмма есть... да и не одна ещё, а целых две!

Варвара Алексеевна мгновенно оживилась:

— Где же? От кого?

— Сейчас, сейчас! Одна от супруга, верно, а другая, уж не знаю, из Пекина, кажется...

Старушка побежала во внутренние комнаты и через минуту вернулась с двумя телеграммами.

Кровь так и хлынула в голову молодой женщины, когда у неё в руках оказались эти пакетики. Она не могла даже решиться вскрыть их сразу. Только совладав с волнением, Варвара Алексеевна, не глядя, открыла первую попавшуюся под руку телеграмму. Один взгляд, и содержание было уже известно. Сердце замерло у неё в груди, голова закружилась, в глазах потемнело...

Это была телеграмма из Пекина. Старики Кочеровы уведомляли невестку, что Лена пропала без следа...

Несколько минут молодая женщина была как в забытье. Едва придя в себя, она схватила вторую телеграмму.

Эта была от мужа.

Михаил Васильевич телеграфировал жене, что он не может встретить её, не может даже оставить своего поста. Он просил или почти приказывал ей немедленно ехать в Благовещенск, где у них был свой дом, потому что, по его мнению, во Владивостоке было далеко не безопасно. В Благовещенск он обещал прибыть и сам при первой возможности.

Телеграмма мужа была составлена в таких выражениях, что Варваре Алексеевне только и оставалось повиноваться.

Марья Дмитриевна заметила бледность, внезапно разлившуюся по лицу Варвары Алексеевны.

— Что с вами, милочка! На вас лица совсем нет! — воскликнула она. — Худое известие получили?

Кочерова горько усмехнулась:

— Лена пропала, Миша не может выбраться, чего же ещё? Пришла беда со всех сторон. Вот посмотрите.

Она передала Марье Дмитриевне телеграммы.

Старушка ахнула, когда узнала об исчезновении Лены, которую помнила ещё маленькой девочкой.

— Что же теперь делать-то? Беда такая! воскликнула она.

— Как что! Мне нужно ехать в Благовещенск.

— Почему ехать? Полно! Успеете! Погостите, отдохните...

— Нет, нет!.. Может, Миша уже там... Телеграммы пришли три дня тому назад. Его надобно предупредить. Не пропадать же нашим старикам...

Сколько ни упрашивала Марья Дмитриевна гостью отдохнуть немного, Кочерова твёрдо стояла на своём. С первым же поездом Уссурийской дороги она уже мчалась в Благовещенск.

Быстро мелькали в окнах вагона виды один другого живописнее. Вот поезд, громыхая колёсами, пошёл по скалистому берегу Суйфуна; углублялся в страну. Промелькнули красивейшие Суйфунские, или Медвежьи, щёки — молодая женщина даже не бросила взгляда на открывавшиеся перед ней великолепные картины. До того ли ей было?.. Она переживала минуты острого горя. Прошедшее рисовалось ей в самом мрачном свете. А будущее? Будущее было окутано туманом неизвестности...

XXIV ОПАСНОЕ МГНОВЕНИЕ


два только Вань-Цзы покинул Кочеровых и вышел из Посольской улицы, как заметил, что бурлившие и без того народные массы находятся в новом, до последней степени напряжённом, состоянии.

Теперь среди народных толп были уже не одни фанатики-боксёры. В них замешались маньчжурские воины Тум-Фу-Сяна, дотоле державшиеся в стороне. Казалось, теперь они в своём озлоблении не уступали ни боксёрам, ни обезумевшей толпе. Какой-то чисто стихийный гнев овладел всеми ими, разнуздал их страсти и толкнул на ужасные дела.

— Убивайте иностранцев! — кричали тысячи голосов.

— Смерть белым дьяволам! Пусть ни один из них не выйдет живым.

— Месть, месть!.. Не давайте пощады!

Эти крики неслись со всех сторон в Пекине и всё усиливались.

Очевидно, произошло что-то такое, что ещё более ослепило и возбудило толпу против засевших за баррикадами европейцев.

В шумевших и готовых на всякие неистовства толпах теперь уже был не один бездомный сброд, примкнувший к и-хо-туанам, этим главным зачинщикам движения. Тут Вань-Цзы видел теперь почтенных старцев, людей с положением: зажиточных торговцев, богатых ремесленников, студентов, готовившихся к экзаменам. Все они словно слились в одном общем чувстве злобы против чужестранцев.

— Друг! — остановил Вань-Цзы одного очень почтенного с виду маньчжура, не отстававшего в своём неистовстве от других. — Скажите мне, пожалуйста, что произошло такого нового, что привело наш кроткий! народ в ярость?

— Где же ты был, если спрашиваешь об этом? раздражённо воскликнул маньчжур. — Уж не сидел ли ты у европейцев, когда пришло известие о позоре нашей страны?

— О позоре? Что ещё?

Ты не знаешь! Он не знает о новом оскорблении... Ах, несчастный! Ты не плачешь, ты не горюешь вместе с вами... Уж не изменник ли ты?

— Я не был и не буду им! гордо вскинул голову Вань-Цзы. — Иначе я презрел бы память моих предков. Но неведение никому не может быть поставлено в вину. Неведомое до тех пор неведомо, пока не раскрыта его сущность. Поэтому знающие да спешат просветить не знающих. Так говорит великий учитель. Последуй же ты его совету и поспеши просветить меня в моём неведении!..

— Тогда узнай. Иностранцы, даже не объявляя войны, потребовали, чтобы им была сдана наша крепость Таку в устье Пей-хо... Разве не оскорбление это всей страны?

Гнев теперь так и запылал на лице молодого китайца. Он всем своим сердцем чувствовал ужасное оскорбление, нанесённое Европой его Родине.

— Как, неужели? — только и мог воскликнуть он. — Разве Китай уже находится в войне с Европой?

— Нет, «сын Неба» не обмолвился об этом. Не слышно ничего...

— Как же тогда?

— Так! — будто даже торжествовал маньчжур. — До сих пор народ всё ещё щадил пришельцев — щадил, потому что не было войны между Китаем и ими. Те, кто из них погиб, казнены справедливо народом за свои проступки, но теперь этого ничего не может быть. Народ терпеть более не может. Его гнев, направленный только против своих изменников, разразится и над головами белых дьяволов.

— О, нет, нет! — воскликнул Вань-Цзы. — Пусть народ повременит ещё немного...

— Ты — друг иностранцев?

— Я — дитя нашей страны. Неисчислимые бедствия могут постигнуть её, если народ поступит так. Пусть всё решат наши правители...

— Они бездействуют...

— Никогда! «Дочь Неба» и её слуги знают, что им делать. Если они молчат, значит, так нужно.

Маньчжур печально покачал головой:

— Теперь народ не остановить. Невозможно успокоить морские волны во время бури. Так нельзя успокоить и народ, раздражённый донельзя. То, что было возможно до сих пор уладить путём мирных переговоров, стало немыслимо после их угрозы. Но что будет, если только они приведут её в исполнение, — сказать трудно...

Глаза Вань-Цзы наполнились слезами. Сердце его до боли сжалось томительным предчувствием. О, кто-кто, а он-то уж знал, что такое европейцы. Недаром он прожил среди них столько долгих лет, давших ему полную возможность приглядеться к ним, наблюдать их бессердечие, эгоизм, прикрытый мишурной декорацией якобы благородных порывов. Знал он, на что они способны, и заранее уже содрогался за свою несчастную Родину, давно уже привлекавшую к себе стан западных европейцев, нёсших с собой под знамёнами культуры одни только беды, уничтожение и смерть для всех тех, среди кого они появлялись...

— Если они нападут на Таку, — воскликнул он, — война неизбежна! Бедное, бедное моё Отечество! Сколько горя, сколько ужасов придётся перенести тебе!..

Кругом него собралась уже толпа, жадно прислушиваясь к каждому его слову.

— Это — богач Вань-Цзы! — послышалось в толпе. — Он — друг иностранцев!

И только раздались эти слова, как толпа уже ревела:

— Смерть ему! Смерть всем друзьям иностранцев!

— Убивайте их, верные, дабы не погибнуть самим от их колдовства!

— Сжигайте их дома, разбивайте головы их детям, уничтожайте их женщин, потому что каждая из них или уже мать, или будет матерью врага страны Неба!

— Смерть им всем, смерть без пощады!

К несчастному Вань-Цзы протягивались уже десятки рук. Чувство непримиримой злобы всецело овладело этими людьми, готовыми на любое ужасное действо без всякого к тому повода.

Вань-Цзы почувствовал себя погибшим. Разве мог он справиться с разъярённой толпой, отбиться от этих рук, хватавших и уже рвавших его платье.

Но так свойственная каждому китайцу беспредельная покорность своей участи, как бы ужасна она ни была, не оставила этого молодого человека. Перед лицом смертельной! опасности Вань-Цзы кротко улыбался, даже и не думая о сопротивлении.

Его схватили. Вань-Цзы слышал, как трещала его одежда, разрываемая на клочки.

— Смерть изменнику, смерть другу иностранцев! — гудели тысячи охрипших от крика голосов.

«Бедная Елена! — промелькнула в голове молодого китайца огненная мысль. — Как-то удастся тебе спастись теперь?»

Он ни на мгновение не сомневался в близости рокового момента.

Он уже был сшиблен с ног и лежал на земле под сыпавшимися на него ударами.

Вдруг словно что-то оттолкнуло от него бесновавшуюся толпу, только что готовую разорвать его на клочки. Руки опустились, и несчастный Вань-Цзы очутился на свободе.

— Прочь все! Да не коснётся его рука верного! — услышал молодой китаец голос Синь-Хо.

Вань-Цзы поднял голову и увидел, что сын Дракона, холодный, бесстрастный, стоял перед толпой, заслонив собой! жертву.

— Что вы хотели от него? — вопросил Синь-Хо.

— Это — друг чужеземцев! — объяснил кто-то.

— Он изменник родной страны! — поддержали. — Он забыл законы предков.

— Смерть ему!..

Синь-Хо только улыбался.

— Верные, ко мне! — призвал он. — Услышьте: сын Дракона созывает вас. Явитесь по его зову!

В одно мгновение более сотни и-хо-туанов, до того рассредоточенных в толпе, окружили вождя.

При виде их толпа стала отступать всё далее и далее, так что образовалось свободное пространство.

И-хо-туане замерли на месте, обнажили свои длинные, похожие на косы ножи. Лица их были мрачны, брови нахмурены. Глаза от их людей так и блистали бешеными огоньками. Синь-Хо был спокоен так он был уверен в неколебимом послушании этих людей.

— Вань-Цзы не изменник! — заговорил он. В этом я ручаюсь. Он дружит с иностранцами, но в то же время остаётся верным сыном своей Родины. Он нужен ей. Слышите вы это! Горе тому, кто осмелится поднять на него руку! Дракон запечатлел его!

С этими словами Синь-Хо наклонился к Вань-Цзы.

— Встань! — он протянул молодому китайцу руку.

Вань-Цзы с трудом поднялся и едва удерживался на ногах. Синь-Хо заботливо осмотрел его.

— Ничего! Это всё пустяки! — тихо заметил он. — Я подоспел вовремя.

— Мне очень тяжело, Синь-Хо, — сплёвывая кровь, признался молодой китаец. — И я благодарю тебя за помощь!

— Не нужно благодарности. Её ты можешь доказать нам делом, а не словами... Паланкин! — приказам он своим.

Несколько боксёров кинулись в толпу, расталкивая людей направо и налево.

— Вы слышали известие, принесённое из Тянь-Цзиня? — громко спросил Синь-Хо, обращаясь к окружающим. — Заморские дьяволы грозят нам разбоем в нашей великой стране. Нет больше терпения переносить их дерзость. Весь народ, все верные должны дать им отпор, дабы не посмели они более тревожить покоя великого Дракона.

— Смерть им! — пронеслось в толпе.

— Да будет так! Но те, кто засели там, должны быть пощажены! — и Синь-Хо указал в сторону европейского квартала. — Однако нельзя нам оставить в покое тех, кто в городе нашем, в древней столице страны Неба, сам нарушает права гостя и становится врагом радушно принявшему их народу. Пощадите их жизнь, но пусть ужасом будут полны их сердца. Пусть страх смерти не даст им покоя ни на мгновение, пока они сами не уйдут из нашей страны. Борьба неизбежна. Оружие пусть решит участь нашей Родины. Все верные пусть поднимутся на защиту Китая и будут все, как один, и один — как все!

Синь-Хо сделал величественный жест рукой, как бы повелевая всем разойтись.

С громкими криками хлынула толпа с площади в узкие улицы, ища себе новых жертв, готовая на всякое дело разрушения.

Сын Дракона, между тем, заботливо усадил в паланкин совершенно обессилевшего Вань-Цзы и приказал нести его в Императорский город.

Начинало темнеть, наступила ночь 3-го июня.

Все, кто только мог в Посольской улице покинуть свои дома, поспешили выйти на стену. Чувствовалось, что эта ночь будет более тревожна, чем все предшествовавшие.

Угнетённое настроение было заметно. Не слышалось прежних хвастливых разговоров и смеха; все примолкли, ожидая, чем разразится стоявшая в Китайском городе странная тишина.

Недавно ещё кипевший волнением город вдруг затих. Со стены улицы его казались вымершими, не видно было ни боксёров, обыкновенно в это время скоплявшихся на площадях и начинавших таинственные заклинания, ни пекинской черни.

Так продолжалось час, два. Европейцы стали успокаиваться.

— Вероятно, подходит к Пекину отряд лорда Сеймура, — громко заговорил мистер Раулинссон. — Посмотрите, как притихли. Такая тишина совершенно не в правах этих негодяев.

— Правда! Правда! — послышались восклицания. — Только близостью этого отряда и можно объяснить такое спокойствие.

— Только одно подозрительно...

— Что? Что?

— Лорду Сеймуру давно уже следовало бы быть здесь, а его всё ещё нет... Чего он медлит?

— Нам известно, как ему приходится продвигаться вперёд... Путь испорчен, приходится чинить его. Мог пройти оставшиеся несколько миль и пешим ходом... Вероятно, он — сторонник правила, что следует спешить медленно.

Разом все уверились, что Сеймур уже у ворот Пекина; и, стало быть, всякая опасность миновала.

Группа серьёзных и важных дипломатов теперь уже толковала совсем о другом. На Сеймура они не особенно надеялись. Мало того, дипломатам было уже известно, что он «застрял» на пути. Зато послами была получена весть, в точности которой никто из них не сомневался. Через перебежчиков-китайцев пришло уведомление, что русский двухтысячный отряд под командой полковника Анисимова высадился в Таку и следом за отрядом Сеймура идёт на Пекин.

В том, что русским героям этот поход удастся, сомнений не было. Что Сеймур застрял в своей поездке, попятно было всем — нельзя же было в самом деле английскому лорду ехать по железной дороге, когда сняты были рельсы. Но что же могли значить для русских орлов каких-то полтораста вёрст, отделявших устье Пей-хо от столицы Поднебесной империи? Три-четыре дневных перехода — и только.

Представитель Японии, едва только пришло известие, немедленно заговорил о том, что и его правительство пришлёт отряд такой же численности. Возбудился уже вопрос, как разместить столь большое число людей... Начали пересчитывать более или менее удобные помещения, спорить о продовольствии для солдат, а когда эти вопросы были исчерпаны, принялись решать судьбу Поднебесной империи, как будто она была уже завоёвана и великому народу можно было предписывать свои условия, распоряжаться им согласно не его воле, а своему желанию. Исполнялась в лицах старинная присказка: делили шкуру медведя, который не был ещё убит...

— Всё центральное управление мы должны изменить коренным образом! — совершенно серьёзно говорили дипломаты[49]. — Иначе никогда не будет порядка!

— Прежде всего должна быть совершенно отстранена от власти эта Тце-Хси... Вот первое дело.

— Но как же поступить с богдыханом?

— Очень просто...

— Как же?

— Известно, что Куанг-Сю болезнен и слабоволен. Таким образом, он должен быть взят под опеку...

— Регентство?

— Хотя бы и регентство!

— Но кто же будет регентом?

— Кто? Конечно, князь Цин...

— Я на это не могу согласиться! — последовало возражение одного из дипломатов. — Я никогда не допущу, чтобы Цин стал регентом.

— У вас, вероятно, имеется в виду свой кандидат?

— О да... Юн-Ши-Кай!

— Шандунский губернатор?

— Да, он!..

— На это я не могу согласиться.

— И я, и мы! Это противоречит всем нашим интересам... Вы тогда будете пользоваться исключительным влиянием.

— Есть ещё достойный, это — Нэ-Ши-Чен, генерал лучших войск. Он — самый подходящий регент...

— Нет, я стою за Юн-Ши-Кая!

Споры в этом духе продолжались ещё долго; о собственном опасном положении никто из дипломатов и не думал.

Вдруг страшный вой уже не сотен, а десятков тысяч хриплых голосов разом нарушил зловещую тишину над Пекином. Все вздрогнули. Многие побледнели. Невольная дрожь пробежала кое у кого по телу...

Но ещё несколько мгновений царила тишина.

Прошли эти мгновения, и вся столица Поднебесной империи озарилась колоссальным заревом. Казалось, загорелся весь Китайский город...

Такого пожара ещё не было ни разу с того дня, когда началось народное волнение.

Недаром примолкли боксёры. Едва только наступила ночь, они разом подожгли все лавки китайского Пекина, где были иноземные товары. Не разбирали, свой ли, чужой ли торговал в такой лавке. Достаточно было заметить несколько европейских вещиц, и участь здания решалась моментально. Его поджигали со всем, что в нём находилось.

— Кто верный, пусть придёт за талисманом, — объявляли боксёры всем купцам торгового квартала. — Дома и магазины изменников обречены на гибель, но верным бояться нечего... Пламя не тронет их имущества, так вещают вышедшие из пещер духи.

И в самом деле боксёры или, вернее, пекинские нищие от их имени раздавали за плату заклинательные надписи, которые должны были предохранять от пожара те здания, на воротах которых они будут приклеены... Все остальные были подожжены, и Пекин пылал. Более трёх тысяч домов, двадцать банков, бесчисленное множество лавок в торговом квартале были объяты огнём.

Зрелище с маньчжурской стены открывалось величественное. Вряд ли кто из стоявших на ней видел прежде что-либо подобное. Пламя уже не отдельными столбами, а сплошной массой поднималось к небу. Ярко-багровые тучи так и расплывались на всём огромном пространстве столицы. Было светло, как днём. Даже окрестности Пекина были видны на много вёрст в окружности.

— Безумцы! — твердил пришедший в негодование Раулинссон. — Что они делают! Что они хотят доказать этим? Кому они приносят вред? Самим себе только...

Русские, тоже бывшие на стене, молчали. Они припоминали пожар Москвы в великую Отечественную войну. И там так же поднявшийся на дерзких до наглости пришельцев народ без сожаления жёг свои жилища. И там так же со стен Кремля глядели на огненное море с тоской, тревогой и негодованием те, кто осмелился пойти против народа, против дорогих ему заветов старины. Русские понимали всё значение, всю сущность открывавшейся перед ними ужасной, но всё-таки грандиозной картины...

— Посмотрите, эти негодяи не дают гасить пламя! — слышались голоса.

В самом деле, не только боксёры, но солдаты и полицейские силой прогоняли тех, кто пытался бороться с пламенем, заливая его водой.

Пожар становился всё сильнее. Ветер нёс громадные тучи дыма к северу, и они гигантским ковром расстилались над Императорским городом. Огненные языки лизали и маньчжурскую стену.

Крик ужаса раздался среди европейцев...

Вспыхнули ворота Цын-Минь, в ближайшем соседстве с Посольской улицей.

— Огонь перейдёт и в наш квартал, сгорим и мы!.. — слышались тревожные восклицания.

Вдруг снизу, с Посольской улицы, донёсся отчаянный крик:

— Пожар! Горим!

Пользуясь суматохой, несколько боксёров подобрались к небольшим воротам Пай-Лоу, запирающим западную часть Посольской! улицы, и ловко подожгли их.

Теперь уже опасность непосредственно грозила всему европейскому кварталу. С ворот огонь свободно мог перейти на лёгкие строения, и тогда вся Посольская улица рисковала в несколько минут стать жертвой пламени.

К счастью для европейцев, этого не случилось. Моряки сумели очень быстро затушить огонь, и замысел боксёров не удался.

Целую ночь и утро продолжался этот грандиозный пожар... Выгорела огромная площадь, китайский Пекин превратился в груду тлеющих досок, брёвен, балок. Пепелище дымилось и, когда настал день, распространяло вокруг себя угарный смрад.

Европейцы, всё ещё питавшие надежду на Сеймура, понурили головы...

Да, их положение становилось весьма затруднительным. Опасность возросла с тех пор, как к скопищам боксёров и черни примкнули солдаты правительства.

Железное живое кольцо, выбиться из которого было нелегко, всё ближе и теснее окружало пленников, а Сеймур не только не шёл на выручку к ним, но даже было получено известие, что, не дойдя нескольких миль до Пекина, он повернул вспять...

XXV У ТУАНА


ань-Цзы от слабости лишился чувств, едва только его усадили в паланкин. Сильно было только что перенесённое потрясение. Сказывалась приобретённая в Европе нервность, обыкновенно совершенно несвойственная китайской натуре. Так, в беспамятстве и пронесли молодого китайца по улицам Китайского и Маньчжурского города в Императорский город.

Когда он очнулся, он даже не мог понять, где находится и что с ним. Мягкая удобная канга, на которой лежал Вань-Цзы, находилась в совершенно незнакомом ему покое. Убранство кругом было роскошное. Всюду золото, серебро, тончайшая резьба, ковры. Красные фонарики разливали мягкий свет, не раздражающий, а успокаивающий. Когда Вань-Цзы открыл глаза, ему представились богато разукрашенные алтари с дымившимися на них курениями — жертвами в честь предков. Великолепие алтарей поражало взор не менее, чем роскошь остальной обстановки, и по одному атому можно было заключить, что владелец покоя был лицом важным и знатным.

«Где же это я? — молодой китаец старался припомнить всё, что было перед тем. — Я не у Синь-Хо, тот живёт аскетом. Неужели я во дворце?»

Ещё раз оглядевшись, он убедился, что его догадка могла быть верной. Только во дворце была возможна роскошь, подобная той, какая окружала его.

Но это мало заинтересовало молодого человека. Тело его всё болело. Он чувствовал то жар, то озноб, голова была тяжела, веки смыкались.

«Неужели я захворал?» — Вань-Цзы не на шутку встревожился.

Он помнил, как очутился во власти разъярённой толпы, но помнил также и то, что ничего особенного ему не успели сделать благодаря вмешательству Синь-Хо.

«Тогда что же со мной?»

Он хотел было приподняться на своём ложе, но это не удалось. Велика была ещё слабость. Вань-Цзы смирился со своим положением и задремал.

Лёгкое прикосновение к плечу заставило Вань-Цзы открыть глаза. Он увидел перед собой маленькую очень молоденькую китаянку.

— Те!.. — она приложила палец к губам.

— Кто ты? Зачем? — молодой человек приподнялся, забывая свою слабость.

Молоденькая китаянка протянула ему маленькую, сложенную вчетверо записку и исчезла так же незаметно, как и появилась.

Вань-Цзы дрожащими руками развернул записку и невольно вскрикнул от изумления. Вот что он прочитал:

«Обо мне не тревожьтесь, я в полной безопасности. Сообщите отцу и маме. Когда увидите маленькую Уинг-Ти, скажите ей, как их здоровье. Она передаст мне. Елена».

Этих немногих строк было достаточно, чтобы всю слабость, всё недомогание Вань-Цзы как рукой сняло.

Молодой человек, не помня себя от восторга, вскочил на ноги. Силы вернулись, он чувствовал себя совершенно бодрым и здоровым.

«Елена! Это она пишет мне! Она! Она в безопасности. Она здорова. Чего мне желать ещё? Как я буду счастлив сообщить эту радостную весть старику-отцу и матери! Я успокою их. Синь-Хо прав. Не он ли и спас Елену? Если он — вечная ему моя благодарность, я готов быть ему верным рабом...»

Вань-Цзы был в таком восторге, что не заметил, как из-за портьеры, отделявшей покой его от смежного, вышли двое людей и теперь с улыбкой смотрели на него. Одни из них был Синь-Хо.

Вместе с ним вошёл среднего роста маньчжур, одетый просто, но вместе с тем с царственной роскошью.

— Я очень рад видеть вас, дорогой! Вань-Цзы, на ногах, бодрым и здоровым. Какое лекарство произвело на вас столь благотворное действие?

Вань-Цзы быстро обернулся.

— Принц Туан! — воскликнул он и с благоговением преклонил колено перед великим китайским патриотом.

— Не нужно, друг мой, не нужно этого, — мягко сказал Туан. — Встаньте! Знаки величайшего почтения необходимы только перед толпой, потому что ей нужен пример. Здесь же, где присутствуют одни избранные, можно обойтись и без этого.

Туан сделал несколько шагов вперёд и опустился в мягкое глубокое кресло, сделал Вань-Цзы знак присесть на низенькую скамеечку у его ног.

Синь-Хо стал позади, опираясь на спинку кресла.

Минуты две длилось молчание. Принц обдумывал что-то, Вань-Цзы с восторгом глядел на этого человека, которого обожал весь народ, видя в нём единственного защитника заветов предков.

— Я давно уже хотел вас видеть, потому что часто мне приходилось слышать о вас, — заговорил наконец Туан. — Когда несчастный безумец Кан-Ю-Вей пытался в своём ослеплении потрясти всю страну Неба стремлениями к неисполнимым реформам, я знал вас. Знал я, что вы сочувствуете в принципе Кан-Ю-Вею, желаете для нашей Родины нового строя жизни, но в то же время считаете безумием сразу перестроить здание, на возведение которого были затрачены тысячелетия. Это доказывало ваш ум, и тогда я решился приблизить вас к себе. Постойте — цель моя проста и определённа. Вы не столько китаец, сколько европеец. Я знаю вашу жизнь. Дорого мне в вас то, что вы, став европейцем, в то же время остались искренним патриотом, для которого нет ничего дороже родной страны. Теперь я призываю вас на служение ей. Не бойтесь, я не потребую от вас ничего такого, что бы противоречило создавшимся у вас под влиянием европейцев убеждениям. Я хочу, чтобы вы стали носителем правды и, когда настанет время, выступили защитником своей Родины перед всем миром.

Туан на мгновение смолк и потом продолжал:

— Вы являетесь свидетелем величайших событий, величайших не только для страны Неба, но и для всех государств. Начинается великий спор: борьба двух рас — жёлтой и белой. Трудно сказать, чем кончится она. Горько мне думать, что ближайшее будущее будет очень печально для моей страны, но я убеждён, что в конце концов победа останется за жёлтыми. Так будет. Иначе, чем так, быть не может.

Чем дальше говорил Туан, тем всё более оживлялось его лицо. Исчезло прежнее спокойствие, глаза блистали, движения руки становились быстрыми, грудь высоко вздымалась; даже ноздри — и те характерно раздувались, словно говорившему не хватало воздуха, и он старался поболее вобрать его в себя.

Вань-Цзы слушал принца, затаив дыхание, как очарованный. Он боялся пропустить хотя бы одно слово из его речи. Синь-Хо тоже сосредоточенно молчал.

— Я тоже, как и вы, был в Европе и несколько, хотя меньше вас, знаю её, — продолжал Туан. — Но я опытнее вас, кругозор мой обширнее, и многое, что проходит для вас бесследно, получает иное значение в моих глазах. Что происходит теперь, вы видите сами. Я поведу речь о том, что произойдёт. Случилось то, чего мы боялись более всего. К европейцам пристали русские. Зачем? Что сделал им Китай — я не знаю. Постоянный мир был у нас с нашим великим соседом, и вот теперь этот сосед, бывший целые века нашим добрым другом, идёт на нас военной грозой. Нет сомнения, что мы будем побеждены. Да, грустно, но это так. Европа не страшна для нас. Всем её армиям не одолеть Китая. Но Китаю не устоять против России. Мы — родственники! Мало разве монгольской крови течёт в русских жилах? Но ничего не поделать, так суждено. Идут русские, мы будем бороться и с ними, хотя заранее уже уверены в своём поражении. Горе нам, горе!

Принц опустил голову на ладонь и в таком положении оставался несколько мгновений. Когда он опустил руку, глаза его казались влажными.

— Таку взят! — глухо сказал он.

Вань-Цзы вздрогнул.

— Взят? Кем?

— Русскими!

Туан ударил кулаком по ручке кресла.

— Да, взята русскими самая неприступная из наших крепостей, оплот нашей столицы. Они непобедимы. Вот почему я сказал, что борьба белой и жёлтой расы началась и должна кончиться поражением последней. Но мы приняли уже некоторые меры. Война — так война. Мы отвлечём русских от европейцев. В Мукден, Гирин, Цицикар к дзянь-дзюню Шеу послано приказание начать военные действия на всей русской границе; это отвлечёт их отсюда, и мы выметем, как сор, всех этих союзников, прежде чем они успеют даже пошевелиться, чтобы пойти сюда. О, тогда, когда мы прогоним их, мы заключим мир с Россией и вечный союз... Тогда настанут блаженные времена для всего мира, потому что кто же посмеет пойти против Медведя и Дракона, когда они соединятся? И я уверен, что русские не отвергнут нас... Теперь о себе. Все величают меня извергом, убийцей. Посмотрите английские газеты. Там только и вестей, что о моих злодействах. А кому я что сделал? До сих пор ни один ещё иностранец не погиб по моей воле. Я сдерживаю народные массы, я оберегаю этих несчастных, которые сами себя заперли в ловушку. Они свои целость и невредимость приписывают исключительно себе. Так ли? Мне стоит сделать знак, и их перехватают всех, даже не прибегая к оружию. На каждого из них кинутся тысячи наших людей. Они не успеют стрелять. Их приберут, и тогда даже я не могу ручаться за их участь. Народ разъярён и может забыться. А те словно умышленно распаляют его страсть. Стоит только подойти к стене нескольким и-хо-туанам, в них начинают стрелять и убивают. Я ещё удивляюсь долготерпению нашего народа. Он всё это видит, но миролюбие берёт верх. Европейцы остаются невредимыми. Скажут, что в эти дни в Пекине была масса убийств. Но это высказалась воля народа, которая — высший закон даже для его правителя. Народ сам уничтожал тех, кого ненавидел. Но иностранцев не тронули нигде. Что же, разве можно поверить, что четыре десятка матросов, засевших в Бей-Тане, в состоянии оказать какое-либо сопротивление нескольким сотням тысяч наших? Да, они сопротивляются там, пока я допускаю это. Мой жест — и они вместе с Бей-Таном будут стёрты с лица земли. Это я, изверг, злодей, ненасытный убийца, непримиримый враг белых, т Туан горько усмехнулся, — охраняю всех их от народной ярости. Я отстаиваю сохранение их жизни в высшем совете, где, кроме двух членов его, все расположены против этих несчастных безумцев, утопающих с своей гордости! Все: и Кан-Ий, и могучий Тун-Фу-Сян, и Юн-Лу, и любимец Тце-Хси — Ли-Шань, действительный повелитель Китая, они все требуют уже их голов, их крови, а я, Туан, зверь во плоти, злодей, убийца, отстаиваю их. Да не подумают, что я — друг их, что я люблю их и они мне дороги. Никогда! Я убеждён, что они виновники всех бед моей страны, но я верю, что гибель их была бы позором для страны, и я не хочу, чтобы тень позора легла на мой народ. Но на оскорбление, на издевательство, за это разбойничье нападение, которое, не боясь позора, сделали иностранцы на нас, я отвечу. Генералу Ма уже приказано открыто начать войну с ничтожным Сеймуром, который пропал бы давно, если бы в его отряде не было русских. Нэ преградит дорогу европейцам на Тянь-Цзинь и осадит запертый там русский отряд. Шеу будет обстреливать из своих пушек весь пограничный берег Хей-Лунь-Дзянь[50] для отвлечения русских туда. Я не пощажу великолепного сооружения — Восточной железной дороги. Увы, ценою жертв только приобретена будет свобода Китая. Мы, китайцы, не поступим, как они. Мы объявим войну и не позволим себе нападения врасплох, как сделали это они. Мы пойдём на них с открытым лицом, прямо, честно, а не станем действовать из-за угла. Это будет нашим ответом на Таку... Они так хотят, пусть будет так, по желанию их, пусть борются с народом, пусть победят его и разгромят его, но только, — Туан вдруг засмеялся, — даже погромом Китая они готовят себе гибель, приближают её... Так, так это! Гибель европейцев и в их же проклятых гнёздах была бы несомненна, если бы не вмешались русские, а мы могли бы ждать. Мы сильны. Мы взяли у Европы её деньги и на них же купили оружия у них же. За деньги европейцы всё продадут. Их орудийные заводчики поставили нам пушки, каких нет у их государей, учителя-европейцы учили наших солдат, как бороться против их воинов. О, они хотели направить нас против русских, они готовили нас для борьбы с Россией в надежде, что мы ослабим великого Медведя, нашего соседа. Но их оружие и их опытность мы обратим против них же самих. Они, а не Россия, заклятые наши враги. Но если мы теперь и потерпим поражение, то всё-таки будем продолжать борьбу с Европой и, лишь только оправимся от погрома, который теперь неминуем, грозным, всесокрушающим потоком хлынем на них всей своей массой, и наш шестисотмиллионный народ раздавит ненавистных нам западных; европейцев, сотрёт их с лица земли...

Туан опять смолк.

— Повелитель! — прервал его молчание Синь-Хо. Но зачем ты хочешь щадить этих белых дьяволов, которым правится дразнить наш народ, убивая его сыновей? Какой позор в том, чтобы уничтожить врага? Прикажи — они погибнут.

Туан покачал головой:

— На что мне нужна их жизнь? Враг так жалок, что я даже не хочу обращать на него внимание. Пусть живут.

— И совершают бесчинства, расхаживают по городу, избивают народ, повинный только в том, что он желает жить по-своему? Ты хочешь этого, повелитель?

Лицо Туана потемнело.

— Нет, я этого не допущу более! Довольно! Я не позволю кому-либо, кроме законных правителей, распоряжаться в моей стране...

— Ты подашь знак? — обрадовался Синь-Хо. — О, мы готовы!

— Нет... Я сказал, что мне их жизнь не нужна! Они хотят остаться здесь, пусть остаются, но горе им, если они осмелятся выйти из своего логовища, решатся покинуть свой угол. Таких дерзких ждёт смерть, да, смерть, кто бы ни оказался...

Принц громко хлопнул в ладоши. Вошёл один на дворцовых слуг и, приняв почтительную позу, остановился в дверях покоя.

— Позвать Эн-Хая! — велел Туан, принявший, очевидно, какое-то решение.

Все трое молчали. Так длилось до тех пор, пока в покое не появился офицер дворцовой гвардии Эн-Хай, занимавший во дворце караулы.

Несколько мгновений Туан смотрел на него испытующим взглядом, будто желая заглянуть ему в самую душу.

— Эн-Хай, — сказал, наконец, он. — Я даю вам важное поручение, которое, надеюсь, вы исполните... Поручение очень ответственное.

— Я слушаю, ваша светлость, — отвечал гвардеец. — Я — солдат и свой долг знаю.

— Прекрасно! Тогда вот что... Вы возьмёте лучших из своих солдат и поставите караулы с обеих сторон Посольской улицы, той, где живут иностранцы. Вы должны оберегать их от всяких нападений и ответите мне за их жизнь.

Эн-Хай поклонился.

— Но, — продолжал Туан, и глаза его загорелись зловещим огнём, — если только кто-нибудь из них осмелится выйти из улицы, осмелится сделать попытку проникнуть в другие улицы, вы убьёте дерзкого... Слышите? Убьёте, кто бы он ни был...

— Будет исполнено, ваша светлость! — отвечал гвардеец.

— Я уверен в этом, идите! — милостиво кивнув Эн-Хаю, принц отпустил его.

Снова несколько мгновений прошло в молчании.

Заговорил Туан:

— Запомните, Вань-Цзы, это моё приказание. Вы видите, что такой изверг, как я, принимает все возможные в моём положении меры, чтобы спасти от народной ярости ничтожную горсть людей, открыто проклинающих меня и ненавидящих мой народ. Будущее рассудит нас. Будущее! А настоящее? Увы, увы! Настоящее полно несказанных ужасов. Горе Пекину, когда придут сюда европейцы! Они не оставят камня на камне в нашей великолепной столице. Наши дворцы будут сожжены и разграблены, храмы поруганы, сокровища науки, собираемые тысячами поколений, будут уничтожены. Горе, горе нам! Они победят, но не надолго. Горе им, если Китай поднимется на них и пойдёт сам, а он только и будет думать об этом после своего поражения. Оправляясь от погрома, он будет грезить о расплате. Пусть погибает Пекин, пусть будут осквернены храмы, пусть прольются реки крови — но, по великим законам природы, нет преступления, которое осталось бы без возмездия. А теперь жребий брошен, и избежать борьбы более нельзя. Весь народ заставляет принять сделанный нам вызов, и если не примем его мы, вершители судеб народа, правители его, то он, оскорблённый в лучших своих чувствах, поднимется сам, и тогда уже никто не в силах будет удержать его.

В голосе Туана слышалась глухая тоска, великая душевная мука; временами он дрожал так, что казалось, вот-вот выступят слёзы на глазах китайского патриота, спешившего воспользоваться минутами откровенности и высказаться по мучившему его вопросу.

— Запомните всё это, Вань-Цзы, — грустно закончил он. — Сохраните для будущих времён память великой борьбы, свидетелем которой вам предстоит быть. А теперь вы и Синь-Хо Оставьте меня. Скоро начнётся заседание высшего совета, а я, как вам известно, назначен его председателем. Идите, Вань-Цзы, с миром... Синь-Хо! Я поручаю его тебе, ты должен позаботиться о полной его безопасности...

Грустно улыбнувшись на прощание, Туан отпустил молодого китайца, но знаком оставил при себе Синь-Хо.

Вань-Цзы, очарованный тем, кого весь цивилизованный мир считал безумным извергом, вышел из покоя. Он чувствовал, что силы снова вернулись к нему, явилась прежняя бодрость, а вместе с ней и желание послужить Родине, хотя бы на том поприще, которое указал ему Туан. Молодой человек страдал жестоко. Его гордость как патриота была уязвлена до последней степени; он ясно видел, что во многом Туан несомненно прав. Он чувствовал все эти мгновения такую ненависть к европейцам, что зверь, скованный дотоле внешним воспитанием, стал пробуждаться в нём, и были уже мгновения, когда Вань-Цзы готов был сам встать в ряды бушующего народа и погибнуть за дело, которое он считал правым и святым.

Переходы дворца, по которым пришлось идти Вань-Цзы, казались словно вымершими. Незаметно было даже слуг, обыкновенно дежуривших здесь чуть не в каждом углу. Теперь не было никого. Царила мёртвая тишина, но Вань-Цзы знал общий план постройки и скоро выбрался в большой сад, окружавший дворец.

Как только он очутился на крыльце его, перед ним мелькнула какая-то тень. Молодой человек на мгновение остановился и тотчас же услыхал тихий шёпот. Голос был женский, мелодичный, и, как ни тихо были произнесены слова, Вань-Цзы всё-таки расслышал, что его приглашали куда-то.

Он на мгновение поколебался:

— Кто это говорит?

— Тс-с! — послышалось в темноте. — Иди, не бойся! Я — друг. Русская девушка послала меня за тобой, и я обещала привести тебя к ней... Иди, опасности нет.

Чувство радости быстро овладело всем существом молодого человека.

— Иду! Ты ведь Уинг-Ти? — зашептал он. — Так? Веди же меня скорее...

XXVI ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЛЕНЫ


инг-Ти — это была она — торопливо шла впереди, шла так быстро, что Вань-Цзы едва поспевал за пен.

В саду, окружавшем дворец, было несколько павильонов затейливой архитектуры, и к одному из них привела маленькая китаянка своего спутника.

— Здесь, сейчас! — прошептала она, стараясь в темноте отыскать вход в павильон.

Сердце Вань-Цзы сильно билось. Нетерпение овладело им. Как могла очутиться здесь Елена, которую он в глубине души до разговора с Синь-Хо считал погибшей, — он не мог понять. Однако он сознавал, что здесь любимая девушка в полной безопасности, и сознание этого наполняло его душу радостью. Но всё-таки сердце его замерло, когда он вошёл в павильон, тускло освещённый несколькими бумажными фонарями.

Однако вместо Елены он увидел в полутьме павильона какую-то китаянку и стоял теперь, смущённый донельзя, не зная, что ему делать.

— Что же, Вань-Цзы, разве вы не узнаете меня? — раздался здесь хорошо знакомый ему голос.

— Елена! воскликнул молодой человек и кинулся к той, которую он только что принял за свою соотечественницу.

Теперь, когда глаза его достаточно привыкли к полумраку, он в китаянке, стоявшей перед ним, действительно узнал молодую русскую.

— Вас ли я вижу, Елена! — дрожащим от волнения голосом воскликнул он. — Вы здесь, в таком наряде!

— Это я! Как я рада вас видеть! — говорила девушка в ответ. — Но садитесь же, прошу вас, вот сюда! — указала она на низкий лёгкий табурет. — Скажите, прежде всего, что отец? мать?

— Они живы и здоровы, тоскуют по вас... Они думают, что вас уже нет в живых...

Бедные, бедные мои! — со слезами воскликнула девушка. Какое ужасное горе причинила я им моим легкомысленным поступком!..

— Да, Елена, большое горе!..

— А виноваты всё-таки вы...

— Как? Чем?

— Своим непрошенным арестом...

— Но я боялся за вас и не видел иного способа удержать вас от посещения этого бала... Всем там грозила опасность.

— Вы должны были сказать мне.

— Простите, я не мог быть изменником... Это значило бы предать своих... Но что делать? Скажите мне...

— Постойте. Прежде всего... отец и мать, вы говорите, здоровы? Господи, благодарю Тебя!.. Теперь скажите, что здесь творится? Что всё это значит?

— Увы, Елена, моя Родина переживает ужасное время!

— Что это? Народное восстание?

— Теперь оно перешло в открытую войну... Европейцы добились своего... У них есть повод уничтожить Китай, и они приводят в исполнение свой план... К великому сожалению, ваши соотечественники действуют с ними заодно...

— Да... вы говорите, война... Это ужасно... Ах, боже мой, если бы вы знали, что пережила я!..

Девушка закрыла лицо руками и заплакала.

Вань-Цзы встревожился:

— Что, Елена! Что случилось с вами? Умоляю вас, скажите мне. Скажите всё. Помните, что во мне вы имеете преданнейшего друга. Вас обидели? Оскорбили?

— Нет, нет! — запротестовала Лена. — Никто мне не причинил ни малейшего зла...

— Но тогда что же?

— Ужас, страх за будущее заставил страдать меня невыносимо.

— Но расскажите, умоляю вас, скорее...

Елена отняла от лица руки и начала свой рассказ. Вань-Цзы с жадностью слушал каждое слово, забыв даже, где он и что с ним.

Когда Лена осталась после ухода Вань-Цзы одна в его павильоне, то негодование на молодого хозяина овладело всем её существом. Пока Вань-Цзы был с Еленой, его ласковость, его задушевный голос умиротворяюще действовали на неё. Мало того, она даже прониклась уверенностью, что этот её неожиданный арест вызван только крайней необходимостью, что Вань-Цзы вынужден был поступить так, а не иначе. Но едва он ушёл, ей захотелось во что бы то ни стало поступить по-своему и доказать «дикарю», что европейскую женщину нет возможности задержать силой, если только сама она того не захочет. Упорство её с минуты на минуту росло всё более. Она начала уверять себя, что именно так должна поступить, хотя бы для того, чтобы доказать преимущества белой расы над жёлтой. Она стала обдумывать способ, как бы уйти ей из «тюрьмы», какой она считала богато убранный павильон молодого китайца Явились новые соображения, поддерживавшие в ней упорство. Ночь, проведённая в доме совершенно чужого ей человека, по мнению девушки, могла запятнать её репутацию, и единственным способом снять с себя это пятно было, по её мнению, немедленное бегство. Вся дрожа от нетерпения, она принялась ощупывать стены, надеясь отыскать хоть следы двери, через которую Вань-Цзы вывел её на балкон павильона. О том, что она видела оттуда, Лена и не думала. В своей гордости она не допускала даже и мысли о том, чтобы кто-либо из китайцев осмелился напасть на неё — белую женщину. В эти мгновения она жила только одним желанием: уйти поскорее из павильона. Поиски её в конце концов увенчались успехом. Лена нашла кнопку, открывавшую потайную дверь, нажала её, и дверь, к её великой радости, открылась. С лёгким криком восторга она взбежала наверх по крутой лестнице и очутилась на балконе. Было светло — зарево всё ещё стояло над городом. При свете его Лена могла осмотреться и увидела, что желанный выход есть. С балкона спускалась лёгкая лесенка. Не долго думая, девушка ступила на первую ступеньку и скоро очутилась в саду. Теперь оставалось лишь выбраться из него, а это казалось девушке совершенно лёгким делом. Она знала, что китайцы не строят прочных, высоких оград вокруг своих жилищ, а довольствуются лёгкой! изгородью, в большинстве случаев низенькой. Отыскать изгородь было пустым делом не прошло и трёх минут, как Лена уже была на улице. Но тут вдруг словно живая волна подхватила её и понесла куда-то вперёд, не давая возможности вырваться на свободу или изменить направление.

Девушка попала в толпу, явившуюся было к тому злополучному дому, где она думала провести этот вечер. Неожиданный ливень распугал волнующуюся чернь. Все без оглядки кинулись бежать, куда попало, и теперь в своём страхе перед обычным и вполне естественным явлением беглецы не заметили даже попавшей в их массу Лены. Они сплошной толпой бежали вперёд. Вокруг девушки были только китайцы. Инстинкт самосохранения заставил Лену не противиться движению пришедших в ужас людей и следовать вместе с ними. Да и можно ли было противиться? Эти тысячи ног смяли бы её, если бы она упала, что было неизбежно при первой же попытке выбиться из толпы. Лена задыхалась, воздуха не хватало, но она бежала-бежала, сама не зная, куда, зачем...

Незаметно толпа вынесла её из пределов Маньчжурского города, и она очутилась на узких улицах китайского Пекина, всё ещё озарённого отблеском затихающего пожара. Здесь толпа стала редеть. Люди кидались в боковые улицы и переулки. Лена скоро могла уже остановиться, чтобы перевести дух. Но теперь она с ужасом поняла, что из огня ей пришлось попасть в полымя. В павильоне Вань-Цзы она всё-таки была в полной безопасности и знала, где она находится. Здесь же улицы были совершенно незнакомы ей. Спросить дорогу она не могла, не зная китайского языка. Да и прямо не смела сделать это. Теперь девушка понимала, что каждый, к кому бы она ни обратилась здесь, увидел бы в ней заклятого врага, которому её страдания и — что хуже их — позор только доставили бы удовольствие.

Положение её в самом деле было безвыходным. Обыкновенно смелая и находчивая, она положительно не знала, что теперь делать, и боязливо жалась к домам, стараясь только, чтобы её не заметили проходившие и пробегавшие мимо люди, в числе которых она явно различала и-хо-туанов по их перевязям и амулетам.

Пока шёл ливень, никто не замечал Лены, спрятавшейся в тёмном углу за выступом какой-то лавки. Но когда дождь прошёл, то первый же появившийся на улице китаец сразу заметил дрожавшую в лихорадке девушку и поспешно подошёл к ней.

Лена даже присела, ожидая рокового удара.

— Сжальтесь! — только и могла пролепетать она.

Но китаец смотрел на неё и качал головой.

— Как вы попали сюда? — услышала Лена вопрос на плохом французском языке. — Вы белая женщина, и вам следует быть дома в своём квартале.

— Я заблудилась! — воскликнула она. — Спасите меня, и мои близкие щедро наградят вас за это... Умоляю вас, окажите мне помощь... Я останусь вам вечно благодарна.

Китаец только покачивал головой, но Лена теперь уже ободрилась. Она видела, что перед ней не враг, а, напротив, искрение сочувствовавший её положению человек.

Китаец что-то соображал. Лицо его было хмурым и одновременно выражало некоторое смущённо.

— Спасти вас, — заговорил наконец он, коверкая слова. — Да, спасти вас, когда я сам не могу поручиться, буду ли я... будет ли моя семья живы к восходу солнца? Нечестивые язычники рассвирепели, они решили убить всех, кто оставил учение Конфуция и Лао-Цзы и уверовал во Христа...

Из этих слов Лена поняла, что перед ней один из обращённых в христианство пекинцев.

— Тогда молю вас сделать для меня что-либо ради Христа! — воскликнула она. — Я вижу, что вы веруете в Него. Тогда Он защитит вас силой креста... Вспомните Его заповедь о любви к ближнему...

Китаец как-то странно улыбнулся в ответ на это напоминание.

— Если бы люди с таким же цветом кожи, как ваша, помнили заповеди, которым они учат нас, не было бы ничего того, что происходит теперь... Но я — не европеец, будь, что будет... Идёмте, я сделаю попытку. Может быть, мне и удастся помочь вам...

Китаец подал Лене знак следовать за ним и осторожно двинулся вперёд, стараясь не выходить из тени на освещённые лунным светом места.

Непосредственная опасность для Лены миновала, но зато теперь она ясно представляла весь ужас своего положения. Одна на улицах объятого волнением города, среди скопищ фанатиков и озлобленной черни, она не могла быть уверена даже за один миг своего будущего. Защита, так неожиданно явившаяся ей в тот момент, когда она положительно теряла голову, была совершенно ненадёжна: Что мог сделать для неё человек, который сам подвергался смертельной опасности, так как каждый!

боксёр, каждый из приставшего к этим фанатикам сброда видел в нём обречённую жертву, уже отданную на удовлетворение его ярости?

Но как бы малонадёжна ни была защита, Лена чувствовала себя гораздо спокойнее, чем в то время, когда была совершенно одна. Всё-таки около неё было человеческое существо, очевидно, расположенное к ней, и уже одно это действовало на девушку ободряюще.

Улицы, по которым приходилось идти Лене и китайцу, казались вымершими — так распугал пекинцев неожиданно хлынувший ливень, в котором они увидели выражение гнева небесною дракона. Все они попрятались в свои логовища, и пока с неба падала хоть одна дождевая капля, ни один из них не решился бы выйти из-под кровли. И Лева, знавшая об этой боязни китайцев к дождю, могла чувствовать себя совершенно спокойной. Но теперь она жестоко упрекала себя за легкомыслие, с которым она покинула гостеприимный кров Вань-Цзы. Теперь она вполне понимала поведение своего китайского друга, но — увы! — осознание этого пришло слишком поздно, и бедной девушке приходилось расплачиваться за своё упрямство...

Китаец-христианин шёл впереди, то и дело приостанавливаясь и прислушиваясь, не слышно ли на их пути подозрительного шума. К счастью и для него, и для Лены, всё ещё было тихо на улицах Пекина.

Наконец они, после долгого пути по каким-то кривым закоулкам, вышли на площадь, где красовалось величественное здание Бей-Танского собора.

— Я живу здесь неподалёку, — сказал проводник Лены. — Но чувствую только, что жизнь моя скоро оборвётся.

В голосе его звучали уверенность в неизбежности близкой гибели и полная покорность судьбе.

Лену до глубины души тронула его печаль, так ясно прозвучавшая в голосе.

— Бог даст, всё обойдётся! — пробовала утешить спутника она. Не звери же ваши земляки, чтобы уничтожать без разбора и правых, и виноватых...

Китаец покачал головой:

— Они считают, что все, уверовавшие во Христа, изменили Отечеству. И поступают с ними, как с презренными изменниками.

— Но вы же остаётесь верными вашей Родине!

— Конечно! Ни я, ни кто-либо из иных наших христиан не думал об измене.

— Тогда чего же они хотят?

— Они хотят, чтобы проповедники Христа оставили нашу страну.

— Но зачем?

— Увы! В этом виноваты сами отцы-миссионеры: они, проповедуя заповеди Христовы, сами не исполняют их и сеют ненависть между моими земляками.

— Не может этого быть! — горячо воскликнула Елена. — В последнее время я только и слышу, как все нападают на проповедников Христова учения, но вся русская миссия мне знакома, и я ни от одного из миссионеров не слышала, чтобы они проповедовали что-нибудь недостойное их сана.

Китаец, приостановившись, взглянул на Лену.

— Вы, стало быть, русская? О, тогда... тогда я жалею, что решился оказать вам помощь.

— Почему же?

— Вы — схизматичка... Вам нечего ждать спасения вашей души, и вам, чем скорее погибнуть, тем лучше...

— Как? — вне себя от изумления воскликнула Лена. — Откуда вы это знаете? Кто сказал вам такое?

— Отцы-миссионеры... Они постоянно говорят, что только те спасутся, кто верует по обряду западно-католической церкви. Кто покорен римскому первосвященнику, только тот может надеяться на спасение, всё же остальные должны погибнуть в адских мучениях...

Лена задрожала, услыхав эти слова. Теперь, когда она переживала ужасные минуты, эта проповедь человеконенавистничества, проповедь, которую внушали простому народу те, кто должен был бы быть носителями высшего идеала, показалась ей чудовищным, ужасным преступлением, недостойным человека; теперь она начинала — хотя и смутно — понимать манные причины совершавшихся ужасов.

— Как? Неужели отцы-миссионеры учат вас этому? — поразилась она.

— Да, они проповедуют это нам в своих храмах и школах... Ваши проповедники, положим, ничего не говорят об этом, но зато у них совершенно нет прозелитов... Очень тяжёлому испытанию подвергают они тех, кто приходит к ним... Они ничего не дают за крещение, и креститься всегда выгоднее у миссионеров Запада, чем у ваших священников... У нас есть такие ловкачи, что ухитряются креститься по нескольку раз, и за каждый раз они получают приличное вознаграждение. Для бедного китайца крещения у отцов-миссионеров дают хороший заработок.

Этот несчастный даже не понимал всего цинизма своих слов...

Лене становилось неловко, именно этот цинизм, вовсе не напускной, а совершенно естественный, коробил её. Но кто же мог винить этого бедняка, с такой наивной искренностью высказывавшего свои убеждения, за то, что внушено ему было теми, кто принял на себя обязанность просвещать его ум и сердце светом величайшей любви, но вместо неё сеял в них только мрак человеконенавистничества?

XXVII ВО ВЛАСТИ БОКСЁРОВ


осле многих поворотов в переулки и переходов по ним Елена и китаец вышли, миновав Бей-Тан, в узкую улицу, упиравшуюся в соборную площадь.

— Здесь! — сказал Елене её спутник и жестом указал на маленький грязный домик, погруженный в мёртвую тишину.

Девушка остановилась в нерешительности. Невольный ужас охватил её. Переступив порог этого дома, она всецело отдавала себя во власть этого чужого человека — Жака Чи, как она уже узнала, китайца-католика, служившего при католическом госпитале в приходе Бей-Танского собора.

Чи заметил её нерешительность и горько усмехнулся:

— Не бойтесь, входите смело. Я на коварство не способен, и вы можете довериться мне. Я не хочу вашей гибели!

— Я и не боюсь ничего! — возразила Лена.

— Ступайте же тогда смело в мой дом!.. Если суждено нам погибнуть, то погибнем вместе.

Он пошёл вперёд, Елена последовала за ним, внутренне упрекая себя за то легкомыслие, с которым она оставила дом Вань-Цзы.

Но теперь нечего было и думать о том, чтобы исправить свою ошибку. Вся её дальнейшая участь безусловно была в руках этого Чи, казавшегося с виду хорошим малым. Но Елена не знала его и даже боялась, слыша его циничные рассуждения по религиозным вопросам.

Домик Чи, как и все дома Пекина, был самой лёгкой постройки. Его внутреннее расположение было самое обыкновенное: одна большая комната с печкой и кангой, затем клетушки — узкие, низкие и тесные.

На пороге их встретила пожилая китаянка с грудным ребёнком на руках.

— Моя жена, — указал на женщину Чи и заговорил с ней на грубом печилийском наречии.

Жена, покорно улыбаясь, что-то отвечала ему, склоняясь при этом в знак согласия.

Наконец они что-то решили.

— Гость в доме — это дар Бога! — внушительно изрёк Чи, обращаясь к Елене. — Что бы ни было, я и семья моя окажем вам, мисс, возможное покровительство. Можете положиться на нас.

— О, благодарю, благодарю вас! — сказала Елена. — Моей единственной просьбой будет... доставить мне возможность вернуться к моим близким в Посольскую улицу.

Чи покачал головой:

— Что будет завтра, это мы увидим. А сегодня об этом нечего и думать...

— А если бы попытаться?

— Нет! К чему бесполезная попытка? Теперь ночь, все ворота заперты, и в Маньчжурский город пройти невозможно.

— Но когда же?

— Мы попробуем завтра. Моя жена отдаст вам своё платье, и вы, переодевшись в него, пойдёте за мною. Теперь же ночь, и лучше всего будет, если мы предадимся сну... Он необходим всем нам.

Чи сказал несколько слов своей жене. Та поклонилась мужу, вышла и через несколько минут вернулась, неся очень незатейливый ужин китайских бедняков.

Елена сильно проголодалась. Молодость брала своё. Как ни велико было пережитое ею волнение, а всё-таки молодой организм требовал подкрепления. Кроме того, девушку тронула деликатная заботливость, которою Чи и его жена окружили её — их неожиданную гостью. Она невольно сравнивала этих жалких китайских бедняков с теми европейцами-простолюдинами, которых ей приходилось видеть, и вывод был далеко не в пользу последних.

Чи был настолько деликатен, что, оказывая совершенно чужому ему человеку гостеприимство, грозившее ему опасностью, и обещая свою помощь, даже не заикался о каком бы то ни было вознаграждении.

Ужин состоял из нескольких блюд. Были только овощи и в очень умеренном количестве, но зато все они были приготовлены так вкусно, что девушка ела с большим аппетитом.

После ужина Чи удалился, и его жена подала Елене полный костюм китаянки и знаками предложила ей переодеться. При этом она ласково улыбалась, стараясь ободрить так и трепетавшую от вполне понятного волнения Елену. Та повиновалась и быстро превратилась в пекинскую простолюдинку. Китаянка сделала ей причёску на китайский лад и только, указывая на ноги, покачала головой, как бы желая сказать, что обман при взгляде на них может быть сейчас же открыт. Это сообразила и Елена, впавшая, что только женщины маньчжурских семейств не уродуют себе ноги, а все остальные китаянки сразу узнаются по своим ножкам совершенно неестественной формы.

Но ей не хотелось думать о завтрашнем дне. Пережитое волнение сказывалось, и глаза Елены смыкались. Хозяйка заметила это и с лёгким поклоном вышла из комнаты, указав Елене знаком, что канга в её распоряжении.

Едва Лена осталась одна, как она поспешила опуститься на колени и, прежде чем заснуть, стала горячо молиться Богу об избавлении её от опасности, столь близкой и почти неизбежной.

Крепко спала девушка вплоть до самого утра, так крепко, что даже снов никаких не видела в эту ночь. Когда наутро она проснулась, то была уверена, что Чи сейчас же поведёт её в европейский квартал. Но прошло утро, наступил полдень, китайца всё не было видно. Его же жена, по-прежнему предупредительная и ласковая, только улыбалась в ответ на все вопросы Елены, не понимая их.

Чи вернулся перед сумерками. Он был очень грустен и казался чем-то не на шутку озабоченным.

— Нечего и думать попасть сегодня в Посольскую улицу, — сказал он, вежливо поздоровавшись с Еленой.

Сердце девушки болезненно сжалось:

— Отчего же?

— И-хо-туаны заняли все улицы, ведущие к Ха-Дамынским воротам.

— Но разве нельзя обойти их?

— Нет! Их там много, они не пропустят никого...

— Тогда что же мне делать?

— Приходится ждать...

— Ждать? Но, дорогой! Чи, разве не могли вы подать обо мне хотя бы весть в посольство? Я уверена, что там попытались бы выручить меня!..

Чи покачал головой:

— Я боюсь, что сами посланники попались в ловушку и не осмелятся выйти из своих убежищ.

— Их осадили?

— Пока нет... Но разве можно дразнить зверя, который разъярён и без того?

— Неужели всё это так серьёзно?

— Вы слышите? — сделал знак прислушаться Чи.

Рёв толпы ясно доносился до убогого жилища этого бедняка.

— «И-хо-туан» бесконечно силён пока. Его боятся даже императорские солдаты, уверенные, что их пули бессильны против людей, которых осенил дух...

— И вы, христианин, верите этому? — изумилась Елена.

— Я говорю только то, что знаю! — пожал плечами Чи. — Я не верю, но зато верят в это миллионы моих земляков. Они пойдут за и-хо-туанами, и тогда — горе всем европейцам...

— Что же нам делать?

— Я уже сказал: терпеливо ждать.

— Долго?

— Не знаю... День, два, может быть, более... Ждать, пока не придёт помощь извне...

Опять ужас объял девушку. Она даже заподозрила было Чи в неискренности, но тон китайца был так правдив, что не могло быть и речи о каком бы то ни было коварстве с его стороны.

В трепетном ожидании провела Елена весь следующий день. Она только удивлялась тому спокойствию, с которым переживали тревогу их положения Чи и его семейство. Опасность была несомненная. Елена знала, что боксёры начали кровавые расправы с теми, кого считали изменниками. Рёв фанатиков и черни не смолкал теперь целые сутки. Слышны были отдельные выстрелы, потом залпы. К ним примешивались звуки трещоток, гонгов, барабанов, пронзительное взвизгивание рожков. Обыкновенно спокойный, Пекин нельзя было узнать. Он превратился в ад. Ночью зарево пожаров венчало его огненной короной. Иногда крики и завывания фанатиков раздавались очень близко от домика Чи. Кровь тогда застывала в жилах девушки, и её даже брала досада на улыбку, никогда не сходившую с лица китаянки.

«Что же мне делать? — мучилась вопросом Елена. — Неужели я не могу принять меры к своему спасению и должна с такой же пассивностью, без борьбы покориться участи? Где же хвалёная европейская энергия, находчивость? Нет, я не могу так, лучше уже один конец!..»

Елена начала подумывать, как бы ей ускользнуть из-под гостеприимного крова! И она привела бы в исполнение свою новую безумную затею, но, видно, ей суждено было испытать в полной мере все ужасы народного возмущения...

Смутно помнила Елена всё свершившееся с ней в ту ужасную ночь, когда боксёры открыто пошли против ненавистных им иностранцев.

Было совершенно темно, и только зарево громадного пожара несколько рассеивало мрак ночи. Крики, вопли и завывания боксёров и их спутников раздались вдруг около домика Чи, которого до тех пор фанатики почему-то оставляли в покое. Невозможно было разобрать отдельные восклицания и слова; толпа гудела, как гудит море, разбиваясь волнами о скалы. Елена увидела, как вдруг побледнел Чи; с лица его даже исчезла обычная улыбка. Его жена кинулась к детям; это было инстинктивное движение самки, стремящейся защитить своих детёнышей, хотя бы ценой собственной жизни.

— Чи, дорогой Чи! Что это? — похолодела Елена.

— Это... Это — смерть! — молвил китаец. — Они знают, что я крещён.

— Но разве можно отдавать свою жизнь без сопротивления?

— К чему оно? Неизбежного не избежать... Их там — что песку на дне морском... Они уже попробовали крови и вошли во вкус её... Молитесь! Час смерти настал. Только чудо может спасти нас.

Елена услышала громкий треск и в то же время невыносимый запах, который ещё более напугал её.

— Они подожгли дом! — прошептал Чи. — Если мы не хотим погибнуть от огня, то должны будем умереть под ножом.

— Господи! Спаси меня! — воскликнула Елена.

Она индола, как Чи, к которому вернулось прежнее спокойствие, жестом указал жене на выход из домика и как та с улыбкой, будто застывшей на лице, покорно пошла навстречу смерти.

— Чи, куда вы? — крикнула Лена. — Они убьют вас, не ходите!

— Что поделать! Так суждено мне! Я сделал для вас всё, что мог. Прощайте!.. Если чудо спасёт вас, отслужите за мою душу обедню! — сказал Чи. — Я иду, потому что смерть от огня мучительна, а там ждёт меня скорый конец.

Он пошёл, даже не оглянувшись на Елену. Та кинулась за ним.

Она слышала, как взвыла смолкшая на мгновение толпа, и ясно различила душераздирающий вопль ребёнка. Не помня сама, что она делает, Елена, словно повинуясь какому-то внутреннему толчку, кинулась к выходу. Да и пора уже было. Домик горел, и все его клетушки полнились дымом. Девушка, очутившись на пороге, так и застыла на месте. Глазам её представилась ужасная картина. Жена Чи отчаянно отбивалась от громадного парня, вырывавшего из её рук ребёнка. Старшая девочка — дочь Чи — валялась уже на земле с разбитой о камень головой. Самого китайца не было видно...

Опять девушка почувствовала, что будто кто-то толкает её вперёд. Не помня себя, она кинулась к фанатику, уже успевшему вырвать ребёнка из рук матери, и, прежде чем тот успел ударить малютку головой) о камень, вдруг с неестественной силой вцепилась в его руки своими маленькими ручками...

Недаром Елена была не изнеженная европейская девушка, а природная сибирячка. Она и так, была физически сильна, но теперь ужас ситуации учетверил её силы. Здоровый парень, увидав такое совершенно неожиданное нападение, растерялся. Толпа вдруг смолкла.

Всякая неожиданность действует на китайцев поражающе. А тут была такая неожиданность, какой никто даже предвидеть не мог.

— Как вы смеете! — раздался в наступившем безмолвии крик Елены. Как осмеливаетесь вы поднять руку на ребёнка!..

В своём истерическом исступлении Елена выкрикивала эти слова по-русски. Она не думала даже, что её некому здесь понять. Но это-то и спасло её.

Едва только раздался дикий крик бедной девушки, как сразу последовало какое-то приказание, отданное толпе грубым мужским голосом.

Услыхав этот голос, все боксёры разом стихли и почтительно расступились, пропуская к Елене Синь-Хо.

Глава «И-хо-туана» подошёл к девушке, всё ещё не выпускавшей из своих рук руки боксёра, давно уже оставившего малютку. Синь-Хо посмотрел на девушку долгим пристальным взглядом и спросил:

— Ты русская?

— Да, я русская! Кто осмелится поднять на меня руку? — не помня себя от волнения, воскликнула Елена. — Или вы забыли, что Белый царь всемогущ? Он жестоко отомстит вам за каждый волос, который по вашей воле упадёт с головы хоть одного русского...

Синь-Хо мрачно улыбнулся:

— Когда охотятся на хищных волков, то и кроткие овечки подвергаются опасности, если их не узнают. Но довольно...

Затем Синь-Хо, обращаясь уже к своим подчинённым, произнёс несколько слов по-китайски.

Сейчас же к Елене бросились трое дюжих парней с красными перевязками через плечо. Бедная девушка пробовала было бороться с ними, но это было выше её сил. В несколько мгновений её схватили. Теперь Елену оставили не только силы, но и сознание. Она лишилась чувств.

Когда она пришла в себя, то увидела, что находится в роскошно убранном в китайском стиле покое. Сделав страшное усилие, она приподнялась на локтях, осмотрелась вокруг себя и заметила, что, кроме неё, в том женское, очевидно, ожидая, когда она придёт в себя, сидит маленькая китаянка, такая миниатюрная, что Елена сперва приняла её за ребёнка.

— Кто бы вы ни были, умоляю вас, дайте воды! — простонала девушка.

Китаяночка с хорошей, доброй улыбкой поднялась с табурета и поднесла Елене кувшин с каким-то ароматным питьём.

— Пейте, не бойтесь! Уинг-Ти — ваш друг, — молвила она по-русски.

Елена даже не удивилась, услышав родной язык не до того было ей. Она с жадностью выпила поданный ей напиток и вдруг почувствовала, что веки у неё отяжелели и смыкаются. Спустя мгновение она уже спала непробудным сном.

Уинг-Ти склонилась над Еленой, прислушалась к её ровному дыханию и улыбнулась.

— Русская девушка теперь будет здоровой, — сказала она и тихо вышла из покоя.

Уинг-Ти — это была дочь несчастного Юнь-Ань-О давно уже была в Пекине. Жалость ли проснулась в душе свирепого посланника Дракона, с таким хладнокровием казнившего несчастного старика при одном только подозрении в измене, другое ли какое чувство родилось в его душе, только Синь-Хо, поджёгши дом старика, поспешил скрыть Уинг-Ти у одного из своих сторонников в Порт-Артуре. Передав ему затем своп инструкции, он, пользуясь вызванной пожаром суматохой, никем не замеченный выбрался из русского города в Кин-Джоу, но не один, а вместе с дочерью своей жертвы. Он навёл на неё такой ужас, что бедная девушка и не помыслила о сопротивлении, хотя в Порт-Артуре был такой! момент, когда ей достаточно было только крикнуть, чтобы Синь-Хо схватили стражники, только из-за суматохи не обратившие внимания на убегавшую вон из города странную пару. Воля Уинг-Ти была парализована. Она стала сама не своя и покорно следовала за Синь-Хо, всюду, куда только бы ни вёл её. Так они очутились в Пекине.

Поведение Синь-Хо в отношении пленницы тоже отличалось странностью. Этот суровый человек обращался с молоденькой девушкой, как с ребёнком. Ни малейшего насилия он не позволил себе по отношению к дочери своей жертвы. Напротив того, он обращался с ней, как с родной дочерью. И Уинг-Ти ни в чём не могла пожаловаться на своего господина.

Очутившись в Пекине, она совершенно покорилась своей участи и даже перестала думать о том, чтобы как-то вернуться домой. Она совершенно не скучала по братьям, но когда ей вспоминался бравый казак Зинченко, глаза её затуманивались внезапными слезами.

В Пекине Синь-Хо окружил Уинг-Ти такой роскошью, о какой она и мечтать не могла, когда жила в убогой фанзе своего старого отца. Теперь целый павильон в парке императорского дворца был к её услугам. Слуги появлялись по первому её зову, всё, чего ни пожелала бы она, подавалось по первому её требованию. Уинг-Ти была почти счастлива. В своей молодой наивности только и мечтала она о том, чтобы это счастье разделить с молодцом-казаком, смутившим однажды её сердечко.

Что происходило вокруг её, Уинг-Ти не знала. Она не имела ни малейшего понятия о совершавшихся в Пекине грозных событиях. Зарево частых пожаров сперва пугало её, но потом она привыкла к ним и перестала обращать на пожары внимание.

Лишь постоянное одиночество томило её. Зато как же она была обрадована, когда однажды вечером принесли в её павильон бесчувственную Елену.

— Это — русская, — сказал ей Синь-Хо. — Ты должна заботиться о ней, как сестра, потому что она останется здесь.

— Я сделаю всё по твоему слову, мой господин, — последовал покорный ответ.

— Ты говоришь по-русски, и потому-то я поручаю её тебе. Будь добра с нею!

— Я буду ей сестрой...

Суровость на мгновение исчезла с лица сына Дракона; с каким-то особенным чувством он погладил по голове маленькую Уинг-Ти и быстро ушёл вершить далее своё ужасное дело разрушения.

Елена проспала, ни разу не проснувшись, всю ночь и всё утро. Зато когда она проснулась, она почувствовала себя совершенно здоровой. Силы вернулись к ней, но вместе с тем явилось сознание того, что теперь она в неволе, в плену, из которого ей уже не удастся вырваться.

Напрасно она расспрашивала Уинг-Ти, безотлучно находившуюся при ней, где именно она находится; маленькая китаянка не могла ответить ей на вопросы. Она и сама не знала, и от Елены от первой — услышала о тех событиях, о тех ужасах, что происходили в Пекине.

Елена и Уинг-Ти быстро сблизились между собой. Маленькая китаянка так и подкупала своей молодой наивностью и неподдельной ласковостью, и нельзя было не полюбить её. Скоро это сближение стало ещё теснее. Уинг-Ти на первых же порах рассказала Елене о своей жизни на родине, в Порт-Артуре. Елена узнала о её знакомстве с Шатовым. Уинг-Ти искренно обрадовалась, когда услышала от своей русской подруги, что молодой русский офицер — её жених, и, с своей стороны, не замедлила рассказать Елене о Зинченко. Явились общие интересы. Девушки теперь целые часы проводили в разговорах и не замечали, как проходило время.

Синь-Хо не показывался, хотя Уинг-Ти знала, что он бывает в большом дворце, который, как ей теперь уже было известно, принадлежал принцу Туану.

Ни та, ни другая девушка не имели понятия, зачем Синь-Хо держит их взаперти — как пленниц — и вместе с тем окружает всеми знаками внимания.

В тот день, когда Вань-Цзы был принесён во дворец Туана, Синь-Хо впервые появился в павильоне у девушек. Только теперь Елена могла рассмотреть его, но он вовсе не поразил её своим мрачным видом. Напротив; Елена помнила, что именно ему она обязана своим спасением.

Когда Синь-Хо вошёл в павильон, она принялась его благодарить. Но тот довольно резко перебил её:

— Не благодари меня. Если бы ты не была русской, то погибла бы! Только это спасло тебя... Потом, если ты хочешь уведомить твоих отца и мать о себе, я разрешаю тебе написать им несколько строк. Здесь Вань-Цзы, которого ты знаешь. Я разрешу Уинг-Ти передать ему твоё письмо.

— Благородный мандарин, принц или ещё кто-то... Скажи мне, чем я могу отблагодарить тебя? — с искренним чувством воскликнула Елена.

— Вот чем: когда вернёшься в Россию, скажи своим соотечественникам, что китайский народ не зверь, что он был выведен из терпения европейцами Запада и потому начал ныне, практически против своей воли это страшное дело... Вот, девушка, чем ты можешь меня отблагодарить!

Синь-Хо ушёл, отдав Уинг-Ти кое-какие распоряжения.

— Он не только позволил передать письмо твоему другу, — воскликнула Уинг-Ти, когда девушки остались наедине, — но даже разрешил ему посетить тебя... Он сам сказал мне это!

Так Вань-Цзы очутился у Елены.

XXVIII В ЖИВОМ ЖЕЛЕЗНОМ КОЛЬЦЕ


ань-Цзы слушал рассказ Елены, боясь пропустить хотя бы одно слово. Он переживал вместе с ней все её приключения, все её страхи.

— Вот видите, Елена! — сказал он, когда девушка замолчала. — К каким последствиям привело вас ваше упрямство!

— Увы, дорогой Вань-Цзы, прошлого не вернёшь...

— Несомненно. Но скажите: здесь вам хорошо?

— Да, я ни на что не могу жаловаться.

— Так примите мой совет, добрый совет, Елена, помня, что я — искренний друг ваш...

— Я верю этому... Но что вы мне скажете?

— Не старайтесь уйти отсюда! Здесь вы в полной безопасности.

— Ах, меня грызёт тоска по моим старикам.

— Не причиняйте же им ещё большего горя. Вне этих стен ни за что поручиться нельзя. Вся столица охвачена мятежом...

— Господи! Маме и отцу грозит опасность... Их убьют эти звери!

— Нет... Правительство взяло их под свою охрану. В высшем совете не хотят их крови. Но должен вам сказать, иностранцы ведут себя просто вызывающе... Я надеюсь, однако, что всё обойдётся благополучно. Оставайтесь здесь, Елена, умоляю вас об этом! Синь-Хо, этот таинственный глава всех политических обществ нашей страны, сын Дракона, как называют его, при настоящем положении дел всемогущ, и вы, очевидно, находитесь под его защитой... Поверьте, ни один самый свирепый из и-хо-туанов, как бы он ни был ослеплён ненавистью к врагам своей Родины, не осмелится даже поднять своего взора на вас, пока вы здесь. Если же вы снова покинете это надёжное убежище, то помните, что Синь-Хо не вездесущ, и легко может случиться ужаснейшая катастрофа, которой... которой я не переживу.

Последние слова Вань-Цзы произнёс с такой грустью, что Лена с удивлением и любопытством взглянула на него.

— Ах, друг мой! — со вздохом сказала она. Чем только я могла заслужить такую заботливость с вашей стороны?

— Я уже сказал вам, Елена, что люблю вас, — просто ответил молодой китаец. — Люблю хорошей, чистой любовью. А кто любит, тот всегда страшится за любимого человека и готов на всё, чтобы только сделать его счастливым...

Елена хотела что-то ответить Вань-Цзы, но в этот момент явилась Уинг-Ти и заговорила с молодым китайцем.

— Она говорит, что я должен уйти! — поднялся с табурета гость. — Собрание высшего совета кончилось, и все расходятся... Какое-то решение приняли они: страшное оскорбление нанесено моей Родине, и как горько думать, что даже вековая дружба не помешала вашим соотечественникам, Елена, вмешаться в это дело!.. Но что же делать! Так предопределено, а против того, что уже предрешено высшими существами, не пойдёшь... Будьте спокойны, Елена, за ваших близких... Теперь, когда я знаю, где вы, я сумею подать вам весть о них.

С низким поклоном он вышел из павильона, сопровождаемый Уинг-Ти.

Несколько минут после ухода Вань-Цзы девушка провела в глубокой задумчивости.

— Он меня любит! — прошептала она. — Любит! А чем я могу наградить его за эту любовь? Я — невеста другого и не могу полюбить его иначе, как друга, как брата... Но как велика и чиста должна быть та любовь, которую человек не находит нужным даже скрывать!.. Он ничего не ждёт, ни на что не надеется... Я не знаю, кто из европейцев способен на такое чувство!..

Да, права была эта русская девушка. Не найти нигде на земном шаре белого человека, который смог бы любить бескорыстно... Ненавидеть ни за что ни про что эти люди могут, но любить — никогда...

А Вань-Цзы любил Елену именно той чистой, святой любовью, к которой никогда не примешивается ни малейший расчёт или корысть в той или иной форме. Он горько мучился, когда не имел никаких сведений о любимой девушке, и теперь, увидев её, как он был вполне уверен, в совершенной безопасности, чувствовал себя несказанно счастливым.

Едва стало светать, он поспешил в Посольскую улицу. Там господствовало относительное спокойствие. У баррикад стояли часовые; к своему положению все стали мало-помалу привыкать, и даже сам интерес к происходящим событиям стал ослабевать. Если и были разговоры, то Только об отрядах, появления которых в стенах Пекина всё ещё ждали с минуты на минуту.

— Что бы это могло значить?— удивлялся теперь Миллер, по обыкновению не отступавший от своего друга Раулинссона. — Нет никаких известий о движении русского отряда... О лорде Сеймуре я Уже не говорю... Но, кроме русского отряда, должен подойти ещё и японский.

Полученное известие о возвращении Сеймура вспять нисколько не убавило смеси у надутого англичанина.

— Где же прийти им сюда, — важно отвечал он, — когда этого не смог сделать адмирал, столь опытный, столь храбрый, как лорд Сеймур?..

Миллер только покачивал головой:

— На что же мы можем надеяться?

— Мало ли на что... Вот хотя бы на этот дождь, что прошёл сегодня в полдень[51].

— Что же в нём?

— Как что! Китайцы, сами знаете, мой милый Миллер, народ практичный. Прошёл дождь, орошены поля, они примутся за полевые работы, и волнения прекратятся сами собой.

— Хорошо бы, когда бы так было! Но китайцы зашли так далеко, что возвращение назад для них опасно.

— Во всяком случае, боксёры, самый буйный элемент восстания, будут значительно ослаблены. И правительственные войска легко справятся с ними.

— Если только сами не пристанут к ним...

— Ну, на это никто не решится ни в Высшем совете, ни в цунг-ли-ямене... Не допустят этого. Разве посмеет кто думать о войне со всем миром?

Но — увы! — ответ на эти предположения скоро пришёл...

Целый день вокруг Посольской улицы царило спокойствие.

Боксёры притихли. Видно было со стены, что они занимаются своими обычными упражнениями, очевидно, призывая на себя новое «сошествие духа». Пекинские нищие тоже куда-то попрятались. На улицах Китайского города как будто восстанавливался порядок. Только дымящиеся развалины напоминали об ужасах последних дней.

Вань-Цзы, имевший пропуск от двух посланников, без особого труда пробрался в Посольскую улицу. Здесь к нему так привыкли, что даже не обратили внимания на его появление. Всем было известно, что он посещает дом Кочеровых, дочь которых, как знали все соседи, пропала без следа.

Однако когда он появился, Раули иссоп не мог удержаться от насмешки.

— Эй, Вань-Цзы! — закричал он, когда увидел проходившего мимо молодого китайца. — Скоро вы объявите нам войну?

— А разве вам хотелось бы этого?

— Ещё как! Знаете, я — большой любитель бокса и не прочь поразмять мускулы... Вы не думайте, что мы будем тратить на Вас порох, если вы сунетесь к нам... прямо боксом!

Вань-Цзы только пожал плечами на грубую остроту хвастуна.

— Вы рискуете ошибиться, мистер Раулинссон. Жаль, когда человек не желает видеть грозовую тучу над собой и разъярённого тигра возле себя...

— Вы опять за свои угрозы!

— Увы! Могу ли я грозить, когда у меня нет ни малейшей власти?.. Однако я оставлю вас... Вон, поглядите, если я не ошибаюсь, к баррикаде подходит посланный цунг-ли-яменя. Вам выдаётся случай узнать самые последние новости.

С этими словами Вань-Цзы поспешил к дому Кочеровых.

С какой радостью встретили Василий Иванович и Дарья Петровна вести, принесённые их молодым другом! Теперь, когда он сам видел Лену, сомнений более не могло быть. Старики крестились, на глазах их выступили слёзы; теперь они были готовы перенести самые тяжёлые испытания, благо знали, что любимица их близко и в полной безопасности.

— Непременно попрошу батюшку отца Иннокентия отслужить молебствие! — говорила Дарья Петровна. — Теперь он близко... в посольстве со всем причтом живёт...

— И отслужи, мать!.. А всё-таки я тебе скажу: неплохой народ эти китайцы! — радовался Василий Иванович. — Не тронули нашу Лепку да берегут ещё... Хороший народ! Можно жить с ними в мире да согласии. И зачем дразнят их — не понимаю совсем.

Как Вань-Цзы был благодарен этому простому русскому человеку за такой отзыв о его соотечественниках!.. Только русский хорошо отзывался об обиженном, оскорблённом во всех лучших чувствах народе, всё же другие представители «культурных» наций только сыпали насмешками и всеми силами старались усугубить горечь обид, уже нанесённых...

Грубая шутка Раулинссона оказалась пророчеством.

Посланный цунг-ли-яменя вручил посланникам европейских держав ноту, доказывавшую, что даже терпеливо переносившие все оскорбления правители Китая вышли из себя.

Содержание поты скоро сделалось известным.

Вот этот исторический документ...

«По донесению вице-короля провинции Чи-Ли, французский генеральный консул дю-Шейлар 4-го (16-го) июня письменно заявил, что командиры всех европейских эскадр назначили 5-е (17-е) июня предельным сроком, до которого все форты Таку должны быть им выданы; по истечении этого срока форты будут заняты силой. Ямень чрезвычайно поражён этим сообщением. Китай до сих пор жил в мире с иностранными державами, однако открытая угроза насильственно занять форты является явным доказательством того, что иностранные державы желают нарушить мир и открыть неприязненные действия. В столице восстали боксёры, и население находится в страшном возбуждении. Посольства, их фамилии и их штабы пребывают в опасности, и китайское правительство не в состоянии обеспечить им достаточную охрану. Мы поэтому Должны их просить в течение 24 часов в полном порядке выехать из Пекина, чтобы направиться в Тянь-Цзинь. Мы гарантируем им полную безопасность. Мы снабдим их военным эскортом и предпишем местным властям принять надлежащие меры»[52].

Это было уже ни более ни менее, как официальное, объявление войны Китаем одиннадцати великим державам, представители которых находились в Пекине.

— Да что эти несчастные? С ума сошли? — толковали во всех кружках.

— Чем мы так разобидели их?

Как бы ответом на это явился манифест богдыхана к народу, в котором «сын Неба» выяснял все причины готовившегося кровопролития.

«С самого основания нашей династии, — говорилось в этом эдикте, — мы относились благожелательно ко всем европейцам, посетившим Китай. Во время царствования Тао-Куанга и Хсинг-Фунга им было разрешено вести у нас торговлю и открыто исповедовать свою религию. Сначала они охотно подчинялись китайскому контролю, но за последние тридцать лет они стали злоупотреблять добротой китайского правительства, начали занимать китайские земли, угнетать китайский народ, выжимать из нас деньги. Каждая уступка китайского правительства повышала их дерзкие притязания. Они стали притеснять мирных жителей и оскорблять богов, чем вызвали сильное возмущение в народе. Этим объясняется тот факт, что храбрые патриоты принялись поджигать часовни и убивать новообращённых. Престол старался избежать войны и издал несколько эдиктов, в которых предписывал защищать посольства и обходиться как можно мягче с китайцами-христианами. Декреты, в которых говорилось, что боксёры и новообращённые — равно дети китайского государства, были изданы с той целью, чтобы прекратить всякую распрю между китайцами, исповедующими старую религию, и их земляками, принявшими христианство. Желая избежать всякой распри, мы относились и к иностранцам со всевозможной любезностью.

Но эти люди не знают благодарности, и притязания их всё растут. Вчера мы получили депешу дю-Шейлара, в которой он требует, чтобы мы передали ему форты Таку, угрожая в противном случае отнять их у нас силой. Эта угроза достаточно характеризует их враждебное настроение. Во всех международных сношениях мы никогда не отказывали им в любезных уступках; они же, называющие себя «цивилизованными державами», не обращают никакого внимания на справедливость и опираются только на свою военную силу. Мы царствуем уже около 30 лет и обращались с народом, как с нашими детьми. Народ уважает нас, как божество. Нам пришли на помощь наши предки, боги ответили на нашу мольбу, и никогда ещё страна не была охвачена такой могучей вспышкой патриотизма, как в настоящую минуту. Со слезами на глазах мы перед алтарями наших предков объявили иностранцам войну. Лучше решиться на крайние меры и доверить свою судьбу честному бою, чем позорить своё имя новыми уступками. Все чиновники нашей империи, без различия рангов, охвачены одной мыслью, и собрались уже, без всякого поощрения с нашей стороны, несколько сот тысяч патриотических воинов. Даже дети вооружились копьями для защиты Отечества. Пусть другие правительства прибегают к хитрым увёрткам, мы надеемся на правосудие неба. Наше дело — правое. Боги нам помогут. Под нашей властью находятся 20 провинций и 400.000.000 верноподданных. Нам будет нетрудно отомстить за поругание нашего Отечества»[53].

Этот манифест рассеивал всякие сомнения... Свершалось то, что давно уже было подготовлено европейскими торгашами, стремившимися только к одному — эксплуатации богатейшей страны мира, целые тысячелетия накапливавшей богатства...

Но для тех, кто был в Пекине, этот манифест стал неожиданностью. Он явился как снег на голову. Как засуетились все в европейском квартале!

Видны были экипажи послов, собиравшихся на совещание... Суетились и обсуждал и вопрос теперь, когда грянул гром, и никто не думал ранее посмотреть на небо, не собираются ли там грозовые тучи...

Все члены дипломатического, корпуса были несколько перепуганы полученной нотой — не столько объявлением войны, сколько известием об ультиматуме, предъявленном китайскому правительству русским вице-адмиралом Гильтебрандтом.

— Как это могло случиться? — вопрошали на собрании дипломатического корпуса. — Этот ультиматум предъявлен без нашего ведома!

Все только удивлялись и пожимали плечами, не находя ни малейшего объяснения совершившемуся...

Так и решили ответить, что требование сдать форты Таку было предъявлено китайскому правительству «без ведома» представителей тех государств, адмиралами которых оно было подписано, и что послы удивлены получением такого известия от китайского правительства[54].

Теперь явился на очередь новый и ещё более важный вопрос.

Что должны были делать все те европейцы, которые находились в данное время в Пекине? Мнения разделились в кружках европейцев.

— Нас гонят — мы должны уехать отсюда! — говорили более молодые и пылкие. — Позорно было бы оставаться здесь.

— Но как же мы выйдем отсюда?

— А что же? Правительство гарантирует нам свободный путь.

— Разве можно верить китайцам? Железные дороги разрушены, а если мы двинемся с таким обозом в путь, со всеми нашими женщинами и детьми, то те же боксёры перебьют нас, лишь только мы выйдем за стены Пекина.

— Притом как же собраться в такой путь за одни сутки? Такой срок — просто насмешка.

— Но что она значит?

— А значит то, что взяла при императрице верх та партия, которая непримиримо ненавидит европейцев...

— Тогда останемся ли мы здесь, выберемся ли — наше положение ничуть не изменяется... За городом нас перебьют боксёры, здесь перестреляют китайские войска.

— Это им будет сделать очень легко... Стоит только занять стену, на которой мы так часто прогуливались, и все миссии очутятся под прицелом...

— Тогда лучше было бы выбраться за город и укрепиться там...

— Ну нет! Здесь мы всё-таки можем рассчитывать, что к нам подоспеет помощь...

Так толковали в Посольской улице везде, где только сходилась кучка европейцев. Вопрос был одинаково важен для всех, потому что теперь не могло уже быть сомнений: речь шла о жизни и смерти всех этих людей, так ещё недавно шутивших над очевидно собиравшейся над их головой опасностью.

С понятным нетерпением все ждали, какое решение примут продолжавшие совещаться послы. Наконец стало известно, что дипломатический корпус решил послать в цунг-ли-ямень просьбу об увеличении срока для выезда, причём ответ на это должен быть дам немедленно.

В ожидании ответа все стали собираться к отъезду.

Шли часы — томительные часы. Пекин продолжал оставаться совершенно спокойным. Будто разом прекратились волнения целого народа, когда стало известно, что ненавистным ему белым дьяволам приказано оставить столицу великого государства. Но это было грозное спокойствие. Всякий из европейцев понимал, что кроется за ним. Русские начали уже очищать помещения китайского банка, стараясь увезти оттуда хотя бы важнейшие из документов.

Так закончился день, так прошла ночь, ответ всё ещё не приходил... А между тем все ясно видели, что на Посольской улице за баррикадами появились солдаты правительственных войск, занявшие караул.

— Что теперь делать? — спрашивали на состоявшемся в девятом часу утра совещании послов. — Очевидно, ответа ждать не приходится.

— А наше положение должно быть выяснено! — воскликнул испанский посланник, старейшина европейского дипломатического корпуса в Пекине.

— Непременно! Но какой путь мы должны избрать для этого? — высказался Ростгорн, австро-венгерский поверенный в делах. — Наше положение ужасно... Мы ответственны не только за интересы уполномочивших нас государств, но и за жизнь всех остающихся с нами.

— Я предлагаю послать коллективную ноту! — звался посол Англии Клод Макдональд.

— Но разве можно поручиться, что мы получим на неё ответ? — воскликнул французский посланник Пишон. — Я предлагаю всем вместе отправиться в цунг-ли-ямень и там вместе с его членами выяснить наше положение.

— Позвольте мне сделать со своей стороны предложение! Мне кажется, я нашёл средство.

Это говорил германский посланник Кеттелер, бывший солдат, променявший военную карьеру на карьеру дипломата.

— Говорите, барон, — предложил испанский посол. — Мы слушаем вас и надеемся, что найденное вами средство действительно выведет нас из затруднительного положения.

— Я рекомендую вот что! — начал Кеттелер. — На ноту мы рискуем не получить ответа. Всем идти — это имело бы вид, будто мы выражаем покорность, а одно предположение такое увеличит дерзость этих негодяев, потому что они увидят в этом несомненный признак нашей! слабости. Лучше всего, если пойдёт в цунг-ли-ямень кто-нибудь один и потребует от Цина или Туана или кто там найдётся ответа. Если мне будет позволено, эту обязанность я приму на себя.

На мгновение собрание стихло.

— Ваше предложение наилучшее, — тихо заметил старейшина дипломатов. — У него есть шансы на успех... Но разве не подвергаете вы свою жизнь риску? Нет, я стоял бы за поездку всех туда.

— Э! Не говорите о риске! — воскликнул Кеттелер. Разве нет у нас примера русского посла Игнатьева, который спокойно разъезжал по баррикадам Пекина, когда французские и английские войска готовились, к его бомбардировке? Он остался невредим. Я надеюсь, что буду так же счастлив, как Игнатьев. У меня, кроме того, есть перед всеми вами, господа, большое преимущество: я знаю язык страны, и переговоры мне будут вполне по силам. Итак, решено. Вы уполномочиваете меня на переговоры, и я еду немедленно.

Кеттелера принялись отговаривать от этой затеи, но он стоял на своём и отдал приказание военному эскорту быть готовым сопровождать его.

— Напрасно, господа, вы боитесь за меня! — говорил он. Я знаю этих каналий! Разве они осмелятся поднять руку на представителя великой Германии? И в доказательство того, как я презираю всех их, я беру с собой только драгомана Кордеса и двух-трёх мафу[55], скорее в виде почётного конвоя, чем для защиты от скопищ этих негодяев. Я побываю в цунг-ли-ямене и надеюсь, что мне легко удастся образумить этих жалких безумцев. Ждите меня, господа, я заранее уверен в успехе моей миссии!..

Весело собрался барон в недалёкий путь. Он отправлялся в посольском паланкине; за ним также в паланкине следовал драгоман Кордес и вооружённый конвой из унтер-офицера и четверых солдат.

Прошли всего несколько минут, как до европейцев, толпившихся у баррикад со стороны улицы Чез-Ай-Фу-Ту-Хун, долетел звук одинокого выстрела и затем двух залпов, последовавших один за другим.

Едва только загремели они, как дрогнули все сердца, побледнели лица: выстрелы доносились именно с той стороны, в которую направился Кеттелер.

Прошли ещё несколько минут, и раздался стук копыт мчавшихся во весь опор лошадей.

Теперь все вскрикнули от ужаса. Это были мафу, сопровождавшие Кеттелера и Кордеса.

— Посланник убит! Драгоман тяжело ранен! — ещё издали кричали они.

В самом деле, несчастная мысль пришла в голову немецкому послу, когда он вздумал поступить по примеру своего русского коллеги.

И тут оправдалась пословица: «Что русскому здорово что немцу смерть». Граф Игнатьев преспокойно разъезжал по китайским баррикадам в 1860-м году, но он был русский, и китайцы встречали его с полным почтением.

Не то ожидало несчастного Кеттелера.

Караулы на углах улицы Чез-Ай-Фу-Ту-Хун занимал отряд гвардейцев Тинг-Тзе-Туй, находившийся под командой только одного офицера Эн-Хая, которому ещё накануне Туаном было отдано категорическое приказание не пропускать из забаррикадированной Посольской улицы никого из иностранцев. Этот приказ перед назначением в караул был подтверждён генералом Фу-Лиангом.

Эн-Хай был честный солдат, твёрдо знавший свой долг повиновения без рассуждений. Несколько часов он провёл на страже. Никто не показывался, и только утром в роковой для Кеттелера день он увидел быстро подвигавшийся к нему со стороны миссии поезд.

Разве мог он знать, кто находится в паланкинах? Да если бы и знал, мог ли бы он не исполнить своего долга?.. Он был солдат, обязался исполнять приказания, а рассуждать о последствиях — это было не его дело. К тому же Эн-Хай знал, что в Европе щедро награждают тех воинов, которые исполняют распоряжения начальства без колебания, и в военное время расстреливают всякого, кто осмелится оказать неповиновение.

Паланкины были ещё довольно далеко, когда Эн-Хай приказал своим солдатам преградить выход из улицы и взять идущих на прицел.

— Стой! Возвратиться назад! — крикнул он, когда паланкины приблизились.

— Кто тот негодяй, который осмеливается преграждать мне путь? закричал Кеттелер, высовываясь с револьвером в руке из паланкина. — Вперёд, или я буду стрелять!

Паланкины тронулись, но в это время грянул залп. Кеттелер выстрелил в свою очередь. Его пуля просвистела над ухом Эн-Хая. В этот же момент грянул второй залп. Раздался ужасный крик. Это кричал раненый Кордес, а Кеттелер уже лежал на земле, смертельно раненный двумя пулями. Эн-Хай наклонился над ним, умирающий что-то лепетал, роя землю руками и ногами в предсмертных конвульсиях. Потом он откинулся на спину и умер.

В это самое время Кордес, обезумевший от страха, забывая о своей ране и боли, выскочил из паланкина и бросился бежать, не видя перед собой ничего. Солдаты Эн-Хая не стали его преследовать — так приказал им начальник. Зато лишь только Кордес свернул в узкую улицу Ти-Тай-Эн, как откуда-то взялись четыре боксёра, вооружённых кольями, и бросились со всех ног преследовать его, крича:

— Ша, ша! Убей!..

Началась ужасная охота. Четверо здоровых парней бежали за несчастным раненым, оставлявшим после себя кровавый след, и не могли догнать его. На пути Кордесу встречались люди, но никто не обращал на него внимания, никто не хотел отвечать на его вопросы, все сторонились немца из опасения навлечь на себя гнев и-хо-туанов.

Наконец один из нищих сжалился над изнемогавшим от боли и потери крови Кордесом и указал ему дорогу к американскому госпиталю. Истекая кровью, свалился на пороге его несчастный раненый. Его подняли в беспамятстве и поспешили сделать перевязку. Рана, к счастью, хотя и оказалась тяжёлой, была далеко не опасной для жизни.

Между тем, Эн-Хай внимательно осмотрел труп Кеттелера.

— Он мёртв! — сказал Эн-Хай своим солдатам. — Это, кажется, был важный господин... Он сам виноват в своей смерти... Но я сохраню память о нём.

С этими словами Эн-Хай взял часы и револьвер Кеттелера.

— Что же делать с ним? — спросил один из солдат.

— Отнесите его на улицу Гу-Ай-Фу, там генерал Су-Лу-Тай отдаст свои распоряжения... Запрещаю вам касаться трупа. Он должен быть передан генералу неприкосновенным, иначе белые дьяволу обвинят нас в издевательстве над трупом... Неповреждённость его тела будет нашим оправданием.

Солдаты подняли труп и быстро унесли его.

В это время из Посольской улицы выбежал отряд немецких матросов и с примкнутыми штыками кинулся к месту ужасной драмы.

Освирепевшие немцы, не разбирая ни пола, ни возраста, убивали всех беззащитных, попадавшихся им на пути; но лишь только они услыхали о приближении правительственных войск, как поспешили, «боясь быть окружёнными»[56], возвратиться поскорее в посольство...

Панический ужас овладел всеми узниками Посольской улицы. Они поняли, что жребий был брошен, что теперь уже, когда с обеих сторон пролилась кровь, надежды на спасение мало. Всем им приходилось заботиться о сохранении своей жизни, и простое благоразумие заставляло их не показываться более за баррикадами, где они были всё-таки в некоторой безопасности.

Было же всех 800 человек, и между ними насчитывалось до 200 женщин и детей.

С какой ненавистью поглядывали теперь все эти люди на четырёхтысячную толпу китайцев, которых они пригнали сюда, надеясь на скорую помощь освободительного отряда! Теперь все эти люди являлись для них совершенно лишним бременем, потому что и их нужно было кормить.

Сколько времени — этого никто не мог знать... Железное живое кольцо сомкнулось, и разорвать его было теперь невозможно.

Сказывались последствия взятия Таку.

XXIX РУССКИЕ ГЕРОИ


ока всё это происходило в Пекине, злополучный отряд лорда Сеймура сидел в падежном форте, куда попал исключительно благодаря героизму русских матросов, ворвавшихся на штыках внутрь его и выгнавших китайцев из этого укрепления.

Сами матросики даже мало внимания обратили на совершенный ими подвиг. Молодцы и того не заметили, что штурмовать форт пришлось им одним. Европейцы в это время делали вид, что обороняют раненых от нападавших боксёров, за которыми виднелись массы правительственных войск. Но едва русское могучее «ура!» загремело на стенах китайской твердыни, как англичане, немцы, французы и итальянцы стремглав кинулись в занятое русскими матросами укрепление, оставив при этом японцев одних сдерживать наступавших врагов. Очутившись в безопасности, и они прокричали боевой клич, будто и в самом деле эта победа была их достоянием.

Матросики, видя всё это, только посмеивались:

— Э-эх! Воители!..

— Куда им! Кашу заварили, а как расхлёбывать пришлось, так и Митькой звали!..

Капитан 2-го ранга Чагин, начальствующий русским десантом, благодарил своих молодцов, со смущением принимавших эту благодарность, хотя их обычное «рады стараться» звучало, как и всегда, могуче и задорно.

Европейцы, очутившись в занятом русскими матросами форте, прежде всего принялись осматривать, что в качестве военной добычи досталось на их долю.

Конечно, искали прежде всего денег, драгоценностей, но, к великому своему огорчению, ничего этого не находили. Зато были найдены значительные запасы риса и всевозможные перевязочные средства.

— Глядите-ка, братцы! — радовались матросы. — Китайцы-то для нас и папироски припасли... Спасибо им!

Всякой малости радовались, как дети, не обращая даже внимания на то, что опасность становилась час от часу всё более угрожающей.

Форт сей оказался арсеналом и был известен у китайцев под именем Сичу. Тут хранились всевозможные орудия и боевые снаряды. Достаточно сказать, что в Сичу оказались захвачены 52 орудия Круппа да более 11 тысяч ружей, чтобы понять всё значение этого места для китайцев. Немудрено, что правительственные войска, уже получившие из Пекина повеление начать военные действия, приложили все усилия, чтобы возвратить себе форт и уничтожить занявший его освободительный отряд.

И они, без всякого сомнения, успели бы в этом, если бы в отряде Сеймура не было русских матросов.

После занятия Сичу немедленно состоялся военный совет, на котором председательствовал неудачный герой лорд Сеймур.

— Что нам делать теперь? — спрашивал он. — Идти вперёд нет возможности, оставаться здесь — тоже, потому что нет ни патронов, ни сил для сопротивления... В рукопашном бою нас задавят численностью...

«Горе-героя» надоумили, что против китайцев можно воспользоваться их же пушками и ружьями, патроны к которым были в изобилии.

Так и сделали. Весь отряд был перевооружён, а на валах были установлены китайские пушки.

День прошёл относительно спокойно.

Около форта оставались несколько строений; китайцы засели там и открыли по форту беспорядочную стрельбу, но на штурм не решались.

Тем не менее европейские солдаты заметно приуныли. Они страшились наступления ночи, ожидая непременно решительного приступа в ночном мраке. Страшились за себя, а о тех, выручать кого их послали, не было и помина....

А русские и не думали унывать. Матросы пересмеивались между собой, словно и не представляя себе всей опасности положения.

— Чего бояться-то! — шёл между ними говор. Мы — русские. С нами Бог!

— Так-то так! А всё же... ежели полезут длиннокосые...

— Ну что же? Полезут, так и пугнём их... Эка невидаль!

И чем дальше шло время, чем ближе подходила ночь, тем спокойнее становились наши герои.

— Гляди-ка, ребята, как камрады-то приуныли!

— Как им не приуныть? На то ведь они и союзники!..

— Да чего им унывать-то? Разве солдат может бояться смерти в честном бою! Коли присягу дал, нос вешать нечего...

В конце концов матросы так развеселились, что вдруг под сумерки над низкими берегами Пей-хо загремела удалая русская песня...

Осаждавшие были настолько этим поражены, что даже перестали стрелять... Китайцам непонятна была эта беспечная весёлость русских в момент серьёзной опасности.

Но вот настала и ночь. Непроглядный мрак окутал и форт, и реку, и берега её, и бивак китайских войск. Было необычайно тихо. И осаждавшие, и осаждённые замерли в ожидании решительного момента... На валах и у ворот были расставлены часовые от всех отрядов. Они молчали, напряжённо глядя в окутанную тьмою даль; но там всё было неподвижно и тихо...

В отдельных группах велись разговоры шёпотом.

— Мало нас! — оглядывали друг друга англичане. — Мы попали в западню. Самое лучшее — это сдаться...

— Но китайцы замучают нас...

— Они не осмелятся на это. Разве они не знают, кто мы? Разве британский Лев перестал устрашать их?..

В немецком отряде царило молчание. Там превращённые в живые машины люди тупо молчали, не смея даже думать о будущем, раз это не было дозволено воинским уставом. Смолкли и болтливые французы — до болтовни ли было теперь? Японцы, которых было больше, чем других, спокойно снами; итальянцы молились. Русские же удальцы-матросики вполголоса толковали о своих родных деревнях, вспоминали эпизоды из своего прошлого, вполне готовые ко всему тому, что прячет в себе для них ночь.

Один из матросов, стоявший на часах на валу, вдруг встрепенулся. До слуха его донёсся какой-то неясный шорох. Часовой перегнулся вперёд всем телом и вскинул ружьё.

— Кто идёт? — не громко, но внушительно спросил он. — Отвечай!, не то стрелять буду.

— Свой! — послышался голос.

Часовой успокоился.

— Из секрета, что ли? — спросил он, когда прямо перед ним вынырнула из мрака тёмная фигура.

— Вот-вот! Оттуда... К высокоблагородию...

— Что там?

— Китайцы... ползут... видимо-невидимо... доложить надо...

И фигура быстро исчезла по эту сторону вала.

Часовой только крепче сжал ствол ружья и совсем выдвинулся вперёд, страшась пропустить неслышно надвигающегося неприятеля.

Он теперь уже не расспрашивал то и дело взбиравшихся на вал товарищей, оставивших секрет и возвращавшихся к своим частям. За валами уже слышалось лёгкое движение — это отдельные отряды готовились встретить врагов, пощады от которых ждать не приходилось.

— Братцы, не выдайте, помните: мы — русские! — ободряли солдатиков офицеры.

— Будьте, ваше благородие, благонадёжны! — слышалось в ответ. — Умрём, а китайцу не сдадимся.

— То-то! Помни присягу!..

— Не забудем! Эх, поскорее бы!..

Глядя на русских, приободрились и европейцы. Их геройское спокойствие воодушевило даже англичан, оставивших мысли о сдаче.

А китайцы всё приближались. Защитники Сичу ясно слышали характерный шорох, который производили тысячи ползущих людей; мало того, слышалось фырканье лошадей! — очевидно, в числе китайских войск была даже кавалерия.

Но, кроме этого, ничего другого не было слышно. Китайцы чего-то дожидались и не шли на штурм.

— Картечью бы их! — возбуждённо прошептал кто-то.

— Рано ещё. Подождём, пусть себя обнаружат...

Снова всё стихло вокруг небольшого форта, за валами которого притаилась эта ничтожная горсть людей.

Да, готовился бой кровавый, беспощадный. И все шансы на успех были на стороне штурмующих...

Мрак ночи стал уже сереть, на востоке появилась светлая полоса, возвещавшая близость рассвета.

Мучительно долго тянулись минуты напряжённого, ожидания. Союзники не начинали боя сами.

— Не боксёры, а регулярные солдаты, — тихо проносилось тревожное по рядам.

— Чего же они медлят? Четвёртый час на исходе...

— Целый кавалерийский полк с ними... Вот странные вояки! Окопы штурмуют конницей...

Внезапно раздавшийся крик тысяч голосов нарушил тишину ночи. Разом словно ожило всё поле вокруг Сичу. Затрещали выстрелы, и кое-где у самого вала вдруг вынырнули из сумрака китайские пехотинцы.

— Пли!.. — раздалась команда сразу на нескольких языках.

Тридцать орудий громыхнули залпом. Картечь так и брызнула прямо в ряды наступавших. Форт опоясался огнём... Кавалерийский полк китайцев, подскакавший к самым воротам форта, лёг весь. Но это не остановило пехоту. Китайские солдаты лезли на вал, не обращая внимания на убийственный огонь. При наступившем уже рассвете можно было ясно разглядеть, как быстро смыкались их ряды после каждого залпа. Орудия смерти вырывали десятки жизней, но штурмующих не убывало. Участь союзников, казалось, была решена...

Бледные, с искажёнными от ужаса лицами, стояли эти обречённые на гибель люди. Они не видели для себя положительного исхода. Приходилось умирать, потому что и выстрелы были бы бесполезны на таком расстоянии, где ружья обращались в бесполезные палки. Одолеть же врага в рукопашном бою нечего было и думать.

Китайцы были уже на гребнях валов...

Казалось, всё было кончено, сейчас должен был начаться рукопашный бой — бой десятков против тысяч.

Совсем рассвело... Ясно можно было различить искажённые злобой физиономии китайских солдат. Передние из них остановились на гребне, будто выбирая себе жертвы...

Вдруг среди защитников Сичу произошло движение, загремело полное мощи русское «ура», и на китайские штурмовые колонны бросились в штыки русские матросы.

Свершилось что-то непонятное, поистине сказочное...

При первом натиске русских, «ура!» которых так и не смолкало, китайцы в необъяснимом ужасе сперва присели на земле, и лишь только наши матросы ударили на них, они быстро смешались и кинулись и беспорядочное бегство...

За несколько мгновений валы Сичу были очищены от штурмующих...

Удальцы не стали их преследовать. Несколько пришедшие в себя артиллеристы союзников проводили беглецов орудийными залпами... Когда же солнце взошло, то увидели, что вся равнина вокруг форта усеяна трупами китайцев...

Штурм был отбит, союзный отряд — спасён от гибели, которая так ещё недавно казалась неизбежной.

Как ни в чём не бывало, возвращались наши удальцы на свои места, не придавая даже особого значения своему подвигу...

Штурм обошёлся китайцам в 1500 человек убитыми и ранеными, у союзников же выбыло из строя 60 человек.

Несмотря на то, что нападение было отбито, положение мало изменилось. До тридцати тысяч регулярных китайских войск окружали Сичу. Не было сомнения, что, оправившись, китайцы снова пойдут на штурм; кто бы поручился, что и на этот раз могучее русское «ура» произведёт на штурмующих прежний эффект? Нужно было держаться, держаться во что бы то ни стало...

А между тем в отряде было уже более трёх сотен раненых. Ряды защитников редели. Раненые требовали ухода, отвлекали к себе здоровых.

А глава отряда, которому все эти люди были обязаны своим ужасным положением, мало того, которому вся Европа была обязана тем, что китайцы ободрились и сами впервые перешли в нападение, оставался верен себе!..

— До Тянь-Цзиня всего пять вёрст! — говорил он. — Пробиться через этот сброд не представляет затруднений...

— Тогда отчего же, не попытаться? спрашивали его.

— Но я не могу оставить раненых. Чувство человеколюбия запрещает это... Не будь раненых — было бы совсем другое дело...

Он теперь уже помалкивал о том, что этих раненых не было бы, если бы вместо серьёзного похода но восставшей стране им не были предприняты какие-то увеселительные поездки по железной дороге...

Однако следует отдать справедливость почтенному лорду: он нашёл способ выкарабкаться из беды.

В экспедицию союзники не захватили с собой ни провианта, ни патронов, ни карт местности, но приборы для оптического телеграфирования на всякий случай были взяты...

Теперь оптический телеграф пригодился.

Засверкали световые блики — это лорд Сеймур умолял находившегося в Тянь-Цзине русского героя полковника Анисимова о немедленной помощи, сообщая в подтверждение своей мольбы, что продержаться они могут не более двух дней...

XXX ЕЩЁ ЖИВОЕ КОЛЬЦО


 там, в Тянь-Цзине, был ад, какой Сеймуру и всем европейцам и во сне никогда не представлялся.

Только русские орлы, чудо-богатыри русские, могли перенести то положение, которое создалось для них после взятия Таку...

После отражения первого нападения боксёров — нападения скорее шуточного, чем серьёзного, — настало значительное спокойствие; но, увы! — не надолго.

Шатов был со своей ротой на вокзале. Молодой человек томился нетерпением. Будь только его воля, так бы и полетел он со своими людьми на выручку дорогого ему существа.

Но личным чувствам теперь не было места, каждый! — и высший офицер, и простой рядовой — все являлись исполнителями своего долга.

Разговоры только и вертелись, что вокруг события дня.

— Помилуйте, да с кем же мы воюем? — горячился командир одной из рот. — До сих пор мы не видели ещё ни одного солдата, а этот сброд, этих жалких фанатиков совестно даже принимать всерьёз...

— Погодите, они ещё покажут себя!

— Нет, это уж извините... Против ваших боксёров нужна нагайка, а не штыки и пули. Право, не хочется и рук о них марать...

— Было бы странно воевать с правительством, которому не объявили войны...

— Тогда зачем же мы явились сюда? Не прогулка же это в самом деле. Да и вообще положение наше курьёзное. Пришли, стоим, является неприятель — не то монахи китайские, не то бог знает кто, лезут на пули и кривляются... А этот форт, — говоривший указал на крепость, господствовавшую над всем Тянь-Цзинем, — молчит. Словно всё это их не касается.

О Таку и о взятии его русскими здесь ещё никто, во всяком случае из европейцев, не знал. Союзники, засевшие в Тянь-Цзине на вокзале и в европейских кварталах, не знали и того, что не одни боксёры были вокруг них...

Разговор на станции ещё не смолк, как откуда-то издали донеслась трескотня ружейных выстрелов.

— Кто это? — вырвалось невольно у всех.

— Как кто? Анисимов!

— Что такое?

— Сапёры чинят дорогу... Это мошенники-бунтари напали на них, и полковник наш сам повёл отряд на выручку.

Перестрелка вдали от Тянь-Цзиня всё разгоралась. Сердце у всех замерло, когда к трескотне ружейных выстрелов вдруг примешался гром орудий...

— Это чьи? — пронеслось в рядах русских. — По звуку слышно, что не наши.

— Какое наши? У нас допотопные старушки с бору да с сосенки понабраны, а это — крупповские... последнего образца.

Действительно, громыхание орудий, доноси