загрузка...
Перескочить к меню

Тайна Пушкина (fb2)

- Тайна Пушкина 2098K, 247с. (скачать fb2) - Павел Исаакович Павловский

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Тайна Пушкина

ТАЙНА ПУШКИНА Трагедия в 2-х действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

А л е к с а н д р  С е р г е е в и ч  П у ш к и н, 37 лет.

Н а т а л ь я  Н и к о л а е в н а  П у ш к и н а, 24 лет.

Е к а т е р и н а  Н и к о л а е в н а  Г о н ч а р о в а, 27 лет.

А л е к с а н д р а  Н и к о л а е в н а  Г о н ч а р о в а, 25 лет.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а  З а г р я ж с к а я, 57 лет.

В а с и л и й  А н д р е е в и ч  Ж у к о в с к и й, 53 лет.

П е т р  А л е к с а н д р о в и ч  П л е т н е в, 44 лет.

В е р а  Ф е д о р о в н а  В я з е м с к а я, 46 лет.

П е т р  А н д р е е в и ч  В я з е м с к и й, 44 лет.

Е к а т е р и н а  А н д р е е в н а  К а р а м з и н а, 56 лет.

С о ф ь я  Н и к о л а е в н а  К а р а м з и н а, 34 лет.

А л е к с а н д р  Н и к о л а е в и ч  К а р а м з и н, 21 лет.

А р к а д и й  О с и п о в и ч  Р о с с е т, 24 лет.

Е л и з а в е т а  М и х а й л о в н а  Х и т р о в о, 53 лет.

Д а р ь я  Ф е д о р о в н а  Ф и к е л ь м о н, 32 лет.

В л а д и м и р  А л е к с а н д р о в и ч  С о л л о г у б, 23 лет.

А л е к с а н д р  И в а н о в и ч  Т у р г е н е в, 52 лет.

И д а л и я  Г р и г о р ь е в н а  П о л е т и к а, 29 лет.

И м п е р а т о р  Н и к о л а й  П е р в ы й, 40 лет.

Л у и  Г е к к е р н, 45 лет.

Ж о р ж  Д а н т е с - Г е к к е р н, 24 лет.

О г ю с т  д’А р ш и а к, 25 лет.

Н и к и т а  Т и м о ф е е в и ч  К о з л о в, 58 лет.

М о л в а.

Д а м ы, г о с п о д а, о ф и ц е р ы, л а к е и.


Действие происходит в Петербурге осенью и зимою 1836—1837 годов.

ПРОЛОГ

Ясное бледное небо, Нева, озаренная светом неизъяснимым, в прозрачном сумраке вдалеке Медный Всадник. Беломраморные колонны уходят в глубину сцены. Перед двумя ближними колоннами сторожевые сфинксы; между колоннами, на переднем плане, статуи, скульптурные фигуры. Перед колоннадой лестница с низкими широкими ступенями, образующая с колоннадой единый ансамбль. В ближнем зале справа широкая арка между колоннами, в середине дверь на балкон; слева такая же арка, в средине открыта дверь в ярко освещенную гостиную. На красных банкетках, за небольшими столиками, возле которых, образуя полукруг, приставлены кресла, заняли места  д а м ы. Около них составился кружок  м у ж ч и н. По обеим сторонам лестницы в жилетах из золототканого сукна, в лиловых бархатных ливреях выстроились  л а к е и. Звуки музыки невидимого оркестра. Появляется  П у ш к и н, он при черном галстуке, в двубортном жилете с откидным мягким воротником, медленно проходит, приближается к ближним колоннам, останавливается возле статуи.


П у ш к и н. Сколько богов, и богинь, и героев… (После паузы.) Толпа глухая, Крылатой новизны любовница слепая, Надменных баловней меняет каждый день. И катятся, стуча, с ступени на ступень Кумиры их, вчера увенчанные ею.


Входит  М о л в а  в маске.


М о л в а. Вы — Пушкин… один, как прежде.

П у ш к и н. В толпе молчаливых кумиров грустен гуляю… А с кем имею честь?

М о л в а. Я — Молва. Узнать меня вам трудно, хотя я давняя ваша знакомая и совсем не переменилась. Я многолика и стоуста. Нет для меня пространства и границ. Меня больше боятся, чем любят. Такое уж время наше.

П у ш к и н. Печальный век…

М о л в а. Прошу прощения, должна я вас оставить. Мне надобно исполнить одну свою обязанность — представить и других лиц драмы. Мы снова свидимся, и вы меня узнаете. (Поднимается по лестнице, входит в круг действующих лиц.) Пусть сами назовут себя.

Н а т а л и. Пушкина Наталия Николаевна, жена поэта.

М о л в а. Первая красавица в Петербурге. Ее красота всем кружит головы. Она так молода, так невинна, а Пушкин такой ветреный, такой безнравственный… Трудная выпала ей судьба.

П у ш к и н. Дай бог не сглазить, все у нас хорошо. (Натали.) Ты умна, ты здорова — ты детей кашей кормишь… Все это меня очень радует. Не забудь сказать сестрам сердечный поклон.

Е к а т е р и н а (в руках у нее лорнетка). Екатерина Гончарова, старшая сестра.

М о л в а. Фрейлина ее величества, дева волевая, скрытная, рассудительная, иногда бывает остроумной.

А л е к с а н д р и н а. Средняя сестра Александрина.

П у ш к и н. Азя, Азинька…

М о л в а. Девушка образованная, натура неуравновешенная. Еще до женитьбы Пушкина была страстной его поклонницей.

З а г р я ж с к а я (сестрам). Поднимите меня… Мой старинный ревматизм. Екатерина Ивановна Загряжская, их тетушка. Двора ея императорского величества фрейлина.

М о л в а. Дама при дворе влиятельная. Замужем не была и всю свою привязанность перенесла на родных племянниц, их руководительница и советчица.

П у ш к и н (Натали). Благодарю мою бесценную Екатерину Ивановну, которая не дает тебе воли. Тетка меня все балует, для моего рождения прислала мне корзинку с дынями, земляникой, клубникой.

Н и к и т а. Любит мой барин еще и крыжовник да морошку… Слуга я Александра Сергеича, Никита, Тимофеев сын, а по фамилии Козлов. Помню, я его ребенком на руках нашивал. А как женился барин, приказали перевести меня в камердинеры и бакенбарды повелели отрастить.

Е к а т е р и н а. Мы здесь в большой моде. Очень приятно проводим время, то у Карамзиных, то у Вяземских.

В я з е м с к и й. Князь Петр Вяземский, один из ближайших друзей Пушкина.

М о л в а. В молодости князь Петр слыл либералом. Со временем поэт и критик наш сделался осторожнее.

П у ш к и н. Ура! Хвала и честь поэту-камергеру. Пожалуй, от меня поздравь княгиню Веру.

В я з е м с к а я. И меня не забыл.

П у ш к и н. «Княгиня-лебедушка», «княгиня Вертопрахина»… Добрая и милая баба.

Ж у к о в с к и й. Княгиня Вера тебя любит…

М о л в а. Вы не представились.

Ж у к о в с к и й. Всегдашняя моя рассеянность… Василий Андреевич Жуковский, поэт.

М о л в а. Воспитатель и наставник наследника престола, вхож к государю.

В я з е м с к и й (Карамзиной). Ты сиди, я тебя представлю. Моя единокровная сестра Екатерина Андреевна, вдова известного писателя-историографа Николая Михайловича Карамзина.

М о л в а. В молодости княгиня была необыкновенно красивой… первая и благородная привязанность Пушкина.

С о ф и. С мачехой у нас отношения самые хорошие. Я Софи Карамзина.

С а ш к а. Александр Карамзин, ее брат.

М о л в а. Офицер гвардейской артиллерии, службу свою презирает, как и светское общество.

С а ш к а. Мой близкий приятель поручик Аркадий Россет. Пушкин относится к нам дружески.

С о л л о г у б (он носит лорнет). И ко мне Пушкин благоволит, поощряет мои литературные опыты. Граф Владимир Александрович Соллогуб.

М о л в а. Чиновник и начинающий беллетрист. Граф кичится своим аристократизмом, хотя, в сущности, человек он добрый.


Входят  Х и т р о в о  и  Д о л л и, к ним подходит Вяземский.


В я з е м с к и й. Вот и наша благоприятельница госпожа Елиз. (Целует ей руку.)

С а ш к а (в сторону). Лиза в городе жила с дочкой Долинькой. Лиза в городе слыла Лизой голенькой…

М о л в а. Ее превосходительство генерал-майорша Елизавета Михайловна Хитрово — дочь фельдмаршала Кутузова. К Пушкину относится восторженно, возымела к нему страсть и несколько лет преследовала его своей страстью.

Д о л л и. Пушкин — друг сердца маменьки.

В я з е м с к и й (целует ей руку). Вы, как всегда, прелестны и обольстительны, Долли, моя вечерняя графиня!..

П у ш к и н. Я останусь всегда самым искренним поклонником вашего очарования.

Д о л л и. И я сохранила к вам дружеское расположение.

П у ш к и н. Только дружеское?

Д о л л и. Зачем вспоминать прошлое?


К ним подходит  Т у р г е н е в.


Горестно, что вы бываете в Петербурге лишь наездами.

М о л в а. Полуопальный статский советник, камергер Александр Иванович Тургенев… (Понижая голос до шепота.) Старший брат изгнанника, заговорщика… якобинца Николая Тургенева. (Громко.) Большую часть жизни провел в странствиях по Европе. Близко знаком со всеми знаменитостями.

П у ш к и н (Тургеневу). Душа моя принадлежит вам и тем, которых умел я любить.


Появляется  П л е т н е в, останавливается у лестницы.


Здравствуй, любезный друг!

М о л в а. Александр Плетнев — поэт, критик и журналист, профессор российской словесности.

П л е т н е в. Я для Пушкина родственник, и друг, и издатель, и кассир. У него нет других доходов, кроме как от издания его сочинений.

П у ш к и н. У меня доход постоянный с тридцати шести букв русской азбуки.


По лестнице поднимаются  Г е к к е р н — он в темном сюртуке, застегнутом наглухо, в петличке орден — с д’А р ш и а к о м, в некотором отдалении за ними  Д а н т е с, обняв  П о л е т и к у, склонил голову на ее плечо.


М о л в а. Голландский посланник при императорском дворе барон Луи ван Геккерн. Среди дипломатов играет видную роль. Государь относится к нему с особой благосклонностью; рядом с ним виконт Огюст д’Аршиак, атташе при посольстве французского короля, кузен и друг Дантеса. А вот и он сам… блистательный кавалергард барон Жорж Дантес, приехал в Россию искать счастья и чинов. Государь ему покровительствует, пять тысяч ассигнациями выдавал в год, пока его не усыновил голландский посланник. Таким образом барон Жорж Дантес превратился в барона Георга-Карла Геккерна. Что касается Идалии Полетики, то была она внебрачной дочерью богача графа Строганова, старого светского льва, законодателя аристократической чести. Идалия считалась воспитанницей графа, и этого она не могла простить светскому обществу.


Звучат трубы. Из глубины сцены выходит  Н и к о л а й  П е р в ы й, останавливается, любуясь собой.


П у ш к и н. Хорош, хорош, а на тридцать лет дураков изготовил… В нем много от прапорщика и мало от Петра Великого.


К царю подходит Жуковский.


Ж у к о в с к и й. Я обращаюсь к вашему великодушию… Вы всегда проявляли отеческую заботливость о первом поэте России… Ум его остепенился.

Н и к о л а й  П е р в ы й. Ты все об нем хлопочешь… Поговорим о Пушкине в другой раз, братец. (Подходит к Натали, которая стоит возле Вяземских. Целует руки Вяземской и Натали.) Ваша красота, Наталия Николаевна, счастливый и опасный дар… Будьте осторожнее и берегите свою репутацию… Не смущайтесь, вы еще так робки…

Н а т а л и. Я буду следовать вашим советам, государь.

Н и к о л а й  П е р в ы й. Сколько для себя самой, столько и для счастья вашего мужа… Что-то я здесь его не вижу.

Н а т а л и. Пушкин не знал, что нужно быть в мундире, и уехал.

Н и к о л а й  П е р в ы й. Есть же определенные правила для камер-юнкеров. Надеюсь, Пушкин принял в хорошую сторону свое назначение?..

П у ш к и н. А по мне, хоть в камер-пажи, только бы не заставляли меня учиться французским вокабулам и арифметике.

Н и к о л а й  П е р в ы й. Из-за каприза или же из-за пуговиц ваш муж не явился?.. Он мог бы дать труд съездить надеть мундир и возвратиться. Попеняйте же ему.

Н а т а л и (играя веером). Ваша воля будет исполнена, государь.


Продолжают тихо разговаривать.


П у ш к и н. И про тебя, душа моя, идут кой-какие толки… ты кого-то довела до такого отчаяния своим кокетством и жестокостью, что он завел себе в утешение гарем из театральных воспитанниц. Нехорошо, мой ангел: скромность есть лучшее украшение вашего пола. Мой совет тебе и сестрам быть подальше от двора…


Музыка. Полонез О. Козловского. Все устремляются в глубину сцены, в первой паре Николай Первый и Натали.


Столичный шум меня тревожит, всегда в нем грустно я живу… Злой рок мой меня преследует повсюду.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Обстановка та же, что и в прологе. Доносятся звуки танцевальной музыки. В гостиной и на банкетках и в креслах расположились  В я з е м с к а я, К а р а м з и н а, Х и т р о в о; они тихо разговаривают. Музыка прекращается. Из зала входят в гостиную  В я з е м с к и й  под руку с  Д о л л и, Ж у к о в с к и й  с  С о ф и, за ними  С а ш к а, А р к а д и й  и  С о л л о г у б.


В я з е м с к а я. Общество наше скучно для тех, кто не танцует.

К а р а м з и н а. Да и разговоры всё больше о балах да раутах. В наше время было куда как интереснее.

А р к а д и й. Как любят танцевать в Петербурге!..

С а ш к а. А что остается? Люди так поглупели, что мочи нет.

В я з е м с к и й. У нас от мысли до мысли пять тысяч верст.

С а ш к а. Не весело, ей-ей не весело.

Х и т р о в о. Что Пушкин, будет сюда?

С о л л о г у б. Обещал быть.

Х и т р о в о. Его нам всегда не хватает, его разговора, столь умного и занимательного.

Д о л л и. Остроумие Пушкина едва ли не пленительнее его стихов.

С о ф и. Он их давно уже не пишет… И справедливо разбранил Пушкина Булгарин, как светило, в полдень угасшее.

Х и т р о в о. Какой-то Булгарин посмел излить свой яд…

С а ш к а. Фаддей Фиглярин сводит с Пушкиным давние счеты.

С о ф и. Он правду сказал. Пушкин променял свою лиру на противное, скрипучее перо журналиста… Издает свой толстый и бледный журнал.

В я з е м с к и й. Все надежды Пушкина на журнал. Но он ошибся и обчелся и в литературном и в денежном отношении.

С а ш к а. Пушкин совсем упал духом, все вздыхает о потерянной фавории публики, все жалуется на ее неблагодарность.

Р о с с е т. Угождать публике не в его правилах.

К а р а м з и н а. Все находят новый том журнала лучше остальных.

С о ф и. Сам-то он ничего не сочиняет… Нет, упал, упал Пушкин. О, честолюбие и златолюбие!

Ж у к о в с к и й. Вы напрасно ему так жестоко упрекаете. Это всё врали-журналисты пишут, а вы им внемлете. Пушкин имеет гений, какие родятся редко, он мужает зрелым умом и дарованием своим.

В я з е м с к а я. И так ветрено ведет себя… Эта его злая эпиграмма на графа Уварова… Говорят, государь через графа Бенкендорфа повелел сделать Пушкину строгий выговор.

Х и т р о в о. Уваров злопамятен и мстителен.

В я з е м с к и й. От нашего министра «просвещения» все станется.

К а р а м з и н а. Зачем Пушкину так дерзко выступать противу правительства?

Ж у к о в с к и й. И какое дело правительству до сатир на лица?.. Острота ума не есть государственное преступление.

К а р а м з и н а. Я сколько люблю Пушкина и страшусь за него.

Х и т р о в о. Он совсем не бережет себя. Эти его дуэльные истории… Всем, кто без должного уважения отзывается о нем или об его жене, всем он готов послать картель.

К а р а м з и н а. Дуэли — это ужасно!..

С о л л о г у б. В Пушкине странная черта характера… необыкновенное пристрастие к светской молве, к светским отличиям, толкам и условиям.

К а р а м з и н а. Свет к нему недоброжелателен, и он вынужден оберегать свою честь.


Продолжают тихо разговаривать.

У двери на балкон появляются  Д а н т е с  и  И д а л и я  П о л е т и к а.


И д а л и я. Ваш подарок, этот дивный браслет, всегда будет напоминать о нашей любви… Я не сниму его с руки… Да вы меня совсем не слушаете и все время смотрите на дверь. Ее здесь нет.

Д а н т е с. Вы о ком?

И д а л и я. Да полно вам притворяться!.. Вы слишком афишируете свою страсть к моей кузине Пушкиной-поэтше и ведете себя крайне неосторожно.

Д а н т е с. И вы… вы теперь отвергнете меня?

И д а л и я. О, нет… Вы меня плохо знаете. Если уж я люблю, то люблю навсегда… Натали мне не соперница. Я уверена — вы вновь ко мне вернетесь.

Д а н т е с (после небольшой паузы). Вы могли бы оказать мне… небольшую услугу?.. Мне не к кому более обратиться… и я знаю, вы умеете хранить тайну. Скажите, вы согласны, только, пожалуйста, сейчас не спрашивайте.

И д а л и я. Для вас это важно?

Д а н т е с. Очень… Там должно все решиться.

И д а л и я. Хорошо, я согласна.

Д а н т е с. Благодарю вас, мерси!.. Только русские женщины способны на такое самопожертвование. (Привлекает ее к себе, целует.)

И д а л и я. Мы не одни… на нас смотрят…

Д а н т е с. Мне это совершенно безразлично.

И д а л и я. Вон ваш папа.


В зал входит  Г е к к е р н  в окружении офицеров. Идалия и Дантес направляются в их сторону, к ним присоединяется Соллогуб.


В я з е м с к а я. Полетика может не уважать себя сколько угодно, но свет еще не заслуживает от нее такого пренебрежения.

С о ф и. Флирт придает остроту светской жизни.

Д о л л и. Для любовных приключений петербургские зимние ночи слишком холодны, а летние слишком светлы.

К а р а м з и н а. Бог с вами… о чем вы говорите!..

В я з е м с к и й. Завидую Дантесу!.. Дамы вырывают его одна у другой.

С о ф и. Он статен, красив и очень забавен.

К а р а м з и н а. Уж больно он прыткий и болтлив, как все французы.

Д о л л и. Дантес ослепил многих. А по мне, он просто ничтожество…

Х и т р о в о. Кавалергард нравится не только женщинам. В Петербурге он… самый известный… Барон Геккерн ревнует Дантеса ко всем прочим дамам.

С о ф и. Жорж богатый жених, семьдесят тысяч ренты.

В я з е м с к и й. Он малый практичный.

В я з е м с к а я. Старик Геккерн всегда окружен молодыми людьми наглого разврата. Все они охотники до любовных сплетен и всяческих интриг.

М о л в а (входит). Это и по моей части. Послушаю, о чем здесь говорят. (Останавливается невдалеке от Геккерна.)

Д а н т е с. Петербург славится своими красавицами. Они кажутся холодными и неприступными, но это только поначалу.

Д’А р ш и а к. Они, по-моему… как это сказать… Немножко стыдливы.

П о л е т и к а (незаметно моргая Дантесу). Стыдливость надо сбрасывать вместе с платьем.

Г е к к е р н. Браво! Браво!..

Д а н т е с. О, шарман! Шарман!..

С о л л о г у б. Про вас говорят, вам очень везет…

Д а н т е с. Вот женитесь, граф, и я вам это докажу.


Один из офицеров показывает над головой Соллогуба «рога».


Не стоит обладать женщиной, если нельзя этим похвастать.

Д’А р ш и а к. Кто же все-таки в Петербурге почитается первой женщиной?

С о л л о г у б. Натали Пушкина, красота ее лучезарна! Пушкин наш первый поэт, а его жена воплощенная поэзия.

Г е к к е р н. Она холодна, как этот мрамор. И не очень-то умна. А Пушкин… Он стихотворец, ценимый преимущественно женщинами да низшими слоями общества, которые не знают иностранных писателей и, следовательно, не могут сравнивать…

Д’А р ш и а к. Пушкин очень популярен в России.

Г е к к е р н. Популярность его произошла от сатир против правительства. Пушкин отличается крайне либеральными убеждениями, любит фрондировать, дразнит своим пером имперских министров.

Д’А р ш и а к. Его цензор — сам император… Он сделал поэта своим историографом…

Г е к к е р н. Дабы связать его перо и отвратить от поэзии. У императора немало поводов быть недовольным сочинителем. Он рад бы был от него избавиться.


Продолжают тихо разговаривать.


М о л в а. Не зря сюда пришла, я многое узнала.


По лестнице поднимаются  П у ш к и н  и  Н а т а л и, чуть опираясь на его руку. За ними на некотором расстоянии  А л е к с а н д р и н а  и  Е к а т е р и н а.


Н а т а л и. Ты меня ревнуешь, а сам все время привлюбляешься. То посланница Долли, то «черноокая Россети»… Любезничаешь с Надиной Соллогуб, к Натали Строгановой рабское отношение… Анна Керн и до сих пор преследует тебя своими записочками…

П у ш к и н. Всякий вздор забираешь себе в голову. Я никогда не думал упрекать тебя в моей зависимости. Ты молода — и царствуй! Но не должно подавать повод к сплетням. Зависть… Злоба света… Ты у меня умная, все сама понимаешь.

Н а т а л и. Уж лучше уехать нам из Петербурга.

П у ш к и н. Рад бежать, да некуда.


Они входят в зал, с ними раскланиваются, Натали окружают молодые офицеры.


А л е к с а н д р и н а. Давно прошло то время, когда наступали нам на ноги. Светские дамы первые с нами раскланиваются. Все благодаря Пушкину и нашей дражайшей сестрице.

Е к а т е р и н а. Право, не знаю, как я смогу отблагодарить Ташу и ее мужа за все, что они для нас делают.


Входят в зал.


В я з е м с к а я. Они красивы, эти сестры, но много проигрывают рядом с Натали.

В я з е м с к и й. Пушкина разрушительно, опустошительно хороша!

Д о л л и. Хороша! Хороша! Но это страдальческое выражение ее лица похоже на предчувствие несчастья.

В я з е м с к а я. Разрешите вас покинуть, милая прорицательница.

Д о л л и. Вы гадкое чудовище, ухаживаете за всеми дамами всегда с надеждой на успех.

В я з е м с к и й. Не гневайтесь, моя графиня. (Идет к Натали, целует руку.)


Направляются в гостиную, за ними сестры; к ним подходят Аркадий и Сашка.


Д а н т е с. Вот и Пушкин — трехбунчужный паша со своим гаремом.

П у ш к и н. А что, славно! «Трехбунчужный паша»!.. (Долго нервно смеется.)


Дантес направляется в гостиную, Соллогуб к Пушкину.


С о л л о г у б. Я вас ждал.

П у ш к и н (отводит его в сторону). Я прочитал ваше письмо к Наталии Николаевне. Длинно, молодо, но, впрочем, хорошо.

С о л л о г у б. Я задал вашей жене совсем невинный вопрос. А присутствующие при этом дамы соорудили целую сплетню, будто бы я наговорил ей дерзостей. Я недостаточно безумен, чтобы сказать их женщине, особенно такой прекрасной и добродетельной. Я не виноват решительно ни в чем… А вы хотели со мною стреляться. Все равно я не стрелял бы в вас.

П у ш к и н. Ну вот и хорошо, и очень славно. Неужели вы думаете, что мне весело стреляться? Да что делать? Я имею несчастье быть общественным человеком… Это хуже, чем быть публичной женщиной. (После небольшой паузы.) Вы можете подойти к Наталии Николаевне, только, пожалуйста, ничего не говорите ей о письме.

С о л л о г у б. Конечно ж, я понимаю. (Уходит в гостиную.)


К Пушкину подходит Сашка.


С а ш к а. Здравствуй, Пушкин! Здесь такая скука! Нет ли новых каламбуров?

П у ш к и н. Есть, да нехороши. Остроумие давно у нас в опале.


К их разговору прислушиваются Геккерн, Полетика, подходят ближе. Молва плетется за ними.


И д а л и я (Пушкину). Барон Геккерн утверждает, что светские дамы без ума от ваших стихотворных посланий… У вас большие заслуги перед прекрасным полом. Вы не откажете и мне написать в альбом?

П у ш к и н. Вы ждете элегии?

И д а л и я. Лучше мадригала. А в награду мой поцелуй. (Протягивает записную книжку.) Я потом перенесу в альбом.

П у ш к и н. Вы этого очень желаете, сударыня?

И д а л и я. Вы не решитесь мне отказать. Правда, я не из тех красавиц, которыми вы были увлечены, но я все же кузина вашей жены…

П у ш к и н. Если только поэтому… Ну хорошо, я напишу.

И д а л и я (Геккерну). Я выиграла пари, готовьте штраф!

П у ш к и н (быстро пишет). Только вы сразу не читайте, потом…


Все столпились возле Идалии.


С о л л о г у б. Позвольте мне прочитать?

И д а л и я. Вы меня очень обяжете, граф.

С о л л о г у б (читает). «Говорят, что ваше сердце напитано желчью и уксусом. Хотел бы этому не верить».


Пауза. Все безмолвствуют.


И д а л и я. И как он только посмел! Такого оскорбления не прощают… никогда!… О, ужас! (Уходит в гневе.)


Молва ее догоняет, что-то зло шепчет. Звучит мазурка, все устремляются в глубину сцены. Пушкин идет в гостиную. Музыка продолжается, в глубине сцены видны танцующие пары. В зал входят  А л е к с а н д р и н а  и  А р к а д и й.


А л е к с а н д р и н а. Бог вас вознаградит. Не скрою, мне всегда приятно ваше доверие, ваша чуткость.

А р к а д и й. Я могу надеяться?.. Скажите же мне… так трудно оставаться в неведении.

А л е к с а н д р и н а. Зачем обманываться в своих надеждах? Нам, видно, не суждено быть вместе. Я ведь бесприданница, и вы не имеете состояния, мой милый Аркадий.

А р к а д и й. Разве в этом главное…

А л е к с а н д р и н а. Не надо… прошу вас. Поверьте, и мне нелегко. Не знаю, куда бы бежала с горя!.. (Проходят.)


С другой стороны появляются  Д а н т е с  и  Н а т а л и, идут к балкону.

Входит  М о л в а, прячется за колонной.


Д а н т е с. Уехать из Петербурга… я этому не верю… вы этого не сделаете. (Пытается увлечь ее на балкон.)

Н а т а л и. Останемся здесь, там холодно.

Д а н т е с. Я люблю вас, безумно люблю! Я упал бы к вашим ногам… если бы мы были одни… Отныне вся моя жизнь к вам привязана… Скажите же, что и вы любите меня?! Я задыхаюсь от неодолимой страсти к вам, моя богиня! Когда же… когда же вы станете моей?.. Жизнь без вас… Поверьте, это пытка.

Н а т а л и. Ваша страсть потухнет, как и зажглась.

Д а н т е с. Вы не верите?.. Полагаете, мое легкомыслие… мне неведома сильная страсть?.. Для вас я готов на все!.. Я молю вас о свидании… нет, не здесь… Мы должны быть одни… совсем одни!..

Н а т а л и. Не просите у меня никогда большего… чем мое сердце… Все остальное мне не принадлежит. Будьте же великодушны!..

Д а н т е с. Я хочу… я сделаю все, чтобы вы были счастливы, поверьте…

Н а т а л и. Я не могу быть счастливой, не уважая свой долг… И не могу запретить вам любить меня…

Д а н т е с. Что вы сказали?.. Повторите…

Н а т а л и. Любите меня всегда так, как вы любите сейчас. Вашей наградой будет моя признательность… И ничего не требуйте более. (Увидела Карамзину, Вяземскую и Долли, выходящих из гостиной в зал.) А теперь проводите меня. И я прошу вас больше не выбирать меня в танцах. Идемте же!


Уходят в глубину сцены.


М о л в а. Какая прелестная вышла бы пара!.. Натали сама все расскажет мужу. А он ревнив как дьявол. (Исчезает.)

Д о л л и. Дантес рад возможности скомпрометировать Натали. Уж слишком открыто проявляет свою страсть к замужней женщине.

В я з е м с к а я. Натали любит своего мужа, а с Дантесом кокетирует. Я уверена, все тем и ограничивается.

К а р а м з и н а. Можно ухаживать, но никаких безумств. Пушкин ужасно ревнив.

В я з е м с к а я. Доверие его к Натали безгранично. Она ангел чистоты, и не надо быть строгими к ней.

Д о л л и. Все мы бываем неосторожны и играем с сердцем в эту ужасную и безрасчетную игру… Дантес загонит ее в силок, как птичку.

К а р а м з и н а (Вяземской). Надобно остеречь Натали. Прошу вас, княгиня, поговорить с ней, к вам она так привязана.


Проходят в глубину сцены.

Из гостиной выходят  П у ш к и н, Ж у к о в с к и й  и  В я з е м с к и й, продолжая разговор.


Ж у к о в с к и й. Ну, Пушкин, ты так умен, что спорить с тобой, право же, невозможно. Вот чувствую, ты не прав, и, однако, с тобой соглашаюсь.

П у ш к и н. Что знание поэта? Тщеславие — вот божество, которому поклоняется столичная толпа. Они гордятся больше чинами какого-нибудь двоюродного дяди… Для них я со-чи-ни-тель, стихотворец. Публика смотрит на меня как на свою собственность.

Ж у к о в с к и й. Ты принадлежишь России и должен быть выше отношений света. У тебя такая сила духа…

П у ш к и н. Зачем об этом говорить.

В я з е м с к и й. Труд для тебя святыня… И в новом твоем романе так много движения и красоты… В тебе верное понимание истории. Ты можешь отрешать себя от присущего и воссоздавать минувшее.

П у ш к и н. Я долго не мог сладить с «Капитанской дочкой».

Ж у к о в с к и й. Сей роман достоин имени твоего.

П у ш к и н. Лучше, чтобы ценсура пока не знала о настоящем имени автора. Да и Булгарин заругает. Роман мой основан на предании: один из офицеров, изменивших своему долгу, перешел к Пугачеву и был помилован императрицей по просьбе престарелого отца его, кинувшегося ей в ноги… Как изволите видеть, роман ушел далеко от истины.


Проходят в глубину сцены к дальней колонне. Музыка.

С противоположной стороны входят  Н а т а л и  и  В я з е м с к а я.


В я з е м с к а я. Я люблю вас как свою дочь, подумайте, чем это может кончиться?..

Н а т а л и. Мне с ним весело, он мне просто нравится. Будет то, что было и прежде.

С о л л о г у б (подходит). Разрешите… вы мне обещали.


Натали подает ему руку, они уходят.

К Вяземской подходит  К а р а м з и н а, направляются в гостиную.

Появляются  Д а н т е с  и  Г е к к е р н.


Д а н т е с. Будь снисходителен к моей новой страсти… тебя я также люблю… Но помоги мне… постарайся убедить Натали.

Г е к к е р н. Ты хочешь погубить себя? К Пушкиной благоволит император, всегда отличает ее. Нельзя же жертвовать…

Д а н т е с. Я прошу тебя… прошу как лучшего моего друга…

Г е к к е р н. Ты жертвуешь всем… своей карьерой… всем своим будущим.

Д а н т е с. Если Натали не станет моей… Клянусь, я покончу с жизнью!

Г е к к е р н. О чем ты говоришь, мой мальчик? Подумал ли ты обо мне?

Д а н т е с. Спаси меня, отец! Ты должен поговорить с ней сегодня же.

Г е к к е р н. Попробую… Не забывай, муж ее дико ревнив. Он страшен в гневе… Вот что… Делай вид, что ты усердно ухаживаешь за ее сестрой… старшей, как ее…

Д а н т е с. Катрин?.. Да разве их сравнишь?

Г е к к е р н. Но… хорошая фигурка. Займись ты с нею. Этим самым направим подозрения ревнивца мужа по ложному следу. И сможешь без опасенья встречаться чаще с Натали… Иди, иди… Катрин там одна скучает.


Расходятся.


Д о л л и. Ему ведь все равно. Он не способен к сильным чувствам. А Катрин давно уже влюбилась в Дантеса.

В я з е м с к а я. Она нарочно устраивала свидания Натали с Дантесом, чтобы только повидать предмет своей тайной страсти.

В я з е м с к и й. Гончариха так желает выйти из разряда зрелых дев. (Подзывает лакея.) Крикни мою карету, братец. (Дает ему серебряную монету.)

Л а к е й (громко). Карету князя Вяземского!


Другие лакеи подхватывают: «Карету князя Вяземского!»


Д о л л и. Завтра я вас жду к обеду, будет небольшой круг друзей.

В я з е м с к и й. Лучше быть редким гостем, чем один раз лишним. (Целует ей руку.)


Вяземский с женой идут к лестнице, Долли и Карамзина — в гостиную.

Появляются  Д а н т е с  и  Е к а т е р и н а, направляются к балкону.


Д а н т е с. Завтра я не дежурю в казармах, устройте так, чтобы мы были одни.

Е к а т е р и н а. Я должна разыграть роль великодушной женщины. Вы ни разу ко мне не подошли!

Д а н т е с. Не сомневайтесь во мне. Если не верите моим словам, поведение мое вам докажет… моя возлюбленная.

Е к а т е р и н а. Ваш взгляд так обольстителен… Ни одна женщина не может его выдержать.

Д а н т е с (увлекая ее на балкон). Идемте же! Нам надо поговорить… о важном.

Е к а т е р и н а. Надеюсь, никаких дерзостей…


Скрываются за дверью.

Входят  П у ш к и н  и  С о ф и.


С о ф и. Маменька мне выговаривала, что я не выбрала вас на мазурку.

П у ш к и н. На балах я давно не пляшу.

С о ф и. Полноте, Пушкин! Своей тоской вы и на меня тоску наводите. Боже мой, как все это глупо.

П у ш к и н. Я надеюсь, сударыня, мне разрешается не всегда быть умным. Позвольте вас оставить.

С о ф и. Вы проводите меня в залу?


Берет Пушкина под руку, идут в глубину сцены.

С другой стороны входят  Н а т а л и  и  Г е к к е р н.


Г е к к е р н. Мой сын умирает от любви к вам, он страдает, мучится. А вы не внемлете его возвышенной страсти, его уверениям… холодны, как эта нимфа.

Н а т а л и. Позволить читать свои чувства мне кажется профанацией. У сердца есть своя стыдливость. Я замужем, и мой долг…

Г е к к е р н. Что долг? Скучная обязанность. Есть высшее счастье, досель вам неведомое… Измените своему долгу!

Н а т а л и. О чем вы говорите?.. Вы толкаете меня в пропасть.

Г е к к е р н. Я старше вас, гожусь и вам в отцы. Мне вы можете поверить: тайное свидание не самый тяжкий грех.

Н а т а л и. В своем ли вы уме, барон? Оставьте же меня! Оставьте!.. (Быстро уходит в глубину сцены.)

Г е к к е р н (ей вслед). Ты станешь об этом сожалеть!.. (Уходит в другую сторону.)


Из глубины сцены выходит  П у ш к и н, бродит между колоннами.


П у ш к и н. Неволя, неволя… боярский двор. Стоя наешься, сидя наспишься… Ух! Кабы мне удрать на чистый воздух!.. Скучно. Тоска!.. Тоска!..


Выходит  Н а т а л и, окруженная офицерами, среди них  С о л л о г у б  и  К а р а м з и н. Увидела Пушкина, подходит к нему.


Н а т а л и. Поедем домой!

П у ш к и н. Сегодня что так рано?

Н а т а л и. Мне немного нездоровится.

П у ш к и н. Ты так бледна… Уж и вправду не заболела ли?!


Натали увидела Дантеса и Екатерину у двери на балкон.


Н а т а л и. Мне как-то не по себе.


Пушкин подзывает лакея, что-то тихо ему говорит, дает ассигнацию. Лакей, кланяясь, уходит. Пушкин и Натали идут к лестнице. Один из офицеров поднимает над головой Пушкина «рога», кивая при этом на Дантеса.


П е р в ы й  л а к е й. Карету Пушкина!

В т о р о й  л а к е й. Какого Пушкина?

П е р в ы й  л а к е й. Сочинителя.


Другие лакеи в полный голос: «Карету Пушкина!.. Со-чи-ни-те-ля!..»

КАРТИНА ВТОРАЯ

Квартира Пушкина на Мойке. Просторный светлый кабинет с высокими окнами, в нем ничего затейливого, вдоль стен книжные полки, все ими заставлено, на стене картина, портреты А. Дельвига, Е. Баратынского, В. Жуковского. Посередине письменный стол с выдвижными досками, на них книги, ближе к окну вольтеровское кресло с подставкой для книг. В углу возле дивана — низкая конторка. В комнате несколько кресел, камин, на нем часы. Открыта дверь в гостиную, другая комната заставлена книгами.

Позднее утро. П у ш к и н  в кабинете один, стоит у окна.


П у ш к и н. Два только деревца, и то из них одно Дождливой осенью совсем обнажено. И листья на другом, размокнув и желтея… (После паузы.) Дни поздней осени бранят обыкновенно. Но мне она мила красою тихою… (После паузы.) Летят за днями дни, и каждый час уносит частичку бытия…


Входит  Н а т а л и  в белом пеньюаре.


Ты что, Наташа?

Н а т а л и. Хотела сказать тебе. (Про себя.) Нет, не могу… не сейчас.

П у ш к и н. Ты чем-то встревожена… Здоровы ль дети?

Н а т а л и. Слава богу… Они давно уж встали, бегают, шумят. Там с ними Азя.

П у ш к и н. Вот и славно! Сердце замирает, как о них подумаешь. Кроме тебя и детей, в жизни моей утешения нет.

Н а т а л и. Всю ночь я не могла уснуть, на сердце как-то тяжело, и мысли все невеселые.

П у ш к и н. Лишь беспечальным сон сладок. Всякий ли день ты молишься? Твоя молитва лучше, чем моя…

Н а т а л и. Вечор ты был со мною резок, попрекал мне…

П у ш к и н. Уж ты прости меня, женка. Сержусь на всех и за все…

Н а т а л и. Меня ревнуешь более Отелло.

П у ш к и н. Отелло не ревнив, он доверчив… Шекспир был гениальный мужичок, он все проникнул.

Н а т а л и. За меня ты можешь быть покоен.

П у ш к и н. Женщина созданье слабое… Я прочитаю тебе из Вольтера. Вот… «…боюсь быть подобну рогатым мужьям, которые силятся уверить себя в верности своих жен. Бедняжки втайне чувствуют свое горе!»

Н а т а л и. Я перед тобою чиста душою и сердцем.

П у ш к и н. Тебе я верю, мой ангел. (Привлекает ее к себе.) У тебя до прелести чистый благородный лоб, моя мадонна. Я ничем не заслужил тебя перед богом. Ты чистое… доброе созданье.

Н а т а л и. Ты совсем переменился. Когда с другими, ты весел, а при мне скучаешь… Забываешь, что я твоя жена… моя гордость от этого страдает.

П у ш к и н. О чем ты, моя прелесть?! У меня такая пропасть дел, что голова идет кругом, кручусь, как береста на огне. Как нам дальше жить? Имения заложены, кругом долги, мы много проживаем. Непременно мне нужно иметь восемьдесят тысяч доходу, а где их взять?

Н а т а л и. Эти проклятые деньги, деньги и всегда деньги…

П у ш к и н. Они достаются мне через труды, а труды требуют уединения… Здесь я не работаю. Я не знаю, что предпринять!.. На мой товар спросу нет, перо валится из рук. Для вдохновения нужно сердечное спокойствие, а я совсем неспокоен.

Н а т а л и. Уедем из Петербурга, уедем! Хотя бы на время. Я готова ехать с детьми за тобою.

П у ш к и н. В деревне я бы много работал. Никто не мешал бы мне думать… думать до того, что голова закружится… Но как оставить Петербург?.. Как брошу я журнал, да и архивы… мой Петр.


Звонок.


Да и некуда нам ехать. Я собирался быть этой осенью в Михайловском… видно, в последний раз… Как оно мне ни дорого, придется все же его продавать. А ехать с малыми детьми в Болдино?.. Там и дома господского нет.

Н и к и т а (входит). Петр Александрович Плетнев.

П у ш к и н. Проси, проси!.. И дай, Никита, мне одеться.

Н и к и т а. Слушаюсь.

Н а т а л и. Не буду вам мешать. Дай мне, пожалуйста, ту книгу в зеленом переплете… «Опасные связи».

П у ш к и н. Шодерло де Лакло?! Зачем тебе марать воображение? У тебя и так горячая голова, а нравы в этом свинском Петербурге не из лучших. Ты скверных книг не читай!..

Н а т а л и. Слушаюсь и повинуюсь, мой повелитель. (Уходит.)

П у ш к и н. О бедность! Затвердил я наконец урок твой горький! Чем я заслужил твое гоненье, властелин враждебный, суровый сна мучитель?

П л е т н е в (входит). Все ждут от него подвига, а он валяется в постели, гуляка праздный!..

П у ш к и н. Здравствуй, душа моя!


Здороваются.


Подвиг — вещь сокрытая.

П л е т н е в. Дух праздности и уныния — вот два величайших врага человека!

П у ш к и н. В тебе дух смиренномудрия. (Смеется.) Я работал до первых петухов, спасался от тоски. Когда я пишу, только тогда знаю истинное счастье.

П л е т н е в. Все про Петра Великого материал собираешь?

П у ш к и н. Я еще не могу досель постичь и обнять вдруг умом этого исполина: он слишком огромен для нас. Я пойду одеться, а ты посмотри на столе. Разного товару заготовил. (Протягивает листок бумаги.) Эту пиесу ты еще не знаешь. Я скоро. (Уходит.)

П л е т н е в (читает). «Из Пиндемонти». Опять… подражание итальянскому. Зачем это ему? (Читает.)

Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспаривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова.
Иные, лучшие мне дороги права;
Иная, лучшая потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не все ли нам равно? Бог с ними.
                                                   Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья,
Вот счастье! вот права…

(После паузы.) Так досель он не писал… Зреет умом и силой выражения. (Берет со стола другой листок, читает.) «О скоро ли я перенесу мои пенаты в деревню… Поля, сад, книги, труды поэтические — семья, любовь… Религия, смерть…»

П у ш к и н (входит). Что скажешь, мой критик строгий?

П л е т н е в. Пиеса твоя прекрасна! Сила ее в достоинстве мысли.

П у ш к и н. Что же составляет достоинство человека, как не мысль? Да будет же она свободна, как должен быть свободен человек.

П л е т н е в. Зачем только сия мистификация — подражание итальянскому. В пиесе весь ты сам.

П у ш к и н. А «чуткая» ценсура? Ты еще в тисках ее не побывал! Никогда русские писатели не были столь притеснены, как нынче!.. А я более всех!.. Уваров негодяй и шарлатан. А его клеврет Дундуков преследует меня своим ценсурным комитетом.

П л е т н е в. Твой ценсор — государь.

П у ш к и н. Им одного согласия государя мало. Да и государь не жалеет красных чернил. Вспомни «Медного всадника». И хотя я совсем на мели, буквально без гроша в кармане, поэму с замечаниями его величества высочайшей ценсуры печатать не стану. Более двух лет тому прошло… Пусть полежит детям моим в наследство. «Независимость и самоуважение одни могут нас возвысить над мелочами жизни и над бурями судьбы…» Это из Вольтера.

П л е т н е в. Человек высшего назначения не ищет ничего, лишь бы ему совершить по убеждению свое призвание.

П у ш к и н. А жить на что? Я совершенно не умею писать для денег. Было время, литература была благородное аристократическое поприще. Ныне это вшивый рынок… Книгопродавцы рады меня притеснять, они хуже нежели мошенники… Мое положение ложно.

П л е т н е в. Есть средство все поправить. Взял бы да и продолжил «Онегина». Покамест твой Евгений жив, жени его.

П у ш к и н.

Ты мне советуешь, Плетнев любезный,
Оставленный роман наш продолжать…
И строгий век, расчета век железный,
Рассказами пустыми угощать…

Поэзия, кажется, для меня иссякла. Я весь в прозе: да еще в какой! Теперь мой кумир Петр Великий.


Из глубины комнат доносится голос Александрины, она поет романс Титова «Талисман»: «Милый друг! От преступленья, От сердечных новых ран, От измены, от забвенья Сохранит мой талисман…»


П л е т н е в. Твои стихи, твоя слава! Муза венчает славу, а слава Музу.

П у ш к и н. Что слава? Яркая заплата на ветхом рубище певца.

П л е т н е в. Жуковский у нас Шиллер, а ты Гёте… Все твоему перу послушно.

П у ш к и н. Гёте понял цель жизни. А для меня… Что жизнь, если она отравлена унынием, пустыми желаниями! И что в ней, когда наслаждения ее истощены?! Судьбой отсчитанные дни… Да и сколько мне осталось этой жизни? Я говорил тебе… имею предсказание умереть на тридцать седьмом году от белого человека…

П л е т н е в. Поверил ты во всякую галиматью гадалки-немки…

П у ш к и н. Я часто думаю об этом… Вот и Байрон, Моцарт, Рафаэль расстались с жизнью в такие же лета.

П л е т н е в. А Гёте прожил долгий век. Не верю я в это роковое предопределение. И ты забудь, не вспоминай…

П у ш к и н. Я только не хотел бы, чтобы меня похоронили на тесном Петербургском кладбище. Да еще в полосатом кафтане… в камер-юнкерском мундире. (После паузы.) Ближе к милому пределу мне все б хотелось почивать. (Пауза.) Я прочитаю тебе мои стихи, ты также их еще не знаешь. (Читает.)

Но как же любо мне
Осеннею порой, в вечерней тишине,
В деревне посещать кладбище родовое,
Где дремлют мертвые в торжественном покое.
Там неукрашенным могилам есть простор;
К ним ночью темною не лезет бледный вор;
Близ камней вековых, покрытых желтым мохом,
Проходит селянин с молитвой и со вздохом;
На место праздных урн и мелких пирамид,
Безносых гениев, растрепанных харит
Стоит широко дуб над важными гробами,
Колеблясь и шумя…

П л е т н е в. Ты душу мне переворачиваешь!.. (Не может унять слез, прикрывает лицо платком.)

П у ш к и н. Я назначил подле могилы матери и себе место, сделавши тут же за него вклад в кассу обители.

П л е т н е в. Черные мысли тобой овладели… Гони их прочь!..

П у ш к и н. Умри я, что с ними будет… с женою и детьми?..

П л е т н е в. Ну, хватит, хватит… Не приведи господь!.. (Посмотрел на часы.) Нам пора, уж нас заждался Вяземский. А он хитер, князь Петр, очень ему не хочется, чтобы ты был его умнее.


Уходят.

Гостиная в квартире Пушкина. Большая комната, на полу ковер, возле стены диван, к нему придвинут круглый стол, три кресла, на столе лампа со свечами, у другой стены камин, в углу фортепьяно, перед ним кресло, рядом столик. Н а т а л и  устроилась на диване, А л е к с а н д р и н а  у фортепьяно, Е к а т е р и н а  одевается.

Здесь же  З а г р я ж с к а я, она в зимней одежде, сняв головной убор, расположилась в кресле. Общий разговор заканчивается. Натали, прикрыв книгой лицо, старается скрыть волнение и тревогу.


З а г р я ж с к а я. Стало быть, Софи Карамзина впервой отроду сказывала правду… про этого красавца француза, будто на балу он все не отходил от тебя, все ухаживал… Недалеко и до греха…

Е к а т е р и н а (вспыхнув). Да что вы, тетушка?.. (Пытается уйти от разговора.) Где же мои перчатки?.. Только их видела… Нет ничего более пошлого, чем бал. Я более люблю вечера у Вяземских или у Карамзиных.

А л е к с а н д р и н а. Это потому, что там всегда бывает Дантес. Как он мне неприятен! Какой-то фат… Он ничего не станет делать даром.

Е к а т е р и н а. Лучше бы ты больше думала об Аркадии Россете, бедный поручик все вздыхает по тебе.

А л е к с а н д р и н а. Ты окажешь мне услугу, когда не будешь больше о нем говорить… Я просила… что за жестокость!..

З а г р я ж с к а я. Хватит вам точить лясы. (Екатерине.) Ты все крутишься, уж не поспеем во дворец, а тебе дежурить у императрицы. Чего стоите? Помогите мне.


Сестры поднимают ее, к ним подходит Натали.


Пошли нам бог здоровья, а женихи не уйдут. (Натали.) А ты что нынче так неважно выглядишь, моя любовь?

Н а т а л и. Я плохо спала…

З а г р я ж с к а я (смотрит на нее внимательно). Мне кажется, у тебя на сердце нехорошо. (Крестит ее.) Да сохранит тебя господь от всех печалей!.. Ты мужу не забудь сказать мой поклон. Целует Натали и Александрину, вместе с Екатериной уходят.

А л е к с а н д р и н а. Что с тобою? Вижу, ты чем-то так огорчена, тебя что-то тревожит…

Н а т а л и. Нет… ничего…

А л е к с а н д р и н а. Не хочешь мне открыться? Ты же знаешь, я все отдала бы, чтобы видеть тебя счастливой.


Звонок.


Н а т а л и. Мы в таком бедственном положении. Одних долгов по казенной ссуде пятьдесят тысяч!.. Я даже не знаю, как вести дом… Мужа не хочется беспокоить. Без того он подавлен, не спит совсем ночами. Чтобы ему сочинять, голова его должна быть свободной.

Н и к и т а (входит, подает письмо на подносе). Вам, Наталия Николаевна.


Натали нервно разрывает конверт, читает.


А л е к с а н д р и н а. От кого письмо?

Н а т а л и. От Идалии Полетики. Просит непременно сей же час приехать для важного разговору, ее карета меня ждет… Помоги мне собраться. (Быстро одевается, накидывает шубку.) Ты присмотри за детьми. (Уходит.)


Александрина садится за фортепьяно, играет.

Медленно гаснет свет.

Там же, через некоторое время. Александрина продолжает играть; неожиданно входит  Н а т а л и, беспомощно останавливается в дверях.


А л е к с а н д р и н а. Что с тобой?! Тебе плохо… вся дрожишь…

Н а т а л и. Я погибла!..

А л е к с а н д р и н а. Что произошло?

Н а т а л и. Где мой муж? Я пойду к нему… О боже!.. Защити меня и помилуй!

А л е к с а н д р и н а. Александра нет дома. Да что случилось?! Говори же!..

Н а т а л и. Я скажу… я все тебе скажу!..


Появляется  М о л в а.


М о л в а. Что-то здесь неладно… Мне надобно скорее разузнать, пойду к Полетике, авось сама расскажет.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Кабинет Пушкина. Утро. П у ш к и н  за столом просматривает бумаги и тетради.

Звонок в дверь.


П у ш к и н (читает).

Пошли мне долгу жизнь и многие года!
Завеса вот о чем и всюду и всегда
Привыкли вы молить — но сколькими бедами
Исполнен долгий век!..

Н и к и т а (входит). Письмо… пришло по почте.

П у ш к и н. Давай его… ты иди.


Никита уходит.


Верно, кто-то из заимодавцев спешит напомнить, что срок пришел по векселям платить… (Рассматривает конверт.) Кривой лакейский почерк… «На Мойке близ Конюшенного мосту, Александру Сергеевичу Пушкину». (Разрезает конверт, читает.) «Кавалеры первой степени, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев, собравшись в Великий Капитул, под председательством высокопочтенного Великого Магистра Ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина, единогласно избрали господина Александра Пушкина заместителем великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена. Непременный секретарь И. Борх»… Что за вздор! И при чем тут я… Историограф Ордена?! Какая-то мерзость!.. (Перечитывает письмо.) Кто клеветы про нас на сеет? Грязные наметки против чести моей… Кто мог осмелиться?.. (Звонит.) Со мной шутить накладно!..


Входит  Н и к и т а.


Попроси Наталию Николаевну.

Н и к и т а. Оне позволят почивать.

П у ш к и н. Как поднимется, пусть придет.

Н и к и т а. Слушаюсь. (Уходит.)

П у ш к и н (пишет, откладывая листок, читает). «Шатобриан на старости лет перевел Мильтона для куска хлеба…»


Звонок в дверь.


«Мог спокойно пользоваться щедротами правительства, властию, почестями и богатством, предпочел им честную бедность…»

Н и к и т а (входит). Письмо от генеральши Хитровой.

П у ш к и н (берет конверт, он распечатан, читает про себя). В двойном конверте… почерк тот же самый и бумага та же… Шутить изволят!.. Если придут и другие письма по почте, не брать!

Н и к и т а. Слушаюсь… не принимать. (Уходит.)

П у ш к и н. Анонимный пасквиль… Диплом… с рогами. (Пишет письмо.)

Н а т а л и (входит, она уже одета). Ты звал меня? Я и сама хотела…

П у ш к и н (передает письма). Читай!.. Как будто мало горя мне!..

Н а т а л и (прочитала, опустилась в кресло). Я так и знала… Мне эта месть!..

П у ш к и н. За что?! Кто это мог?! Надеюсь, ты предо мной чиста?..

Н а т а л и. Я расскажу тебе… все… все!.. Вечор пополудни я получила записку от Полетики. Просила она приехать к ней немедля. Вместо нее в квартире был Жорж Дантес…

П у ш к и н. Продолжай!.. Чего же ты остановилась?

Н а т а л и. Он упал предо мной на колени… Заклинал в том, что и его отец… Предлагал оставить тебя… соединиться с ним… Потом достал пистолет, грозился застрелиться, если я не отдам ему себя… Я стала кричать… На мои крики явилась дочь Полетики… Я бросилась к ней и тут же убежала!.. Полетика змея!.. Она…

П у ш к и н. Постой… постой!.. Дантес «заклинал тебя в том, что и его отец»?!

Н а т а л и. Там на балу… когда мы уехали рано… Я отвергла признания Дантеса… его ко мне… возвышенную страсть… Тогда барон Геккерн стал уговаривать меня… Жорж умирает от любви ко мне… И чтобы спасти его, я должна нарушить свой долг жены твоей. Я ему ответила достойно!.. Барон, видно, вышел из ума… И мог себе позволить…

П у ш к и н. Отечески сводничал своему так называемому сыну. Развратник старый! Представитель коронованной особы!.. Этого нельзя так оставить!.. Не должно!..

Н а т а л и. Прости меня!

П у ш к и н. «Прости» — страшное это слово…

Н а т а л и. Нет, нет!.. Богом клянусь, я пред тобою чиста… Мне надо было сразу отвергнуть ухаживания Дантеса. Но он вел себя до этого пристойно… Мое легкомыслие тому виною…

П у ш к и н. Ты — невинное создание. И не притворщица. Я сам виноват во всем… моя глупость, простодушие… несмотря на опыты жизни…


Звонок в дверь.


И мне казалось, поведение Дантеса не выходит из границ приличия. Я молча наблюдал… Знал, насколько ты заслуживаешь моего доверия… Но все же я был не совсем спокоен…

Н а т а л и (прижалась к нему). Мне страшно!.. Я всего теперь опасаюсь!..

Н и к и т а (входит). Граф Владимир Александрович Соллогуб по срочному делу.

П у ш к и н. Пусть войдет.


Никита уходит.


Я просил тебя не ездить туда, где я сам не бываю. А ты все радовалась своими победами на балах… из гордости, тщеславия…

Н а т а л и. Его у меня нет, разве только чуточку.

П у ш к и н. Знаешь, как в песне поется: «Не дай бог хорошей жены. Хорошу жену часто в пир зовут»… Вот тебе и мораль…

С о л л о г у б (входит, раскланивается, целует руку Натали). Я не помешал?

П у ш к и н. Располагайтесь, граф. (Натали.) Иди к детям, не тревожься… Меня не так-то легко с ног свалить.

Н а т а л и (в дверях). Господи, не допусти до беды!..

С о л л о г у б (передает двойной конверт). Когда я получил сей конверт, мне тотчас пришло в голову, что в нем что-нибудь о нашей дуэльной истории, следовательно, уничтожить письмо я не должен, а распечатать не вправе.

П у ш к и н (распечатал конверт, бросил на стол). Я уже знаю. Такое письмо я получил сегодня же от Елисаветы Михайловны Хитровой. Это мерзость против жены моей… Безыменным письмом я обижаться не могу. Если кто-нибудь сзади плюнет на мое платье, так это дело моего камердинера вычистить платье, а не мое… Жена моя ангел, никакое подозрение коснуться ее не может. Я по сему предмету пишу госпоже Хитровой…

С о л л о г у б. Ее знает весь Петербург. Пойдет молва…

П у ш к и н. Думаю, она никому не станет передавать… в ее дружбе ко мне я уверен, хотя тайна всегда тягостна женскому сердцу.

С о л л о г у б. Кто же мог написать эти подметные письма?..

П у ш к и н. Пока не ведаю… Подозреваю одного человека… Но надо разузнать все доподлинно.

С о л л о г у б. Я понимаю, из-за безыменных писем не вызывают к барьеру. Но если вам нужен секундант — располагайте мною.

П у ш к и н. Я ценю ваш благородный порыв… Дуэли никакой не будет, но я, возможно, попрошу вас быть свидетелем одного объяснения. Присутствие светского человека мне желательно для надлежащего заявления в случае надобности.

С о л л о г у б. Разрешите мне откланяться. Служба…

П у ш к и н. Ну что же, до свидания, когда у вас дела.


Соллогуб уходит.


Защити меня, господи, от моих друзей, а врагов я беру на себя сам… (Садится за стол, пишет.)


Доносится голос Александрины, она поет романс А. Есаулова на стихи Пушкина «Прощанье»: «Бегут, меняясь, наши лета, Меняя все, меняя нас, Уж ты для своего поэта Могильным сумраком одета, И для тебя твой друг угас…»


Бегут лета… бегут!.. (Рассматривает полученные письма.) Бумага не нашего производства… слог и как они составлены скорее выдают иностранца… Натали его отвергла… Но с какою целью письма?.. Месть Натали! Хотят поссорить нас… Они прислали диплом… Посланник хитрая бестия… он на все способен. Есть от чего потерять мне голову… Свет жаден до всяких скандалов, щедр на обидные сплетни!.. Злая шутка судьбы?.. Но ведь клевета уничтожается перед лицом истины…

А л е к с а н д р и н а (входит). Пришла вас проведать, вы все пишете… И ночью в окне горели свечи долго. Зачем так изнурять себя?.. Лицо ваше в морщинах… следы тревожных дум и забот.

П у ш к и н. Хочешь, я прочитаю тебе стихи?

А л е к с а н д р и н а. Давно уж вы мне не читали.

П у ш к и н. Тогда слушай. (Читает.)

От меня вечор Леила
Равнодушно уходила.
Я сказал: «Постой, куда?»
А она мне возразила:
«Голова твоя седа».
Я насмешнице нескромной
Отвечал: «Всему пора!
То, что было мускус темный,
Стало нынче камфора».
Но Леила неудачным
Посмеялася речам
И сказала: «Знаешь сам:
Сладок мускус новобрачным,
Камфора годна гробам».

Пауза.


Ты что молчишь, не понравились стихи?

А л е к с а н д р и н а. Уж больно грустные, раньше вы писали совсем иные…

П у ш к и н. Жизнь переменяется, и мы вместе с нею также переменяемся.

А л е к с а н д р и н а. Сочиняли бы более стихов, как прежде…

П у ш к и н. Я очень занят Петром, прикован к этому государю. Вот послушай, что я ночью написал. Случилось это пятого ноября семьсот двадцать четвертого года. Петр спасал бот с солдатами, шел по пояс в воде. От этого болезнь его возобновилась. Петр возвратился в Петербург и слег в постель… (Читает.) «В сие время камергер Монс де ла Кроа и сестра его Балк были казнены. Монс потерял голову; сестра его высечена кнутом… Императрица, бывшая в тайной связи с Монсом, не смела за него просить, она просила за его сестру. Петр был неумолим… Оправдалась ли Екатерина в глазах грозного супруга? По крайней мере ревность и подозрение терзали его…»


Пауза.


А л е к с а н д р и н а. Как все это жестоко!.. Зачем вы мне прочитали? Вы хотели сказать…

П у ш к и н (неожиданно). Какое нынче число?

А л е к с а н д р и н а. Четвертый день ноября, середа.

П у ш к и н. Странные бывают сближения. А там случилось пятого ноября. Монс также был француз, любовник императрицы…

А л е к с а н д р и н а. Вольно вам думать… Таша ни в чем не виновата. Все Полетика подстроила… Фурия адова… Сестра моя угнетена безмерно, все плачет и молится.

П у ш к и н. Иди к ней и успокой мою жену.


Александрина уходит.


И меня мучает сомнение… Мне кажется, он между нами сам третий стоит, модный француз. Что за наваждение?.. И шепот света… хохотня глупцов. Нет, это уж слишком… (Быстро пишет, вкладывает листок в конверт, звонит.) Мое намерение не посылать картель отправилось в ад. Что он ответит на оскорбление чести моей и имени моего?..

Н и к и т а (входит). Вы звали меня, Александр Сергеич?

П у ш к и н. Снеси это письмо на почту, сей же час… сам отнеси немедля!

Н и к и т а. Самолично снесу, понимаю. (Уходит.)

П у ш к и н (садится за стол). А между тем Петр не прерывал обыкновенных своих занятий.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Кабинет Пушкина. Полдень. П у ш к и н  и  Ж у к о в с к и й.


П у ш к и н. Вечор был у меня старик Геккерн. Он «по ошибке» прочитал мое письмо Дантесу… тот был на дежурстве. Барон просил отсрочки на 24 часа… Я согласился… Но своего решения не переменю!

Ж у к о в с к и й. Обсудим все спокойно. За что ты его вызвал?

П у ш к и н. Он вел себя по отношению к моей жене так, как мне не подобает допускать…

Н и к и т а (входит). Посланник голландского короля.

П у ш к и н. Пусть войдет.

Н и к и т а. Слушаюсь. (Уходит.)


Часы бьют два удара.


П у ш к и н. Ровно сутки пробежали.

Ж у к о в с к и й. Пожалуй, лучше будет оставить вас одних. Прошу тебя — не горячись. Спокойно выслушай барона, все может повернуться к мирному исходу. (Уходит.)

П у ш к и н. Что нынче он мне скажет, сей дипломат?..

Г е к к е р н (входит, раскланивается). Сын мой в карауле, возвратится только завтра.

П у ш к и н. Снова на дежурстве?!

Г е к к е р н. За какую-то ошибку в службе Жоржу полагается дежурить три дня сряду. О вызове он ничего не знает… Я принял ваш картель от имени сына… Вы были столь благородны дать мне возможность… Я не оставляю надежды…

П у ш к и н. Нет, нет!.. Вызов я не возьму обратно!

Г е к к е р н. По крайней мере вам надо объяснить мотивы…

П у ш к и н. Ваш сын знает.

Г е к к е р н. Поединок этот не должен быть. Я говорю с вами как отец… (В глазах его слезы.) Сын мой — единственное мое счастье, ему я посвятил свою жизнь… обеспечил положение в обществе, благосостояние, карьеру… Здание моих надежд рушится до основания. По законам империи дуэль карается смертной казнью для обоих противников. При благоприятном исходе… и то по милости его величества государя… казнь могут заменить ссылкой в Сибирь или на Кавказ! Я этого не вынесу!.. Дайте мне возможность приготовиться ко всему, могущему случиться… Прошу вас все отложить… хотя бы на неделю.


Пауза.


П у ш к и н. Если так… Даю вам две недели.

Г е к к е р н. И ничего не станете предпринимать?..

П у ш к и н. Обязуюсь честным словом не давать никакого движения этому делу до назначенного срока!


Звонок в дверь.


Г е к к е р н. В вашем великодушии и благородстве я не сомневался.

П у ш к и н. Прощайте, господин барон.

Г е к к е р н. Честь имею! (Уходит.)

Н и к и т а (входит). Письмо вам.

П у ш к и н. Я говорил, по почте не принимать.

Н и к и т а. Принесли от генеральши Хитровой.

П у ш к и н (взял письмо). Можешь идти. (Читает, бросает письмо на стол.)

Ж у к о в с к и й (входит). Ну, чем кончилась тревога?

П у ш к и н (передает письмо). Читай! В голос читай!

Ж у к о в с к и й. «Нет, дорогой друг мой, для меня это настоящий  п о з о р… Мне казалось, что я достаточно сделала добра в жизни, чтобы не быть впутанной в столь ужасную  к л е в е т у!.. Я поражена, что у меня нашелся столь жестокий враг… Что до вашей жены… то она ангел, и на нее напали лишь для того, чтобы заставить меня сыграть роль посредника и этим ранить меня в самое сердце! Элиза». Никак не возьму себе в толк… И ее впутали в эту историю?

П у ш к и н. Елисавета Михайловна Хитрово также получила конверт с дипломом, отослала мне, я написал ей письмо, что я обо всем этом думаю. И вот ее ответ… Ах, эти мне друзья, друзья!.. Я разузнал: такие же безыменные письма получили семь или восемь человек.

Ж у к о в с к и й. Худо будет, когда это дело станет сказкой города, пойдут всяческие толки.

П у ш к и н. Они все мои близкие приятели, не думаю, чтобы стали разглашать. Это касается чести моей и моей жены. Двойной удар мне в сердце нанесен.

Ж у к о в с к и й. Важно избежать огласки.

П у ш к и н. Я опасаюсь, что могут вмешаться жандармские власти, дойдет до Бенкендорфа, а там и государь узнает.

Ж у к о в с к и й. Не приведи господь! Чем кончился разговор с посланником?

П у ш к и н. Просил еще отсрочки, я дал две недели, но картель мой не забрал.

Ж у к о в с к и й. А если ты тем самым наносишь обиду чести и имени безвинного человека?

П у ш к и н. Диплом от них! Я убедился.

Ж у к о в с к и й. Ты мог и ошибиться. Тебе следует повидать молодого Геккерна и от него узнать…

П у ш к и н. До истечения срока я не желаю никаких объяснений с Дантесом.

Ж у к о в с к и й. В этом, пожалуй, ты и прав… твоя горячность, вспыльчивость… Все можешь лишь испортить. За две недели есть еще возможность все остановить! Дай мне счастия избавить тебя от безумного злодейства, а жену твою от посрамления. Жди скорых от меня вестей. (Уходит.)


Пушкин садится за стол, пишет.

Просцениум. Ж у к о в с к и й  и  Г е к к е р н  продолжают разговор.

Появляется  М о л в а, молча слушает.


Г е к к е р н. Я приговорен к гильотине, если мне не удастся остановить дуэль. Придется взойти на гильотину. И я взойду!.. Я дорожу честью моего сына, его жизнью.

М о л в а (в сторону). Совсем как благородный отец.

Ж у к о в с к и й. Пушкин убежден: диплом прислан из посольства…

М о л в а (в сторону). С «золотыми рогами», он первый после Нарышкина рогоносец.

Ж у к о в с к и й. Я не очень в это верю.

Г е к к е р н. А где же доказательства? Их нет и быть не может!.. И с какою целью? Разве для того, чтобы заставить Натали броситься в объятия Жоржа, погибнуть в глазах света, отвергнутой мужем?

М о л в а (в сторону). О чем он? Так можно и проговориться.

Ж у к о в с к и й. Искать надо выход, чтобы чести их обоих не нанести урону.

Г е к к е р н. Мне представляется необходимым свидание между ними. Вас я прошу быть посредником. Вы один из тех людей, к которым я особливо питаю чувства уважения и величайшего почтения. Ваш авторитет… полное беспристрастие. Вам удалось бы открыть глаза Пушкину.

Ж у к о в с к и й. На свидание он не согласен, и мое посредство ни к чему не послужит. Искать надо иной способ.

Г е к к е р н. Одно ожидание сводит меня с ума! (После паузы.) Ну что же… придется мне исполнить и другую обязанность отца. Вам я откроюсь: Пушкин ошибается, мой сын влюблен не в жену его, а в свояченицу.

Ж у к о в с к и й. В Александрину?

Г е к к е р н. В старшую… Катрин.

Ж у к о в с к и й. Быть того не может.

Г е к к е р н. Давно уже Жорж умоляет меня дать согласие на этот брак. Я не соглашался, все надеялся на лучшую партию для сына. Теперь я вижу: мое упорство привело к печальному заблуждению. Я вынужден теперь дать мое согласие.

М о л в а. Браво! Браво!.. Дипломат!

Ж у к о в с к и й. Так можно поединка избежать! Пусть сын ваш немедля сделает предложение.

Г е к к е р н. Этому мешает вызов Пушкина. В свете пойдут толки, что угроза поединка заставила Жоржа жениться на Катрин. А такое мнение оскорбительно, и мы не можем этого допустить. Пушкин должен забрать свой вызов на ином основании, без упоминания об этом браке.

Ж у к о в с к и й. Дуэль теперь нелепа.

Г е к к е р н. А иначе… Дантес исполнит то, что велит ему долг… Он принял вызов, примет и поединок и после дуэля объявит о сватовстве. Все это надо хранить в строжайшей тайне!

М о л в а. К-хе… К-хе!..

Ж у к о в с к и й. Сей же час нам надобно сказать все тетушке сестриц фрейлине Загряжской, полечить ее благословение.

Г е к к е р н. Да, пожалуй, я объявлю свое согласие на брак.

Ж у к о в с к и й. Нам надобно поспешить.


Уходят.

Кабинет Пушкина. Ж у к о в с к и й  и  П у ш к и н. Утро.


Ж у к о в с к и й. Ты поступаешь весьма неосторожно, невеликодушно и даже против меня несправедливо…

П у ш к и н. В чем ты меня упрекаешь?

Ж у к о в с к и й. Зачем ты рассказал обо всем Карамзиным? И княгине Вяземской… Что знаешь автора анонимных писем… что скоро станут говорить о мести твоей… «единственной в своем роде… полной… совершенной»… и она «бросит того человека в грязь»!.. Вот что ты сказал. Чего ты хочешь? Если все это станет известно Геккернам, они откажутся от брака, и тогда дуэля не миновать.

П у ш к и н. Дантес не женится на Катрин. Нет!.. Все это делается, чтобы избежать дуэли. Дантес презренный трус!..

Ж у к о в с к и й. Женитьба Дантеса затеяна гораздо прежде вызова. Это открытие будет и репарациею того, что было сделано против твоей чести перед светом… Он также готов драться с тобою, как и ты с ним. Он также боится, чтобы тайна не была нарушена.

П у ш к и н. Быстро же сей рыцарь отрекся от «великой» любви к Натали. Жена мне все пересказывала.

Ж у к о в с к и й. Для отвращения драки Дантес нимало не участвовал. Все это дело его отца. Он на все решился, чтобы отвратить свое несчастие. Молодой совершенно в стороне.

П у ш к и н. Брак для них невыгоден. Я не верю, что Дантес влюблен в Екатерину… Свадьбы не бывать!..

Ж у к о в с к и й. Брак сей состоится. Но после дуэля. Зачем же допускать злодейство? Ты должен подтвердить свой отказ от вызова официальным письмом, не указывая в нем о сватовстве.

П у ш к и н. Такого письма я не напишу!

Ж у к о в с к и й. Тогда делай, что хочешь! Не желаю быть зрителем или актером в трагедии!.. Я предложил свое посредство. Теперь я от него отказываюсь. Я в это дело замешан невольно и не хочу, чтобы оно оставило мне нарекание… Булавочку свою беру из игры вашей. С твоей стороны жестоко, она мне не нравится. Вот тебе сказка: жил-был пастух, этот пастух был и забубенный стрелок. У этого пастуха были прекрасные овечки. Вот повадился серый волк ходить около его овчарни. И думает серый волк: дай-ка съем я у пастуха его любимую овечку; думая это, серый волк поглядывает и на других овечек, да и облизывается. Но вот узнал прожора, что стрелок его стережет и хочет застрелить… Он начал делать разные предложения пастуху, на которые пастух и согласился. Но он думал про себя: как бы мне доконать этого долгохвостого хахаля… И вот пастух сказал своему куму: кум Василий, сделай мне одолжение, стань на минуту свиньею и хрюканьем своим вымани серого волка из лесу в чистое поле. Я соберу соседей, и мы накинем на волка аркан. — Послушай, братец, — сказал кум Василий, — ловить волка ты волен, да на что же мне быть свиньею. Ведь я у тебя крестил. Добрые люди скажут тебе: свинья-де крестила у тебя сына. Да и мне самому будет невыгодно. Пойду ли к обедне, сяду ли с людьми обедать, сложу ли про красных девиц стихи — добрые люди скажут: свинья пошла к обедне, свинья сидит за столом, свинья стихи пишет. Неловко. Пастух, услышав такой ответ, призадумался, а что он сделал, право, не знаю… (После паузы.) Моя роль, весьма жалко и неудачно сыгранная, оканчивается. Прости… (Уходит.)


Медленно гаснет свет.

Там же вечером. П у ш к и н  и  д’А р ш и а к.


П у ш к и н. Письмо господина Дантеса я прочитал. В нем ничего не говорится о его сватовстве…

Д’А р ш и а к. Значит, жениться или драться? Вы так ставите вопрос… Фраза о сватовстве поставила бы моего кузена в печальную необходимость принять решение стреляться!.. Он сделает предложение мадемуазель Екатерине, но не в качестве сатисфакции, а только потому, что она ему нравится. Такова его воля.

П у ш к и н. Я смогу забрать свой картель лишь при одном условии: Дантес женится на Катрин. И об его намерении будет указано как о главном мотиве моего отказа от поединка.

Д’А р ш и а к. На это он не согласится.

П у ш к и н. Иного быть не должно.


Пауза.


Д’А р ш и а к. Ввиду окончания отсрочки Жорж готов к вашим услугам.

П у ш к и н. Вы, французы, вы очень любезны. Все вы знаете латынь, но когда вы стреляетесь, вы становитесь в 30 шагах. У нас, русских, иначе: чем меньше объяснений, тем поединок беспощаднее… Завтра я пришлю к вам моего секунданта.


Просцениум. Д а н т е с  и  С о л л о г у б.


Д а н т е с. Не понимаю, чего Пушкин от меня хочет. Я поневоле должен с ним стреляться, если буду к этому принужден… Чувствую, я убью Пушкина. А со мною могут делать, что хотят: на Кавказ, в крепость — куда угодно.

С о л л о г у б. Бедная Натали! Что с нею будет?!

Д а н т е с. Мой милый граф, жена его… жеманница. Об условиях дуэли договоритесь с виконтом д’Аршиаком.


Кабинет Пушкина. Полдень. П у ш к и н  и  С о л л о г у б.


П у ш к и н. Дантес ничтожество… Я просил вас разговаривать не с ним, а с его секундантом… Условиться только насчет материальной стороны дуэли. Чем кровавее, тем лучше… И не вступать ни в какие объяснения. Не хотите быть моим секундантом? Я возьму другого. Ступайте к д’Аршиаку.


Соллогуб уходит.


А если граф не справится?.. Должно мне иметь другого секунданта, чтобы был он рядом.


Просцениум. П у ш к и н  и  А р к а д и й  Р о с с е т.


А р к а д и й. Дело секундантов вначале стараться примирить противников. Этого я не могу сделать. Я не терплю Дантеса и буду рад, если вы избавите от него петербургское общество… Потом, я недостаточно хорошо пишу по-французски — переписка в этом случае должна быть ведена крайне осмотрительно. Но быть вашим секундантом на самом месте поединка, когда уже все будет условлено, я готов. Благодарю вас за доверие и честь, оказанную мне.

П у ш к и н. Я заберу вас, пойдемте ко мне.


Кабинет Пушкина. П у ш к и н, Р о с с е т, С о л л о г у б, д’А р ш и а к. Вечереет.


С о л л о г у б. Мы остановились на субботе… в стороне Парголова, рано поутру… на дистанции в десять шагов.

Д’А р ш и а к. Барон Геккерн окончательно решил объявить свои намерения относительно женитьбы. Но опасается, как бы этого не приписали желанию уклониться от дуэли. По совести он может сделать это тогда, когда все будет покончено между вами и вы засвидетельствуете, что не приписываете его брака соображениям, недостойным благородного человека.

С о л л о г у б. Я прошу вас… во имя вашей семьи… согласитесь! Господин д’Аршиак и я, мы служим порукой Геккерна.

П у ш к и н. Должно так понимать, что он отказывается от своих условий?..

Д’А р ш и а к. Можно их оставить в стороне. Я всю ночь не спал, и хотя я не русский, но понимаю, какое вы имеете значение для ваших соотечественников. Главное, избежать поединка.


Пушкин садится за стол, пишет, передает листок Соллогубу.


С о л л о г у б (читает). «Я не колеблюсь написать то, что могу заявить словесно. Я вызвал господина Ж. Геккерна на дуэль, и он принял вызов, не входя ни в какие объяснения. И я же прошу теперь господ свидетелей этого дела соблаговолить считать этот вызов как бы не имевшим места, узнав из толков в обществе, что господин Жорж Геккерн решил объявить о своем намерении жениться на мадемуазель Гончаровой после дуэли. У меня нет никаких оснований приписывать его решение соображениям, недостойным благородного человека».

Д’А р ш и а к. Этого достаточно.

С о л л о г у б. Я позволил себе обещать, что вы будете обходиться со своим зятем как со знакомым.

П у ш к и н. Напрасно! Никогда этого не будет! Никогда между домом Пушкина и домом Дантеса ничего общего быть не может… Впрочем, я признал и готов признать, что господин Дантес действовал как честный человек.

Д’А р ш и а к. Больше мне и не нужно. Пожалуйте письмо.

П у ш к и н (передает конверт). Можете им воспользоваться так, как вы сочтете уместным.

Д’А р ш и а к. Честь имею. (Раскланивается, уходит.)


Пушкин, Россет, Соллогуб направляются в гостиную. Там  Н а т а л и  и  Е к а т е р и н а, ближе к двери, пытаясь хоть что-нибудь услышать; обе нервничают.


П у ш к и н (входя). Поздравляю, вы невеста! Дантес просит вашей руки.


Екатерина выбегает из гостиной, за ней Натали.


(Россету.) А Дантес-то каков!

КАРТИНА ПЯТАЯ

Просцениум. Выходят  К а р а м з и н ы  и  В я з е м с к и й, с другой стороны  Г е к к е р н  в окружении  н е с к о л ь к и х  о ф и ц е р о в  и  д а м. Появляется  М о л в а.


М о л в а. Я вся как на иголках… Никогда еще, с тех пор как стоит свет, не подымалось такого шума… Содрогается воздух во всех петербургских гостиных — Геккерн-Дантес женится!.. От этой вести меня даже жжет в груди… Мне нужны подробности! Ну, сделайте дружбу, подробности?..

С о ф и. Кто смотрит на посредственную живопись, если рядом — мадонна Рафаэля! А вот нашелся охотник до этой живописи… ее дешевле можно приобрести.

К а р а м з и н а. Прямо невероятно!.. Жениться на старой деве, бесприданнице и к тому же не очень-то красивой?!


В глубине сцены появляется  П у ш к и н, медленно прохаживается.


С а ш к а. Катрин так долго играла роль посредницы, стала, в свою очередь, возлюбленной, а теперь будет и супругой.

С о ф и. Она не смеет и поверить, что все это не сон… Бедный Дантес!

В я з е м с к и й. Сей брак по рассудку, а не по любви и довольно двусмысленный. Пушкин выглядит обиженным за жену — Дантес больше за ней не ухаживает.

С о ф и. И Натали стала ужасно нервной. Когда говорит о замужестве сестры, даже голос у нее прерывается.

К а р а м з и н а. Нам известны все обстоятельства… как можно обливать грязью Натали?

П у ш к и н. Врагов имеет в мире всяк, но от друзей спаси нас, боже!.. (Проходит.)

М о л в а (Геккерну). Прошу и вас, господин Геккерн, мне рассказать…

Г е к к е р н. Мой сын закабалил себя на всю жизнь, чтобы спасти репутацию любимой женщины. Он предпочел безвозвратно связать себя с единственной целью — не компрометировать госпожу Пушкину… Великое самопожертвование!

М о л в а. Как благородный рыцарь… приносит в жертву своей любви счастье своей жизни… Это какая-то тайна любви, это Бальзак, это Виктор Гюго… Это возвышенно! «Великое самопожертвование!..» Эту легенду мне надобно скорее распространить в обществе.

Д а н т е с. Мерси! (Идет к Карамзиным.) Я дружен с вашим семейством. В вашем доме мне всегда было так легко и приятно. Прошу Александра оказать мне честь — быть моим шафером на свадьбе.

С а ш к а. Ну что же… Я согласен.


Обмениваются рукопожатием.


Г е к к е р н. Во вторник на бале у графа Салтыкова я объявлю о свадьбе моего сына.


Кабинет поэта. П у ш к и н  и  Ж у к о в с к и й.

Вечер.


Ж у к о в с к и й. К тебе я ненадолго, принес письмо от Екатерины Ивановны. Прочитай. (Передает письмо.)

П у ш к и н (читает). «Слава богу, кажется, все кончено… И так все концы в воду… Позвольте мне от всего моего сердца принести вам мою благодарность, и простите все мучения, которые вы претерпели во все сие бурное время…»

Ж у к о в с к и й. Благодари тетушку, и ее хлопоты помогли все уладить… Хоть ты и рассердил и даже обидел меня, но все же меня к тебе тянет… сердцем тянет.


Пушкин неожиданно засмеялся.


Отчего тебе так весело?

П у ш к и н. Я заставил Дантеса сделать предложение… Жалкий трус!

Ж у к о в с к и й. Стоит ли о том вспоминать?.. Слава богу, все уладилось… Мне надобно поспешить во дворец. (Уходит.)

П у ш к и н (садится за стол, пишет, после небольшой паузы). Конечно, презирать не трудно Отдельно каждого глупца, Сердиться так же безрассудно И на отдельного страмца… (После паузы.) Не должно мне о них думать! А Жуковский доверчив, наивен как дитя… Так лучше ему, спокойнее… Воды глубокие Плавно текут. Люди премудрые Тихо живут…

Н а т а л и (входит). Нет!.. Я больше не могу… Если так будет продолжаться, я не выдержу!.. Старик Геккерн преследует меня… он передал мне письмо Дантеса… (Отдает письмо.)

П у ш к и н (читает). «Отказывается от каких-либо видов» на тебя! (Долго и нервно смеется, комкает письмо, бросает на пол.) Какая мерзость!.. Презренный негодник! Не должно так это оставить!..

Н а т а л и. Только не дуэль, о боже праведный! Подумай обо мне и детях… ты же сам велел все передавать тебе.

П у ш к и н. И хорошо, что не скрываешь… Иди к себе и успокойся, иди, Наташа.

Н а т а л и (уходя). Господи, не допусти и помилуй!..

П у ш к и н. Развратник, радуясь, клевещет, соблазн по городу гремит, А он, хохоча, рукоплещет… Нет, поединка мне уже недостаточно!.. (Пишет письмо.)

Н и к и т а (входит). Граф Владимир Александрович Соллогуб.

П у ш к и н. Проси графа. (Продолжает писать.)

С о л л о г у б (раскланиваясь). Я пришел принести свои поздравления, помолвка объявлена…

П у ш к и н. Никаких поздравлений я не принимаю!.. Вы были более секундантом Дантеса, чем моим, однако я не хочу ничего делать без вашего ведома. (Закрывает дверь на ключ.) Я прочитаю вам мое письмо к старику Геккерну. С сыном уже покончено… Вы мне теперь старичка подавайте!.. Вот что я ему пишу: «Вы, барон… Вы, представитель коронованной особы, Вы отечески сводничали вашему незаконнорожденному или так называемому сыну; всем поведением этого юнца руководили вы… второго ноября вы имели с вашим сыном совещание, на котором вы положили нанести удар, казавшийся решительным. Анонимное письмо было составлено вами… Я уже знал положительно, как мне поступить. Если дипломатия есть лишь искусство узнавать, что делается у других и расстраивать их планы, вы отдадите мне справедливость и признаете, что были побиты по всем пунктам. Теперь я подхожу к цели моего письма… Я, как видите, добр, бесхитростен, но сердце мое чувствительно… Дуэли мне уже недостаточно… нет, и каков бы ни был ее исход, я не сочту себя достаточно отомщенным… Ни женитьбой, которая совсем походила бы на веселый фарс… ни, наконец, письмом, которое я имею честь писать вам и которого копию я сохраню для моего личного употребления. Я хочу, чтобы вы дали себе труд и сами нашли основания, которые были бы достаточны для того, чтобы побудить меня не плюнуть вам в лицо и уничтожить самый след этого жалкого дела, из которого мне легко будет сделать отличную главу в  м о е й  истории рогоносцев. Имею честь быть».


Небольшая пауза.


С о л л о г у б. Я лучше пойду…

П у ш к и н. Вы что так испугались?.. (Поворачивает ключ в двери.) Не смею вас задерживать, граф.

С о л л о г у б. Честь имею! (У двери.) Скорее упредить!.. (Быстро уходит.)

П у ш к и н. Напишу еще одно письмо… на имя графа Бенкендорфа, через него оно попадет государю… Нет, пожалуй, сейчас его не должно отсылать. (Пишет письмо.) «Считаю своим долгом довести до сведения правительства и общества…»


Медленно гаснет свет.

Просцениум. Ж у к о в с к и й  и  С о л л о г у б.


С о л л о г у б. Если Пушкин успел отправить письмо Геккерну, быть смертному поединку. Только вы можете удержать Пушкина от рокового шага.

Ж у к о в с к и й. Пойду сей же час, остановить… Боюсь, не удержать мне Пушкина. Придется мне тогда обратиться к государю.


Уходят.

Кабинет поэта. Зажжены свечи. П у ш к и н  прилег на диван, листок бумаги выпал из рук. Часы отсчитали полночь. Пушкин засыпает, бой часов переходит в музыкальную мелодию, ее продолжает, приближаясь, церковное песнопение. Медленно гаснет свет.

На сцене — справа — массивный стол, на нем возле папок с бумагами игрушечные солдатики. За столом  Н и к о л а й  П е р в ы й  перелистывает бумаги. К столу приставлены большие кресла в позолоте — детали царского кабинета во дворце. Слева аналой, на нем Евангелие и крест. Н а т а л и  в свадебном платье и  П у ш к и н  во фраке обходят вокруг аналоя, в руках у них зажженные свечи.


П у ш к и н. Я должен был на тебе жениться… Всю жизнь был бы без тебя несчастлив… С твоим лицом ничего нельзя сравнить на свете, а душу твою люблю я еще более твоего лица… Я тебя ничем не заслужил перед богом.

Н а т а л и. Мне как-то не по себе…

П у ш к и н. Ты в большой моде… Все это требует денег… Счастье твое и детей священная, единственная моя цель.

Н а т а л и. Ты меня ревнуешь…

П у ш к и н. Я вовсе не ревнив… И Отелло доверчив… Свет — мерзкая куча грязи…

Н а т а л и. Я не выдержу… Уедем в деревню.

П у ш к и н. Плюнуть на Петербург, да подать в отставку, да удрать в Болдино, да жить барином…

Н а т а л и. Там нет дома…

П у ш к и н. Мое положение ложно и сомнительно. Я пожалован в камер-юнкеры… что неприлично моим летам… Двору хотелось, чтобы ты танцевала в Аничковом дворце…


Свеча в руке Пушкина гаснет, падают крест и Евангелие.


Н а т а л и. Какой же ты неловкий. Подай мне ту книгу… в зеленом переплете.

П у ш к и н (поднимает их с пола). Все это дурные предзнаменования.


Натали медленно удаляется.


Куда же ты?.. Не кокетничай с царем!

Н и к о л а й  П е р в ы й. Ты дал мне слово вести себя благородно и пристойно.

П у ш к и н (направляется к нему). Государь?!

Н и к о л а й  П е р в ы й. Мне известно все твое дело. Репутация твоей жены в моих глазах безупречна… И во мнении света… Для дуэли нет повода.

П у ш к и н. Я единственный судья и хранитель моей чести и чести моей жены… Не требую ни правосудия, ни мщения… Я не могу и не хочу представлять кому бы то ни было доказательства того, что утверждаю… я сам по себе.

Н и к о л а й  П е р в ы й. Обещай мне не доводить дело до дуэля. Я советовал твоей жене быть сколь можно осторожнее. Красота Наталии Николаевны подвергает ее комеражам в обществе.

П у ш к и н. Благодарю вас, государь. Жена мне обо всем говорит…

Н и к о л а й  П е р в ы й. Разве ты мог ожидать от меня другого?

П у ш к и н. Я и вас подозревал в ухаживании за моей женой… монаршья милость…

Н и к о л а й  П е р в ы й. Милости мои к тебе безграничны… Ты — мой Пушкин.

П у ш к и н. Милостью окован… Прусский король не надел бы на Вольтера, первого из французских поэтов, шутовского кафтана, не предал бы его на посмеяние света.

Н и к о л а й  П е р в ы й. Я хотел отличить тебя, а не сделать смешным.

П у ш к и н (с иронией). Я всегда радуюсь, когда ваше величество поступает  у м н о  и  п о - ц а р с к и… Но не хочу быть шутом ниже у господа бога. Единственно, чего я жажду, — это независимости.

Н и к о л а й  П е р в ы й. Ты неблагодарен, нет, неблагодарен… Я дал тебе жалование, открыл архивы для составления истории Петра Первого.

П у ш к и н. Писать ее нельзя, не будут печатать.

Н и к о л а й  П е р в ы й. Отчего же?

П у ш к и н. Позвольте просто вам сказать: не продается вдохновенье… Строгость цензуры… Какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства.

Н и к о л а й  П е р в ы й. О чем ты, Пушкин?

П у ш к и н. Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать вашему величеству… человеку благовоспитанному и честному. И вы не стыдитесь в том признаться… Мудрено быть самодержавным…

Н и к о л а й  П е р в ы й. Я не могу переменить законного порядка…

П у ш к и н. Закон не вмешивается в привычки частного человека, не требует отчета о его обеде, о его прогулках… В каком веке мы живем!

Н и к о л а й  П е р в ы й (после паузы). Я думал, ты переменился…

П у ш к и н. Отказываться от образа мнений моих я ничуть не намерен.

Н и к о л а й  П е р в ы й. Скажи, Пушкин, если бы ты был в Петербурге… тогда… 14 декабря… принял бы ты участие в бунте мятежников?

П у ш к и н. Неизбежно, государь…

Н и к о л а й  П е р в ы й. Да, да… такое ты мне говорил еще тогда в Первопрестольной. Не побоялся.

П у ш к и н. И я, таинственный певец, пловцам я пел… (После паузы.) Я должен блюсти мою честь и то имя, которое оставлю моим детям…

Н и к о л а й  П е р в ы й. О детях твоих я буду пещись, возьму под свое покровительство. А ты обещай мне не драться с Геккерном ни под каким предлогом… Если история возобновится, обращайся ко мне через графа Бенкендорфа.

П у ш к и н. Это будет очень натурально.

Н и к о л а й  П е р в ы й. Дай мне честное слово дворянина…

П у ш к и н. Я обещаю!

Н и к о л а й  П е р в ы й. Твоему слову я верю.

П у ш к и н. Будь я только уверен, что не навлек на себя ваше неудовольствие… (Уходит.)

Н и к о л а й  П е р в ы й. Давно уже дуэля ожидать должно от их неловкого положения.


И снова кабинет поэта.


П у ш к и н (просыпаясь). Странный сон мне приснился… Ай да царь!..


Медленно гаснет свет.

Там же. Утро. П у ш к и н  и  Т у р г е н е в.


Т у р г е н е в. Ты не отправил свое письмо Чаадаеву?

П у ш к и н. Намеревался послать, но теперь не пошлю. Мои опровержения могли бы его оскорбить, а он и так уже испытал гнев государя. Как он там?

Т у р г е н е в. Тяжко ему очень… Пришел в какую-то робость… По воле государя московскому генерал-губернатору предписано ежедневно наведываться о состоянии здоровья головы Чаадаева, он отдан под присмотр Бенкендорфа.

П у ш к и н. Следовало этого ожидать. У Чаадаева блестящий ум. Хотя я решительно не во всем с ним согласен… что касается нашей исторической ничтожности. Я не хотел бы переменить отечество, иметь другую историю, кроме истории наших предков… Что же касается до иного… Нужно сознаться, наша общественная жизнь — грустная вещь. Отсутствие мнения, равнодушие ко всякому долгу, справедливости, истине… Это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству поистине могут привести в отчаяние. Чаадаев хорошо сделал, что сказал это громко.

Т у р г е н е в. Как могла пропустить цензура?

П у ш к и н. Я сам очень удивился… Он сказал истину… а истина сильнее царя, говорит священное писание.

Т у р г е н е в. При обыске у Чаадаева изъяли портрет мой работы Брюллова с надписью «Без боязни обличаху» — старинный девиз нашего рода.

П у ш к и н. Род ваш знатен.

Т у р г е н е в. Да и твой… род Пушкиных мятежный…

П у ш к и н. Я горжусь, что принадлежу к нашему древнему и подлинному дворянству… Это иностранцы утверждают, что в древнем нашем дворянстве не существовало даже понятия о чести. Они ошибаются. Вы извлекаете из парижских архивов документы по истории России и знаете, какими были предки наши… Какое поле для писателей русская история!.. Вовсе оно еще не обработано… История долга, жизнь коротка… А мы ленивы и нелюбопытны.

Т у р г е н е в. О тебе этого не сказал бы. Я прочитал твои записи о Петре Первом. Ты выработал совершенно новые, особенные взгляды на этого великого человека.

П у ш к и н. Он один есть целая всемирная история… Да, жаль, что политика для меня, увы, запретная область… Боже, как грустна наша Россия!

Т у р г е н е в. Твоя пиеса «Памятник» — подражание Державину, просто прекрасна! Литература и должна пробуждать в народе добрые чувства… в этом и есть назначение поэта, его счастье.

П у ш к и н. В молчании добро должно твориться. А счастье… это великое «быть может», как говорил Рабле о рае или вечности…

Т у р г е н е в. Нашим разговорам несть конца… Мне еще к Вяземскому надо поспешить. Вечером мы свидимся. (Уходит.)

П у ш к и н. Счастье не для меня, я для него не создан… В уме, подавленном тоской, Теснится тяжких дум избыток…

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Просцениум. Из левой кулисы выходят  В я з е м с к и й  и  К а р а м з и н ы, направляются в глубину сцены.

Вбегает  М о л в а.


М о л в а. Стойте! Стойте! Не уходите, я так спешила… Свадьба состоялась?!

С о ф и. Выла, была свадьба, в воскресенье.

С а ш к а. Пушкин проиграл несколько пари, он считал эту свадьбу одним обманом.

М о л в а. Как же прошла свадьба? Как выглядели жених с невестой?

С о ф и. Все очень странно. У Дантеса вид совсем не влюбленный. Катрин более счастлива…

М о л в а. Она многое скрывает. Ее вуаль прячет слезы, их хватило бы, чтобы заполнить Балтийское море…


Из правой кулисы выходят  Г е к к е р н  и  Д а н т е с.


Послушаю и их беседу.

Г е к к е р н. Императору стало все известно, он дал Пушкину аудиенцию, а тот всю вину свалил на нас.

Д а н т е с. Зачем ты заставил написать ему эти унизительные письма? Он вернул их обратно, не хочет мириться, мне отказано от их дома. Я не смогу больше видеть Натали!..

Г е к к е р н. Ты должен был ему написать, мой мальчик, так надо. Это будет нашим оправданием в случае чего… Следует быть предусмотрительным, не забывай о моем положении в обществе. А с Натали ты будешь встречаться в свете по-прежнему… и не опасаться гнева Пушкина.

Д а н т е с. Что ты хочешь этим сказать?

Г е к к е р н. Император взял с него слово не драться с тобою, не доводить дело до дуэли, — слово русского дворянина, а Пушкин кичится сим званием и своего слова не нарушит! Надеюсь, ты все уяснил…

Д а н т е с. О да, отец! Пушкин еще пожалеет, что заставил меня жениться на Катрин!

Г е к к е р н. Поверг тебя в вечную кабалу!.. Этого не прощают.


Проходят.

В глубине сцены появляется  Е к а т е р и н а, на лицо опущена вуаль.


М о л в а. А вы довольны? В обществе ходят всяческие толки…

Е к а т е р и н а. Я счастлива… Но признаюсь откровенно, это счастье меня пугает, оно не может долго длиться, я это чувствую. (Уходит.)

В я з е м с к и й. Согласие старшей Гончаровой на брак с Дантесом и все ее поведение непонятны, если только эта загадка не объясняется просто ее желанием не остаться старой девой.


В глубине сцены проходят  А л е к с а н д р и н а  и  А р к а д и й.


А р к а д и й. Я не могу смириться с вашим отказом. Ну почему?… Я люблю вас… И так надеялся…

А л е к с а н д р и н а. Не надо больше об этом. Зачем сыпать соль на рану? (После паузы.) Катя у нас не бывает, она видится с Ташей у тетушки и в свете. Я иногда хожу к ней. Бываю там с тягостным чувством, мои отношения с Геккернами не из близких…


Проходят.


С о ф и. Пушкины и Геккерны продолжают разыгрывать свою сентиментальную комедию к удовольствию общества. Пушкин скрежещет зубами и принимает свое всегдашнее выражение тигра, Натали опускает глаза и краснеет под жарким и долгим взглядом своего зятя. Это больше обыкновенной безнравственности… Катрин направляет на них обоих ревнивый свой лорнет. А чтобы ни одной из них не оставаться без своей роли в драме, Александрина по всем правилам кокетничает с Пушкиным… Ангелы небесные!

М о л в а. Да у Пушкина давно уже роман со свояченицей, поэтому она и отказала Россету. Бедный поручик!

В я з е м с к и й. Я закрываю свое лицо и отвращаю его от дома Пушкиных.


Все уходят, на сцене одна Молва.


М о л в а. Какие комеражи! Хватит их до конца моему веку! Господа Геккерны даже после свадьбы не перестают дерзким обращением с женою Пушкина, дают повод к усилению мнения, поносительного для его чести и чести его жены. Пушкин сам во всем виноват… Я не стану здесь задерживаться, поспешу вслед за ними на бал.


Та же обстановка, что и в картине первой. Несколько изменены декорации: расположение банкеток в зале, столиков, кресел возле них, нет и широкой лестницы перед колоннами. Из глубины сцены доносится танцевальная музыка — вальс Вебера.

На сцене  П у ш к и н, Ж у к о в с к и й, В я з е м с к и й, П л е т н е в  продолжают общий разговор.


П л е т н е в. Не жизнь драгоценна, а ее атмосфера. Если бы не страсти, как бы можно было быть счастливым…

В я з е м с к и й. Жить есть грешить, и один бог безгрешен.

П у ш к и н. На свете счастья нет… есть покой и воля.

Ж у к о в с к и й. Каждый сам про себя чувствует: когда соберут со стола, уж другого ему не накроют. Гораций воскликнул посреди этой суматохи мира: «Лови, лови летящий час! Он, улетев, не возвратится…» В молодости мы думаем о славе и верим славе. В зрелые дни, поняв более жизнь, мы трудимся для прелести труда… «Миг вожделенный настал!» — твои стихи. Ждем от тебя Петра Великого… Плыви, силач!


Проходят.

С другой стороны выходят  Г е к к е р н, С а ш к а  и  А р к а д и й.


Г е к к е р н. Я далек от признания столь больших литературных заслуг Пушкина.

С а ш к а. Вы никогда не сможете понять нашего первого поэта. Я прочитал его новый роман «Капитанскую дочку», это выше всей современной литературы! Как просто и как хорошо.

А р к а д и й. Вы бросаете грязью в того, кто является славой России. Пушкин признан всеми.

Г е к к е р н. Вольно же вам так думать.

А р к а д и й. Никто вам не позволит позорить имя Пушкина.

С а ш к а. Я не подам более вам руки!


Расходятся.

Пушкин медленно проходит между колоннами. Из гостиной выходит  Д а н т е с, в руках у него ваза с фруктами. У двери в гостиную сталкивается с  С а ш к о й  и  А р к а д и е м. Появляется  М о л в а.


С а ш к а. Куда так много яблок?

Д а н т е с (увидел Пушкина). Для моей… законной.


Расходятся.


П у ш к и н. Какой же он подлец!


Дантес уходит.


М о л в а. Значит, есть и  н е з а к о н н а я!.. (Проходит в гостиную.)


Здесь также произошла некоторая перемена интерьера. Х и т р о в о  устроилась на банкетке, в других креслах расположились  К а р а м з и н а, В я з е м с к а я, Д о л л и. Они продолжают разговор.


В я з е м с к а я. На Пушкина тяжело смотреть. И мне за него больно. Он виделся со своими соседками из Тригорского, с баронессой Вревской и Аннетой Вульф. Должно быть, он спрашивал их, что говорят в провинции об его истории…

Х и т р о в о. Пушкин каждого расспрашивает, первого встречного…

В я з е м с к а я. И верно, вести были для него неутешительные. С тех пор Пушкин стал более раздражительным и тревожным.

Х и т р о в о. Стоит ли так ему мучиться, он же совершенно уверен в невинности Натали.

М о л в а (в сторону). Ей очень льстит видеть Дантеса всегда у своих ног.

Д о л л и. Натали не очень искусна, чтобы скрывать свое кокетство, ей не хватает воображения… Не понимаю, зачем Пушкин всюду вывозит ее?

К а р а м з и н а. Не сидеть же ей одной дома? Когда же не выезжать в свет, как в ее годы?! Натали, к сожалению, мало предусмотрительна, слишком чистосердечна.

Д о л л и. Она виновата в глазах общества, Пушкина это особенно тревожит.

Х и т р о в о. В свете столько раздражительного для его самолюбия, для его чести.

К а р а м з и н а. Характер Пушкина слишком впечатлительный. Недалеко и до беды!..


Продолжают разговаривать.


М о л в а. Теперь уж, видно, скоро драма сия закончится. И я в ней сыграла свою роль, молва всего страшнее. (Уходит.)


В глубине сцены вальсируют  Н а т а л и  и  Д а н т е с. Их разговор слышит Пушкин, стоящий за колонной.


Н а т а л и. Скучать не в моем характере, но в душе у меня такая печаль.

Д а н т е с. Чем могу вам помочь, чтобы рассеять вашу грусть?.. Вы северная Психея, первая по красоте… А ваши божественные ножки доходят почти до вашей шеи…

Н а т а л и. Вы позволяете себе говорить мне глупости и пошлости.

Д а н т е с. Я просто пошутил.

Н а т а л и. Подобные шутки отдают казармой. Оставьте меня!.. (В гневе уходит в гостиную.)

Д а н т е с. Ну что же… Пойду к своей законной! (Уходит.)

П у ш к и н. И небо может все это терпеть?! Ты еще не знаешь, что ждет тебя завтра!

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Кабинет поэта. П у ш к и н  за столом пишет. Полдень.

На просцениуме  Д а н т е с  и  Г е к к е р н, в руках у него письмо.

Их лица крупным планом выхватывает прожектор.


Г е к к е р н (читает). «26 января 1837 года. Петербург… Вы хорошо понимаете, барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы моя семья имела какие бы то ни было сношения с вашей. Только на этом условии согласился я не давать хода этому грязному делу и не обесчестить вас в глазах дворов нашего и вашего, к чему я имел возможность и намерение. Я не желаю, чтобы моя жена выслушивала впредь ваши отеческие увещания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын, после своего мерзкого поведения, смел разговаривать с моей женой, и еще того менее — чтобы он отпускал ей казарменные каламбуры и разыгрывал преданность и несчастную любовь, тогда как он просто плут и подлец. Итак, я вынужден обратиться к вам, чтобы просить вас положить конец всем этим проискам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым, конечно, я не остановлюсь.

Имею честь быть, барон, ваш нижайший и покорнейший слуга Александр Пушкин».

П у ш к и н (читает письмо). «Милостивый государь. Мне остается только предупредить вас, что господин виконт д’Аршиак отправляется к вам, чтобы условиться относительно места, где вы встретитесь с бароном Жоржем Геккерном, и предупредить вас, что эта встреча не терпит никакой отсрочки. Я сумею впоследствии, милостивый государь, заставить вас оценить по достоинству звание, которым я облечен и которого никакая выходка с вашей стороны запятнать не может.

Остаюсь, милостивый государь, Ваш покорнейший слуга

Барон де Геккерн.

Прочтено и одобрено мною.

Барон Жорж де Геккерн».

(Комкает письмо, бросает в корзину.)


Постепенно темнеет.


(У двери, разрывает конверт, читает.) «26 января, Петербург. Прошу господина Пушкина оказать мне честь сообщением, может ли он меня принять. Или, если не может сейчас, то в котором часу это будет возможно.

Виконт д’Аршиак, состоящий при французском посольстве».

(Бросает письмо на стол, зажигает свечи, затем продолжает за столом работать.)


Уже совсем стемнело, поднялась метель.


(Разрывает конверт, читает.) «…Нижеподписавшийся извещает господина Пушкина, что он будет ожидать лицо, уполномоченное на переговоры о деле, которое должно быть закончено завтра. В ожидании он просит господина Пушкина принять уверение в своем совершенном уважении.

Виконт д’Аршиак».

(Подходит к окну, после паузы.) Забыв и рощу и свободу, Невольный чижик надо мной Зерно клюет и брызжет воду, И песнью тешится живой… (После молчания.) Я — жертва клеветы и мстительных невежд… невольник чести беспощадной… Ужель все это важно?! Смешно же, чтобы сей вздор меня пересилил. Мне жизнь не надоела, я жить хочу…


Постепенно гаснет свет.

Там же. Утро. П у ш к и н, не раздеваясь, прилег на диване.

Звонок в дверь.


П у ш к и н (просыпаясь). Я видел смерть… Она в молчанье села… У мирного порогу моего…

Н и к и т а (входит). А вы совсем не почивали!.. Разве так можно? Себя бы вам поберечь!.. Письмо вот принесли.

П у ш к и н. Давай его… а сам иди.


Никита уходит.


(Разрывает конверт, читает.) «9 часов утра, 27 января 1837, Петербург… Я настаиваю и сегодня утром на просьбе, с которой имел честь обратиться к вам вчера вечером. Необходимо, чтобы я переговорил с секундантом, выбранным вами, и притом в кратчайший срок. До полудня я останусь у себя на квартире; надеюсь ранее этого часа принять лицо, которое вам угодно будет прислать ко мне. Примите, милостивый государь, уверение в моем глубочайшем уважении.

Виконт д’Аршиак».

(Бросает письмо на стол.)


Просцениум. В утренней мгле высвечивается прожектором лицо д’Аршиака, он читает ответ Пушкина.


Д’А р ш и а к. «Между 9 ч. 30 м. и 10 ч. утра 27 января 1837 г. Петербург. Виконт, я не имею ни малейшего желания посвящать петербургских зевак в мои семейные дела; поэтому я не согласен ни на какие переговоры между секундантами. Я привезу моего лишь на место встречи. Так как вызывает меня и является оскорбленным г-н Геккерн, то он может, если ему угодно, выбрать мне секунданта; я заранее его принимаю, будь то хотя бы его ливрейный лакей. Что же касается часа и места, то я всецело к его услугам. По нашим, по русским, обычаям этого достаточно. Прошу вас поверить, виконт, что это мое последнее слово и что более мне нечего прибавить относительно этого дела; и что я тронусь из дому лишь для того, чтобы ехать на место.

Благоволите принять уверение в моем совершенном уважении.

А. Пушкин».


Кабинет поэта. П у ш к и н  надевает белую рубашку. Доносится голос Александрины, она поет романс А. Есаулова на слова Пушкина «Прощанье»: «В последний раз твой образ милый Дерзаю мысленно ласкать…»


П у ш к и н (берет со стола небольшой портрет Натали, долго всматривается). Я готов умереть за тебя… Но не оставить тебя блестящей вдовой, вольной на другой день выбрать себе нового мужа… Эта мысль для меня ад! (Ставит портрет на прежнее место, звонит.)


В дверях  Н и к и т а.


Дай мне одеться и бекешь принеси.

Н и к и т а. Слушаюсь. (Уходит.)

П у ш к и н (снова берет портрет Натали, всматривается в ее черты). Прощай, жизнь моя, люблю тебя!.. Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай… (Ставит портрет.)


Входит  Н и к и т а, помогает Пушкину одеться.


Н и к и т а. Куда как нужно выходить из дому… сидели бы в тепле.

П у ш к и н. Надо, Никитушка… Надо…


Они идут к двери, впереди Пушкин. Некоторое время кабинет пустой.

Неожиданно  П у ш к и н  возвращается, за ним  Н и к и т а.


Дай мне шубу.

Н и к и т а. Слушаюсь. (Уходит.)

П у ш к и н. Плохая примета!.. Чему быть, того не миновать… (Подходит к полкам, берет томик «Евгения Онегина», обращаясь к книгам.) Прощайте, друзья!


Входит  Н и к и т а, помогает Пушкину накинуть шубу, оба выходят.

Просцениум. П у ш к и н  медленно уходит в глубину сцены. Метель утихла. Некоторое время сцена пустая. Бьют часы, три удара. Бой часов сменяет реквием Моцарта — хор и орган. Музыка заполняет все пространство зрительного зала.

ПРОЩАЛЬНЫЙ СВЕТ Драма в 2-х действиях

ЖЕНЕ МОЕЙ ЛЮБОВИ ПАВЛОВНЕ

ПОСВЯЩАЮ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ф е д о р  И в а н о в и ч  Т ю т ч е в, 47—61 год.

Э р н е с т и н а  Ф е д о р о в н а  Т ю т ч е в а, жена поэта, 40—54 года.

Е л е н а  А л е к с а н д р о в н а  Д е н и с ь е в а, 24—38 лет.


Между первой и последней картинами проходит четырнадцать лет.

ПРОЛОГ

Квартира Тютчева в Петербурге. Красная гостиная, видна дверь в соседнюю комнату. Посредине стол, два кресла, камин, у стены диван. На столе разбросаны листы бумаги, к массивной чернильнице в виде бронзовой собаки прислонена дагерротипная фотография Эрнестины. В большое окно струится неяркий свет уходящего мартовского дня. Т ю т ч е в, укутавшись в плед, сидит в кресле у стола, в руках у него небольшая фотография Елены. Тютчев долго всматривается, высвечивается бледное лицо поэта.

Колокола; звучат издалека, то усиливаясь, то затихая.


Т ю т ч е в. Ты мне на земле нужна, здесь, а не там где-то. Тебя нет, нет!.. Даже вспомнить о тебе — вызвать тебя, живую, в памяти, как ты глядела, говорила, и этого не могу. Во мне все убито: мысль, чувство, память, воля, все… Страшно, невыносимо… Я все думаю и думаю о тебе и не могу тебя уловить. Какая-то пытка… Каждый день… Чем стала для меня жизнь… Ты верно предчувствовала, это должно было неизбежно случиться… Я, я сгубил тебя, не мог сделать счастливой. А ты… ты была для меня всею жизнью… Страшная доля выпала — четырнадцать лет жить такою беспредельной любовью и пережить ее… Пустота… Удушающая пустота…


Колокола.


Помолись за меня! Моли Господа ниспослать мне помилование… Освободить мою душу от этой ужасной тоски, спасти меня от отчаяния. Да сократит Господь в своем милосердии срок испытания… Вступись за меня! Ты должна чувствовать мое смятение, тоску, отчаяние… сама должна от этого страдать, — ты так много молилась в земной жизни, а я переполнил ее горестями и страданиями… Да дарует мне Господь милость. Дозволь сказать и мне те же слова, какие ты произнесла умирая: верую, Господи, и исповедую…


Колокола.


Страшно мне!.. Жалкое создание — человек!.. (Пишет, затем медленно читает.)

О господи, дай жгучего страданья
И мертвенность души моей рассей:
Ты взял  е е, но муку вспоминанья,
Живую муку мне оставь по ней, —
По ней, по ней, свой подвиг совершившей
Весь до конца в отчаянной борьбе,
Так пламенно, так горячо любившей
Наперекор и людям и судьбе, —
По ней, по ней, судьбы не одолевшей,
Но и себя не давшей победить,
По ней, по ней, так до конца умевшей
Страдать, молиться, верить и любить.

Колокола.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Обстановка та же. Июльский знойный полдень. Открыто окно, доносится шум улицы. Т ю т ч е в — невысокого роста, тщедушен, неуклюж, рассеян, седые всклокоченные волосы, большой лоб, печальные глаза загадочно смотрят сквозь стекла очков — сидит за столом, читает письмо Эрнестины. Их переписка переходит в диалог взаимных признаний, сопереживаний.


Т ю т ч е в (продолжая читать). «Да, дорогой Теодор! Я далеко от тебя. Мне, видно, суждено любить и молчать… Остается только вспоминать о тех днях, когда я была счастливой. Хотя и говорят, старая любовь не тускнеет, но все же, все же… Нет, я не упрекаю тебя, ты можешь поступать, как желаешь… Я понимаю, бывают удачные браки, но не бывает упоительных… Годы уносят все… Я хочу только одного, чтобы ты был счастлив». (Отложил письмо.) Всегда ты правдива, так глубоко сердечна… Нельзя быть лучше тебя, более искренней, более любящей и преданной. И если бы только какая-нибудь милосердная душа сказала мне, что может доставить тебе удовольствие?.. Черт бы побрал все эти помехи и недоразумения!..


Высвечивается  Э р н е с т и н а, жена Тютчева, хрупкая, стройная, сохранившая былую красоту сорокалетняя женщина, она сидит на ковре, перелистывая альбом-гербарий, на полу несколько вскрытых конвертов с письмами.


Э р н е с т и н а (говорит с заметным акцентом, затрудняясь в выборе слов, к финалу пьесы ее акцент становится значительно меньше). Лубить не зависьит от нас… от нашьей вольи. Тебье нужен отдохновение от самого себья… да, да… и от других совьсем отдыхать… И писать свои… как это… по-русски, виршен, стихьи. Ты тогда совьсем другой… Мне не радует твой настроение… Совьсем пропал твой бодрость…

Т ю т ч е в. «А я продолжаю думать о тебе с обычной тревогой — мысль, что ты стала недосягаемой для меня… меня мучит. Видно, такой уж год выдался, что все престарелые мужья покинуты своими женами. Ну ладно, пусть так. Хотя нет ни одной минуты, чтобы я не ощущал твоего отсутствия. Ты существо, лучшее из когда-либо созданных богом. А я… что обо мне говорить. Порою я чувствую себя совсем стариком и возмущаюсь, что так мало могу довольствоваться собою. Ах, каким жалким созданием становишься, когда сознаешь себя во власти того, что не является твоим собственным, личным я… Видно, годы мои ушли и ничто в настоящем не принадлежит мне и не радует меня».

Э р н е с т и н а. Скажи мне, я принадлежу тебье? Только я одна?

Т ю т ч е в. Отчего ты об этом спрашиваешь?

Э р н е с т и н а. Мне что-то немножько тревожьно, неспокойно на душье… Я ведь понимайт, мужьчины в твой возраст нуждаються общества приветливой женщина… Это их вдохновляйт…

Т ю т ч е в. «Только ты одна, Нести, только ты! Ради бога, береги себя, ибо пока ты есть — не все еще стало небытием. Право, невероятно, что есть люди, которые могут видеть тебя в любой час дня, и что я не в их числе. Мне нечем заполнить эту пустоту, созданную твоим отсутствием».

Э р н е с т и н а. Я очень хочью тебье верить. (Перелистывает страницы альбома.) «Воспоминание о счастьливых дньях, 5 июнь 1835 год». «Воспоминанье о моьом отъезд из Мюнхен». Сухьие цветы остались… Наш последний свиданий Генуя. Тогда мы решил расстаться совьсем. О нашей связь узнала твой жена и хотел покончить жизнь… Это был мой вина… И будет мучьить всегда, всей жизнь…

Т ю т ч е в. Уж столько лет минуло, а ты все еще не можешь забыть… Твоей вины нет. У Элеоноры случилось нервное потрясение, вскоре после последних родов! И тогда она нанесла себе несколько ударов в грудь кинжалом от маскарадного костюма. К счастью, ни один не оказался опасным.

Э р н е с т и н а. Это все же повлиял на здоровие твойей первая жена, ускорил ей смерть. Я всегда буду думайт так.

Т ю т ч е в. «К чему ворошить прошлое? Мы были молоды, страсть потрясала нас… Была иная жизнь… Но сейчас меня беспокоит лишь одно — как сохранить твое благорасположение. И если господь продлит нам веку, мы непременно свидимся, а пока буду находиться в почтительном ожидании твоих писем. Целую твои ручки». (Отложил письмо.) Жизнь, жизнь человеческая, какая нелепость… (Что-то пишет, рвет написанное, бросает в камин, листок бумаги падает на пол. Наливает кофе, просматривает зарубежные газеты, недовольно морщится.)


Звонок.


Дьявол побери! Кому я еще нужен? (Надевает пиджак, небрежно повязывает галстук.)


Входит  Е л е н а. Ей лет двадцать пять, стройная брюнетка, милое и выразительное худое лицо, большие лучистые глаза, темные волосы ниспадают на открытые плечи, она в белом креповом платье, в руке соломенная шляпка, в ее походке, движениях, во всем ее облике изящество и привлекательность.


Елена Александровна!.. Вот уж не ожидал…

Е л е н а. Добрый вечер, Федор Иванович! Простите, ради бога, помешала вам. Нежданный гость…

Т ю т ч е в. Да что вы, что вы, помилуйте. Вот и явное доказательство того, что не все русские пословицы точны. Лицезримое доказательство. Я вам очень рад.

Е л е н а. Мерси. Мы сговорились с Аней покататься на пароходе. Я прождала ее целый час. Аня всегда так обязательна. Подумала, не случилось ли чего. Вот и решилась узнать.

Т ю т ч е в. Анна не успела вас предупредить. Утром графиня Строганова увезла ее в Царское. Там государь с семьей, весь свет. Моей дочери выпала такая возможность… это важно для ее будущего, пора ей устраивать свою жизнь.

Е л е н а. Все у нее исполнится. Анна получила прекрасное образование, умна, благородна, добра к людям, у нее есть твердые правила, знает, чего она хочет… Дашенька и Китти тоже очень славные девочки. На что уж маман строга к своим воспитанницам, но и она довольна ими, их послушанием и прилежанием.

Т ю т ч е в. Скажите Анне Дмитриевне мой поклон. И вам я благодарен за дружеское покровительство моей коллекции барышень.

Е л е н а (засмеялась). Весьма остроумно. Как быстро бегут годы! Кажется, совсем недавно пришли они в класс. Весною их выпускают, покинут Смольный институт…

Т ю т ч е в. И окажутся на пороге жизни… Устроить дочерей, и с моего сердца спало бы тяжкое бремя… Я несуразный отец столь многочисленного потомства и вряд ли смогу помочь детям.

Е л е н а. У вас много влиятельных друзей…

Т ю т ч е в. Я никогда их ни о чем не прошу. Не желаете ли кофе?

Е л е н а. С удовольствием выпью чашечку.

Т ю т ч е в (наливает кофе). Дай-то бог, чтобы судьба к моим дочерям была более ласкова, чем ко мне.


Небольшая пауза.


Е л е н а. За этим столом вы пишете?

Т ю т ч е в. Писать — такая пытка, особенно когда принуждаешь себя. Я с утра за столом, но, видно, муза поэзии Евтерпа не желает мне покровительствовать… Стихи нисходят к нам с небес, живут два-три мгновения: родились утром, к вечеру умрут… Да и никому они не нужны в наш тяжкий век! Стихи мои неизвестны в России. Да что там мои безделки! Предают забвению гений Пушкина…. Наверно, я мог бы больше написать, если бы не моя чудовищная, беспробудная лень. Да и жизнь, которую я здесь веду, весьма суматошная и утомительная: приемы, визиты, рауты, балы — соблазны света… А я и дня не могу прожить без общества.

Е л е н а. Это оттого, что нет рядом с вами Эрнестины Федоровны.

Т ю т ч е в. Моя жена предпочитает деревенское заточение в нашем имении Овстуге. Там привольно. Старинный дом, сад с вековыми липами, тенистые аллеи. Прелестно и тихо… Для меня когда-то это был целый мир загадочного счастья. Места родные… А теперь я и недели не могу там пробыть. Тянет в Петербург — для меня это Россия, русский характер. Я двадцать два года провел за границей, надоело существование без родины, вот и вернулся. Постигаю заново все ее величие и все доброе в народе нашем. Жаль, не все это могут понять, особенно на Западе… Как ни горестно это сознавать, нас ждут новые испытания, столкновение Запада с Россией неизбежно.

Е л е н а. Неужели война?! Не приведи господь!..

Т ю т ч е в. У России свое предназначение, но скольким испытаниям подвергает она свою таинственную судьбу… Странная вещь — судьба человеческая. Она довлеет и над всем миром и определяет свою меру каждому человеку. Над ней никто не властен.

Е л е н а. Я верю в судьбу. Что кому предназначено, то и сбудется.

Т ю т ч е в. Я-то знаю ее власть… Об этом трудно вспоминать… Наш союз с Эрнестиной Федоровной оплачен ценою двух жизней: ее мужа и моей первой жены, родной матери Анны, Дарьи и Екатерины.

Е л е н а. Аня никогда мне не говорила…

Т ю т ч е в. В одну ночь у гроба Элеоноры я поседел от горя. Я любил ее! (Встал, прошелся по комнате, остановился у окна.) Первые годы нашей супружеской жизни были для меня самыми счастливыми. Они промелькнули быстро, и все исчезло навеки…


Небольшая пауза.


Е л е н а. Сколько ей было лет, когда она умерла?

Т ю т ч е в. Тридцать девять.

Е л е н а. Совсем молодая. Кто знает, сколько нам отпущено?

Т ю т ч е в. Жизнь быстротечна… Я помню ее живую. Ее любовь была такою светлой, благодатной…

Е л е н а. Во всем воля провидения.


Небольшая пауза.


Т ю т ч е в. Если бы не Эрнестина Федоровна, день смерти Нелли стал бы и последним днем моей жизни. В этом тоже предопределение… Мы тогда жили в Мюнхене, я служил в русской миссии Баварского королевства. И вот однажды на балу я впервые встретил Эрнестину Федоровну. Она была замужем, молодая, очаровательная, одна из первых красавиц города. Она сразу покорила меня… Надо было такому случиться! Ее муж в тот вечер внезапно почувствовал себя нездоровым и уехал. Прощаясь со мною, он сказал: «Поручаю вам мою жену». И эти слова приобрели провидческое значение. Через несколько дней он умер… Мы стали тайно встречаться… Роковая страсть… Она ведь не только в романах…

Е л е н а. А ваша жена… она знала?

Т ю т ч е в. Догадывалась. У любящих жен особая интуиция.

Е л е н а. Женщина всегда это чувствует. Сердце не обманешь.

Т ю т ч е в. Мучительное раздвоение души… Я продолжал любить Нелли и никогда бы с ней не расстался. Но разве это в нашей власти… Через год после смерти Элеоноры мы обвенчались с Эрнестиной Федоровной. Она стала для моих девочек доброй и заботливой матерью… Годы ушли, и все же жажда любви осталась неудовлетворенной… Жизнь обретает смысл в одной лишь любви… (Пауза.) Пусто в душе, одиноко… Зачем я все это вам говорю? Вряд ли вам это интересно. Может, о другом?..


Небольшая пауза.


Е л е н а. Я понимаю, трудно все хранить в себе. И на меня порой находит такая хандра, отрешенность от всего, будто я одна на всем белом свете, душа угасает.

Т ю т ч е в. Вот уж никогда бы не поверил! Вы молоды, в вас столько прелести, очарованья. Всегда собираете вокруг себя блестящих поклонников.

Е л е н а. А что от них толку?! Эти ухаживания, откровенные взгляды, оценивающие, будто я вещь… Все опротивело…

Т ю т ч е в. Вам еще выпадут счастливые дни, у вас все впереди.

Е л е н а. Вы же сами сказали, все во власти судьбы.

Т ю т ч е в. Да… нам не дано предугадать, как все случается в жизни.


Небольшая пауза.


Е л е н а. Я, пожалуй, пойду. Не стану более отвлекать вас. (Поднялась, заметила на полу листок бумаги, подняла его.) Счет за карету и какие-то стихи. (Читает.)

Не рассуждай, не хлопочи!
Безумство ищет, глупость судит,
Дневные раны сном лечи,
А завтра быть чему, то будет.
Живя, умей  в с е  пережить:
Печаль, и радость, и тревогу.
Чего желать? О чем тужить?
День пережит — и слава богу!

Т ю т ч е в. А я-то все перебрал, не мог найти. Представьте, умудряюсь записывать стихи на первый попавшийся лоскуток.

Е л е н а. …День пережит — и слава богу.

Т ю т ч е в. Вот и вам такой же совет.

Е л е н а (засмеялась). Как это кстати. Бывает же такое…


Небольшая пауза.


Т ю т ч е в. Вам так к лицу это платье, у вас безупречный вкус.

Е л е н а. Мерси. Слава богу, заметили… Я сама сочинила фасон, сама и сшила.

Т ю т ч е в. Я считал, что сочинять можно только стихи и музыку. Вы словно из волшебной сказки… Прекрасная Елена…

Е л е н а. Ну вот… поэтам так и полагается услаждать наш слух.

Т ю т ч е в. Я обожаю красивых женщин и преклоняюсь перед ними… Как жаль! В пять часов я обедаю у великой княгини Елены Павловны. Мне так не хочется с вами расставаться… А что, если нам завтра выбраться куда-нибудь на лоно природы?.. Благословенные дни лета. Было бы прелестно!..

Е л е н а (после паузы). Да разве в такие дни хочется сидеть дома одной… Ваше предложение так заманчиво… И все же…

Т ю т ч е в. Вас что-то смущает? Так прочь сомненья и тревоги!

Е л е н а. Покатаемся на пароходе…

Т ю т ч е в. Вот и славно. Я буду ждать вас на Стрелке. Когда вам удобно?

Е л е н а. Лучше утром, часов в десять.

Т ю т ч е в. Вот и прекрасно. Я провожу вас.

Е л е н а. Я не отрываю вас от ваших занятий?

Т ю т ч е в. Нет, нет… Какие занятия, когда душа трепещет в ожиданьи… Рядом с вами обо всем позабудешь.


Тютчев набрасывает на себя накидку, выходят.

Просцениум. Они идут рядом, продолжая разговор.


Ведь могло так случиться, мы бы не встретились сегодня. Неисповедимы пути, по которым люди находят друг друга… Все же небо ко мне милостиво. Было у меня предчувствие… Да вы меня не слушаете совсем.

Е л е н а. Постойте здесь. Там, у ограды, нищий, я не подала ему милостыню. (Быстро уходит.)

Т ю т ч е в. Бедный старик. Негде ему найти приюта.


Небольшая пауза.


Пошли, господь, свою отраду
Тому, кто в летний жар и зной,
Как бедный нищий мимо саду
Бредет по жесткой мостовой…

Е л е н а (входит). Я попросила юродивого помолиться за меня. А он ничего не сказал, так странно посмотрел, с немым укором. Мне стало как-то тревожно на душе. Отчего это?..

Т ю т ч е в. Вам показалось. Не придавайте значения. Нищий, он и есть нищий…

Е л е н а. Пожалуйста, меня дальше не провожайте. Я хочу побыть одна. Завтра… завтра я приду. (Уходит.)

Т ю т ч е в (медленно идет по просцениуму, останавливается у задней кулисы).

Пошли, господь, свою отраду
Тому, кто жизненной тропой,
Как бедный нищий мимо саду
Бредет по знойной мостовой.
КАРТИНА ВТОРАЯ

Уголок сада, скамья возле заросшей беседки. Где-то рядом слышится плеск волны. Ветер доносит гудок парохода. День близится к закату. На скамье  Т ю т ч е в  и  Е л е н а, она поет под гитару.


Я помню время золотое,
Я помню сердцу милый край,
День вечерел: мы были двое;
Внизу, в тени шумел Дунай.
Ты беззаботно вдаль глядела…
Край неба дымно гас в лучах;
День догорал; звучнее пела
Река в померкших берегах.
И ты с веселостью беспечной
Счастливый провожала день:
И сладко жизни быстротечной
Над нами пролетела тень.

(Заканчивает петь.)

Т ю т ч е в. Эти стихи я посвятил когда-то божественной Амалии, самой моей давней любви.

Е л е н а. Сколько же их у вас было? Вы как Дон Жуан: тысяча и еще три.

Т ю т ч е в. Существует такое предание об этом рыцаре любви. На свете бесконечное множество милых женщин, и каждая из них обладает особым обаянием… И если мужчина способен это ощущать, наделите его соответствующей силой — вот вам и Дон Жуан… Амалия… Это было до первой моей женитьбы, в Баварии. Я только начинал службу на дипломатическом поприще. Амалия была еще совсем юной, ей минуло всего четырнадцать лет… Праздник молодости чудной… Но с ней наши жизни не сошлись. Она не могла, а может быть, не захотела связать свою судьбу с моею… Ее редкостной красотой позже восхищался Пушкин. (С иронией.) Да и государь наш император не остался равнодушным к баронессе Амалии Крюденер, когда вместе с мужем-дипломатом они несколько лет пребывали в Петербурге. И сейчас она все еще хороша собою. Мы сохранили дружеские отношения. Жаль, что она не так счастлива в своем блестящем положении, как я того желал бы.

Е л е н а. Я ей завидую — вы посвятили Амалии такие чудные стихи. (После небольшой паузы.) Здесь так прелестно. Тихо кругом, только птицы поют…

Т ю т ч е в. И небо так нетленно-чисто, так беспредельно… Природа вечно живая. В ней своя душа, свои голоса… А вам не кажется — наедине с природой особенно полно ощущаешь мимолетность жизни?.. (Небольшая пауза.) Вы сейчас пели, и в моей памяти возникали несравненные картины Италии, Женевы, Ниццы. Дивные озера, горы…

Е л е н а. А мне не довелось…

Т ю т ч е в. Но мне все нее более милы родные края — грустная красота, бездна поэзии…

Е л е н а. В ваших стихах природа точно живая… Мне Анна дала переписать их в альбом. Почему вы не издаете свои стихи, подарили бы мне на память?

Т ю т ч е в. К чему все это? Писать стихи — пустозвонное безделье, я, сказать правду, нисколько не дорожу ими.

Е л е н а. Как же это… Все поэты жаждут признанья, славы…

Т ю т ч е в. Такие радости отжили для меня свой век. Да я никогда к ним и не стремился.

Е л е н а. У вас редкостный дар. Вас считают одним из самых образованных и умных людей в России. Вы камергер, вас почитают в высшем свете, ценят при дворе.

Т ю т ч е в. И держат в незавидной должности старшего цензора при министерстве иностранных дел. А я всегда не умел служить. Дипломат я неудачливый, ненавижу казенную службу. Да ведь без нее в России не проживешь. Жизнь так и проходит в светских гостиных, в суете этой… Вообще-то я люблю свет, его соблазны. Но и там я ощущаю себя чрезвычайно одиноким.

Е л е н а. Все там фальшиво, сплетни да интриги. Маман рано стала вывозить меня в свет, сама садилась за карты, а мне предоставляла полную свободу, повидала я всего достаточно, знаю всему истинную цену. А теперь вот обучаю воспитанниц Смольного правилам «светского обхождения». Так опротивело… Будущей весною девочки закончат курс, маман станет кавалерственной дамой, а меня обещают назначить фрейлиной при дворе.

Т ю т ч е в. В свете блистать станете. Потом выйдете замуж… Небось на святки гадали, башмачок за окошко бросали?

Е л е н а. Да никто его не поднял… Женятся все больше по расчету… а я бедная невеста… Как это выйти замуж без любви?! Всегда будет только одно чувство — отвращение. Хуже каторги… Встречу такого человека, кто будет любить меня и оберегать, любить, как и я, беспредельно, до самого донышка души, тогда и соединю с ним свою судьбу, безоглядно, не раздумывая. (Небольшая пауза.) Что вы на меня так смотрите?

Т ю т ч е в. Я увидел вас как-то по-иному. Милое, доброе, нежное вы созданье и так беззащитны.

Е л е н а. Вы придумали. Я ужасно капризная, своевольная… Анна Дмитриевна мне не родная мать, она сестра отца. Мама умерла, я ее совсем не помню, отец женился на другой, а меня забрала к себе ма танте, она уже тогда была инспектрисой. Воспитанниц держит в строгой узде, а мне все дозволялось. Я чувствовала всегда себя независимой, наверно, поэтому стала ужасно гордой, в этом мое несчастье. (Напевает.)

Не называй меня небесной,
И от земли не отрывай…

Т ю т ч е в. Мне сейчас почудилось, что я знаю вас давно.

Е л е н а. Мы познакомились, когда ваши девочки пришли в класс, уже пять лет прошло.

Т ю т ч е в. Я не о том. Я вдруг ощутил в вас родную мне душу… И это предчувствие… ожидание чего-то тревожного и радостного… волшебную близость…

Е л е н а. Все ваше воображение. (Неожиданно.) Сочините лучше стихи и посвятите их мне, мне одной. А правда? Сейчас вот и напишите, а я соберу вам цветов. (Вынимает из ридикюля записную книжку и карандаш.) Вот вам…

Т ю т ч е в. Ваша просьба так неожиданна… Может и не получиться.

Е л е н а. Я вас очень прошу.


Елена уходит. Тютчев встает, прохаживается, что-то шепчет, садится на скамью, пишет не отрываясь.

Музыка.

Е л е н а  возвращается, в руках у нее букет цветов, венок.


Там на поляне море цветов — ромашки, васильки, незабудки… Господи, как хорошо!.. Вы написали?

Т ю т ч е в. Разве вам можно отказать?.. (Передает записную книжку.)

Е л е н а (читает). «Предопределение».

Любовь, любовь — гласит преданье —
Союз души с душой родной —
Их съединенье, сочетанье,
И роковое их слиянье,
И… поединок роковой…
И чем одно из них нежнее
В борьбе неравной двух сердец,
Тем неизбежней и вернее,
Любя, страдая, грустно млея,
Оно изноет наконец…

И это мне?

Т ю т ч е в. Вам, вам одной.

Е л е н а. Спасибо… А вот моя награда… (Надевает ему на голову венок.) Венок венчает поэта. (Обсыпает его цветами.)

Т ю т ч е в. Сколько в вас прелести, волшебства!.. (Привлекает ее, склоняя на скамью.) Один лишь поцелуй… Молю вас…

Е л е н а. Не надо. Да что мы с вами делаем… не надо.

Т ю т ч е в. Моя радость… счастье… моя вся… (Целует ее плечи, грудь.)

Е л е н а. Пожалуйста… пустите… сюда придут…


Близкий гудок парохода.


(Освобождаясь.) Зачем вы так?.. И цветы смяли… Пойдемте, мы опоздаем на пароход.

Т ю т ч е в. Вы мое блаженство… блаженно-роковой день!..


Они уходят.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Комната, скромное убранство: стол, два стула, у стены диван, в углу икона. Полдень, окно прикрыто шторами, едва проникает дневной свет. Е л е н а  заснула на диване; она в белом пеньюаре, волосы разметались на подушке. Т ю т ч е в  за столом что-то записывает на листке бумаги, задумался, продолжает писать. Елена проснулась, некоторое время смотрит на него.


Т ю т ч е в. Ты так сладко спала, так безмятежно.

Е л е н а. Странный сон мне приснился. Тот нищий…. там на поляне, кругом много-много цветов… Он подает мне букет огромный из одних васильков, только они почему-то все черные. И говорит: «Не обольщайся, не искушайся, ты не уразумеешь сердцем своим…» А потом вдруг появляетесь вы в золотом мундире камергера, берете меня за руку, и мы куда-то падаем… в бездонную пропасть. Мне страшно… хочу закричать и не могу… Ужасный сон! Теперь мне не будет покоя.

Т ю т ч е в. К чему все толковать в дурную сторону? Вся наша жизнь сон. И кто знает, может, она-то и есть настоящая. А я вот записал стихи. Думал, все ушло, был в каком-то отчаянии… Ты разбудила во мне душу, мой добрый ангел, мне необходимо выразить все, что переполняет меня. Ты — мое вдохновение…

Е л е н а. Идите ко мне.


Тютчев садится возле нее, хочет обнять, но она отстраняется.


Господи, прости меня и помилуй!.. Грех это…

Т ю т ч е в. Нет, нет… когда все озарено любовью… Как ты хороша сейчас…


Долгий поцелуй.


Е л е н а. Мне больно… какой же вы… (Встала, взяла со стола листок бумаги, читает.)

Как ни дышит полдень знойный
В растворенное окно,
В этой храмине спокойной,
Где все тихо и темно,
Где живые благовонья
Бродят в сумрачной тени,
В сладкий сумрак полусонья
Погрузись и отдохни…
И в мерцанье полусвета,
Тайной страстью занята,
Здесь влюбленного поэта
Веет легкая мечта.

(После небольшой паузы.) Закройте глаза. Я сама, сама… (Целует его.) Не буду больше ни о чем думать… Мы здесь одни, и никто не узнает…

Т ю т ч е в. Моя, вся моя…

Е л е н а (отстраняясь). Это минута, мгновение… Лишь чувственное влечение… Мужчинам только этого и надо.

Т ю т ч е в. Волшебства миг слиянья, обладанья… Это в молодости мы часто заблуждаемся, увлечение принимаем за подлинную любовь, а в мои-то годы осознаешь истинное значение чувства. Не веришь? Я знаю — это провиденье. Думал, все ушло, жизнь кончена. И вдруг — ты… Любовь — удивительное таинство…

Е л е н а.

Он ненароком жизнь задушит
Иль унесет за облака…

Ваши слова не для меня предназначены. Вам нужны новые впечатления. Я не знаю… ничего не знаю… Мне было привольно и спокойно. А теперь… У вас законная жена, шестеро детей. А я стану  н е з а к о н н о й… без церковного благословения. Перед богом и людьми как же…

Т ю т ч е в. Не мучь себя. Твоя душа нежна и недоверчива. Радуйся, жизни радуйся… Она одна, другой у нас нет.

Е л е н а. Мне никогда не было так хорошо… Но я не могу, не хочу ни с кем вас делить. И зачем я согласилась кататься с вами на пароходе!.. Всю душу перевернули… Дорого придется расплачиваться за эти мгновения… (Встала, подошла к окну, раздвинула шторы. Долгая пауза.) Сирень уж отцвела, листья пожухли…

Т ю т ч е в (подошел к ней, обнял). Жаль, что в России лето коротко. День угасает… Смотри, какой дивный вид на просторы Невы! Волны плещут о берег…

Над волной темно-лазурной
Вечер пламенный и бурный
Обрывает свой венок…

Ты своенравна, как волна морская. Спокойна-ласкова, то вдруг неукротима… Не печалься. Ты будешь приходить сюда, никто нас здесь не потревожит… Я стану повторять тебе слова любви, как в первый раз…

Е л е н а. И ждать, чего-то ждать… а вы будете спешить, вы всегда куда-то торопитесь… и я не смею, не могу вас удержать.


З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Там же. В стихах, которые читает  Е л е н а, — и движение во времени: поздняя осень, зимний вечер, дни ранней весны. Меняется одежда героини, световое освещение сцены. Смена времени года выражена в музыкальных фрагментах.


Е л е н а (в костюме, в руках листки бумаги, читает).

Не говори: меня он, как и прежде, любит,
Мной, как и прежде, дорожит…
О нет! Он жизнь мою бесчеловечно губит,
Хоть вижу, нож в его руке дрожит.
То в гневе, то в слезах, тоскуя, негодуя,
Увлечена, в душе уязвлена,
Я стражду, не живу… им, им одним живу я —
Но эта жизнь!.. О, как горька она!
Он мерит воздух мне так бережно и скудно…
Не мерят так и лютому врагу…
Ох, я дышу еще болезненно и трудно,
Могу дышать, но жить уж не могу.

(После небольшой паузы.) Это мои слова, что меня так мучит, терзает душу… (Продолжает читать.)

О, не тревожь меня укорой справедливой!
Поверь, из нас из двух завидней часть твоя:
Ты любишь искренно и пламенно, а я —
Я на тебя гляжу с досадою ревнивой.
И, жалкий чародей, перед волшебным миром,
Мной созданным самим, без веры я стою —
И самого себя, краснея, узнаю
Живой души твоей безжизненным кумиром.

Музыка.


З а т е м н е н и е.


Свет. Зима. На стеклах окна снежные узоры. Вечерний тусклый день. Е л е н а, укрыв ноги меховой шубкой, устроилась на диване, вынимает из ридикюля листки бумаги, читает.


Чему молилась ты с любовью,
Что, как святыню, берегла,
Судьба людскому суесловью
На поруганье предала.
Толпа вошла, толпа вломилась
В святилище души твоей,
И ты невольно устыдилась
И тайн и жертв, доступных ей.
Ах, если бы живые крылья
Души, парящей над толпой,
Ее спасали от насилья
Безмерной пошлости людской!

(После небольшой паузы.) Я это знала, предчувствовала… Куда бежать от этой толпы?.. Ни состраданья, ни милосердия… О, господи!.. (Опускается на колени перед иконой, шепчет слова молитвы, медленно поднимается, читает.)

О, как убийственно мы любим,
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!
Судьбы ужасным приговором
Твоя любовь для ней была,
И незаслуженным позором
На жизнь ее она легла!..
…И на земле ей дико стало,
Очарование ушло…
Толпа, нахлынув, в грязь втоптала
То, что в душе ее цвело.
И что ж от долгого мученья,
Как пепл, сберечь ей удалось?
Боль, злую боль ожесточенья,
Боль без отрады и без слез!..

З а т е м н е н и е.


Музыка.


Когда снова свет, на дворе весна, в комнату проникают солнечные лучи. Е л е н а  у окна.

Входит  Т ю т ч е в, он в узком поношенном пальто, застегнутом не на ту пуговицу, одна пола длиннее другой, шарф волочится по полу, шляпа сдвинута в сторону. Елена бросается к нему.


Е л е н а (рыдая). Наконец-то!.. Все… все… кончилось… Жизнь кончилась… Отец узнал… приехал в Петербург из Пензы… Он меня проклял, проклял!.. Отрекся от меня… меня покинули… Я отверженная!.. Уж лучше умереть!..

Т ю т ч е в. Успокойся, успокойся… прошу тебя… Ну, так случилось…

Е л е н а. Ма танте пострадала… Все из-за меня. Мы обе отставлены, изгнаны из института, выброшены на улицу…

Т ю т ч е в. Жестоко, подло…

Е л е н а. Начальница… змея подколодная… Она даже меня не выслушала, отказалась принять.

Т ю т ч е в. Вздорная тварь, она плетет козни и против меня, моих девочек, хочет их выдворить из Смольного…

Е л е н а. А их-то в чем вина?.. Я одна всему причиной, всех бед… Для нее главное — репутация воспитателей, их престиж…

Т ю т ч е в. Каждый чиновник здесь мнит себя самодержцем. Кто дал им право?.. Нравственные законы внутри нас одних. Надеюсь, ее глупая интрига все же рухнет.

Е л е н а. Нам велено освободить казенную квартиру… будем жить на пенсию тетушки.

Т ю т ч е в. Совсем худо!.. Я буду помогать…

Е л е н а. С голоду не умрем, буду давать уроки французского. Более всего меня мучит и заботит судьба нашей малютки.

Т ю т ч е в. Тебе так сейчас нужна надежность. А я не могу, не могу… Придется покориться обстоятельствам… слабое утешение. Вот что… Завтра я должен по службе опять выехать в Москву. Поедем втроем…

Е л е н а. У дочурки еще нет имени, это тяжкий грех.

Т ю т ч е в. В Москве и будем ее крестить.

Е л е н а. Ты прав, не стоит привлекать толпу любопытствующих. Как ты хотел бы ее назвать?

Т ю т ч е в. Решай сама.

Е л е н а. Еленой… Это ведь означает свет, свет очей моих… Запишем Еленой Федоровной Тютчевой. Надеюсь, ты не станешь возражать? В нашем положении это ничего не меняет, она незаконная, как и я, и все же…

Т ю т ч е в (после раздумья). Это создаст определенные сложности.

Е л е н а. Я прошу…

Т ю т ч е в. Ну это же… Дочери взрослые… Блудный отец…

Е л е н а. Я прошу, милосердия твоего прошу… И небо к нам будет милостиво.

Т ю т ч е в. Ну хорошо… пусть…

Е л е н а (перекрестилась возле иконы). Господи, спаси нас и помилуй!.. Каюсь за грехи свои. «Покаянье перед ликом божьим отверзи ми дверь…»

Т ю т ч е в. Пойдем же.


Уходят.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Сцена условно разделена на две части. В одной половине — стол, кресло, на столе несколько конвертов, листки бумаги. В другой — комната в имении Тютчева Овстуге. В ней широкий диван, несколько низких кресел, на полу ковер, по обеим сторонам цветы в больших вазах. Э р н е с т и н а  стоит возле камина, в руках у нее распечатанное письмо. Диалог между нею и Тютчевым продолжается в переписке.


Э р н е с т и н а. Этот письмо прислан почта, аноньим. Я все уже знайт. Менья больше всего волновайт ты сам… ведь ты оччень мучиться и терзайт себья… Ты помогай этой женщина, ваш ребенок… бедное дитья… А я все смогу переносить, и стон и крик…

Т ю т ч е в (про себя). Молва и до Овстуга добрела… (Вслух.) Ты деликатна, даже слишком… Сдержанность, благородное достоинство. И все же… Это ранит сердце… не могу поступать иначе… Это вне моей воли.

Э р н е с т и н а. Вся моя земная долья — любить и страдать, прощая… Так мне суждено! Это мне божья кара за смерть твой первый жена. К старости мужчины становятся безрассуднее, и когда ты совьсем потерял голова, женщины имеют над тобой власть, превосходство…

Т ю т ч е в. Обычная твоя проницательность не обманула тебя…

Э р н е с т и н а. Я не пугаюсь свой одиночества, сохраняй ко мне… как это… ува-же-ние… Будь ко мне снисходительным…

Т ю т ч е в. О чем ты?.. Ты соединяешь в себе все, что есть лучшего и достойного быть любимым.

Э р н е с т и н а. Не скажи мне так… Говорить — это не есть любить. Помнишь, у Данте: «…Тот страждет высшей мукой, кто радостные помнит времена в несчастии…» Это и про менья. Когда-то давно уже, ты написал мне стихи:

С какою негой, с какой тоской влюбленный
Твой взор, твой страстный взор изнемогал на нем
Бессмысленно — нема… нема, как опаленный
Небесной молнии огнем!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А днесь… о, если бы тогда тебе приснилось,
Что будущность для нас обоих берегла…
Как уязвленная, ты б с воплем пробудилась,
Иль в сон иной бы перешла…»

(После паузы.) Тогда я еще не был твой жена, это ты потом уговорил меня тайно обвенчаться в Берн.

Т ю т ч е в. С моей душой — иль чистой иль греховной — ты не оттолкнешь меня, я знаю… Одно только твое присутствие способно заполнить пропасть и снова связать цепь… (Пишет письмо, читает.) «Что же произошло в твоем сердце, если ты стала сомневаться во мне, если перестала понимать, перестала чувствовать, что ты для меня — в с е, и что в сравнении с тобою все остальное ничто? Я завтра же, если это будет возможно, выеду к тебе. Не только в Овстуг, я поеду, если это потребуется, хоть в Китай, чтобы узнать у тебя, в самом ли деле ты сомневаешься и не воображаешь ли случайно, что я могу жить при наличии такого смирения? Знаешь, милая моя кисанька, мысль, что ты сомневаешься во мне, заключает в себе нечто такое, что способно свести меня с ума».

Э р н е с т и н а (отложила письмо). Позволь мне больше не поверить…

Т ю т ч е в (отстраненно).

Не знаю я, коснется ль благодать
Моей души болезненно-греховной,
Удастся ль ей воскреснуть и восстать,
Пройдет ли обморок духовный?
Но если бы душа могла
Здесь, на земле, найти успокоенье,
Мне благодатью ты б была, —
Ты, ты мое земное провиденье!..

Э р н е с т и н а. Любовь твоя ко мне, Теодор, скорее привычка, вопрос нервов, не больше…

Т ю т ч е в. И ты говоришь мне этот вздор с выражением покорной убежденности… (Продолжает писать письмо, читает.) «Скажу тебе без обиняков. Это предположение, простое предположение, что речь шла о необходимости сделать выбор… Во многом я был неправ… Я вел себя глупо, недостойно… По отношению к одной тебе я никогда не был неправ… До свидания, милая кисанька. Твой бедный старик — старик очень нелепый. Но еще вернее то, что он любит тебя больше всего на свете».

Э р н е с т и н а (отложила письмо). Те дни уже ушли…

Т ю т ч е в (продолжая письмо, читает). «Береги себя, береги… И я еще смогу надеяться на несколько радостных мгновений в жизни… Твое отсутствие обрекает меня на цыганское существование, которое мне более не подходит… Моя жизнь лишается всякой последовательности, всякой связности… Запомни хорошенько, нет на свете существа  у м н е е  тебя. Сейчас я хорошо это сознаю. Мне не с кем поговорить… мне, говорящему со всеми… Чувствую, что письма мои самые пошло-грустные. Они ничего не сообщают и несколько напоминают покрытые мелом оконные стекла, сквозь которые ничего не видать и которые существуют лишь для того, чтобы свидетельствовать об отъезде и отсутствии. Единственное мало-мальски сильное чувство, которое я испытываю, — это чувство глухого возмущения перед тем, что — покинутый тобою — я не могу в свою очередь  п о к и н у т ь  с а м о г о  с е б я…

В разлуке есть высокое значенье:
Как ни люби, хоть день один, хоть век,
Любовь есть сон, а сон — одно мгновенье,
И рано ль, поздно ль пробужденье,
А должен наконец проснуться человек…

Плохие вирши, выражающие нечто еще того хуже».

Э р н е с т и н а. Ничто нельзя сравнивайт с изменчивостью твоих настроений, ты мечтатель. И сам до конца не понимайт, чего же хочьешь…

Т ю т ч е в. Настроение тут ни при чем… Насколько ты все же лучше меня, насколько выше! И каким мелким, каким жалким я чувствую себя сравнительно с тобою.


З а т е м н е н и е.


Музыка.


Свет. За окном зима, на плечи  Э р н е с т и н ы  накинута теплая шаль, в руках у нее письмо.


Т ю т ч е в. «…Что за нелепость и что за измена по отношению к нам самим — эта разлука… Ну что же, пусть… Нам доказано теперь, что мы можем жить недели, даже целые месяцы в разлуке друг с другом. Остается предположить, что в кармане у нас обещание, подписанное господом богом, что мы проживем по меньшей мере сто лет…»

Э р н е с т и н а (отложила письмо). Ты превосходно обходишься без менья. Я бы много хотела сказать… Но лучше не скажу, ничего не скажу.

Т ю т ч е в. «Пусть я делал глупости, поступки мои были противоречивы, непоследовательны. Истинным во мне является мое чувство к тебе. Это правда, что ты так часто чувствуешь рядом с собой мое присутствие? У меня этого утешения нет… Когда же наконец, г р у с т н ы й  и  у с т а л ы й, добреду я до тебя, где и как это произойдет… Ты для меня уже кажешься призраком, когда же ты станешь реальностью!»

Э р н е с т и н а. Живой реальность для тебья, Теодор, в Петербург. Надеюсь, ты не очень чувствовать себья одинок общество приятелей и особенно приятельниц.


З а т е м н е н и е.


Музыка.


Освещается просцениум. Летний вечер, но еще светло. На скамье  Е л е н а, в руках у нее листок бумаги.


Е л е н а (читает).

«О, как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней…
Сияй, сияй, прощальный свет
Любви последней, зари вечерней!..
Пускай скудеет в жилах кровь,
Но в сердце не скудеет нежность…
О ты, последняя любовь!
Ты и блаженство, и безнадежность».

Т ю т ч е в (входит). Леля, Леленька!..

Е л е н а. Я так долго тебя ждала…


Идут навстречу друг другу.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Комната в небольшой квартире. Стол, два-три стула, кушетка, в углу икона Божьей Матери. Поздний осенний вечер, на столе зажженные свечи. Т ю т ч е в  просматривает газеты. Е л е н а  с вязаньем устроилась на кушетке.


Е л е н а. Что там под Севастополем?

Т ю т ч е в. Гибнут его защитники. Льется кровь и столько невинных жертв.

Е л е н а. За что мы так прогневали господа!

Т ю т ч е в. Если не произойдет чуда, нас ждет полная катастрофа… Империя, целый мир рушится… Давно уже война висела в воздухе, схватка России с целой Европой. Я это знал, предчувствовал. Бывают минуты, когда я задыхаюсь от своего бессильного ясновидения… К войне неизбежно должны были привести вся эта глупость, подлость, недомыслие и в нашей политике, и в военном управлении. Все движется возле кнута и чина. Правительство подавляло мысль в течение стольких лет, все отупели, вот и катимся в пропасть… Положение России можно сравнить с человеком, запертым внутри кареты. Она катится куда-то вниз, и вдруг человек замечает, что на козлах нет кучера. Вся Россия сбилась с истинного пути.

Е л е н а. Я верю в Россию, в наш народ…

Т ю т ч е в. Только верить и остается… Много пройдет времени, прежде чем несчастная Россия осмелится позволить себе живое сознание своего Я и своего Права великой державы. Сбились мы с пути, завязли… Вся эта публика, накипь русского общества неспособна угадать правильный путь. А жизнь народная, историческая еще не проснулась. Ожидает своего часа. И когда этот час пробьет, она проявит себя вопреки всему и всем.


Небольшая пауза.


Е л е н а. Сколько же приходится нашим солдатам переносить невзгод и страданий!.. И какое долготерпение!..

Т ю т ч е в. Самоотвержение и самопожертвование в нравственной природе русского народа. Особенно в дни испытаний и утрат. Нигде, кроме России, не встретишь такого непосредственного… самородного воплощения нравственного идеала. Но и это теряем. Все теряем — и чувство национального достоинства, и религиозное сознание.

Е л е н а. Очерствели сердца, не внемлят гласу божьему. Не обойтись без раскаяния, великого покаяния.

Т ю т ч е в. Жаждут веры, но о ней не просят… Растленье душ и пустота… Постыдный и преступный век!

Е л е н а. Грустно, грустно на белом свете!.. (Подошла к окну.) Дождь все не проходит, какой уж день. Капли падают, как слезы. (Поет, аккомпанируя на гитаре.)

Слезы людские, о слезы людские,
Льетесь вы ранней и поздней порой…
Льетесь безвестные, льетесь незримые,
Неистощимые, неисчислимые,
Льетесь, как льются струи дождевые
В осень глухую порою ночной…

Т ю т ч е в. И ничто не в состоянии разогнать душевный мрак. Забыться и не знать, не чувствовать, не видеть.

Е л е н а. Если бы это было возможно… Иди ко мне. Скажи мне что-нибудь ласковое. Меня ты любишь, как и прежде? Только правду говори!

Т ю т ч е в. Ты сомневаешься? Ты стала для меня всем… моею жизнью.

Е л е н а. Я все время боюсь, ты оставишь меня. Какая-то пытка.

Т ю т ч е в. Отчего у тебя такие странные мысли?

Е л е н а. Я чувствую… ты переменился ко мне. В твоих глазах какая-то затаенная грусть, все больше ты молчишь, так редко приходишь к нам с Лелей.

Т ю т ч е в.

Улыбка женских уст и глаз,
Не восхищая, не прельщая,
Под старость лишь смущает нас…

Е л е н а. Ну уж… До старости тебе далеко. Да и главное для меня не в этом… Женщины все понимают. Ты искал спасенья у меня… в моей любви. Теперь и этого тебе не надо. (Поет.)

Я очи знал, — о, эти очи!
Как я любил их — знает бог!
От их волшебной, страстной ночи
Я душу оторвать не мог.

(Небольшая пауза.) «Знал», «любил» — ведь это обо мне… все в прошлом, будто ты со мною простился навсегда.

Т ю т ч е в. Почему ты думаешь, эти стихи посвящены именно тебе? Я написал их уже давно, года четыре назад.

Е л е н а. Может быть, другой? Признавайся!

Т ю т ч е в. Да полно, полно… О чем ты?

Е л е н а. Фальшивое и жалкое мое положение. А ведь не любовница я, жена твоя… более, чем Эрнестина Федоровна. Только любовь освящает брак, хотя… Все равно я грешница. Вина моя большая и перед богом, и перед людьми, перед женой твоею, твоими детьми. Я готова на коленях молить у них прощения.

Т ю т ч е в. О нас с тобой так много толкуют в свете. Анна требует от меня соблюдения внешних условий приличия, как будто это что-нибудь изменит.

Е л е н а. Она фрейлина при дворе и очень нравственна, ее можно понять. В свете все прощают, любую подлость… Все, кроме репутации.

Т ю т ч е в. Для меня их законы, их правила не имеют ни малейшего значения. Что до моих дочерей — я не думаю, что моя репутация как-то на них скажется. Тревожит меня другое. Совесть покоя не дает. Ненавижу себя за то, что создан таким. Ведь знаю, мучаю тебя, терзаю… Судьба твоя безрадостная… Но ты пойми, не смогу, не смогу я никогда уйти от семьи… Видно, уж так суждено, придется до конца испить эту чашу…

Е л е н а. Не надо жертв. Мы и так прогневили господа. А в Святом писании сказано: «Ни мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: «Мне отмщение и аз воздам», — говорит Господь». А я… Лишь бы ты любил меня.

Т ю т ч е в. Нет в творении творца, и смысла нет в мольбе… Боже мой! Приди на помощь моему неверью!..

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Обстановка пятой картины. Переписка Тютчева с женой.


Э р н е с т и н а. «Я перестала чему-либо верить. Я для тебя всего лишь старый гнилой зуб: когда его вырывают, больно, но через мгновение боль сменяется приятным ощущением пустоты… Я ни в чем не упрекаю тебя, долговечность наших страстей меньше всего зависит от нас самих… Зачем мне бередить душу?»

Т ю т ч е в (отложил письмо). Час от часу не легче. Меня всегда восхищала ее выдержанность и серьезность. Неужели мы дошли до того, что стали плохо понимать друг друга? Не сон ли это? (Пишет письмо, читает.) «Разве ты не чувствуешь, что все, все сейчас под угрозой? Ах, Нести, Нестерле, это так грустно, так мучительно, так страшно… Недоразумение — странная вещь, и страшно ощущать, как оно все углубляется, все расширяется, вот-вот поглотит последние остатки нашего семейного счастья…»

Э р н е с т и н а. «Я люблю тебя слепо и долготерпеливо. Право же, чтобы любить тебя, надо быть совершенно отрешенной от всего земного. Больше ничего не остается в моей не столь уж радостной жизни».

Т ю т ч е в. «Прости за последние мои письма, я писал их в одном из тех приступов отчаяния, какие меня охватывают… Видишь ли, есть люди, которых преследует мысль о смерти, меня же преследует, как угроза искупления, страх потерять тебя…»

Э р н е с т и н а. «Это, кажется, Монтень верно заметил: «Надо переносить то, чего нельзя избежать». Возможно, ты в чем-то раскаиваешься? Ты принимаешь все слишком трагически».

Т ю т ч е в. «Да, в недрах моей души — трагедия, ибо я часто ощущаю глубокое отвращение к себе самому, и в то же время ощущаю, насколько бесплодно это чувство отвращения. Эта беспристрастная оценка самого себя исходит исключительно от ума, сердце тут ни при чем. Состояние внутренней тревоги, сделавшееся для меня почти привычным, мне достаточно тягостно… Мне в самом деле хочется верить, что мое присутствие все еще представляется для тебя желанным, что оно еще сохранило для тебя нечто от своей прежней привлекательности… А теперь поговорим о другом. Читая твое письмо, я живо ощущал первое впечатление, которое Мюнхен произвел на тебя. Сейчас оно, наверное, притупилось, и призрак прошлого спрятался до нового случая… Ты окунаешься с головой в наши общие воспоминания… Да, с тобой ли Вяземские? Я прочел недавно его стихи о Венеции… своей нежностью и гармоничностью они напоминают движение гондолы. Что за язык, русский язык!»

Э р н е с т и н а. «Я благодарна тебе за то, что ты дал мне достаточную свободу — уезжать на несколько месяцев за границу. А когда я возвращаюсь в Овстуг, то в полной мере наслаждаюсь жизнью среди полей и лесов. Ты погружаешься здесь в тоску, я же в этой глуши чувствую себя спокойно и безмятежно».

Т ю т ч е в. «Когда ты говоришь об Овстуге, прелестном, благоуханном, цветущем и лучезарном, — ах, какие приступы тоски овладевают мною, до какой степени я чувствую себя виновным по отношению к самому себе, к собственному счастью, с каким нетерпением стремлюсь к тебе… Да хранит тебя бог или провидение».

Э р н е с т и н а. Я очень хочу повидать тебя после столь длительной разлуки и все же тревожусь за нас обоих в ожидании этой встречи.

Т ю т ч е в (отстраненно).

О вещая душа моя,
О, сердце полное тревоги, —
О как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия!..
Пускай страдальческую грудь
Волнуют страсти роковые —
Душа готова, как Мария,
К ногам Христа навек прильнуть…

«Ах, покоя, покоя во что бы то ни стало! Все царства мира за каплю покоя. Но, видимо, все окружающее сговорилось его у меня отнять… Намедни у меня были кое-какие неприятности в министерстве. Если бы я не был так нищ, с каким наслаждением я тут же швырнул бы им в лицо содержание, которое они мне выплачивают, и открыто порвал бы с этим скопищем кретинов… Что за отродье, великий боже, и вот за какие-то гроши приходится терпеть…»

Э р н е с т и н а. «Ты напрасно все принимаешь близко к сердцу. Не только добро, но и глупость имеет своих героев. Скажи лучше, как ты выглядишь? Анна написала мне, что ты ужасно оборвался, не заботишься ни о чем, даже о своей шевелюре».

Т ю т ч е в. Разве все это столь важно?.. Хоть свежесть утренняя веет в моих взлохмаченных власах…

Э р н е с т и н а. «Спасибо, что не забыл послать и мне твою книгу. Я еще не очень-то сильна в русском языке, но твои стихи не могут не вызвать у меня благоговейного чувства. Передай мой поклон милому Тургеневу. Я знаю, сколько он затратил усилий, чтобы выпросить у тебя тетрадку твоих стихотворений и заставить тебя согласиться на это издание! Какой ты все же непрактичный, что не мешает тебе стать знаменитым. Продолжаешь ли ты сочинять стихи?»

Т ю т ч е в. Теперь тебе не до стихов. О слово русское родное! Севастополь пал!.. Ум, бедный человеческий ум захлебывается и тонет в потоках крови, столь бесполезно пролитой… «Севастопольская катастрофа произвела на меня ошеломляющее впечатление. Если бы кто-нибудь, желая войти в дом, сначала заделал бы двери и окна, а затем стал пробивать стену головой, он поступил бы не более безрассудно, чем это сделал незабвенный покойный венценосец…» (Отложил письмо, отстраненно, гневно.)

Не богу ты служил и не России,
Служил лишь суете своей,
И все дела твои, и добрые и злые, —
Все было ложь в тебе, все призраки пустые:
Ты был не царь, а лицедей…

«Грустными мыслями делюсь я с тобою, на расстоянии тысячи верст. Твои же письма, все, исходящее от тебя, освежает и благотворно на меня действует, проливает бальзам на душу… Ах, где то сказочное время, когда жилось беспечно, дышалось свободно!.. Пусть господь бережно хранит тебя. Ты единственная веточка, удерживающая меня над небытием…» (Несколько отстраненно.)

Все, что сберечь мне удалось,
Надежды, веры и любви,
В одну молитву все слилось:
Переживи, переживи!
КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Обстановка та же, что и во второй картине. Осенний день, все вокруг облито светом закатного солнца. Т ю т ч е в  в пальто, шляпе, шея обвязана шарфом, и  Е л е н а  прогуливаются, направляясь к скамье.


Е л е н а. Ты так укутался, еще совсем тепло на солнышке.

Т ю т ч е в. Нельзя иначе. Россия — страна холодная, не зябнут только дипломаты, нагревающие руки за ее счет. Но не они всё определяют. Настоящая политика России — не за границей, а внутри ее самой, в ее развитии… Этого никак не могут понять в правительственных сферах. Непостижимое самодовольство, беспечность, косность умов феноменальны! Танцуем на болоте… кончится тем, что оно нас поглотит…

Е л е н а. Что же будет? Все чего-то ждут, много говорят о реформе.

Т ю т ч е в. Я по заданию государя-императора переводил ее текст на французский язык для Европы. Пусть там тоже ведают, как мы «приобщаемся» к цивилизации. На деле реформа сведется к тому, что произвол в действительности станет более деспотическим, более отвратительным…

Е л е н а. Господи, в какой стране мы живем! И народ безмолвствует, все терпит!.. Русская душа — страдалица!..

Т ю т ч е в. Мы приближаемся к роковому пределу. Судьба России подобна кораблю, севшему на мель, никакими усилиями экипажа не сдвинуть его с места, и лишь только одна приливная волна народной жизни может поднять его. Россия устала от унижений и неудач… И души наши оцепенели. И все же я верю, Россия выдержит все испытания… Умом Россию не понять, в Россию можно только верить. (После небольшой паузы.)

Как жаждет горних наша грудь,
Как все удушливо-земное
Она хотела б оттолкнуть!

Е л е н а. Наша жизнь — дар божий, и так она коротка… Ты когда-то написал: «Блажен, кто посетил сей мир в минуты роковые…»

Т ю т ч е в. Господи, когда это было… Как говорил мой приятель Генрих Гейне: трещина мира прошла и по моему сердцу… Одно поколение идет за другим, а я обломок старых поколений, переживший свой век. Я хотел служить моей родине, общему благу, но, видимо, это обычное безумие людей стремиться к тому, чего невозможно достичь… Устал я, устал…


Садятся на скамью.


Е л е н а. Как ты себя чувствуешь? Ванны помогли?

Т ю т ч е в. Ничего уж мне, видно, не поможет. Трудно ходить по земле. Все болит: и тело, и душа. Верно написал Пушкин: «Под старость жизнь такая гадость!..»


Небольшая пауза.


Е л е н а. Какая здесь благодать!.. Как тихо… словно ангел пролетел.

Т ю т ч е в. Ты — мой ангел… Но с страстной женскою душой.


Небольшая пауза.


Е л е н а. Стоят погожие дни, а листья совсем пожелтели…

Обвеян вещею дремотой,
Полураздетый лес грустит…

Т ю т ч е в. Сколько прелести и красоты в этом угасании. Кроткая улыбка увяданья… Осень я сравнил бы с красивой женщиной, красота которой медленно, но неуклонно исчезает. Кратки все очарованья, им не дано у нас гостить… Перед величием природы мы смутно сознаем самих себя лишь ее грезою. Природа вечна, все изменяется, но ничего не пропадает…

И снова будет все, что есть,
И снова будут розы цвесть,
И терны тож…

Е л е н а. Только нас уже не будет.

Т ю т ч е в. Наша жизнь — призрак… Сознание ее непрочности и хрупкости преследует меня как наваждение… Бездна!.. Всепоглощающая бездна в каждый миг готова поглотить нас, разделить. И кто-то из нас один уже не будет любоваться всей этой красотой…

Е л е н а. Нет, нет!.. Не говори так. Мне страшно!..

Т ю т ч е в. Какой это странный сон — человеческое существование… Две роковые силы держат человека в своей власти: одна есть смерть, другая — суд людской.

Е л е н а. Да кто вправе нас судить?! Мне вот нечего скрывать и не от кого прятаться. Я больше тебе жена, чем бывшие твои жены. Никто так не любил и не ценил тебя. Никто тебя так не понимал… Я вся живу твоею жизнью, вся твоя. Ведь в этом и состоит брак, благословенный самим богом. Бог — вот высший судия. Только он один. Я мать твоих детей, ты родной отец им, а я обречена всю жизнь оставаться в ложном положении. Так господу угодно, и я смиряюсь перед его святою волею…

Т ю т ч е в. Не легкий жребий выпал тебе, и я не в состоянии ничего изменить…

Е л е н а. Я ничего не прошу… Разве в этом главное? Что-то огромное, яркое вошло в мою жизнь вместе с тобою, душа воспрянула, и я хочу, чтобы ты был всегда моим, только моим. Пойми ты: хочу, стражду… Намедни я встретила на Невском Анну, твою дочь. Она прошла мимо, опустив глаза, сделала вид, что не заметила! Ну и пусть! Меня этим не смутить. Все вынесу, все выдержу! Лишь бы ты любил меня… О, как мне все это надоело!.. Пересуды светских дам, злой шепот старух!.. Чего они только не болтают… что я разрушила твою семью, что мы с тетушкой находимся в полной материальной зависимости от тебя… (Небольшая пауза.) Ты дорожишь мною, нашей любовью?

Т ю т ч е в. Мое блаженство, моя радость!.. Ты по-прежнему восхитительна. Годы тебя совсем не изменили… Только рядом с тобою я сознаю самого себя.

Е л е н а. Ты собираешься выпустить книгу. В ней, наверное, и моя частица. Ведь столько лет… Посвяти ее мне. Пусть не полностью имя. «Е. Д.» Или просто: «Посвящается ЕЙ». Это мне награда за все, за все страдания!..

Т ю т ч е в. Нет, это… твоя просьба не совсем  в е л и к о д у ш н а. Ты же знаешь, что я весь твой, зачем еще печатные заявления?.. Подумай о тех, кто может этим огорчиться и оскорбиться. Ты хочешь невозможного…

Е л е н а. Вот и награда… А твои слова, восторги, признания… Да ты стыдишься меня, любви нашей?

Т ю т ч е в. Нет, это невозможно… Невозможно…

Е л е н а. Мне жаль тебя. Ты поймешь это. Потом… Но будет поздно… Поздно!.. (Уходит.)

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Обстановка первой картины. Утро. Е л е н а, укрытая одеялом, лежит на кушетке, на придвинутом стуле, на салфетке пузырьки с лекарствами. Елена раскрыла книгу. Входит  Т ю т ч е в.


Е л е н а. Что сказал доктор?

Т ю т ч е в. Доктор… он сказал… сказал… твой организм ослаб после родов, и сырой воздух вреден, тебе надо на юг.

Е л е н а. Жену ты проводил в Мюнхен, а мы опять поедем в Женеву или лучше в Ниццу. Там теплый край, где мирт и лавр растет, глубок и чист лазурный неба свод… Туда… туда… (Закашлялась, приложила платок ко рту, засунула платок под подушку.)

Т ю т ч е в. Кровь?! Опять кровь…

Е л е н а. Нет, нет… Я уже меньше кашляю. Ночью был жар, ужасная ночь с кошмарами!.. Опять тот нищий… покоя мне не дает. Мне приснилось, будто мы в храме, своды высокие, и видно небо голубое, бескрайнее… Так светло кругом, и птицы поют… Я вся в темном как монахиня, на голове куколь, лицо наполовину закрыто. Нищий тянет меня к алтарю, держит крепко за руку, мне больно, я вырываюсь, кричу: «Не мучь меня… Ты не Федор Иванович!» Потом вдруг появляется Анна в белом свадебном платье и говорит: «Федор Иванович не придет, больше не жди его, ступай в монастырь». Ужасный сон!

Т ю т ч е в. Все у тебя перемешалось. Это оттого, что ты читала роман Тургенева. Лаврецкий у него тоже Федор Иванович.

Е л е н а. И правда. Лаврецкий и Лиза… Все так грустно, все из жизни… Я не могла оторваться… Вчера я еще была так бодра, а сегодня вот не встаю… Я так хочу скорее поправиться, и для тебя и для детей… Меня очень волнует здоровье доченьки… и Николинька, уж очень беспокойный, кормилица переживает: так плохо он ест… А Фединька молодец. Он о тебе спрашивал, скучает. На даче им хорошо, привольно на природе… Весь мой мир: ты и детки. Ты всегда будешь любить нас и оберегать, ведь правда? (Небольшая пауза.) Ты что молчишь?

Т ю т ч е в. Думаю о тебе… Жизнь отреченья, жизнь страданья… Ты святая, созданье неземное…

Е л е н а. Когда ты рядом, я забываю обо всем тяжком… Ты нынче неважно выглядишь. Не заболел ли часом?

Т ю т ч е в. Нет, нет, тебе показалось.

Е л е н а. Открой, пожалуйста, окно, мне не хватает воздуха. (Закашлялась, приложила платок ко рту, затем скомкала платок в руке.)

Т ю т ч е в (открыл окно). Ты не простудишься?

Е л е н а. Так легше. Я попытаюсь уснуть. А ты поброди по улице. Утро дивное, сирень расцвела, и ландышами пахнет. Принеси мне цветов.

Т ю т ч е в. Да… да. (Укутывает ее, идет к двери.)


З а т е м н е н и е.


Музыка.


Свет. Там же. Прошло около двух месяцев. Догорает августовский день, теплый дождь. В комнате много цветов. На кушетке, придвинутой к полуоткрытому окну, Е л е н а, рядом  Т ю т ч е в на стуле, не отпускает ее руку, едва сдерживает рыдания.


Е л е н а (в забытьи, говорит тихо, медленно). Поедем в Москву… там лавр цветет… Береги моих деток, что с ними будет?.. Они ангелы… Давно не пишешь мне стихов, они прилетают с неба… Моя гордыня — грех… Я буду любить тебя, пусть узнают. Я невинна… Душою чистые увидят бога!.. Мы встретимся там… Я верю… Прогони нищего… он у ограды… Почему он так смотрит?.. Ты плохо выглядишь… опять нездоров, как прошлым летом… День и ночь я не отходила от тебя… не видела деток. Не болей… Прошу тебя… Я так устала… нет больше моих сил… А ты… неразвлекаемый, как король Людовик Четырнадцатый… Ты мой боженька. Принеси мне васильков, много… много… И покайся!.. Покайся!.. (Небольшая пауза.) (Открывает глаза.) О, как все это я любила! (Пауза. Закрыла глаза, в беспамятстве что-то шепчет.) Верую, господи, и исповедую… (Затихает.)

ЭПИЛОГ

Колокола.


Т ю т ч е в (один на просцениуме).

Нет дня, чтобы душа не ныла,
Не изнывала б о былом,
Искала слов, не находила
И сохла, сохла с каждым днем…

Надо мне торопиться… туда, где еще что-нибудь осталось… дети ее… весь ее бедный домашний быт, где было столько любви и столько горя… все это так живо, так полно ею… Что моя жизнь без нее? Мертва и погребена…


В глубине сцены появляется  Э р н е с т и н а.


Э р н е с т и н а. Твоя душа растрачена в земной и незаконной страсти… Но я тебя понимаю, не осуждаю, нет! Твое страданье для меня священно!

Т ю т ч е в.

Вот бреду я вдоль большой дороги
В тихом свете гаснущего дня…
Тяжело мне, замирают ноги…
Друг мой милый, видишь ли меня?
Все темней, темнее над землею —
Улетел последний отблеск дня…
Вот тот мир, где жили мы с тобою,
Ангел мой, ты видишь ли меня?
Завтра день молитвы и печали,
Завтра память рокового дня…
Ангел мой, где б души ни витали,
Ангел мой, ты видишь ли меня?

Колокола утихают.


Мне почудилось… Я слышу твой голос… Я слышу… Это ты…

Е л е н а (ее голос).

Радость и горе в живом упоенье,
Думы и сердце в вечном волненье,
В небе ликуя, томясь на земли,
                     Страстно ликующей.
                     Страстно тоскующей
Жизни блаженства в одной лишь любви…

Э р н е с т и н а. Ты без пальто, простудишься. В Петербурге так холодно…


Конец

ЭЛЕГИЯ Пьеса в 2-х действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

И в а н  С е р г е е в и ч  Т у р г е н е в.

М а р и я  Г а в р и л о в н а  С а в и н а.

ПРОЛОГ

Музыка — может быть, фортепианное трио П. Чайковского «Памяти великого художника». Появляется  С а в и н а, в руках у нее тетрадь-альбом, тисненная золотом. Савина откидывает вуаль. Некоторое время стоит молча.


С а в и н а. Каждый раз, когда мне становится особенно грустно на душе, когда опускаются руки среди этого окружающего самодовольного невежества, тупой пошлости, мелких интриг бездарностей, я обращаюсь мысленно к вам, Иван Сергеевич. Вас нет… Даже тогда, когда вас не было рядом, когда вы были далеко, одно сознание, что где-то есть Тургенев, что он существует, было утешительно и отрадно… А теперь вас нет, нигде нет… какое это жгучее слово: «нет»… (После паузы.) Однажды вы подарили мне эту синюю тетрадь. Долго я не прикасалась к ее страницам… Как-то само собой, под впечатлением нахлынувших воспоминаний, я стала записывать их… Есть такие мгновения в жизни, такие чувства… Их трудно передать. На них можно только указать. А мои воспоминания всегда при мне, в моем сердце.


Та же музыка.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Перед зрителем — сцена театра. Справа — небольшая ложа, два кресла. Выходит  С а в и н а. Одета строго и просто — бархатное черное платье, без украшений.


С а в и н а. Это было в 1879 году. Я долго искала пьесу для своего бенефиса и случайно напала на «Месяц в деревне». Мне очень понравилась роль Верочки. Тургенев жил тогда в Париже. Я телеграфировала ему, просила разрешения на некоторые сокращения. Вскоре пришел ответ: «Согласен, но сожалею, так как пьеса написана не для сцены и недостойна Вашего таланта». О моем «таланте» Тургенев не имел еще никакого понятия. Это была просто любезность. Пьесу сыграли, успех был огромный! Вскоре Тургенев приехал в Петербург. В один из зимних вечеров он пришел на представление. С каким замиранием сердца я ждала моего любимого писателя и как играла! Мне совершенно ясно представлялось, что Верочка и я одно лицо…


Она смотрит в ложу, где появляется  Т у р г е н е в. Он во фраке. Седые, но еще густые волосы. Подвижное выразительное лицо. Савина играет монолог Верочки.


«Не может быть… Но зачем же она вдруг задумала выдать меня за этого господина… зачем уговаривала меня?.. О, вы не можете вообразить, как хитро, как лукаво она выманила у меня это признание… Поверьте мне: я не ошибаюсь… Зачем же она меня истерзала? Что я ей сделала? Ревность все извиняет. Да что и говорить!.. Теперь мне все ясно… Она опомнилась, она поняла, что я ей не опасна! И в самом деле, что я такое? Глупая девчонка, а она!.. Полно вам говорить со мной, как с ребенком… Я женщина с сегодняшнего дня… Он вас не обманул… Ведь он меня не любит, вы это знаете, вам нечего ревновать… Поверьте мне… не хитрите больше. (После паузы.) Я, Наталья Петровна, для вас не воспитанница, за которой вы наблюдаете (с иронией), как старшая сестра… Я для вас соперница… Я сама не понимаю, откуда у меня берется смелость так говорить с вами… Может быть, я говорю так оттого, что я ни на что более не надеюсь, оттого, что вам угодно было растоптать меня… И вам это удалось совершенно… (Встает.) Да, я решилась. Я не останусь в этом доме ни за что!»

Т у р г е н е в (как бы про себя). Очень, очень мила и, как видно, умница! (Идет к Савиной, взял за обе руки.) Верочка… Вы живая Верочка… Какой у вас большой талант! Неужели это я написал?

С а в и н а. Вы, Иван Сергеевич, вы…

Т у р г е н е в. Каждое ваше движение, каждый шаг, каждое ваше слово — все правда… Словно праздник — так хорошо… Пожалуйте ручку, Мария Гавриловна! (Целует руку.) Вы — прелестная умница!.. И как тонко вы поняли роль. Долго вы ее готовили?

С а в и н а. Выучила и пошла… Ужасно волнуюсь, когда играю новую роль. Сомневалась, казалось, что ничего не выходит. Но на спектакле я вдруг почувствовала себя Верочкой… и оттого все мои интонации нашли отклик в публике.

Т у р г е н е в. Это странно… видеть свою вещь на сцене. Никогда я не считал себя драматическим писателем. А все же поучительно для автора присутствовать на представлении своей пьесы. Становишься публикой, и каждая длиннота, каждый ложный эффект поражает сразу, как удар молнии!.. Хорошо, что теперь пьеса является в первобытном виде. Я поставил было себе в ней довольно сложную психологическую задачу… Но тогдашняя цензура принудила меня выкинуть мужа Натальи Петровны, а ее превратить во вдову… Совершенно исказила мои намерения.

С а в и н а. Дирекция не соглашалась на эту пьесу. Говорили, кому это нужно… Нет у нас искусства. Есть большие жалованья, мелкие самолюбия и интриги самого низкого сорта… Пусть будут плохие пьесы, но только чтобы сборы полные… Говорят всякие глупости.

Т у р г е н е в. И глупости имеют свою логику — никогда ничего неожиданного не случается.

С а в и н а. У нас все больше стремятся к переделкам французских водевилей и другим развлекательным представлениям, а драмы, мол, в жизни надоели… Это — драма, истинная драма бедной Верочки.

Т у р г е н е в. Ничтожество нашей жизни страшно. Куда ни ступи, куда ни повернись — в жизни драма. Есть еще господа писатели, которые жалуются, что сюжетов нет. Не о чем писать… Важно только, чтобы был свой голос.

С а в и н а. Конечно. И вдохновение.

Т у р г е н е в. Вдохновение… капризное, как женщина, то приходит, то уходит.

С а в и н а (улыбаясь). Вам это, верно, лучше знать.

Т у р г е н е в (смотрит пристально на Савину). А вы совсем непохожи на актрису. Я представлял вас совсем другою… Отчего у вас такое грустное лицо? Это всегда так?

С а в и н а. Жизнь… Играю и репетирую, репетирую и играю. Каждую пятницу чей-нибудь бенефис, стало быть, новая роль для меня… Устала я неимоверно.

Т у р г е н е в. Когда смотришь на вас, думаешь, что сама жизнь возвышается до идеальной красоты. Вы молоды. И это все… А жизнь! Одна моя петербургская знакомая старуха немка так говаривала: «Жисть подобно есть мух: пренеприятный насеком, надо терпейт».

С а в и н а (смеется). Вот именно: «надо терпейт». (После паузы.) Вы надолго приехали в Петербург? Ваш приезд для всех большая радость… Особенно молодежь встречает вас восторженно. Вас очень ценят и любят…

Т у р г е н е в. Меня «простили»… После долгих лет… После «Отцов и детей». Слово «нигилист» было у всех на устах. Одна дама по прочтении моей книги сказала: «Ни отцы, ни дети» — вот настоящее заглавие вашей повести, а вы сами нигилист». Я признаю справедливым и отчуждение от меня молодежи, и всяческие нарекания… Допустил в романе, видимо, какую-то ошибку, из-за нее на имя мое легла тень. А теперь в Москве молодые профессора давали обед с сочувственными «спичами». В заседании любителей русской словесности такой мне устроили прием, что я чуть не одурел… Общество меня произвело в почетные члены… Этот возврат ко мне молодого поколения очень меня порадовал и взволновал порядком… Теперь-то и совестно жить чужаком…

С а в и н а. Вернитесь, совсем вернитесь на родину!

Т у р г е н е в. Пожалуй, я решился бы вырвать все корни, которые пустил там, в Париже… Но зачем, к чему?.. Наверно, я родился слишком поздно или слишком рано… (Пауза.) Простите, я утомил вас? Если бы вы разрешили вас навестить… Мне бы доставило огромную радость просто побеседовать с вами.

С а в и н а. Право, не знаю… Ну, хорошо… приходите завтра. От четырех до шести я дома. Буду вас ждать.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Комната Савиной. Много цветов. На стене портрет артистки Александринского театра Варвары Асенковой. С а в и н а  уютно устроилась на широкой тахте. Т у р г е н е в  откинулся на спинку кресла, низко склонил седую голову с падающей на лоб прядью волос.


Т у р г е н е в. Я все думаю, отчего в ваших глазах такая безысходная тоска?.. Неужели вас не радует ваше искусство, успех?.. Вы — любимица публики!..

С а в и н а. Ей нужна одна лишь сенсация… Я плачу настоящими слезами перед публикой, которая в это время смеется или щелкает орехи… Я устала, одурела от этой работы, от бессмысленной зубрежки. «Театр есть школа для народа»… Слова великие… Они золотят пилюлю, цепляешься за них, чтобы совсем не потерять к себе уважения.

Т у р г е н е в. Все газеты пишут о вашей бесподобной игре… Я даже выписал себе. (Раскрывает блокнот, читает.) «…У нее бездна артистического чутья, подсказывающего ей иногда самые неожиданные и, по-видимому, простые, но глубоко трогательные эффекты… Следует признать в ней замечательную «художественную натуру»… А вот еще. (Читает.) «Вам чудится, что со сцены говорит и улыбается вам существо подвижное, живое, шаловливое. Оно как будто идет к вам навстречу, готовое коснуться вас; но только вы протянете к нему руку, и оно словно со всех сторон охватило вас, облило, окатило с головы до ног, как волна прилива, и, как волна прилива, рассыпалось, распалось и исчезло…» Видите, вас сравнивают с волною морскою.

С а в и н а. А вы не выписали из газет, как я в прошлый сезон выступила Эмилией Галотти в трагедии Лессинга и провалилась вместе с пьесой? Я совсем неспособна играть идеальные, отвлеченные типы… символических женщин. Когда в Казани семь лет назад мне пришлось играть «Коварство и любовь», я никак не могла найти настоящего тона для фразы Луизы: «Ты зажег пожар в моем неопытном сердце, и этому пожару не угаснуть никогда». Я учила роль и плакала… Теперь, конечно, я могу сделать такую роль, но все равно она останется мне совершенно чужой… потому что она не от жизни.

Т у р г е н е в. Знаете, что меня особенно поражает в вас? Простота и естественность и, конечно, тонкий вкус. Манерой игры вы напоминаете мне французскую актрису Декле. Она умерла от чахотки, двадцати четырех лет.

С а в и н а. Как Варенька Асенкова… Всего шесть лет играла она на сцене. Не берегла себя. Тоже умерла от чахотки, а ей и двадцати четырех не было… Вот ее портрет. Его подарила мне в день рождения наша артистка, товарка моя, Елизавета Матвеевна Левкеева. Она в два раза старше и любит меня, называет «наша Варенька». «Пусть портрет этот напоминает тебе, Савушка, что сцену бросать нельзя». Я думала часто о судьбе несчастной Вареньки: «Исканья старых богачей и молодых нахалов, куплеты бледных рифмачей и вздохи театралов — ты все отвергла…» Она тоже была любимицею публики.

Т у р г е н е в. Да-да… вспоминаю… О ней ходили легенды, будто была она фавориткою императора Николая I.

С а в и н а. Завистницы всячески старались выставить ее в дурном свете… Но она поняла призвание актрисы… А я… У меня сейчас полное отвращение и к сцене и к жизни…

Т у р г е н е в. Вы давно в Александринском театре?

С а в и н а. Пятый сезон. Думала здесь сойтись поближе с театральным миром, но не нашла того, что искала. Дамы наши сторонятся меня: «Провинциалка», «Бог знает как живет, как ведет себя…» На меня каждый день вешают сто дохлых кошек. Но… Ничего… Как видите, здорова… Только жаль, что мои мечты о товариществе так и остались мечтами… Кроме казенных спектаклей часто приходится продавать билеты в благотворительных маскарадах. У лотерейного колеса до трех-четырех часов утра стою, а к девяти опять в театр, на репетицию… Это особенно утомляет меня.

Т у р г е н е в. Вас всегда провожает толпа поклонников…

С а в и н а. Да… Да… И все они смотрят на меня как на живой товар, и каждый рассчитывает приобрести меня. Это невыносимо!


Пауза.


Т у р г е н е в (встал, подошел к корзине с цветами). Это поклонники присылают?

С а в и н а. Цветы моя страсть.

Т у р г е н е в. Я никогда не встречал таких красивых цветов, как у себя, в Спасском. Моя покойная матушка… Она ревностно следила за садом, где были самые лучшие, самые редкие породы роз, гиацинтов, тюльпанов… Как-то раз кто-то вырвал дорогой тюльпан. После этого всех садовников пересекли… Мать моя любила театр, картины, книги, цветы и… бессердечно относилась к крестьянам, жестоко… Помню, был один крепостной мальчик… У него обнаружились незаурядные способности к рисованию. Был он послан в Москву учиться живописи. И так искусно овладел мастерством своим, что ему дали расписывать потолок в Большом театре. А потом матушка потребовала его назад в деревню, чтобы он рисовал для нее цветы с натуры. Он их писал тысячами… И садовые, и лесные, писал с ненавистью, со слезами… Они опротивели и мне. Бедняга рвался, зубами скрежетал, спился и умер. Я сам боялся матери как огня. Наказывали меня за всякий пустяк, муштровали, как рекрута. Редкий день проходил без розог… Нечем мне помянуть моего детства. Ни одного светлого воспоминания… Моя мать… Помню, она послала на поселение в Сибирь двух парней за то только, что они, вероятно по рассеянности, не поклонились ей. Да простит ей бог все… (После паузы.) Моя биография — в моих произведениях… Почти все, что я видел вокруг, возбуждало во мне чувство смущения, негодования, отвращения… Я должен был уехать, бежать за границу.

С а в и н а. Бежать? Почему?

Т у р г е н е в. Я не мог оставаться рядом с тем, что я возненавидел. Мне нужно было удалиться от моего врага затем, чтобы сильнее напасть на него. Враг этот был крепостное право… Против него я решился бороться до конца… Нет, я не написал бы «Записок охотника», если бы остался в России.

С а в и н а. Это одна из моих самых любимых книг… и ваши романы… Вы это все наблюдали? Все это так и было в жизни?

Т у р г е н е в. У меня только то и выходило хорошо, что взято было мною из действительности. Бывают эпохи, где литература не может быть только художеством… Есть интересы выше поэтических интересов. Когда я писал «Записки охотника», Белинский благоволил ко мне… Мой друг, отец и командир… Я как сейчас помню первую с ним встречу, наше знакомство… Когда я пришел к нему на квартиру, то увидел человека небольшого роста, сутуловатого, с неправильным, но замечательным лицом, с тем суровым и беспокойным выражением, которое встречается у застенчивых и одиноких людей. Он заговорил и сразу закашлял… Беседа наша началась. Сначала Белинский говорил довольно много и скоро, но без воодушевления, без улыбки… Но понемногу оживился, поднял глаза, и все лицо его преобразилось… Красоту его глаз я только тогда и заметил… Нет, нельзя представить человека более красноречивого… Это было неудержимое излияние нетерпеливого и порывистого, но светлого и здравого ума, согретого всем жаром чистого и страстного сердца… у него было тонкое чувство правды и красоты… Благо родины, ее величие, ее слава возбуждали в его сердце глубокие и сильные отзывы! Жаль, не увидел он много хорошего, что появилось после него в нашей литературе. Как бы он искренне порадовался!.. Да, далекое, но хорошее время! Станкевич, Грановский, Белинский, Гоголь… Иных уж нет, а те…

С а в и н а. Я думаю, что каждое время должно иметь свои идеалы.

Т у р г е н е в. Это вы верно заметили, но мы ленивы и нелюбопытны, как сказал справедливо о нас Пушкин. Мы весьма мало заботимся о том, что происходит около нас. Мне кажется, главный недостаток наших писателей, да и мой преимущественно, состоит в том, что мы мало соприкасаемся с действительной жизнью, с живыми людьми… Я, видно, ничего уже не напишу. Остается только вспоминать.

С а в и н а. Вы так много видели и знаете…

Т у р г е н е в. Да, пожалуй, есть что вспомнить. И драматического и комического… Вышли «Записки охотника». Цензор Львов, разрешивший издание книги, был отстранен от должности. Вскоре Николай Васильевич Гоголь умер. Я написал невинное письмо о его смерти. В то время даже имя Гоголя не велено было упоминать. За явное ослушание был я сослан в свою деревню, под присмотр… И вот забавный случай со мной приключился… Раз зимой необходимо мне было во что бы то ни стало съездить в Москву. Туда на гастроли приехала Полина Виардо… Достал я фальшивый вид на имя купца и отправился. В Москве нанял комнату у вдовы-купчихи. Конечно, дома я не сидел, приходил только ночевать. Раз воротился я из театра и собрался ложиться спать. Вдруг является моя хозяйка с сыном и — бух в ноги. Что такое?! «Батюшка, — восклицает, — возьми ты моего Гришку на выучку!» И опять в ноги, и сын в ноги… Что же оказалось? Долго она ко мне присматривалась: что я за купец такой? Дел явных никаких не веду, дома не бываю, ко мне никто не приходит, чем торгую — неизвестно, на других купцов непохож. И вообрази она, что я такой мошенник искусный, каких свет не производил. А сын у нее был малый простой. Вот она и придумала отдать его мне на выучку, чтобы я его мошенничать приучил. Насилу я от нее отделался…

С а в и н а. Забавная история. (После паузы.) Но теперь вы не интересуетесь забытой вами Россией.

Т у р г е н е в. Ну уж…

С а в и н а. Неужели вас не тянет на родину?

Т у р г е н е в. Я всей душой рвусь в Россию… На чужой земле мне все русское еще более близко стало и дорого…


Пауза.


С а в и н а. Отчего вы так давно ничего не писали, Иван Сергеевич?

Т у р г е н е в. Никто нас не слышит? Ну, я вам скажу. Всякий раз, как я задумывал писать что-нибудь, меня трясла лихорадка любви…

С а в и н а. Вы бежали за границу, но потом вы могли бы вернуться.

Т у р г е н е в. Не мог…

С а в и н а (после паузы). Из-за нее? Этой знаменитой певицы, Полины Виардо?

Т у р г е н е в. Почти сорок лет… Встретить Полину Виардо на своем пути было величайшим счастьем в моей жизни, и моя преданность и благодарность к ней умрут вместе со мной. Я не мог оставаться без нее. Ее отсутствие причиняет мне какой-то физический страх, как если бы недоставало воздуха… Это тоска тайная, губительная, от которой я не могу отделаться.

С а в и н а. И что же, нет никакого лекарства от этого чувства?

Т у р г е н е в. А любовь — вовсе не чувство. Это болезнь души и тела. И с нею нельзя хитрить. В любви нет равенства. Одно лицо — раб, а другое — властелин, и сама она цепь, и цепь тяжелая… (После паузы.) Но было и счастье, возвышенное счастье… Госпожа Виардо — царица цариц!..

С а в и н а. Почему же вы не женитесь на вашей царице?

Т у р г е н е в. Но… при живом муже?

С а в и н а. Вы это сказали совсем по-французски.

Т у р г е н е в. Да, почти дословно… Из фальшивых положений не выходят, из них выйти нельзя. Знаете, что такое брак? Как говорил Гиппократ, «брак — лихорадка навыворот; он начинается жаром, а кончается ознобом». Да-да… А Монтень заметил, что «счастливое супружество скорее мыслимо между слепой женой и глухим мужем».

С а в и н а (смеется). Очень остроумно.

Т у р г е н е в. Жизнь прошла, а в то же время чувствуешь: она не начиналась. Видно, надо кончать, довольно «платить безумству дань» — сидеть на краешке чужого гнезда. Вы себе и представить не можете, как тяжела одинокая старость… Нет, мне никогда, видимо, не свить своего гнезда… (После паузы.) Лучше расскажите о себе… Я ведь о вас мало что знаю. Где вы учились?

С а в и н а. Нигде. Мой университет — мои друзья.

Т у р г е н е в. А ваше детство?..

С а в и н а. У меня его не было. Я как-то всегда чувствовала себя взрослой и… очень несчастной… В куклы играть никогда не любила, хотя платья им шила превосходно… И тогда уже увлекалась нарядами… Мне было хорошо, когда воображала себя героиней драмы! Это от книг, читала их много, до обморока, все что ни попадалось под руку.

Т у р г е н е в. Вы, наверно, с детства мечтали о театре?

С а в и н а. Нет, никогда не думала, что поступлю на сцену, хотя отец мой был актер, да и вращалась я все время в актерской среде… А мать… она меня не любила… До сих пор не знаю, за что… Я была очень худа и ужасно смугла, узкие плечи, длинные руки, коротко остриженные светлые волосы, ноги в больших, на рост, башмаках, уродски сшитое платье, всегда ситцевое, а стало быть, и измятое, и чересчур короткое, длинная гусиная шея и пальцы в чернилах. Вот мой портрет… В детстве меня называли «цыганка», а мать — «волчонком». Это потому, что мои глаза глядели всегда испуганно и блестели очень…

Т у р г е н е в. У вас глаза истинной актрисы… «Цыганка»… Моя мать называла Полину Виардо: «Проклятая цыганка». Она ее очень невзлюбила, хотя и видела всего один раз… Пожалуйста, продолжайте… Вы так славно говорите…

С а в и н а. Что же еще рассказывать?! На сцене стала играть рано. В провинции. Вы не знаете, что за жизнь провинциальных актеров! Нужда постоянная, зависть — каждый хочет играть первую роль… А каких забот стоит бедным актрисам «собственный гардероб», без него и не мечтай об ангажементе! Отец пробовал держать антрепризу, прогорал и переезжал из города в город. Вместе с ним скиталась и я… В пятнадцать лет получила первый ангажемент (30 рублей в месяц), а в шестнадцать вышла замуж за актера Савина. Нет, я не любила его… И он все осмеивал, все осуждал во мне: «Моя жена не должна так поступать», «Когда вы перестанете быть девчонкой». У нас было много знакомых, по понедельникам у нас собирались. Покуда я ни привыкла, это было для меня сущим наказанием, и я весь день плакала, приготовляясь к вечеру. А когда гости разъезжались, муж делал мне сцены: «Вы никого не умеете занять, ни о чем говорить; дамы скучали; чай отвратительный, ужин подали не вовремя; к карточным столам вы ни разу не подошли, — и это моя жена». Я засыпала в слезах, проклиная гостей… Когда я понемногу стала привыкать к роли хозяйки, явилось новое горе: «Что это за вами никто не ухаживает — это оскорбляет мое самолюбие. Вы не умеете держать себя, никто не заметит, что вы хорошенькая женщина». И «хорошенькая женщина» в ответ замечала, что никогда не позволит за собой ухаживать, и просила в сотый раз избавить ее от назойливых ухажеров. На что Савин уверял меня, что «ухаживание полезно для практики», и если муж позволяет, то «глупо не пользоваться». Я продолжала быть глупой и не пользовалась, хотя иногда сожалела. Жизнь моя обращалась в ад. Уж очень было скучно и тяжело, в особенности когда Савин являлся домой пьяный, чуть не в восемь часов утра, проиграв в карты последние деньги… Потом первые роды… мертвая девочка… И сразу надо было играть, боялась, антрепренер будет в претензии…

Т у р г е н е в. С мужем вы, кажется, разошлись?

С а в и н а. Несколько лет не могу добиться развода. Тоже фальшивое положение, из которого не так легко выйти… И я совсем одинока…

Т у р г е н е в. Вы любите людей… Любите их всегда, как я их старался любить…

С а в и н а. Я устала… устала любить… И вообще что-то немного устала, а нам с вами вечером читать в концерте. На афише рядом с вашим именем, знаменитого писателя, стоит и мое имя…

Т у р г е н е в. Может быть, мне не приходить — боюсь осрамиться рядом с вами…

С а в и н а. Публика вас так любит!.. До свидания, Иван Сергеевич. Для меня это большая честь, что вы посетили меня. До свидания, до вечера.


Тургенев целует ей руку и уходит.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

С а в и н а (выходит на просцениум). Иван Сергеевич ушел, а я долго думала над его словами: «Любите людей… как я их старался любить». Почему-то эта фраза запала мне в душу. Мы увиделись в тот же день в зале Благородного собрания. Это был вечер в пользу «Литературного фонда». Программа составлена была интересная, с участием Тургенева и Достоевского. Наш номер был во втором отделении. Мы должны были читать сцену Дарьи Ивановны Ступендьевой и графа Любина из пьесы Тургенева «Провинциалка».


На сцену выносят стол, стулья, свечи, две книги. Появляется  Т у р г е н е в. Берет Савину за руку. Они раскланиваются, потом садятся за стол, играют сцену.


Д а р ь я  И в а н о в н а (опуская глаза). Надолго вы приехали в наши края, ваше сиятельство?

Г р а ф. Месяца на два…

Д а р ь я  И в а н о в н а. Вы в Спасском остановились?

Г р а ф. Да, в матушкином имении.

Д а р ь я  И в а н о в н а. В том же доме?

Г р а ф. В том же.

Д а р ь я  И в а н о в н а. Я в нем провела лучшее время моей жизни.

Г р а ф. А ведь точно, в прежнее время там бывало весело…

Д а р ь я  И в а н о в н а. А вы не забыли?

Г р а ф. Чего?

Д а р ь я  И в а н о в н а. Прежнего времени?

Г р а ф. Я ничего не забыл, поверьте… Да, хорошее было тогда время! Помните наши утренние прогулки в саду, по липовой аллее?

Д а р ь я  И в а н о в н а. Нельзя не помнить прошедшего… Вот вы — другое дело!

Г р а ф. Конечно, в больших городах так много рассеянности; конечно, эта разнообразная, шумная жизнь… Но могу вас уверить, первые впечатления никогда не изглаживаются…

Д а р ь я  И в а н о в н а. О да, граф, я с вами согласна: первые впечатления не проходят. Я это испытала… Для счастья немного нужно. Домашний быт, семейство (понизив голос) и несколько хороших воспоминаний…

Г р а ф. А у вас есть такие воспоминания?

Д а р ь я  И в а н о в н а. Есть, как у всякого; с ними легче переносить скуку.

Г р а ф. Стало быть, вы все-таки скучаете иногда?

Д а р ь я  И в а н о в н а. Вас это удивляет, граф? Вы удивляетесь тому, что я еще не совсем потеряла привычки моей молодости, что я еще не успела вполне превратиться в провинциалку… Это удивление для меня, вы думаете, лестно?

Г р а ф. Как вы дурно толкуете мои слова, Дарья Ивановна.

Д а р ь я  И в а н о в н а. Может быть, но оставим это, прошу вас. До иных ран, даже когда они и зажили, все больно дотрагиваться. Притом же я совершенно примирилась со своей судьбой, и, если б ваш приезд не пробудил во мне многих воспоминаний, мне бы все это и в голову не пришло… мне и так совестно, что я, вместо того чтобы занять вас по мере возможности…

Г р а ф. Да за кого же вы меня принимаете, позвольте вас спросить? Неужели вы думаете, что я не дорожу вашей доверенностью, не умею ценить ее? Но вы клевещете на себя, не может быть, я не хочу верить, чтобы вы, с вашим умом, с вашим образованием, остались незамеченною здесь…

Д а р ь я  И в а н о в н а. Совершенно, граф, уверяю вас. И я об этом нисколько не тужу… Я горда. Я не желаю нравиться людям, которые мне самой не нравятся… Я предпочла одиночество. И я бы ни на что не жаловалась, я бы всем была довольна, если б…

Г р а ф. Если б что?

Д а р ь я  И в а н о в н а. Если б… иногда… иные непредвиденные… случайности не возмущали моего спокойствия.

Г р а ф. Я не смею понимать вас, Дарья Ивановна…

Д а р ь я  И в а н о в н а (прямо и невинно глядя в глаза графу). Послушайте, граф, я с вами хитрить не стану. Я вообще хитрить не умею, а с вами это было бы просто смешно. Неужели вы думаете, что для женщины ничего не значит увидеть человека… увидеть его, как я вижу теперь вас… Говорить с вами, вспоминать о прошлом…

Г р а ф (перебивая). А вы разве тоже думаете, что ничего не значит для мужчины, которого судьба, так сказать, бросала во все концы мира, — что ничего ему не значит встретить женщину, подобную вам?

Д а р ь я  И в а н о в н а (с улыбкой). А между тем эта женщина едва уговорила этого мужчину остаться с ней обедать.

Г р а ф. Ах, вы злопамятны! Но нет, скажите, как вы думаете — это для него ничего не значит?

Д а р ь я  И в а н о в н а. Я этого не думаю. Вот, видите ли, как я с вами откровенна… Всегда приятно вспоминать про свою молодость, особенно когда в ней ничего такого, что могло бы служить упреком.

Г р а ф. Ну и скажите, что ответит эта женщина этому мужчине, если он, этот мужчина, уверит ее… что свидание с ней, так сказать, сердечно его тронуло?

Д а р ь я  И в а н о в н а. Что она ответит?

Г р а ф. Да-да, что она ответит?

Д а р ь я  И в а н о в н а. Она ему ответит, что сама тронута его ласковыми словами, и (протягивая ему руку) предложит ему руку…

Г р а ф (схватывает ее руку). Вы очаровательны.


Хочет поцеловать у нее руку, но Дарья Ивановна принимает ее.


Вы милы, вы чрезвычайно милы!

Д а р ь я  И в а н о в н а (встает с веселым видом). Ах, как я рада! Как я рада! Я так боялась, что вы не захотите вспоминать обо мне.


Пауза.


Г р а ф. Ведь мы будем часто видеться, не правда ли? Вы очаровательны… Вы ангел. Я сейчас вернусь. Вы — ангел. (Делает ей ручкой, уходит.)

Д а р ь я  И в а н о в н а (глядя ему вслед, после паузы). Победа, победа!.. Неужели? И так скоро, так неожиданно! «Я ангел — я очаровательна». Стало быть, я еще могу нравиться даже таким людям, как он (улыбаясь), как он!..


На сцену выходит  Т у р г е н е в. Берет Савину за руку, они раскланиваются.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

С а в и н а (одна). Ивана Сергеевича забросали цветами. Вызывали без конца. В тот его приезд в Петербург мы виделись довольно часто. Каждое свидание с ним стоило мне огромных усилий. Я следила не только за каждым своим словом, но и за каждой мыслью… Боязнь быть смешной в его глазах просто парализовала меня. Иван Сергеевич уехал в Париж. Скоро у нас началась переписка…


На сцене  С а в и н а  и  Т у р г е н е в.


(Перебирает письма.) «Буживаль… Франция. 27 октября 1879 года. Через месяц с небольшим я буду иметь великое удовольствие увидеться с Вами, а пока протяните мне Ваши обе хорошенькие ручки, чтобы я поцеловал их с тем нежным (полуотеческим, полу… другим) чувством, которое питает к Вам Вас искренне любящий Ив. Тургенев». «Санкт-Петербург, 1 февраля 1880 года. Час тому назад я приехал и очень буду рад Вас видеть…» «13 февраля. Милая Мария Гавриловна! Вы понимаете, что мне непременно хочется быть в театре и видеть Вас в новой роли, и потому прибегаю к Вашему посредству, чтобы достать мне билет, в каком угодно ряду и за какие угодно деньги…» «30 марта. Мой поверенный Топоров, который передаст Вам это письмо, сообщит Вам также о моем горе, состоящем в невозможности обедать у Вас. Примите мои самые искренние, хоть и заочные, поздравления, а также и прилагаемую безделку, которая, я надеюсь, будет иногда напоминать Вам обо мне…» (После паузы.) Тридцатого марта — день моего рождения. Иван Сергеевич подарил мне маленький золотой браслет. Я храню его как самый дорогой подарок. Милый Иван Сергеевич!

Т у р г е н е в. Москва, 18 апреля 80-го года. Я сегодня утром приехал сюда, а вечером мне захотелось дать вам весточку о себе. Хотя я вас просил не приходить на станцию, а все-таки мне было жаль, что я еще раз не увидал вашего лица… У вас до прелести умный лоб…

С а в и н а. Откуда вы это взяли? Он у меня самый обыкновенный, умный лоб непременно должен быть открыт и высок.

Т у р г е н е в. Напротив: умный женский лоб должен быть средней величины, немного наклонный, немного неровный, с матово-нежным углублением над бровями, слегка закругленный к вискам, способный светлеть… Ну, такой, как у вас. Да у вас все умно — и лоб, и руки, и глаза — не только умны, но и… Да вы все это хорошо знаете сами… Изо всех моих петербургских воспоминаний — самым дорогим и хорошим остались вы… Настроение духа несколько грустное, ну, да это все пройдет. Напишите мне пару строчек о ваших намерениях… Напишите также о том, как сошла ваша роль в новой пьесе… Прошу вас верить в искреннюю дружбу душевно вам преданного Тургенева.

С а в и н а. Право, вы слишком добры и балуете меня своим милым отношением… Жизнь моя похожа на заведенную машину. С десяти утра и до трех-четырех репетирую, после портниха, укладываю сама костюмы для очередной роли, а в половине седьмого в театр. Так каждый день… Играю — репетирую, репетирую — играю, как сон… Для моего бенефиса решила взять «Много шума из ничего». На роль Бенедикта пригласила Ленского, который и должен поставить пьесу так, как она идет в Москве. Если бы вы знали, какой скандал это вызвало за кулисами и у начальства: «Разве у нас некому играть? За что же вы оскорбили Нильского и всю труппу?» Нильский едва кланяется со мною, и все шипят.

Т у р г е н е в. Поздно вечером получил ваше письмо — порадовался и почувствовал (и не в первый раз после моего отъезда из Петербурга), что вы стали в моей жизни чем-то таким, с которым я уже никогда не расстанусь. К 25 мая я вернусь в Москву на Пушкинский праздник. Боюсь, что не застану вас. Как бы мы, говоря малороссийским слогом, не разминовались. Прошу вас дать мне знать, каким поездом вы отправитесь из Москвы на юг. Я бы ожидал вас на Мценской станции и проводил бы до Орла… Охотно бы попросил вас погостить у меня день в деревне — она всего в десяти верстах от Мценска, но это причинило бы вам много хлопот, так как вы едете не одни… Моя просьба не провожать меня была глупостью. Мне просто не хотелось проститься с вами среди толпы… а толпы-то и не было. Я все время поглядывал на двери вокзала в надежде, что авось… но этого не случилось… Мне вас забыть — очень мудрено… да я и не желаю этого. Сейчас вышел от меня Островский — и велит вам кланяться. Он очень вас любит и ценит.

С а в и н а. Передайте Александру Николаевичу мой глубокий поклон. Я благодарна ему за роль Дикарки и за другие роли… На гастролях в Одессе буду играть «Бесприданницу». У вас все считают, что Лариса написана специально для меня.

Т у р г е н е в. К великому моему огорчению, я не видел вас в этой роли, а в Одессу вряд ли сумею приехать.

С а в и н а. Не приедете? Как же быть? Я сыграю Бесприданницу… для вас. (Пауза.) «Я давеча смотрела вниз через решетку, у меня закружилась голова, и я чуть не упала. А если упасть, так, говорят… верная смерть. (Подумав.) Вот хорошо бы броситься! Нет, зачем бросаться!.. Стоять у решетки и смотреть вниз, закружится голова, и упадешь… Да, это лучше… в беспамятстве, ни боли… ничего не будешь чувствовать! (Подходит к воображаемой решетке и смотрит вниз. Потом с ужасом отбегает.) Ой, ой! Как страшно! (Сквозь слезы.) Расставаться с жизнью совсем не так просто, как я думала. Вот и нет сил! Вот я какая несчастная! А ведь есть люди, для которых это легко. Видно, уж тем совсем жить нельзя: их ничто не прельщает, им ничто не мило, ничего не жалко. Ах, что я!.. Да ведь и мне ничто не мило, и мне жить нельзя, и мне жить незачем! Что же я не решаюсь? Что меня держит над этой пропастью? Что мешает? (Задумывается.) Ах, нет, нет… Не Кнуров… роскошь, блеск… Нет, нет… я далека от суеты… (Вздрогнув.) Разврат… ох, нет… Просто решимости не имею. Жалкая слабость: жить, хоть как-нибудь, да жить… когда нельзя жить и не нужно. Какая я жалкая, несчастная. Кабы теперь меня убил кто-нибудь… Как хорошо умереть… пока еще упрекнуть себя не в чем. Или захворать и умереть… Да я, кажется, захвораю. Как дурно мне!.. Хворать долго, успокоиться, со всем примириться, всем простить и умереть… Ах, как дурно, как кружится голова. (Подпирает голову рукой и сидит в забытьи. После паузы постепенно слабеющим голосом.) Нет-нет, зачем… Пусть веселятся, кому весело… Я не хочу мешать никому! Живите, живите все! Вам надо жить, а мне надо… умереть… Я ни на кого не жалуюсь, ни на кого не обижаюсь… вы все хорошие люди… я вас всех… всех люблю» (Посылает поцелуй.)»

Т у р г е н е в. Как вы хорошо поняли роль. Как тонко и изящно вы играете. (Пауза.) (Читает письмо.) «Очень может быть, что я отправлю моих спутниц по Варшавской дороге, а сама поеду на Москву…» (После паузы.) Если бы вы приехали одни!.. Воображение у меня разыгралось… Два дня в Спасском!.. Нет, ничего, молчание! — как говорит в «Записках сумасшедшего» Гоголь… Здесь, в Москве, я продолжаю кружиться, как щепка в проруби… О вас думаю часто… чаще, чем бы следовало… Вы глубоко вошли в мою душу… Напишу вам, как только приеду в деревню, и начну ждать. Здесь мне задали работу для Пушкинского праздника, не знаю, как с ней справлюсь… Будьте здоровы. Я люблю вас…

С а в и н а. Я отвечу вам словами Беатриче: «…я могла бы сказать, что люблю вас больше всего на свете. Но вы мне не верьте, хотя я и не лгу. Я ни в чем не признаюсь, но и ничего не отрицаю… (После паузы.) А теперь я спрошу, какое из моих достоинств заставило вас страдать любовью ко мне?» (Пауза.) Что же вы молчите? Отвечайте! Теперь ваша реплика.

Т у р г е н е в. Не только Бенедикт, но и любой на его месте без ума станет от вас. (Идет к столу, пишет письмо.) «Село Спасское-Лутовиново. Суббота, 17 мая 80-го года. Милая Мария Гавриловна. (Оторвался от письма.) Полтора часа тому назад я вернулся сюда — и вот пишу Вам. Ночь я провел в Орле — и хорошую, потому что постоянно был занят Вами, и нехорошую, потому что глаз сомкнуть не мог. Мысленно провожаю Вас по Вашей дороге в Одессу… Сегодня день, предназначенный на Ваше пребывание в Спасском, — словно по заказу: райский. Ни одного облачка на небе, ветра нет, тепло!.. Если бы Вы были здесь!.. Но мои мечты так и остались мечтами. Следует их прогнать — это нелегко… Вы обронили загадочную фразу о том «скверном, что должно иметь влияние на вашу будущность». Догадываюсь, но желал бы знать нечто более определенное… Когда вчера вечером я вернулся из вокзала — а Вы были у раскрытого окна, — я стоял перед Вами молча — и произнес слово: «отчаянная». Вы его применили к себе, а у меня в голове было совсем другое. Меня подмывала уж точно  о т ч а я н н а я  мысль… схватить Вас и унести в вокзал… Но тут третий звонок раздался — и все!.. Благоразумие, к сожалению, восторжествовало!.. Но представьте себе, что было бы в журналах! Отсюда вижу корреспонденцию: «Скандал в Орловском вокзале… Вчера здесь произошло необыкновенное происшествие: писатель Т. (а еще старик!), провожавший известную артистку С., ехавшую исполнять блестящий ангажемент в Одессе, внезапно, в самый момент отъезда, как бы обуян неким бесом, выхватил госпожу Савину через окно из вагона, несмотря на отчаянное сопротивление артистки…» и т. д. и т. д. — какой гром и треск по всей России! А между тем это висело на волоске… как почти все в жизни. Я здесь до 24 мая, потом в Париж, в Буживаль. Признаюсь, не очень-то я верю в Ваше заграничное путешествие — что могло быть, то для меня едва ли повторится».

С а в и н а. Мне трудно сейчас ответить вам — все так зыбко, так неопределенно… Верно только то, что мое сердце всегда с вами, и сказать я это могу особенно теперь… Я нарушила ваш покой, покой писателя, перед которым благоговею, — вы мой грех…

Т у р г е н е в. Вот уж третий день, как стоит погода божественная. Я с утра до вечера гуляю по парку или сижу на террасе, стараюсь думать, да и думаю о разных предметах, а там где-то, на дне души, все звучит одна и та же нота. Мои губы шепчут: «Какую ночь мы бы провели… А что было бы потом? А господь ведает!» И к этому немедленно прибавляется сознание, что этого никогда не будет и я так и отправлюсь в тот «неведомый край», не унеся воспоминания чего-то мною никогда не испытанного. Мне почему-то иногда сдается, что мы никогда не увидимся, и вы напрасно укоряете себя, называя меня «своим грехом». Увы! Я им никогда не буду. А если мы и увидимся через два-три года, то я уже буду совсем старый человек, а вы, вероятно, вступите в окончательную колею вашей жизни — и от прежнего не останется ничего. Вам это с полугоря… вся ваша жизнь впереди, моя — позади, и этот час, проведенный в вагоне, когда я чувствовал себя чуть не двадцатилетним юношей, был последней вспышкой лампады.

Мне даже трудно объяснить самому себе, какое чувство вы мне внушили. Влюблен ли я в вас — не знаю; прежде это у меня бывало иначе… Это непреодолимое стремление к слиянию, обладанию — и к отданию самого себя, где даже чувственность пропадает в каком-то тонком огне… Я, вероятно, вздор говорю, но я был бы несказанно счастлив, если бы… если бы… А теперь, когда я знаю, что этому не бывать, я не то что несчастлив, я даже особенной меланхолии не чувствую, но мне глубоко жаль, что эта прелестная ночь так и потеряна навсегда, не коснувшись меня своим крылом… Жаль для меня — и осмелюсь прибавить — и для вас, потому что уверен, что и вы бы не забыли того счастья, которое дали бы мне…

Я бы всего этого не писал вам, если бы не чувствовал, что это письмо прощальное. И не то чтобы наша переписка прекратилась — о нет! Я надеюсь, мы часто будем давать весть друг другу, но дверь, раскрывшаяся было наполовину, эта дверь, за которой мерещилось что-то таинственно-чудесное, захлопнулась навсегда… Что бы ни случилось, я уже не буду таким, да и вы тоже. Ну а теперь довольно… Можете не отвечать на это письмо… Пожалуйста, не смущайтесь за будущее. Такого письма вы уже больше не получите.

С а в и н а. Я вам не верила. Сомневалась… Простите за мою «немилую» искренность. Вы не подумаете дурно обо мне, потому что слишком добры, я знаю это. Для меня самое дорогое — прелесть свободы… И я боролась всегда за свою независимость… С нетерпением жду дня, когда наконец смогу выехать из Одессы. Труппа здесь невыносимая, театру название балагана больше присуще, а публике… Меня принимают прекрасно, но я предпочитала бы не приезжать в Одессу. Среди суеты восторженно-любопытных и лакомых взглядов — бьюсь как рыба об лед. Скорее бы уехать… а то утоплюсь в море.

Т у р г е н е в. Топиться в море?! И это вам не совестно писать? И эти прелестные руки, которые я с таким наслаждением целовал, вы так-таки и отдали бы на съедение рыбам?! Позвольте вас подрать слегка за ушко. Вперед — не огорчайте ваших друзей… Надеюсь, что вы перестанете хандрить и, как говорят педанты, всецело предадитесь своему искусству… Не знаю, когда и где мы увидимся, но знаю, что я буду счастлив, увидев вас!.. Как там ни вертись, а зацепили вы меня, и я правду сказал, что вместе с вами что-то вошло в мою жизнь, с чем я уже не расстанусь… Однако довольно; будьте здоровы и бодры — и, может быть, до свидания… Там, в Париже?.. Ну, это все мы увидим.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Париж. Комната-кабинет Тургенева в верхнем этаже дома, куда ведет лестница темного дерева, с широким пролетом посредине. Полдень. В кабинете на всем печать заброшенности. Штора оторвалась и висит поперек окна, загораживая отчасти свет. Т у р г е н е в  за письменным столом, где аккуратно разложены книги и бумаги. На стене большой портрет Полины Виардо. На Тургеневе старая, потертая бархатная куртка. Напротив, в кресле, С а в и н а. Откуда-то снизу, где проходит урок пения, доносятся женские голоса. Пение сопровождает всю сцену.


Т у р г е н е в. Вы две недели в Париже, и я узнаю это совершенно случайно?! Вы не желали свидеться со мной?

С а в и н а. Я вам раньше не говорила, не писала… Вы уехали, и пустота моей жизни давала себя особенно чувствовать. Я стала невыносимо скучать. Хандра увеличивалась с каждым днем. У меня явилась привычка пить после спектакля желтый чай, отчего я страдала бессонницей и расстроила достаточно нервы. От скуки вздумала забавляться экспериментами над моими влюбленными поклонниками. После спектакля (в котором они все, конечно, присутствовали) я, усталая, окруженная цветами, трофеями успеха, усаживала их всех в комнате, сама усаживалась на диван с чашкой моего чая в руках и принималась их «изводить». Я задавала себе задачу: во столько-то времени довести К. или Н. до последней степени. Услыхав признание, я спокойно звонила два раза, и горничная являлась «проводить». Она и не подозревала, что гость уходил не по своей воле. Это всегда мне удавалось и очень забавляло. Я чувствовала в глубине души какую-то злость, ожесточение к чему-то неизвестному и находила необходимым мстить за что-то всем мужчинам, попадавшим на мою дорогу. Сделалась отвратительно злой кокеткой. Поклонники прозвали меня царицей Тамарой, с той только разницей, что я вместо Терека выбрасывала их тела на Семеновский плац, рядом с моей квартирой. И то они говорили, что царица Тамара была добрее.

Т у р г е н е в. Да что вы говорите!.. У вас добрая и широкая душа… Вы прелестны в этом костюме, истинная парижанка… Если бы я вас случайно встретил на улице, наверное, не узнал… Да и произношение у вас очень верное.

С а в и н а. На сцене часто приходится говорить по-французски. Взяла себе гувернантку и целый год, каждый день утром, вечером, каждую свободную минуту занималась, как школьница.


Слышится высокое меццо-сопрано.


У вас здесь много друзей, и вы привыкли к этой атмосфере, к Европе.

Т у р г е н е в. Европа… Она часто представляется мне в виде большого освещенного храма, богато и великолепно украшенного… Но под сводами этого храма царит мрак… А что касается моих друзей, то, как они мне ни близки, русские друзья мои столь же мне дороги…

С а в и н а. Говорят, что и рассказы вы свои пишете по-французски.

Т у р г е н е в. Как вы могли так подумать? Я ни одного печатного слова не написал на чужом языке… Пишу только на моем — русском. Надо беречь и любить язык Пушкина.

С а в и н а. Вы сказали очень хорошую речь на Пушкинском празднике.

Т у р г е н е в. Сооружение памятника Пушкину — дань нашей признательной любви… Нам остается только идти по пути, проложенному его гением… На открытии памятника было много хорошего и нового, но было много и фальшивого. Вот Достоевский. Во всех газетах сказано, что лично я совершенно покорился его речи. И вполне ее одобряю. Но ведь это не так. Речь Достоевского очень умная, блестящая и хитроискусная. При всей страстности, она покоится на фальши, но фальши крайне приятной для русского самолюбия… Алеко Пушкина чисто байроническая фигура, а вовсе не тип русского скитальца… Онегинская Татьяна… Ее характеристика очень тонка, но ужели же одни русские жены пребывают верны своим старым мужьям?


Слышится пение.


С а в и н а. Наверно, не они одни…

Т у р г е н е в (смешался, после паузы). Лев Толстой — вот кто первый современный писатель. Я в шестой раз с новым наслаждением перечел «Войну и мир». Какая сила и какая красота! Мой бедный друг Гюстав Флобер сравнил Толстого с Шекспиром! Я вам прочитаю его письмо. (Берет письмо. Читает.) «Спасибо, что вы дали мне возможность прочесть роман Толстого. Это первоклассное произведение. Какой художник и какой психолог… Подчас он напоминает мне Шекспира. Во время чтения я то и дело издавал крики восторга… а чтение это долгое!» (Пауза.) Не могу я свыкнуться с мыслью, что больше не увижу Флобера. Золотой был человек и великий талант. Он здесь объединял всех нас… (После паузы.) Число поклонников Льва Толстого в Европе будет неизменно возрастать. Для вящей его славы я распространяю его произведения… Да, Толстой — единственная надежда нашей литературы. (После паузы.) Отчего после «Анны Карениной» он ничего не пишет?! Граф Толстой должен вернуться к литературной деятельности. Должен!..

С а в и н а. И вы, Иван Сергеевич, тоже должны… вернуться!

Т у р г е н е в. Я отвык от пера… По целым часам сидишь над несколькими строчками… Видимо, мое участие в русской литературе должно ограничиться тем, чтобы помогать молодым начинающим силам…

С а в и н а. У нас теперь много молодых писателей.

Т у р г е н е в. Изо всей пишущей братии только, пожалуй, Всеволод Михайлович Гаршин. Несомненно оригинальный талант. Но он очень болен… в больнице для душевнобольных. В судьбе каждого талантливого человека есть что-то трагическое… не правда ли? (Пауза.) Почему вы молчите?

С а в и н а. Я думаю об одном хорошем и большом писателе, которого так любят и ценят в России.

Т у р г е н е в. Моя деятельность заслужила сочувствие в той среде нашего народа, которая всегда стояла близко к моему сердцу… Но я, видимо, больше ничего не смогу написать…

С а в и н а. Почему?!

Т у р г е н е в. Это почти невозможно. Вдали от родной почвы, от столкновений и состязаний… Если бы я жил в России, то, вероятно, написал бы еще многое… Но что делать, это какой-то заколдованный круг.


Слышен высокий женский голос.


Тихо! Это она!.. Какой голос! До сих пор!.. (Смотрит на портрет Виардо.)

С а в и н а. Вы поклоняетесь картине?


Снова тот же голос.


Т у р г е н е в. Когда слышишь ее, по спине проходит холодная дрожь, и… плачешь слезами восторга!.. Редко что меня может заставить заплакать. Может, иногда стихи Пушкина меня до слез тронут. Стар я становлюсь. Старость — это тяжелое тусклое облако. Оно заволакивает и будущее и настоящее… Надо защищаться против этого облака, а как? (После паузы.) А вы для меня — снова встреча с Россией… Я часто думаю о моей родине. (Пауза.) Хотите, я прочту вам одно из моих стихотворений в прозе? Я написал их несколько?

С а в и н а. Стихотворение… в прозе? О, почитайте, пожалуйста.

Т у р г е н е в. О русской девушке, честной и благородной… Она стоит на пороге новой жизни, готовая на любые страдания для будущего России. Я назвал это стихотворение «Порог». (Читает.) «Я вижу громадное здание. В передней стене узкая дверь раскрыта настежь; за дверью — угрюмая мгла. Перед высоким порогом стоит девушка… Русская девушка. Морозом дышит та непроглядная мгла; и вместе с леденящей струей выносится из глубины здания медлительный, глухой голос.

— О ты, что желаешь переступить этот порог, знаешь ли ты, что тебя ожидает?

— Знаю, — отвечает девушка.

— Холод, голод, ненависть, насмешка, презрение, обида, тюрьма, болезнь и самая смерть?

— Знаю.

— Отчуждение полное, одиночество?

— Знаю… Я готова. Я перенесу все страдания, все удары.

— Не только от врагов, но и от родных, от друзей?

— Да… и от них.

— Хорошо. Ты готова на жертву?

— Да.

— На безымянную жертву? Ты погибнешь — и никто… никто не будет даже знать — чью память почитать!..

— Мне не нужно ни благодарности, ни сожаления. Мне не нужно имени.

— Готова ли ты на преступление?

Девушка потупила голову…

— И на преступление готова.

Голос не тотчас возобновил свои вопросы.

— Знаешь ли ты, — заговорил он наконец, — что ты можешь разувериться в том, чему веришь теперь, можешь понять, что обманулась и даром погубила свою молодую жизнь?

— Знаю и это. И все-таки я хочу войти.

— Войди!

Девушка перешагнула порог — и тяжелая завеса упала за нею.

— Дура! — проскрежетал кто-то сзади.

— Святая! — пронеслось откуда-то в ответ».

(Пауза.) Может быть, это заронит что-нибудь читателям в душу. (Посмотрел на часы.) Мне надо в аптеку. Дочь госпожи Виардо больна и в постели. В доме все время кто-нибудь болен. Я вас провожу…

С а в и н а. Я приехала не одна… Помните, тогда на вокзале я сказала…

Т у р г е н е в. Да-да… Что-то… что «должно иметь влияние на вашу будущность»?

С а в и н а. Вы ведь мне друг, правда?

Т у р г е н е в. В моем дружеском расположении к вам вы не должны сомневаться.

С а в и н а. Ну хорошо, я вам расскажу… Я должна все сказать.

Т у р г е н е в. Очень мило будет с вашей стороны.

С а в и н а. Как-то у меня выдался свободный день, и я отправилась в оперу. В тот вечер давали «Аиду». Я совершенно увлеклась музыкой, как вдруг увидела, нет, скорее почувствовала устремленный на меня бинокль. Я повернула голову и увидела военного, совершенно отвернувшегося от сцены… Меня, как магнитом, притягивал этот бинокль. Я стала сердиться, что не могу рассмотреть лица, и боялась, что поведение этого господина обратит общее внимание. Я сидела как на иголках, а уехать раньше окончания спектакля было бы смешно да и неловко. Наконец занавес опустили, и я стала собираться… И что же! Незнакомец стоял в проходе против ложи, как бы у моих ног… Красивое лицо, высокий рост, блестящие глаза… Мы обменялись взглядом, и потом всю ночь мне снился его взгляд, он жег меня… Этот блестящий военный стал бывать на всех моих спектаклях… Его дерзость, смелость сделали его сказкой всего города… Что мне оставалось?.. Теперь он здесь, со мной, в Париже.


Пауза.


Т у р г е н е в. Кто он?

С а в и н а. Гвардейский офицер Никита Никитович Всеволожский. Это, наверное, судьба… Вы же знаете, я суеверная, как многие артисты… (Пауза.) Зачем вы так смотрите на меня?

Т у р г е н е в. Вы собираетесь выйти замуж за этого блестящего военного?

С а в и н а. Сама не знаю… Он человек редкой красоты и… покорил мое сердце.

Т у р г е н е в. Ну что ж… Дай бог вам любовь да совет, как говаривали в старину…

С а в и н а. И это все, что вы можете сказать?

Т у р г е н е в. Желаю вам счастья… А я по-прежнему один… Один, как всегда… И, как собака, не могу жить там, где ее нет… Оторвался от всего дорогого, от родины. (Пауза.) Я оденусь и провожу вас. (Выходит.)

С а в и н а (осматриваясь). «Но тот, кто любящей рукой не охранен, не обеспечен…» Полина Виардо… «Царица цариц»… Связала его всего!


Входит  Т у р г е н е в  в темно-сером пальто.


Т у р г е н е в. Сейчас мы пойдем. (Хочет застегнуться, машинально ищет пуговицу.)

С а в и н а. Вы напрасно ищите пуговицу, ее нет!

Т у р г е н е в. И в самом деле. Ну, так мы застегнемся на другую. (Хочет застегнуться, но и другая пуговица падает. Добродушно улыбнулся, беспомощно развел руками.)


Они идут вместе. Слышен вокализ.


Стойте! Когда я слышу этот голос, время для меня словно останавливается. Стой! И дай мне быть участником твоего бессмертия, урони в душу мою отблеск твоей вечности!

С а в и н а. Вы произносите это как молитву…


Пауза.


Т у р г е н е в. Я вас увижу… до вашего отъезда в Россию?

С а в и н а. Зачем?.. Вы все сказали.

Т у р г е н е в. Вас ждет Всеволожский?

С а в и н а. Да!..

Т у р г е н е в. Ваш воин… Я прошу вас только об одном: не совершать решительного шага, чтобы потом не раскаиваться в своем решении… Берегите себя! Вы будете мне писать!

С а в и н а. Я была рада вас повидать.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

На сцене  Т у р г е н е в  и  С а в и н а.


Т у р г е н е в. Я недоволен нашим свиданием. Мы и сошлись и разошлись, как вежливые незнакомцы. Я очень хорошо понял, что если это не размолвка, то разлука, — однако я не могу перестать принимать живое участие в вашей судьбе и в вашем таланте. Вы обещали мне писать, но, конечно, сами в это плохо верили. Вы очень привлекательны и очень умны, что не всегда совпадает, и с вами беседовать — изустно и письменно — очень приятно… Со времени вашего возвращения в Петербург вы выступили в новых ролях. Не сообщите ли вы мне некоторые сведения о них, а также о вашем здоровье и скоро ли вы выходите замуж? Будем надеяться, что все обойдется благополучно и вы будете продолжать ложиться спать со спокойной совестью и с тем чувством чего-то неудовлетворенного и даже грустного, которое, по воле судеб, всегда сопровождается исполнением долга… В Петербург я, вероятно, приеду в конце этого года. Но увидимся ли мы — иначе как в театре — вот вопрос? Во всяком случае, мы увидимся не как прежние мы.

С а в и н а. Как мне было тяжело проститься с вами в Париже, что я тогда перечувствовала… Вы должны были все понять… Вы — знаменитый писатель, а я — бедная балаганная актриса. Не удивляйтесь этому названию; в данную минуту оно как нельзя более подходит ко мне: я играю на этой неделе десять раз, а бог дал семь дней только, — мне приходится играть почти два раза в день, на двух театрах. Наверно, это хорошо, мне это поможет заглушить… Вам скоро надоест мой почерк, но вы сами в этом виноваты — я чувствую необходимость во всем исповедоваться перед вами. Многое хотелось бы вам еще сказать. Для меня встреча с вами… ну, вы сами знаете… и не судите слишком строго несчастную Савину.

Т у р г е н е в. Помните, я вам как-то раз сказал, что вы в моей жизни оставили след, который не изгладится, хотя бы я сам старался его стереть… Правду я тогда сказал… Но позвольте вас спросить: как же это вы не сумели обеспечить себя от такой неслыханной эксплуатации? Играть два раза в день — да это чудовищно! Или, может быть, вам такая лихорадочная деятельность нужна, чтобы «заглушить»… Что же именно?.. Вот уж точно, в отношении к вам, можно цитировать: «Только временное — вечно». Живешь со дня на день, думаешь: это только так, пока… а смотришь: и всю жизнь так проживешь… Читал я в газетах отчет о вашей последней роли в пьесе Островского. Говорят, вы прелестны в русском костюме: не пришлете ли вы карточку? Впрочем, как сказано у Богдановича: «Во всех ты, душенька, нарядах хороша».

С а в и н а. Когда же вы приедете в Петербург, посмотреть меня в новой роли?

Т у р г е н е в. А, господь ведает! Это будет зависеть от различных обстоятельств, которые могут совершиться скоро или затянуться… Надеюсь все же прибыть в Россию не позже января. Я, конечно, вас увижу, но… присутствие вашего будущего супруга, которое меня несколько смутило в Париже, будет иметь свое влияние… Прошедшее едва ли воротится даже в том виде, в каком оно было… Должен вам сознаться, что старею — и стареюсь… что не всегда совпадает. Что делать! Как говорит пословица: «Пожито, попито — надо и честь знать…»

С а в и н а (читает письмо). «Париж, 13 марта 81-го года. Если Вы будете продолжать так не щадить себя, Вы непременно себя уходите, и я, не шутя, предлагаю Вам сделать мне честь и удовольствие: отдохнуть несколько дней или недель в моей деревне. Воображаю, как должны были подействовать на Вас похороны Достоевского и потом смерть Елизаветы Матвеевны Левкеевой. С Вашими нервами нужна крайняя осторожность. И как это не было близ Вас хорошего приятеля, чтобы помешать Вам доводить себя до изнеможения! В мае я приеду в Спасское и останусь там все лето. Лучше для Вашего здоровья ничего нельзя придумать, как безмятежное и спокойное житье в деревне».

Т у р г е н е в. У меня — в Спасском — и климат хороший, и сад прекрасный, и повар отличный, и я вас на руках носить буду… Очень приятная мысль!…

С а в и н а (продолжает читать). «Так как у меня семейство Полонских гостить будет, то и приличие будет соблюдено. Таким образом, быть может, исполнится то, о чем я мечтал в прошлом году… Подумайте и напишите мне, чтобы я мог порадоваться заранее… Как бы это было хорошо, и как бы Вы поправились на нашей черноземной почве… И как бы мы отлично провели время…»

Т у р г е н е в. Что там ни говори, а между вами и мною установилась связь, которую ничто порвать не может… Ваш развод подвигается? Ведь вы для чего это делаете, чтобы выйти замуж за вашего блестящего военного, господина Всеволожского? Или вам только хочется получить свободу?

С а в и н а (словно про себя). Я не верю ни одному слову Всеволожского… не уважаю его, даже ненавижу, а люблю… без памяти люблю.

Т у р г е н е в. А фотографию свою вы так мне и не прислали? Милая Мария Гавриловна, я вас очень люблю — гораздо больше, чем следовало, — но я в этом не виноват… Спасибо за обещание погостить у меня в Спасском. Посмотрим, как вы его сдержите… Надеюсь, что вы не слишком соскучитесь под моим кровом… Как приятно будет мне снова увидеть ваши прекрасные глаза. Особенно если я замечу в них хоть искру удовольствия…

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Спасское. Кабинет Тургенева. Из окна открывается вид на парк. Т у р г е н е в, в коричневой парижской «вязанке» и с небрежно завязанным белым шарфом вместо галстука, сидит в кожаном кресле за письменным столом. Слышна музыка — Глинка, «Сомнение» (виолончель, рояль и женский голос). Некоторое время Тургенев молча слушает. Потом тихо поет последние слова романса.


Т у р г е н е в. Как удивительно богата Россия талантами! Глинка!.. Имя его не забудется… (После паузы.) Вспомнят ли обо мне когда-нибудь? И чья трепетная женская рука… «Ты сорвала все мои цветы, и ты не придешь на мою могилу». Под гору пошла дорога… Судьбой отсчитанные дни!.. И, как прежде, один… Куда мне деться? Что предпринять? Я как одинокая птица без гнезда. Куда полететь?..


Входит  С а в и н а. На ней белое платье, перехваченное в талии широкой белой лентой.


С а в и н а. Пойдемте в сад. Мы на террасе так славно пели… Было очень весело! Яков Петрович Полонский очень мил, он посвятил мне свои стихи…

Т у р г е н е в. Ну-с, пожалуйте исповедоваться! Вы хотели рассказать историю с князем…

С а в и н а. Голицыным-Головкиным? Если вас это интересует.

Т у р г е н е в. Да, пожалуйста, расскажите, расскажите…

С а в и н а. Это произошло четыре года назад, во второй сезон работы в Александринском театре… От переутомления и всяких тревог и огорчений я заболела. Пролежала месяц. Доктор Боткин сказал: «Вам необходимо немедленно ехать за границу, лучше всего в Италию, в Сорренто, например»… Это было начало февраля и разгар сезона. Из-за моей болезни некоторые бенефисы откладывали, и труппа была возбуждена против меня… Доктора написали свидетельство, и я подала просьбу об отпуске за границу, а также просила у дирекции денег на дорогу. Отпуск мне выдали за шесть месяцев, а денег двести рублей. Я могла доехать на них только до Вены… Отношение ко мне дирекции крайне меня огорчило… Пришлось сделать большой долг и отправиться. Полумертвая, истерзанная нравственно больше еще, чем физически, я отправилась в далекий путь с полузнакомой мне девушкой, с искренними пожеланиями друзей и с тайным предчувствием не вернуться. Так казалось мне, да и всем… Я не вынесла долгого пути и свалилась в Венеции, откуда меня привезли во Флоренцию почти без сознания. Там в это время оказался князь Евгений Юрьевич Голицын… Мы были и раньше знакомы и считались старыми друзьями. Встреча с ним крайне меня обрадовала, и я охотно последовала его совету отдохнуть и пожить во Флоренции.


Пауза.


Т у р г е н е в. Что же вы остановились? Продолжайте, вы интересно рассказываете.

С а в и н а. Злые языки утверждали, что он в меня влюблен, но я почему-то не допускала этой мысли: она казалась мне оскорбительной. Тогда я еще верила дружбе между мужчиной и женщиной и считала князя идеалом друга… Три недели я прожила во Флоренции, стала поправляться, и доктор позволил осмотреть город. Мария Михайловна, моя компаньонка, рассказала, с какой заботливостью князь относился ко мне во время болезни. Действительно, я была окружена вниманием, которого не замечала в первое время. Неужели князем руководило другое чувство, чем дружба? Эта мысль огорчила меня несказанно. Этот человек, знающий мою жизнь, видящий, какое глубокое горе переживала я тогда и как я была слаба во всех отношениях, решается оскорбить, меня своим чувством! Сознание это доводило меня до отчаяния… Я решила выждать время, в смутной надежде ошибиться в своих предположениях.

Т у р г е н е в. И вы ошиблись?

С а в и н а. Наступил день моего рождения, и князь предупредил, что он хочет передать мне что-то важное. С ужасом ждала я князя… Я была уверена, что при одном намеке выскажу моему «поклоннику» все мое презрение. Я заранее плакала при мысли о моем разочаровании. Тридцатое марта день был серенький, холодный. Я сидела в огромном кресле перед камином, укутанная, дрожала и от холода и от ожидания… Наконец в дверь постучали… Вошел князь с огромными букетами цветов… Мы остались одни… для «важного разговора»…

Т у р г е н е в. Он сделал вам предложение?

С а в и н а. Князь просил моей руки. Я была более чем поражена… Мне хотелось просить прощение за все дурное, что я думала о нем…

Т у р г е н е в. И что же вы ответили князю?

С а в и н а. Что я могла ответить? Что это невозможно, немыслимо… Я приводила тысячу доводов, но князь их все опровергал: «Сцену вы не оставите, я знаю, что ничем не могу заменить то, что дает искусство, я строго и долго обдумывал этот шаг, прежде чем на него решиться… Я хочу только вашего спокойствия и могу вам дать его… Вы несчастны, и вас некому утешить, теперь, больная, вы брошены судьбой в такую даль… Имея все права быть любимой, вы отравляете себе жизнь разочарованием в двадцать два года…» Так он говорил и повторял то, что я много раз думала сама, но он забыл самое главное… После моего несчастного брака с Савиным выйти опять замуж за человека, которого не любишь, значит, обмануть и себя и его.

Т у р г е н е в. Вы ему так и сказали?

С а в и н а. Я не скрыла от князя, что не люблю его… Я верила ему одному в целом мире, больше у меня не было друзей, но все-таки ответила «нет»… Я не могла иначе… Связать себя на всю жизнь с нелюбимым человеком… и для чего?.. Тогда я никого еще не любила… и хотела только свободы…

Т у р г е н е в (взял со стола толстую синюю тетрадь). Вот вам — извольте писать.

С а в и н а. Что же я буду писать?

Т у р г е н е в. Пишите то, что рассказывали мне и как рассказывали… у вас должен быть прекрасный слог…

С а в и н а. Не могу, пробовала. Дневников писать не умею, а как сядешь за стол и начнешь сочинять, так захочется быть умной, что «литературничанье» в конце концов самой опротивеет…

Т у р г е н е в (улыбнулся). «Литературничанье»… это очень хорошо вы сказали. Все же попробуйте, у вас должно получиться.


Небольшая пауза.


С а в и н а. Вы обещали прочитать новые стихотворения в прозе.

Т у р г е н е в. Вы хотите их послушать?

С а в и н а. Зачем вы спрашиваете?

Т у р г е н е в (читает стихотворение). «Она протянула мне свою нежную, бледную руку… а я с суровой грубостью оттолкнул ее. Недоумение выразилось на молодом, милом лице; молодые добрые глаза глядят на меня с укором; не понимает меня молодая, чистая душа. «Какая моя вина?» — шепчут ее губы. «Твоя вина? Самый светлый ангел в самой лучезарной глубине небес скорее может провиниться, нежели ты. И все-таки велика твоя вина передо мною. Хочешь ты ее узнать, эту тяжелую вину, которую ты не можешь понять, которую я растолковать тебе не в силах? Вот она: ты — молодость; я — старость».


Пауза.


С а в и н а. Зачем… так грустно?..

Т у р г е н е в. Зачем? Зачем вы посетили нас? (Перебирает листки. Читает.) «Мне смешно… и я дивлюсь на самого себя… Непритворна моя грусть, мне действительно тяжело жить, горестны и безотрадны мои чувства. И между тем я стараюсь придать им блеск и красивость, я ищу образов и сравнений; я округляю мою речь, тешусь звоном и созвучием слов. Я, как ваятель, как золотых дел мастер, старательно леплю и вырезываю и всячески украшаю тот кубок, в котором я сам же подношу себе отраву».

С а в и н а. Боже мой, какая трогательная нежность образов, и как все это грустно. (Пауза.) Скажите, Иван Сергеевич… Ваши письма… ко мне… тоже фразы… вы… «тешитесь звоном и созвучием слов»?..

Т у р г е н е в. Не верите? Не можете поверить?.. (Пауза.) Я расскажу вам одну истинную историю… Однажды к матери моей приехала одна барыня, которая потеряла сына. И так глупо, так неестественно рассказывала о своем горе, так фразисто, что меня покоробило; она показалась мне притворщицей, которая вовсе ничего не чувствует и приехала только для того, чтобы возбудить наше к ней сожаление. Я и моя мать внутренне ее осуждали и над ней смеялись… И что же? Эта барыня так сильно чувствовала свое горе, что через неделю сошла с ума: бросилась в пруд и утопилась… Нельзя знать, каким фразам верить, каким не верить… Иногда и правда облекается в подозрительно неестественные фразы.


Пауза.


С а в и н а. Это, наверно, большое счастье… творить, писать.

Т у р г е н е в. Счастье — покой, а покой ничего не создает.. Думаю, не может быть счастливых художников.

С а в и н а. Я счастлива, когда играю на сцене… Очень счастлива!..

Т у р г е н е в. Вы просто прелесть и сама непосредственность! (Целует ей руку.)


Пауза.


С а в и н а (смотрит в окно). Вам здесь, наверно, хорошо… Лучше, чем там, в Париже… Какой чудесный вид из окна! Сад, липы…

Т у р г е н е в. Мои деревья! Да, вы правы. Пишется хорошо только здесь, в русской деревне. Вот за этим столом я написал «Отцы и дети»… Любил я своего Базарова… Я плакал, когда закончил повесть смертью моего героя… Между прочим, когда я писал Базарова, то вел от его имени дневник. Книгу ли новую прочитаю, человека интересного встречу или событие какое-нибудь общественное произойдет — все это вносил в дневник с точки зрения Базарова. Вышла претолстая тетрадь и очень интересная, но она пропала. Кто-то взял и не возвратил. (После паузы.) С тех пор мои убеждения не изменились… Базаров… Мы вступаем в эпоху только полезных людей, и это будут лучшие люди. Их, вероятно, будет много!..

С а в и н а. Я больше люблю ваше «Дворянское гнездо». Прощание с прошлым… И Лиза… такая чистая, прозрачная вся… я бы очень хотела сыграть ее на сцене… Ну почему вы не напишете для меня роль?

Т у р г е н е в. Лизу вы точно могли бы сыграть. Вижу вас в роли Елены рядом с Инсаровым.

С а в и н а. Почему вы так назвали свой роман: «Накануне»? Накануне чего?

Т у р г е н е в. Новой жизни… Сначала я назвал роман по имени главного его героя — «Инсаров», а потом заменил… Раскритиковали меня сильно. Даже эпиграммы появились: мое произведение потому-де названо «Накануне», что оно вышло накануне хорошего романа… Ни одна из моих книг не вызвала столько статей в журналах. Самою выдающеюся была, конечно, статья Добролюбова «Когда же придет настоящий день?». Статья меня смутила и встревожила, и мы разошлись и с Добролюбовым, и с Чернышевским, да и с Некрасовым тоже… (Пауза.) Но самый большой успех у публики имело, конечно, «Дворянское гнездо». То, о чем я мечтал для себя в те годы, носилось передо мною. Лаврецкий — это ведь я сам. Я всегда в своих романах неудачным любовником изображаю себя.

С а в и н а. Грех так говорить. Вас любят, и вы это отлично знаете… (После паузы.) А что, если госпожа Виардо напишет вам: «Приезжайте!»?

Т у р г е н е в. Должен буду уехать…

С а в и н а. Вы отдали всего себя, свое сердце, свой талант этой женщине… Такая любовь! Всю жизнь!..

Т у р г е н е в. Всякая любовь настоящее бедствие, когда ей отдаешься весь. Как больной, жаждешь покоя, завидуешь свободному и беззаботному человеку… Томительно это рабство!

С а в и н а. Уйдите, совсем уйдите! Не возвращайтесь к ней!

Т у р г е н е в. Не в мои годы начинать жизнь сызнова… (После паузы.) Я ей благодарен за все… И потом, она воспитала мою дочь.


Пауза.


С а в и н а. Вы живете прошлым?

Т у р г е н е в. А что поделаешь? Надежды на счастье нет, а гнаться за ним все же хочется.


Пауза.


С а в и н а. Пойдемте в сад, дождь прошел.

Т у р г е н е в. Мне нужно еще немного поработать. Вы посидите в саду вон на той скамье… Там Лаврецкий простился с Лизой…

С а в и н а. Неужели это та скамья?

Т у р г е н е в. Та самая.

С а в и н а. Дайте мне, пожалуйста, книгу. Я хочу вспомнить.

Т у р г е н е в (передает книгу). Я приду к вам в сад.

С а в и н а. Буду вас ждать. (Уходит.)

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Сад. Уходящая вдаль аллея. С а в и н а  сидит на скамье, она заснула, книга выпала из рук.

Ей снится сон. И в этом сне ей чудится, что Тургенев и Лаврецкий — одно лицо. Музыка. Глинка — «Вальс-фантазия».

К скамье подходит  Т у р г е н е в.


С а в и н а. Что с вами?

Т у р г е н е в (протягивает журнал). Прочтите вот, что отмечено карандашом… Прошу хранить это в тайне.

С а в и н а (прочитав). Это ужасно! Да, может быть, это еще и неправда.

Т у р г е н е в. Оттого-то я просил вас не говорить об этом никому.

С а в и н а. Скажите, вы не огорчены? Нисколько?

Т у р г е н е в. Я сам не знаю, что я чувствую.

С а в и н а. Но ведь вы ее любили прежде?

Т у р г е н е в. Любил.

С а в и н а. Очень?

Т у р г е н е в. Очень.

С а в и н а. И не огорчены ее смертью?

Т у р г е н е в. Она не теперь для меня умерла.

С а в и н а. Это грешно, что вы говорите… Не сердитесь на меня. Вы меня называете своим другом: друг все может говорить. Мне, право, даже страшно… Точно это вам в наказание послано.

Т у р г е н е в (горько усмехнулся). Вы думаете? По крайней мере, я теперь свободен.

С а в и н а. На что вам ваша свобода? Вам не об этом теперь надо думать, а о прощении.

Т у р г е н е в. Я давно ее простил.

С а в и н а. Нет, не то. Вы не так меня поняли. Вы должны позаботиться о том, чтобы вас простили…

Т у р г е н е в. Кому меня прощать?

С а в и н а. Кому? Богу. Кто же может нас простить, кроме бога.

Т у р г е н е в (взял ее руку). Поверьте, я и так довольно был наказан. Я уже все искупил.

С а в и н а. Это вы не можете знать… А что же ваша дочь?

Т у р г е н е в. О, не беспокойтесь! Я уже послал письма во все места. Будущность моей дочери обеспечена… Но вы правы, что мне делать с моей свободой? На что мне она?

С а в и н а. И неужели… неужели вы даже не заплакали…

Т у р г е н е в. Нет. Я был поражен; но откуда было взяться слезам? Плакать о прошедшем — да ведь оно у меня все выжжено! Я, может быть, был бы более огорчен, если бы я получил это известие раньше…

С а в и н а. Раньше?

Т у р г е н е в. Да-да, вы угадали. За эти дни, что вы здесь, я узнал, что значит чистая женская душа, и мое прошедшее еще больше от меня отодвинулось… Я уже привык ничего не скрывать от вас и надеюсь, что и вы отплатите мне таким же доверием.

С а в и н а. Вы думаете? В таком случае я бы должна была… да нет! Это невозможно… Мне кажется, я не должна… А впрочем, что за откровенность вполовину? Я получила сегодня письмо… от него.

Т у р г е н е в. Он просит вашей руки?

С а в и н а. Да.

Т у р г е н е в (после паузы). Ну, и что же вы ему отвечали?

С а в и н а. Я не знаю, что отвечать.

Т у р г е н е в. Ведь вы его любите?

С а в и н а. Он, кажется, хороший человек…

Т у р г е н е в. Я желаю знать, любите ли вы его тем сильным, страстным чувством, которое мы привыкли называть любовью?

С а в и н а. Как вы понимаете, — нет… Я ничего против него не имею.

Т у р г е н е в. Однако вы колеблетесь?

С а в и н а. Да… и, может быть, вы, ваши слова тому причиной…

Т у р г е н е в. О дитя мое! Не мудрствуйте лукаво, не называйте слабостью крик вашего сердца… Не берите на себя такой страшной ответственности перед тем человеком, которого вы не любите и которому хотите принадлежать…

С а в и н а. Я слушаюсь, я ничего не беру на себя.

Т у р г е н е в. Слушайтесь вашего сердца; оно одно вам скажет правду… Опыт, рассудок — все это прах и суета!.. Не отнимайте у себя лучшего, единственного счастья на земле.

С а в и н а. Вы ли это говорите? Были ли вы счастливы?

Т у р г е н е в. Не говорите обо мне! Вы и понять не можете… Я был счастлив.

С а в и н а. Мне кажется, счастье на земле зависит не от нас…

Т у р г е н е в. От нас, от нас, поверьте мне (взял ее руки), лишь бы мы не портили сами своей жизни. Для иных людей брак по любви может быть несчастьем, но не для вас, с вашей ясной душой! Умоляю вас, не выходите замуж без любви. Поверьте мне — я имею право это говорить… И если ваш бог… Об одном только прошу я вас, не решайтесь тотчас, подождите, подумайте о том, что я вам сказал… Не правда ли, вы обещаете мне не спешить?


Большая пауза. Музыка.


Вы прочли эту книгу?

С а в и н а. Нет, мне теперь не до книг. (Хочет уйти.)

Т у р г е н е в. Постойте на минуту, я с вами так давно не был наедине. Вы словно меня боитесь.

С а в и н а. Да.

Т у р г е н е в. Отчего же, помилуйте!

С а в и н а. Не знаю.

Т у р г е н е в. Скажите, вы еще не решились?

С а в и н а. Что вы хотите сказать?

Т у р г е н е в. Вы понимаете меня…

С а в и н а. Не спрашивайте меня ни о чем… я ничего не знаю, я сама себя не знаю.


Музыка.


Т у р г е н е в. Я не думал прийти сюда… Я хотел бы еще немного поработать… Меня привело… Я… я… я… люблю вас.

С а в и н а. Что мы это делаем с вами? Мне страшно…

Т у р г е н е в: Я вас люблю. Я готов отдать вам всю жизнь мою.

С а в и н а. Это все в божьей власти…

Т у р г е н е в. Но вы меня любите… Мы будем счастливы. (Привлекает Савину, голова ее падает к нему на плечо, он отклонил голову, коснулся ее губ. Затем медленно уходит.)


Сон кончился. Большая пауза. Музыка.

Появляется  Т у р г е н е в, он в соломенной шляпе. Увидев спящую Савину, останавливается.


Т у р г е н е в. Стой! Какою я теперь тебя вижу — останься навсегда такою в моей памяти! С губ сорвался последний вдохновенный звук, глаза не блестят и не сверкают — они меркнут, отягощенные счастьем, блаженным сознанием той красоты… которую удалось тебе выразить, той красоты, вслед которой ты словно простираешь свои торжествующие, свои изнеможенные руки! Вот она — открытая тайна, тайна поэзии, жизни, любви! Вот оно, вот оно, бессмертие! Другого бессмертия нет — и не надо. В это мгновение ты бессмертна. Оно пройдет — и ты снова щепотка пепла, женщина, дитя… Но что тебе за дело! В это мгновение — ты стала выше, ты стала вне всего преходящего, временного. Это твое мгновение не кончится никогда. (Идет медленно к скамье.)


Пауза. Музыка.


С а в и н а (просыпаясь). Боже, какая чудесная музыка!.. (Тургеневу.) Странный сон… Мне приснилось… будто Лаврецкий и вы — одно лицо, и вы приходили сюда…

Т у р г е н е в. Это, верно, от деревьев. В освещенных деревьях есть что-то таинственное и фантастическое, что говорит воображению. (Подходит к дереву.) Неужели из старого дерева пойдут новые листья? (Медленно идет в глубину сада.)


Савина также медленно идет к просцениуму. Та же музыка.


С а в и н а. Мне всегда хотелось олицетворить чудный образ тургеневской Лизы. Почти через тринадцать лет, в мой бенефис, 27 января 1894 года, на Александринской сцене была поставлена пьеса «Дворянское гнездо», в сценической переделке Вейнберга. Волнению моему не было меры. Малейшая неточность повергала меня в отчаяние. Мое дерзкое желание сыграть Лизу казалось мне чудовищным, и я боялась, что нашему веку Лиза покажется скучной. Одно меня утешало: публика хоть услышит язык Тургенева… Это музыка в литературе, и хотя не все любят симфонические концерты, но все-таки не отказываются их слушать… Пять дней гостила я у моего друга в его последний приезд на родину. Иван Сергеевич прочитал мне «Песнь торжествующей любви». Помню, он спросил меня, как мне понравилась новая его повесть. Что я могла ответить? Поняла я плохо, но очень мне понравилось… Тургенев любил читать свои вещи.


Снова аллея парка. Т у р г е н е в  идет навстречу Савиной.


Я не перестаю восхищаться вашим садом. Эти липы…

Т у р г е н е в. Я ничего не знаю прелестнее этих старых садов, и нигде на свете нет такого запаха. Эти узкие аллеи, заросшие шелковистой травой и земляникой… Вам хорошо здесь?

С а в и н а. Я так благодарна вам за приглашение. Здесь я отдохнула и душой и телом… Всю жизнь я живу в другом, бутафорском лесу. Дышу пылью кулис.

Т у р г е н е в. Оставайтесь… погостите еще несколько дней.

С а в и н а. Мне нельзя остаться… нельзя нарушать контракт. И потом… я получила письмо от Всеволожского… моего будущего мужа.

Т у р г е н е в. Все-таки решились?

С а в и н а. Оставаться без возлюбленной? Это неопределенное положение? Роман с актрисами поощряется в этом лживом и чопорном Петербурге, но брак — никогда… Всеволожский пишет, что собирается выйти в отставку. У него большое имение — Сива — в Пермской губернии.

Т у р г е н е в. Вы бросите сцену?

С а в и н а. Разве я могу? Это моя жизнь. Если он меня действительно любит — поймет… А вы опять уедете в Париж?

Т у р г е н е в. Что же мне остается?


Пауза.


С а в и н а. Поклонитесь от меня этой женщине.


Тургенев срывает розу и передает Савиной. Слышна музыка — старинный вальс Ланнера.


Боже!.. Как хороша эта роза! (После паузы.) «Где-то, когда-то, давно-давно тому назад, я прочел одно стихотворение. Оно скоро позабылось мною… Но первый стих остался у меня в памяти: «Как хороши, как свежи были розы…» Теперь зима: мороз запушил стекла окон; в темной комнате горит одна свеча. Я сижу, забившись в угол; а в голове все звенит да звенит: «Как хороши, как свежи были розы…» Я никогда вас не забуду.


Савина обнимает и целует Тургенева. Быстро уходит.


Т у р г е н е в (оставшись один). «Как хороши, как свежи были розы… Свеча меркнет и гаснет… Кто это кашляет там так хрипло и глухо? Свернувшись в калачик, жмется и вздрагивает у ног моих старый пес, мой единственный товарищ… Мне холодно… Я зябну… и все они умерли… умерли… Как хороши, как свежи были розы…»

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

На сцене  С а в и н а  и  Т у р г е н е в.


С а в и н а. На другой день я уехала в Москву… Иван Сергеевич часто писал мне. (Перелистывает письма.) «Ваше пребывание в Спасском оставило неизгладимые следы… Я еще короче узнал Вас… Комната, в которой Вы жили, так навсегда и останется «савинской»… Сообщенная Вами новость меня очень заинтересовала, так как дело идет о Вашем будущем».

Т у р г е н е в. Поглядел бы я на вас в ту минуту, когда провозглашали многолетие невесте! Ваше лицо всегда приятно видеть; оно должно было бы быть особенно интересным — именно тогда… Когда мы увидимся, если увидимся, вы мне все это расскажете с той тонкой и художественной правдивостью, которая вам свойственна, и с той милой доверчивостью, которую я заслуживаю — не как учитель — с маленьким или большим «у», — а как лучший ваш друг.

С а в и н а. Мой верный друг…

Т у р г е н е в. То, что свершилось накануне вашего отъезда, — помните, тогда в саду, мне трудно забыть… Когда и где я с вами увижусь? И чем вы будете тогда? Госпожой Всеволожской?

С а в и н а. Не знаю… Ничего не знаю…

Т у р г е н е в. Надеюсь, что вы не оставите меня без вестей о себе… Странное дело! В прошлом году, когда… Ну, вы знаете, что со мной происходило, я ни минуты не думал о вашем браке — мне это было чуждо; а теперь я часто ставлю себе этот вопрос, вероятно, потому, что я крепче и больше привязался к вам.

С а в и н а (читает письмо). «Нет сомнения в том, что Вас побуждает к этому поступку своего рода достоинство — положение Ваше станет более правильным — или нормальным, — но в то же время более зависимым, и в конце концов Вы соедините Вашу судьбу с судьбою человека, с которым у Вас, сколько я могу судить, мало общего. (Задумалась. После паузы.) Надеюсь, что Вы безусловно выгородите себе свободу сценической деятельности… Это для Вас то же самое, что воздух для легких, — и Вы не дадите задушить себя… Оно было бы еще понятно, если бы существовала сильная страсть… Но ведь этого, кажется, нету?» Вы ошибаетесь, милый Иван Сергеевич! Люблю его… люблю… И нет жертвы, перед которой бы я остановилась. Что мне делать? Бежать? Чтобы никто не знал. Куда-нибудь далеко, за границу?!

Т у р г е н е в. Вы мечтаете, как бы хорошо было убежать потихоньку за границу, а я мечтаю, как было бы хорошо проездить с вами вдвоем хотя с месяц, да так, чтобы никто не знал, кто мы и где мы… Представьте-ка следующую картину: Венеция в октябре — лучший месяц в Италии — или Рим… ходят по улицам или катаются в гондоле два чужестранца: один высокий, неуклюжий, беловолосый и длинноногий, но очень довольный; другая — стройненькая барыня с удивительными черными глазами… Положим, что и она довольна. Ходят они по галереям, обедают вместе, вечером вдвоем в театре, а там… Там мое воображенье почтительно останавливается… Но эти мечты так и останутся мечтами.

С а в и н а. Вы работаете или только собираетесь? В газетах сообщали, что вы начали писать новую комедию?

Т у р г е н е в. Заврались. Я начал понемногу работать. Только не комедию. Увы! Я на это не мастер, а то какую бы роль для вас придумал!

С а в и н а. Жаль, очень жаль. Хотя я имею на сцене успех, но он меня не радует. Газеты, правда в шутку, сообщают, что светские молодые люди шьют новые фраки три раза в год: к рождеству, к пасхе и к бенефису Савиной. А наши дамы… — о эти дамы!.. — приезжают в театр специально, чтобы копировать мои туалеты. Ролей настоящих нет. Все твердят: классические пьесы публика терпеть не может. Кому, мол, это нужно? «Овечий источник» называют допотопной пьесой. Что же остается? Да, сцена — моя жизнь или, вернее, отрава… Я отравлена сценой. Если бы мне не пришлось «умирать» на сцене хотя бы раз в месяц, я умерла бы в самом деле. Поэтому я не могу играть искусственно… Нет, уйду я со сцены, совсем уйду!

Т у р г е н е в. Вы скучаете и хандрите — это еще не слишком большая беда. «Скука — отдохновение души», как сказано у Пушкина, и хандрят только молодые сердца, у которых еще много впереди, — это птица, которая пока еще не может полететь, куда бы ей хотелось; но крылья у нее есть — да такие славные! И она полетит!..

С а в и н а. Я была в самом грустном настроении, и ваше письмо почти уничтожило мою грусть… Что мне делать? Может быть, в Италию поехать, отдохнуть немного?!

Т у р г е н е в. Намерение ваше ехать в Италию одобряю вполне. Я прожил во Флоренции много-много лет тому назад десять прелестных дней; она оставила во мне самое поэтическое, самое пленительное воспоминание… я был там один… Что бы это было, если бы у меня была спутница, симпатичная, хорошая, красивая — это уж непременно!.. Тогда мне еще сорока лет не было. Года почтенные… Но я был еще очень молод, не то что теперь. Однако ни локтя не укусишь, ни прошедшего не вернешь… Если вы попадете во Флоренцию, поклонитесь ей от меня. Я проносил мимо ее чудес влюбленное… но беспредметно влюбленное сердце. Или нет: я в нее был влюблен. Ох уже эти мне каменные красавицы! Вы — красавица, и не каменная, только согреваетесь вы не моими лучами.

С а в и н а. Тогда, в январе восемьдесят второго года, у меня показались признаки какой-то странной болезни — были обмороки… И наконец доктора объявили, что у меня астма. В феврале отправили меня в Мерон, там у меня показалась кровь горлом. Через две недели я переехала в Верону, где дом и могила Джульетты. Наконец я попала в Париж… Иван Сергеевич показал меня знаменитому доктору Шарко. Тот… велел ехать в Сицилию. Это было в самом конце марта. Я, как сейчас, вижу маститую фигуру Ивана Сергеевича. Он пришел ко мне тридцатого марта, в день моего рождения, с двумя вазонами чудных азалий в каждой руке. Пожелал мне «цвести как они»… (После паузы.) Это было прощание с Тургеневым, больше я его не видела. Но письма… письма продолжались… (Пауза. Читает.) «Чуть не через целое полушарие перекидываемся мы нашими письмами, милая Мария Гавриловна! Очень рад слышать, что мои доставляют Вам некоторое удовольствие; Ваши утешают меня в моем невеселом положении. Болезнь моя хоть легкая, но… неизлечимая… Хоть бы годик подождала эта болезнь — я бы успел съездить в Спасское… Сколько у меня было планов — и литературных, и деловых, и всяких. Теперь все это упало в воду»… Он мечтал много еще написать!..


Теперь мы видим  Т у р г е н е в а  в его парижском кабинете. Он сидит в кресле, с рукописью.


Т у р г е н е в. Бодрость духа во мне исчезла, в будущее стараюсь не заглядывать и уже не позволяю себе мечтать о свидании с вами.

С а в и н а. А ваши письма?! Переслать их вам?

Т у р г е н е в. Вы можете делать с ними, что вам угодно… То же самое, что вы могли бы сделать со мной самим, если бы… если бы… Предоставляю вам докончить эту фразу…

С а в и н а. Не понимаю…

Т у р г е н е в. Столкнись наши жизни раньше… Но к чему все это? Я как мой немец Лемм в «Дворянском гнезде» — в гроб гляжу, не в розовую будущность… Невеселые вещи говорю я вам, простите меня, но с вами невозможно притворяться… Я вас очень, очень люблю…

С а в и н а. Мы были в самой тесной дружбе, я посылала новые пьесы, которые мне приходилось играть, к нему в Париж и получала от него советы. (Тургеневу.) В театре хотят поставить «Снегурочку» Островского с музыкой Чайковского, но я думаю, этот поэтический образ ко мне не подходит.

Т у р г е н е в. Я уверен, что вы будете в нем прелестны. Я бы охотно посмотрел на вас в виде ледяной статуйки. А взрыв страсти вам удастся — это уж наверное. Но вот трагедия в стихах… Вы стихи не так хорошо читаете. Вы их словно боитесь и произносите их не с той естественностью, которая вам присуща… Видите, даже к вам я могу относиться критически…

С а в и н а (перебирает письма). «Буживаль. 8 августа 1882 года. Прежде всего позвольте поздравить Вас не столько с браком, сколько с выходом из ложного положения, которое Вас тяготило. Искренне желаю (и надеюсь, что мое желание исполнится), чтобы Вы не раскаивались в своем решении». (После паузы.) Вы приедете в Петербург?

Т у р г е н е в. О моей поездке в Россию думать нечего. Я был бы рад увидеть вас. Да вы были бы рады, — видите, какой я самонадеянный человек! О своем здоровье вы не упоминаете? Стало быть, вы расцвели и цветете, как та роза, помните?

С а в и н а. Разве я могу забыть?!

Т у р г е н е в. Наберитесь сил для будущего сезона, будущих ролей, и может быть, я буду так счастлив, что увижу вас в одной из них.

С а в и н а. Успех меня не радует. Я научилась ценить эти аплодисменты и лавры. Путь к славе — путь тернистый. Пустой мне раньше казалась эта фраза. Теперь я хорошо знаю ее смысл… Если бы вы были рядом, вы все бы поняли… Приезжайте в Петербург, молодежь будет вас на руках носить…

Т у р г е н е в. Меня гораздо сильнее привлекает мысль, что я бы мог ухаживать за вами, хотя, слава богу, вы теперь здоровы и не нуждаетесь в сиделке-старике. Но есть разные роды ухаживания. Видеть вас, беседовать с вами — было бы для меня великим удовольствием.

С а в и н а. И для меня тоже…

Т у р г е н е в. Вам не следует расстраивать свое здоровье разными интригами и сплетнями. Помните слова, сказанные мне одним старым дворовым: «Коли человек сам бы себя не поедал, никто бы с ним не сладил». Не поедайте самое себя!..

С а в и н а. Надеюсь, что здоровье ваше поправляется. Над чем вы сейчас работаете?

Т у р г е н е в. Удалось закончить довольно большую повесть «Клара Милич». Как бы я был рад прочесть ее вам с глазу на глаз! Ну, что будет, то будет… Нечего вперед загадывать…

С а в и н а. Милый Иван Сергеевич! Я уже привыкла во всем исповедоваться перед вами. На должность директора императорских театров назначили Ивана Александра Всеволожского, родственника моего мужа. Теперь для меня стало еще хуже. Он боится, что его обвинят в потворстве, а я не хочу дразнить гусей. Он допустил отнять у меня бенефис — «за капризы». Нет, не могу больше… Уйду в отставку…

Т у р г е н е в. Что это, помилуйте, вы даже об отставке упомянули! А те новые роли, в которых я хотел вас видеть в Петербурге, когда я туда вернусь… если только мне суждено туда вернуться? Вы должны остаться на сцене еще лет сорок, что я, конечно, не увижу и о чем даже не очень сожалею…

С а в и н а. Нет, слава моя меня не переживет.

Т у р г е н е в. Ну что вы… помилуйте?! И не хандрите больше… А мне… мне через четыре дня шестьдесят четыре года. Смирился я, милая Мария Гавриловна, смирился… Я себя спрашиваю: да полно, я ли это, тот молодой, хотя седовласый, человек, который мог загораться от одного поцелуя прелестных губ?..

С а в и н а. Я очень хочу вас видеть, поговорить с вами. Вы не сможете приехать в Петербург?

Т у р г е н е в. Перспектива нашего свидания в Петербурге все более и более заволакивается туманом… А я с большим правом, чем вы, могу сказать, что сам не знаю, что со мною будет, когда я вас увижу. Оттого-то мне и невесело думать об этом загадочном будущем… А впрочем… чем черт не шутит, сказал бы я, если бы мог думать, что даже черт вмешивается в людские дела. Но он, подражая своему господину, предоставляет этим делам идти как им вздумается… И со всем тем, я не хочу терять надежды.

С а в и н а. Мне казалось, что я увижу его еще раз — и непременно в Спасском, в его любимом Спасском. Я так надеялась, я была так уверена в этом…

Т у р г е н е в. О приезде в Россию мне, конечно, нечего думать, если нам суждено свидеться, то не иначе как здесь. Если когда-нибудь будете в Спасском, поклонитесь от меня дому, саду, моему молодому дубу — родине поклонитесь, которую я уже, вероятно, никогда не увижу…


Пауза. Вновь возникает музыка — Трио П. Чайковского.


С а в и н а. Больше я не получала писем. Последнее свое письмо Иван Сергеевич написал с трудом, карандашом. Письмо тому, кого он считал первым писателем России.


Высвечивается лицо  Т у р г е н е в а. На столе горящая свеча.


Т у р г е н е в. Буживаль, 27 и 28 июня 1883 года. Милый, дорогой Лев Николаевич, долго вам не писал, ибо был и есть, говоря прямо, на смертном одре. Выздороветь я не могу, и думать об этом нечего. Пишу же я вам, собственно, чтобы сказать вам, как я был рад быть вашим современником, и чтобы выразить вам мою последнюю, искреннюю просьбу. Друг мой, вернитесь к литературной деятельности! Ах, как я был бы счастлив, если бы мог подумать, что просьба моя так на вас подействует!!! Друг мой, великий писатель русской земли, — внемлите моей просьбе! Не могу больше… Устал!..


Гаснет свеча. Идет занавес.


С а в и н а (на просцениуме). Умирая вдали от родины, Тургенев просил похоронить его в Петербурге, на Волковом кладбище, рядом с Белинским… Не верю, не хочу, не могу верить, что его нет… Я ничего не могу теперь… Я не плачу, я ничем не умею выразить моего горя… Его, даже далекого его нет. Все, что слышу, читаю эти дни, кажется таким мелким, ничтожным, и к чему все это? Мне кажется, что я ослепла наполовину или сплю летаргическим сном: слышу, чувствую и не могу крикнуть. Всю ночь сегодня я перечитывала дорогие письма — четыре последние года его жизни…


Музыка нарастает. Заполняет зал. Финал, трио.

«ПОДАЙТЕ МНЕ МОЕ КОРОЛЕВСТВО!» Жизнь и смерть Веры Комиссаржевской Сцены

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

В е р а  Ф е д о р о в н а  К о м и с с а р ж е в с к а я.

М а р и я  Г а в р и л о в н а  С а в и н а.

И з в е с т н ы й  а к т е р.

Н и к — м о л о д о й  а к т е р.

Р е ж и с с е р.

К р и т и к  п р о н и ц а т е л ь н ы й.

К р и т и к  с н и с х о д и т е л ь н ы й.

С е р г е й  С п и р и д о н о в и ч — важный сановник.

Я д в и г а — камеристка Комиссаржевской.

А н т о н  П а в л о в и ч  Ч е х о в.

С т у д е н т ы, г и м н а з и с т ы, с л у ж и т е л и  т е а т р а.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

По обеим сторонам небольшого помоста-возвышения, куда ведут несколько ступенек, полукругом расставлены театральные кресла, видоизменяясь, они по ходу действия превращаются в ряды зрительного зала, ложу и фойе театра.

Когда открывается занавес, на возвышении «меблированная комната», в ней простая разностильная мебель: стол, несколько стульев, кресло, кушетка, трюмо. Справа окно в сад, в глубине сцены дверь в прихожую. Видны приготовления к отъезду: на стульях развешаны театральные костюмы, раскрытая корзина, баул, связки книг на полу. Окно освещено заходящим солнцем. К о м и с с а р ж е в с к а я  у трюмо примеряет костюм. Я д в и г а (женщина лет пятидесяти, говорит с легким польским акцентом) укладывает в корзину костюмы.


К о м и с с а р ж е в с к а я (повторяет текст роли). «Ах, да… Я уже знаю что… Я влюблюсь… Только для себя самой. Во всех мужчин влюблюсь… Во всех мужчин, сколько их есть на свете… Или только в одного… В одного-единственного, это еще лучше… А потом умру».

Я д в и г а. Ты все же решилась показываться в Рози… Эта немецкая девочка с голыми коленками… Ин-же-ню…

К о м и с с а р ж е в с к а я. А ты знаешь, Ядвися, в ней что-то есть такое… настоящее… Мне близкое… Для дебюта мне выгодно выступить в этой роли… Только одно смущает: не постарела ли я для Рози?.. Морщины на лбу и эта складка у рта… Правда, грим я сама сочинила… Публика, думаю, не заметит.

Я д в и г а. На сцене, Веруня, ты совсем девочка… Вот и в газетах написали, какая ты всегда резвая и веселая…

К о м и с с а р ж е в с к а я. И этот костюм меня так молодит… Мне он дорог как память… В Новочеркасске, в мой первый бенефис, актеры подарили этот шелк в виде букета с лентами. Так бы я, конечно, отказалась… Чтобы не обидеть, букет сделали. Они меня любили…

Я д в и г а. Душа у тебя добрая, потому тебя все и любят.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Душа моя куда-то все рвется… И сама не знает — куда… Чудо-то какое!.. Посмотри в окно. (Подходит к окну.) Березки все залиты солнцем… Заходящим… А свет грустный-грустный. И душа моя сегодня полна грустью…


Звонок.


Я д в и г а. Это к нам. Кого еще бог послал, Езус Мария? (Выходит.)

К о м и с с а р ж е в с к а я. А без этой грусти я и не люблю свою душу.


Сопровождаемый Ядвигой, входит  С е р г е й  С п и р и д о н о в и ч, немолодой, важный, степенный мужчина, он во фраке, в руках роскошный букет.


Сергей Спиридонович! Вы?.. Вот уж кого не ожидала увидеть в Вильно. Вы же все по заграницам обретаетесь…

С а н о в н и к. Проездом в Петербург я изменил маршрут… чтобы повидать вас… И вот я здесь, собственной персоной, как говаривают дипломаты. Вы не рады?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Я всегда рада моему попечителю и верному другу.

С а н о в н и к (передает букет). Это дань от верного подданного.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Спасибо. Боже, какие цветы! Вы всегда меня балуете…

С а н о в н и к. Ручку, моя божественная, пожалуйте ручку, Вера Федоровна. Вы все хорошеете. Мы не виделись больше года… Поистине над прекрасным время бессильно.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Да ну уж… Садитесь, пожалуйста. Выпьете чаю?


Делает знак Ядвиге, та выходит.


С а н о в н и к. Нет, нет, благодарствую. (Осматривается.) Скорбное жилище актрисы… Вы, кажется, переезжаете?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Уезжаю совсем… в Петербург.

С а н о в н и к. Все же решились?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Да. Я отклонила другие предложения и дала согласие на дебют в Александринском театре. Дирекция приняла мои условия. Правда, пока на один год, но я все же верю в свою счастливую звезду…

С а н о в н и к. Жаль, что вы не дождались меня. Очень сожалею. Я надеялся… После нашего разговора тет-а-тет, возможно, вы переменили бы свое решение.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Мы с вами не раз уже обо всем переговорили, милый Сергей Спиридонович. Да и в письмах я вам сообщала о возможных переменах.

С а н о в н и к. Не все можно доверять бумаге. Все же личное свидание…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вряд ли что-либо изменит. Я долго думала, колебалась, и все же решилась, окончательно решилась.

С а н о в н и к. В Александринке вам не удастся занять то положение, о котором вы мечтаете… С вашим характером, самолюбием… Вы же сами неоднократно говорили, лучше быть первой в Риме или совсем не быть.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Признаться, я и сама боюсь… И за дебют и за будущее.

С а н о в н и к. Так вы не выдержите… Создадите для себя цепь мучений. Одумайтесь… Откажитесь.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Поздно. Ну почему вы не хотите меня понять? Вы же добрый, хороший. Я всегда ценила в вас то сочувствие, с каким вы относились ко мне, и так вам благодарна за многое… Там, в Петербурге, я наконец-то смогу служить искусству, ему одному.

С а н о в н и к. Это в казенном императорском театре? Там служба, а не служение, служба по департаменту сцены. Все казенно, скучно, неизменно… И актеры там патентованные, жалованные… У этого Владимир, у той — медаль на орденской ленточке… Александринку я не признаю. Вы будете там белою голубкой в стае черных воронов.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Зачем вы так?.. Первый русский театр… блистательная труппа… Давыдов, Варламов, Савина… Пьесы превосходно обставлены… в смысле актеров, также и постановки. А для меня все это очень важно. Вот уж четвертый год пошел, как я на сцене… Пою куплеты да играю в любовь в водевилях и комедиях, все больше в переделках с французского. Разве об этом я думала?

С а н о в н и к. Чем вам в Вильно плохо? Да и в других городах вы сможете служить вашему искусству… Или вас увлекает слава артистки императорской сцены?

К о м и с с а р ж е в с к а я. При чем тут слава? Я к ней и не стремилась, совсем другое… Там я найду себя. Ведь вы знаете мою жизнь, ту, прежнюю. Я металась, долго искала чего-то. И кажется, нашла свое призвание. И ему я не изменю.

С а н о в н и к. Я ценю ваши благородные порывы… Но ведь это… самопожертвование. Театр… далеко не все в жизни.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Для меня все. Я только тогда и живу, когда играю на сцене.

С а н о в н и к. Но есть и другая жизнь, не эта призрачная?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Такая уж мне судьба. От себя не уйдешь…

С а н о в н и к. Вы всегда для меня оставались загадкой… и ваши поступки. Если бы я мог надеяться?.. Можно все изменить… Это только в вашей воле… Я долго ждал, и мне будет нелегко расстаться с надеждой… Прошу вас стать моей женой, соединить наши судьбы. Вы не будете больше никогда жить в «меблированных комнатах», увидите мир… Вену, Лондон, Париж. И наконец-то обретете нравственный покой.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Зачем он мне, покой? Для меня это большая честь, но я не могу принять вашего предложения. Простите, ради бога.

С а н о в н и к. Вы… вы мне не верите?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Верю я вам, очень верю, но не могу… Я понимаю, для вас это нелегкие минуты, но мне тоже больно очень… Я ведь была уже замужем.

С а н о в н и к. Но ведь вы получили официальный развод и теперь свободны.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Брак… семья… Это не для меня.

С а н о в н и к. Почему же? Каждая женщина думает о семье, детях… Это естественно.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Не мучьте меня. При одном воспоминании душа содрогается.

С а н о в н и к. Случаются и неудачные браки. Кто не делает ошибок, особенно в молодости…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Мой злой рок.

С а н о в н и к. Откройтесь мне, я должен хотя бы знать истинную причину.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Ну хорошо. Вам я все скажу. Мне было девятнадцать лет, когда я полюбила молодого художника графа Муравьева. Первое чувство… Мне казалось, это он… которого я ждала всю жизнь. Мы решили проверить себя, не видеться целых два месяца. Я сама первая пришла к нему. Мы поженились. Я считала себя самой счастливой на свете. Все удивлялась, откуда мне такое счастье, достойна ли я его любви… Он любил меня… страстно любил. И любил другую… самого близкого для меня человека… подругу моего детства. А я так верила ему! Однажды я вернулась поздно… граф не ждал меня. Он был с нею… Когда я все увидела, со мною случилось что-то ужасное… Больше месяца я проболела… решила покончить с собою… Время притупило боль…

С а н о в н и к. Простите, я растревожил вашу душу. И тогда вы решились уйти на сцену, чтобы забыться?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Это произошло несколько лет спустя. Я жила у отца. Вы, верно, знаете, отец мой известный тенор, и вся обстановка в доме, окружение… с искусством у нас связывалась вся жизнь. Я мечтала о сцене с детства. Отец хотел, чтобы и я пела в опере, — не случилось. Когда папа заболел и его увезли за границу, мы остались с младшей сестрой без всяких средств. В отчаянии я написала письмо знакомому антрепренеру Киселевскому, и он устроил мне ангажемент в Новочеркасске. Приняли меня на водевили. Всю зиму держали на водевилях, пока не заболела актриса… Открыли во мне драматический талант… Помню, в один из первых своих дебютов забыла фотографическую карточку, которую по пьесе должна вынимать из кармана. Антрепренер сделал мне выговор: «У каждой актрисы реквизит должен быть на столе… Вы не артистка, а какое-то недоразумение!» Я рыдала потом… не знала, что такое реквизит… Играла я потом в других городах, у разных антрепренеров… Все тяжкое, хоть и оставило след, теперь не кажется таким безотрадным…

С а н о в н и к. Да… я понимаю, вам будет трудно оставить театр.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Одна эта мысль убьет меня.

С а н о в н и к. В Петербурге вы будете совсем одна. Никого рядом, кто мог бы помочь вам.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Надеюсь, мы останемся друзьями? Хотя я не вправе…

С а н о в н и к. Я буду далеко от вас, вдали от России. Но вы можете и впредь на меня рассчитывать.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Мой добрый, хороший!.. Если бы вы только знали, как я волнуюсь! Что-то ждет меня там, в Петербурге?

СЦЕНА ВТОРАЯ

Обстановка та же. Только теперь на возвышении — артистическая уборная Комиссаржевской. Кушетка, два кресла, трюмо, маленький столик, на нем подсвечник с зажженными свечами, шкатулка, черное изящное небольшое Евангелие, рядом раскрытая книга. На стене афиша с текстом: «Г. Зудерман. «Бой бабочек». К о м и с с а р ж е в с к а я  у трюмо в костюме Рози, Я д в и г а  суетится возле нее, поправляет костюм.


К о м и с с а р ж е в с к а я. Сегодня все должно решиться!..

Я д в и г а. Да успокойся ты… на тебе лица нет, Езус Мария… Не впервой.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Какой огромный этот театр! Боюсь, голоса у меня не хватит… Кофе подашь мне в кулису.

Я д в и г а. А как же… знаю, знаю.

К о м и с с а р ж е в с к а я (повторяя роль). «А вы умеете рисовать бабочек? Нет, таких красивых бабочек, как я, вы не нарисуете, нет… Ах, если бы я могла, я бы знаете что нарисовала? Душу бы человеческую нарисовала. Только не умею…»


Голос за сценой: «Вера Федоровна, ваш выход!»


Ну, пожелай мне успеха.

Я д в и г а (крестит ее). Да благословит тебя господь.


Комиссаржевская уходит в кулису, за ней Ядвига.

Музыка.

Входят  к р и т и к и.


П р о н и ц а т е л ь н ы й. Признаться, я не ожидал. В игре госпожи Комиссаржевской есть что-то необычное…

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Пока еще трудно сказать. Пожалуй, у нее мало натуры, вернее, «быта натуры». А так приятная актриса, с интересным холодком, собственно говоря.

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Да помилуйте, батенька. Во всем видна индивидуальность. В ее игре все продумано, каждая деталь отделана ювелирно. И темперамент особый… Все на одном нерве.

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Самобытности, оригинальности, глубины чувства я не ощутил.

П р о н и ц а т е л ь н ы й. А какая своеобразная речь и выразительность жестов… Интересная манера а в образе.

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Мне не хватает в ней изящества, грациозности… Это вам не Савина.

П р о н и ц а т е л ь н ы й. У них разные индивидуальности…

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Уже немолода… Вы не знаете, откуда она явилась?

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Из провинции. Кажется, из Вильно.

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Не та ли это Комиссаржевская, которая выступала несколько лет назад в Озерках?

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Она самая. И мне ее очень хвалили.

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Сомневаюсь, пригласят ли ее на императорскую сцену.


Входит  С а в и н а. С другой стороны  А к т е р  и  Н и к.


Мария Гавриловна… Кажется, не в духе.

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Савина любит царить одна. Умеет и любит царить.

С н и с х о д и т е л ь н ы й. От нее все зависит. Как скажет, так и будет. Пойдемте к ней.


Идут к Савиной, раскланиваются, тихо о чем-то говорят.


Н и к. Сразу же захватила публику…

А к т е р. В первый момент оробела, бедняжка, спала с голоса, не нашла тон, потом собралась.

Н и к. Голос, словно виолончель, так и проникает в душу. А глаза… в них свет… И вся она необыкновенная.

А к т е р. Актриса… чего уж говорить… Офелия! Неужто ее не пригласят?

Н и к. Да кто посмеет?! Публика так ее встретила!

А к т е р. Не это главное. Есть вещи поважнее, братец.

Н и к. Пойду ее поздравлю.

А к т е р. Только не вздумай приставать с ухаживаниями. Ты ведь у нас известный донжуан, баловень счастья. Иди к своим красоткам, те уж, верно, ждут.


Уходят.


С а в и н а. Смотрела я Комиссаржевскую и вспоминала свои первые шаги на этой сцене… Как быстро бегут годы… Я уже перешла на другие роли, слишком рано сделала и эту глупость.

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Вы наша несравненная.

С а в и н а. Да ладно уж… Знаю, ждете, что скажу про дебютантку? Это редкая актриса…

П р о н и ц а т е л ь н ы й. А что я говорил!..

С а в и н а. Порадовала она меня. Каждый год привозят актрис. Они не «прививаются», и является заблуждение, что я им мешаю, не даю играть… Красивых баб привозят много, а талантливых нет, все карлицы. Ну, хватит. Некогда мне с вами. Поеду по епархии хлопотать, устраивать сирот. Ведь я теперь старший рассыльный театрального общества.

Р е ж и с с е р (входит). Такой дебют! Три раза вызывали, публика все не расходилась… Должны ее принять, должны!..

С а в и н а. Чего кричите? Только слепой не увидит да глухой не услышит, что она актриса… Дирекция пригласит Комиссаржевскую.

Р е ж и с с е р. Ваше слово — лучшая тому порука. Дирекция не осмелится…

С а в и н а. А вы что, сомневаетесь? Кто сильнее — я или какая-то дирекция? (Уходит.)

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Александринка — это Савина.

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Первая актриса. И сколько в ней энергии…

Р е ж и с с е р. Фейерверк, а не женщина!


Все расходятся.


Освещается уборная  К о м и с с а р ж е в с к о й. Она разгримировывается. Я д в и г а  укладывает костюм.


К о м и с с а р ж е в с к а я. Завоевала! Кажется, завоевала… Так боялась… будто пудовые гири давили…

Я д в и г а. Будешь ты актрисой императорского театра. Кого же тогда еще брать, если не тебя… Скорее бы жалованье выдали, поизрасходовались мы в этом Петербурге, да прежних долгов почти две тысячи!..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Так много!.. Ужасно!.. Ну, ничего, как-нибудь проживем… Ты, Ядвися, иди домой… мне одной побыть надо.

Я д в и г а. Долго-то не задерживайся, про еду ты опять забыла, с утра маковой росинки во рту не было. Так долго не протянешь.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Ладно, дома поужинаем, шампанского выпьем с тобой за дебют… Иди!


Ядвига, собрав цветы, уходит.


(Одна.) Ну что, голубушка, ты счастлива?.. Должна быть счастлива… Начало сделано. А дальше… дальше… Буду играть Джульетту, Офелию… Себя здесь надо так поставить, чтобы не страдало мое самолюбие. С моей мнительностью, нервами… я упаду духом от первой неудачи.

Р е ж и с с е р (входит). Поздравляю! От всей души. Поздравляю! Дирекция подписала договор: четыре тысячи жалованья в год и казенный гардероб. Рубикон перейден! А это от меня. (Передает цветы, целует руку.)

К о м и с с а р ж е в с к а я. Спасибо вам, спасибо!

Р е ж и с с е р. А вы будто бы не очень-то довольны?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Нет, почему же…

Р е ж и с с е р. Три раза поднимали занавес, у нас это не часто бывает, публика-то особая. Да и актеры вас приняли… сама Савина Мария Гавриловна. И хорошо, что у вас разные амплуа.

К о м и с с а р ж е в с к а я. До Савиной мне далеко.

Р е ж и с с е р. Теперь бы в самый раз подумать о других ролях. В репертуаре есть комедия-шутка «Гувернантка», там роль Востряковой выигрышная… Пьеска забавная.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Я ее читала. В таких ролях я похожа на куклу наряженную, ничего она не говорит моей душе. Мне нужно совсем другое… Я должна сочувствовать героине, иначе играть не умею… Здесь я надеюсь найти свое призвание.

Р е ж и с с е р. Не все же сразу. Подождите.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Так хочется сделать что-то большое… Видите ли, я до боли ищу всегда во всем прекрасное… в душе человеческой. А если найду хоть искру, готова всю себя отдать, чтобы эту искру раздуть… Такую бы роль и сыграть.

Р е ж и с с е р. Нет у нас таких пьес, нет… Только разве Островский… А что, если сыграть вам Катерину в «Грозе»? Всем ролям роль.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Да что вы?.. У меня многого нет для такой роли. Разве можно?.. Так хочется раскрыть душу современной женщины, все ее переживания… Ну, кажется, все… Я готова.

Р е ж и с с е р. Я провожу вас.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Благодарствуйте. Я недалеко живу.

Р е ж и с с е р. Пройдемся немного. Вам это надо после спектакля. Помечтаем вместе о новых ролях.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Ну, пойдемте… мечтать.


Они выходят. У ступенек  Н и к  с большим букетом цветов.


Н и к. Он с нею, а не я… Так плохо мир устроен… Молча передает цветы, быстро уходит.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вы не знаете, кто этот юноша?.. Какой-то странный…

Р е ж и с с е р. А… Ник, наш молодой коллега. Способный актер.


Они выходят на просцениум, останавливаются возле скамьи, освещенной тусклым фонарем.


К о м и с с а р ж е в с к а я. Как хорошо, верно, сейчас за городом! Черемуха, ландыши, соловьи поют с ночи до утра… Дух захватывает… Сердце перестает биться.

Р е ж и с с е р. Эврика! Нашел. Вы — Лариса. Точно… Бесприданница. Мне кажется, она вам должна быть особенно близка.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Это моя роль. Только как же, ведь пьеса не в репертуаре?

Р е ж и с с е р. Нужды нет, поставим заново. Для вас… для вас одной! (Целует руку, задерживая в своей.) И вы будете благодарны…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Так хочется, чтобы ко мне относились хорошо, ничего не требуя…

Р е ж и с с е р. Вы меня не поняли… я не хотел…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вот и хорошо. Будем каждый играть свою роль: вы — мой режиссер, я — актриса.

Р е ж и с с е р. В начале сезона и сыграете Ларису.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Побольше бы только репетиций.

Р е ж и с с е р. Где их взять? За год я должен поставить двадцать два спектакля. Это при двух-то помощниках… Мольера приходится ставить с трех репетиций… Правда, актеры опытные, им привычно.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Для меня все в этой роли дорого… ее любовь, ее тоска безысходная и ее гибель…

Р е ж и с с е р. Островский умел сочинять, не то что нынешние.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вот мы и пришли. Я вас, к сожалению, не могу пригласить… И уже поздно.

Р е ж и с с е р (напевает). «Расскажите вы ей, цветы мои…» От вас трудно уйти.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Правда, поздно. И я немного устала. До свидания.


Протягивает руку, он целует ее и молча уходит.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Обстановка та же. Кресла раздвинуты, они образуют ряды зрительного зала. Удобно расположившись, в первом ряду сидят  к р и т и к и, в стороне — С а в и н а. За сценой шум, крики «Браво!», служители в красных ливреях выносят корзины с цветами.


П р о н и ц а т е л ь н ы й. Поэтично, вдохновенно! Госпожа Комиссаржевская нашла свой ключ к роли… Вкладывает столько души, чувства…

С н и с х о д и т е л ь н ы й. А мне она не импонирует. И что она все рыдает? В пьесе этого нет. Да и тон довольно жидкий. Островский требует сочности. А тут акварель.

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Но акварель тонкая, проникновенная, образ нарисован мягкими красками.

С н и с х о д и т е л ь н ы й. А где же простор, раздолье… собственно говоря?

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Цыганщина? Зачем же ей… Вслушайтесь в ее полутона. Русские актеры к этому не привыкли. Во всем чувствуется ум и культура.

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Мда… вас не переубедить… Взгляните… Наша очаровательная… что-то уж совсем притихла!

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Не все же ей одной лавры и цветы…

С а в и н а. Что шепчетесь?.. Верно, про меня. Всем мешаю и гублю таланты? Отчего мой талант не загубили, а уж так старались?

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Как же-с, как же-с, все помним.

С а в и н а. Я ведь тоже когда-то завоевывала Петербург.


Входят  А к т е р  и  Р е ж и с с е р.


А к т е р. Задушевно играла, трогательно… Взволновала меня до слез.

Р е ж и с с е р. Занавес поднимали двенадцать раз! Неслыханно! Студенты, курсистки совсем обезумели.

С а в и н а. И вы, я вижу, тоже. У вас голова не тем набита. Вам тройкой от Ечкина управлять, а не императорским театром.

Р е ж и с с е р. Уж не знаю, чем я перед вами провинился?

С а в и н а. Вы дерзки, возмутительно упрямы. Просила же я не играть «Волки и овцы», а вы за неделю до бенефиса ставите эту пьесу на репертуар. Перемените на другую!

Р е ж и с с е р. Сил моих больше нет. Репертуар утвержден дирекцией.

С а в и н а. У нас императорский театр, а не частный. Из-за вас выбросила двести рублей и буду играть в совершенно неподходящем платье.

Р е ж и с с е р. Помилуйте. Я никогда не хотел, чтобы между нами были недоразумения. Видит бог…

С а в и н а. Верно, и потому прощаю. Вы и так достаточно наказаны своей совестью.


Режиссер целует ей руку.


Сказала — «прощаю»… Что-то здесь зябко, пойду шаль накину. Да… передайте Комиссаржевской — пусть ко мне придет.


З а т е м н е н и е.


Когда снова свет, с левой стороны сцены артистическая уборная Савиной. Развешаны афиши, большое зеркало в золотой оправе, гримерный столик, несколько старинных кресел. К о м и с с а р ж е в с к а я  и  С а в и н а.


К о м и с с а р ж е в с к а я. На сцене кажусь себе такой маленькой… все чего-то боюсь.

С а в и н а. Только медные лбы да бездарные актеры не робеют. Я сама никак не могу отделаться от этого чувства. Особенно в новой роли. Будто должна нырнуть в кипяток или же в ледяную воду. В «Бесприданнице» — хороша, ничего не скажешь. Роль, верно, сама готовила? И правильно. Никого не слушай. Я всегда почти сама себе режиссер. Так-то оно вернее… И я ведь играла Ларису… в юности… которую, увы, не вернешь. Счастливое время, незабываемое!.. Цветы, овации, поклонники… Ласка безмерная!.. Дурочка была. Хотя все готовы были съесть за успех, шикали, но ничего — выдержала. Путь к славе тернистый… Чего только не было.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Но теперь вы достигли всего, к чему стремились… И счастливы…

С а в и н а. «Существовал ли в Венеции дворянин несчастнее меня?..» И я так про себя могу сказать.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вы играете то, что вам хочется, то, что вам самой интересно, и всегда успех огромный.

С а в и н а. Ну да… Захватила «все роли»!.. А от них можно впасть в летаргический сон, скука зеленая!.. При таком репертуаре публика должна уж очень верить в меня, чтобы не отвернуться. А я ее обманываю почти в каждой пьесе. И зачем мне в них играть, убивать свое здоровье?.. Отказываюсь от роли официально — срамят на всю Россию… Были у меня три роли, мои созданья: Марья Антоновна, Верочка да Акулина. Имена Гоголя, Тургенева, Толстого велики, и я счастлива, что могла играть в их пьесах. Роли эти служат мне щитом… Ведь здесь все хотят доказать тождество актера и солдата. И надо большую волю иметь, чтобы остаться в театре.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вы так знамениты! Неужели вы не вправе сами решать…

С а в и н а. Несчастная «знаменитость» должна отдавать на суд толпы и на потеху свою душу… И вам здесь будет нелегко.

К о м и с с а р ж е в с к а я. С моим характером… Я не умею противиться обстоятельствам.

С а в и н а. Вас я в обиду не дам… Со мной советуйтесь, если что…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Я вам так за все благодарна. За все!..

С а в и н а. Чего нам считаться… одному мы делу служим. Только не зазнавайтесь. Успех… он кружит голову.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Это мне несвойственно…

С а в и н а. Вот и хорошо. Здесь каждому свое место… Буду рада видеть у себя. Приходите запросто. Чаем угощу с пирогами домашними. А то какая бледная, светишься вся. Поговорим-побеседуем.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Спасибо, непременно приду.

С а в и н а. Сейчас прощаюсь. Вы и вообразить не можете, до какой степени я мало принадлежу себе.


З а т е м н е н и е.


Когда снова свет, сцена пустая. На просцениум выходит  Р е ж и с с е р  и  А к т е р.


А к т е р. Комиссаржевская станет любимицей публики.

Р е ж и с с е р. Ролей для нее нет, подходящих нет. Для нее другие пьесы нужны.


Входит  К о м и с с а р ж е в с к а я, она в шляпе с большими полями, в легкой накидке.


К о м и с с а р ж е в с к а я (берет обоих под руки). Сегодня душа моя полна радостью… особой. Я вас обоих приглашаю… Не вздумайте отказываться… Хорошо бы уехать куда-нибудь на простор, на волю!

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Открытая веранда ресторана в саду. Слышится музыка. К о м и с с а р ж е в с к а я, Р е ж и с с е р  и  А к т е р  беседуют за столиком.


Р е ж и с с е р, Вы все стремитесь возвысить, а жизнь… она всякая. Принимайте ее такою, как она есть. Тогда и не будет сомнений.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Куда же от них уйдешь?

А к т е р. И рад бежать, да некуда.

К о м и с с а р ж е в с к а я. В провинции я насмотрелась. Кругом нужда вопиющая, тихая… Потому что кричать сил нет… И такая тоска охватывает… Где же высокое, вечное?

Р е ж и с с е р. Романтика, моя голубушка, романтика… Поэзия ваша не спасет вас от омута, куда мы все катимся.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Поэзия очищает душу… Люди становятся лучше, добрее…

А к т е р. Так выпьем за поэзию… За тех, кто несет факел добра и красоты!.. Я с удовольствием. Мы избранные. И значенье наше велико.


Чокаются, пьют.

Появляется  Н и к  с гитарой, он пьян.


Р е ж и с с е р. Вот тоже «избранный»… Вместо того чтобы учить роль, развлекается.

Н и к. А я и учу роль. День и ночь учу. Не верите? (Актеру.) «Ты из всех людей, каких я знаю, самый настоящий… Не думай, я не льщу…»

А к т е р. Иди домой, братец.

Р е ж и с с е р. Стыдитесь, вы в таком виде… Забываете, что вы — актер императорского театра.

Н и к. Что я? Песчинка, гонимая бурей… Всю нашу жизнь окутали сумерки… И нет просвета! Я хочу забыться. «…И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук…»

А к т е р. Ты, кажется, братец, Гамлета репетируешь? Шекспир… король королей! И Гамлет!.. Только кто же даст тебе его сыграть? Да и молод ты еще…

Н и к. Все равно я сыграю Гамлета… (Комиссаржевской.) А вы — Офелия. (Падает на колени.) Офелия! Помяни меня в своих молитвах!

К о м и с с а р ж е в с к а я. Встаньте! Что вы! Ведь мы товарищи.

Н и к. Простите… (Поднимается, хочет уйти.)

К о м и с с а р ж е в с к а я. Останьтесь с нами. Выпейте кофе, вам станет легче.

Н и к. Шампанского бокал… за ваш успех…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Пожалуйста, прошу вас. (Наливает бокал, передает Нику.)

Н и к. За вас!.. Вы свет в этих сумерках! (Пьет.)

А к т е р. Песню бы спел, братец…

Н и к. Можно. (Аккомпанируя на гитаре, поет.)

Вы просите песен? Их нет у меня…
На сердце такая немая тоска…
Так скучно, так грустно живется,
Так медленно сердце усталое бьется,
Что с песнями кончить пора…

А к т е р. Браво, браво!..

К о м и с с а р ж е в с к а я. У вас хороший голос.

А к т е р. Давай «Мальчишечку»…

Н и к. Ты извини… Сегодня не могу. (Комиссаржевской.) Я должен сказать вам… очень важное… Поверьте! Только вам одной…

К о м и с с а р ж е в с к а я. А как же… это мои гости…

А к т е р (Режиссеру). А что, нам, право, пора размяться. Пусть поговорят. С вами я хотел бы посоветоваться. Савина пригласила меня на гастроль… (Берет под руку Режиссера, уходят.)

Н и к. Я не могу без вас жить!.. И если вы не поверите…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Однако в смелости вам не откажешь!

Н и к. С тех пор как я вас увидел, я сам не знаю… Никогда раньше так не было… Я только и думаю о вас. (Целует ей руки.) Вы для меня все!.. Все!..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Да что с вами?.. Успокойтесь.

Н и к. Вы должны мне поверить!

К о м и с с а р ж е в с к а я. Так сразу…

Н и к. Клянусь вам… вы божество!..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Я ведь не девочка и знаю цену подобным признаниям…

Н и к. Не верите? Не можете поверить?..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вы так молоды… Наверно, это происходит потому, что нет возле вас другой женщины-друга… Умной, чуткой, любящей…

Н и к. Эта женщина — вы!

К о м и с с а р ж е в с к а я. Сейчас в вас говорит голос страсти. Это пройдет.

Н и к. Нет, нет!.. (Снова страстно целует ей руки.)

К о м и с с а р ж е в с к а я (высвобождаясь, кладет ему руку на голову). Знаете, когда бывает сильный жар, кто-нибудь положит вот так руку… Кто-нибудь близкий, чтобы ласка безмолвная…

Н и к. Благодарю вас, благодарю!.. Такое счастье быть рядом с вами!.. Можно я еще выпью шампанского… за вас… божественную женщину!

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вы много пьете. Неужели в этом вы находите утешение? Вы погубите свою молодость и свой талант…

Н и к. Эх, живем-то мы один раз!..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Чтобы честно служить искусству, от многого приходится отказываться… Я расскажу вам одну историю… Это было в Париже. Я видела там знаменитую статую, последнюю работу большого художника. Он был беден, жил на чердаке, статуя эта была готова, когда неожиданно ночью ударил мороз. Скульптор не мог спать от холода и все думал, что глина еще не успела высохнуть, вода замерзнет и статуя будет испорчена. А работа эта была мечтой всей его жизни… Знаете, что он тогда сделал?.. Закутал статую в свое одеяло. Наутро его нашли мертвым, зато статуя была невредима… Вот так надо любить свое искусство, всем жертвовать.


Входят  Р е ж и с с е р  и  А к т е р.


Р е ж и с с е р. А меня-то, оказывается, разыскивают, курьеры с ног сбились…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Что-нибудь случилось?

Р е ж и с с е р. Приятные вести, весьма. В театр приехал из Москвы Антон Павлович Чехов, дает нам новую свою пьесу «Чайку».

А к т е р. Действительно, приятный сюрприз. Чехов драматург особенный. Я играл в его «Иванове», пьеса преотличная.

Р е ж и с с е р. Меня срочно вызывают в дирекцию. Могу и вас подвезти по дороге.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вечер-то какой!.. Уходить не хочется.

Р е ж и с с е р. Я бы тоже охотно остался, да вот служба… Ни сна, ни отдыха, как черт в ступе… К сожалению, должен вас оставить.

А к т е р. Я, пожалуй, тоже поеду.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Остались бы…

А к т е р. Спасибо за угощение. (Нику.) Ты смотри, братец, не вздумай обижать Веру Федоровну!

Н и к. Да за кого ты меня принимаешь?.. Я готов целовать землю, по которой она ходит!


Актер и Режиссер прощаются с Комиссаржевской, уходят.


Вы мне прикажите только… Все готов для вас свершить.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Отчего такая… нежность к вам?.. И сама не знаю.

Н и к. Мне никогда так никто не говорил…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вы можете, вы должны быть хорошим. Мне хочется научить вас любить… Нет, не меня, а всех, всех людей.


З а т е м н е н и е.


Когда снова свет, на просцениуме  К о м и с с а р ж е в с к а я  и  Р е ж и с с е р.


Р е ж и с с е р. При чтении «Чайка» производит сильное впечатление, правдивая, глубокая, безо всяких театральных эффектов… Драма написана рукой большого таланта.

К о м и с с а р ж е в с к а я. И мне пьеса очень понравилась. А Нина Заречная… о такой роли я мечтала всю жизнь.

Р е ж и с с е р. Словно для вас и написана. Завтра и начнем репетиции. Спектакль назначен в бенефис Елизаветы Матвеевны Левкеевой, всего-то девять дней осталось.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Почему она выбрала «Чайку»? Там же нет роли для нее.

Р е ж и с с е р. О Чехове теперь все говорят. Надеется, что имя автора привлечет публику.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Уж очень мало времени… Смогу ли овладеть такой ролью? Нельзя ли перенести премьеру?

Р е ж и с с е р. Увы!.. Бенефисы не переносят.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Как же Чехов согласился… в такой короткий срок?..

Р е ж и с с е р. Он человек деликатный, не мог отказать Левкеевой… Теперь вся надежда на актеров… Буду умолять их поскорее выучить роли… Актеры все опытные.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Обстановка та же. Только что закончилась репетиция «Чайки».

Прозвучал звонок.

Входят  Ч е х о в  и  Р е ж и с с е р.


Р е ж и с с е р (в кулису). Прошу быть всех вовремя, господа. До завтра. (Чехову.) Ну как вам, Антон Павлович?

Ч е х о в. На репетициях многое видишь… Как заговорят актеры, сразу чувствуешь: вот здесь — фальшь, а здесь не своим языком говорят… Я драматург неважный. Начал пьесу форте и кончил пианиссимо — вопреки всем правилам… Публика, боюсь, не поймет, я сам не мог долгое время разобраться в этой самой «Чайке». Хотя писал я ее, признаться, не без удовольствия. Я, наверно, страшно вру против условий сцены?

Р е ж и с с е р. Это совсем новая форма драматургии…

Ч е х о в. Главное в пьесе настроение. А как это передать? Театр обманчивая штука… Не поймешь… И завлекательная и противная… Знаете, когда я пишу пьесу, испытываю какое-то беспокойство, будто кто толкает меня в шею. (Покручивает бородку, осматривается.) Публика любит больше всего, что ей давно известно, к чему она привыкла.

Р е ж и с с е р. «Чайка» должна понравиться. Актеры репетируют с удовольствием.

Ч е х о в. Я, к сожалению, мало знаком с ними… Главное, не нужно театральности… все просто, они все простые люди.

Р е ж и с с е р. Я понимаю…


В костюме Нины Заречной на помост выходит  К о м и с с а р ж е в с к а я, по тетрадке сверяет текст роли.


К о м и с с а р ж е в с к а я. «Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть! Я — чайка… не то. Я — актриса!.. Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами… Я — чайка. Нет, не то… Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной… В нашем деле — главное не слова, не блеск, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую, и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни».

Р е ж и с с е р. Вера Федоровна, мне кажется, в образе…

Ч е х о в. Она — Нина. Словно подслушала мои интонации… Какая тонкая, чуткая актриса… И какой свежий, жизненный у нее тон… Совсем особенный…

Р е ж и с с е р. Вы ей это скажите… Приободрите.

Ч е х о в. А это удобно?

Р е ж и с с е р. Пойдемте к ней, пойдемте. Для актрисы очень важно мнение автора..

К о м и с с а р ж е в с к а я (повторяет текст). «…и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни…»


Режиссер и Чехов поднимаются на помост.


Ч е х о в. У моей Нины были такие же глаза, как у вас.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Правда?.. Я сразу полюбила вашу Чайку, сроднилась с ней душой…

Ч е х о в. Все очень хорошо. Если на спектакле так сыграете, все будет очень хорошо… Лучше не надо.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Я чего-то боюсь, ужасно боюсь… Эта бенефисная публика…

Ч е х о в. Я вас понимаю… Это ведь ужасно как страшно — пьесу ставить. Тут и публика, и актеры, и погода, и именинники, — все путается.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Пьеса ваша такая тонкая… лирическая…

Ч е х о в. В ней пять пудов любви.

К о м и с с а р ж е в с к а я (рассмеялась). Пять пудов!..

Ч е х о в. И зачем я пишу комедии?.. Писал бы водевильчики… и такие веселые, чтобы у зрителей от хохота все пуговицы отлетели…

К о м и с с а р ж е в с к а я. «Чайка» — драма… драма актрисы… Театру нужны такие пьесы.

Ч е х о в. Нужны новые формы… Мы себе и представить не можем, чем будет театр через сто лет…


З а т е м н е н и е.


За сценой шум, свист, шиканье, возгласы: «Не Чайка, а просто дичь», «Надо же такое придумать?» «Как это! Во мне душа и Александра Великого, и Цезаря, и Наполеона, и последней пиявки», «Холодно, холодно, холодно… Пусто, пусто, пусто… Страшно, страшно, страшна..», «Ерунда… бред какой-то!» Снова шум, шиканье, свист.

Выходят  А к т е р  и  Н и к.


А к т е р. Я столько лет в театре. Ничего подобного никогда не бывало… Это же театр… не кабак! Не нравится — уйди, кто тебя держит… Бедная Вера Федоровна, она не перенесет такого позора… И почему они все смеются, идиоты?

Н и к. Ее нежная, ранимая душа… Что же делать… как ей помочь?.. И почему я не рядом с ней?.. Играл бы Треплева… и говорил слова о любви…


У задней кулисы — Р е ж и с с е р  и  Ч е х о в.


Ч е х о в. Неужели так безобразно то, что я написал?..

Р е ж и с с е р. Ну как вам не грех, Антон Павлович?.. Мы ожидали большого успеха… Я и сам не могу понять… Вы только не переживайте!

Ч е х о в. Я ничего… А вам-то каково? Еще три акта… Может быть, прекратить представление?

Р е ж и с с е р. Этого никак нельзя… все еще обойдется… Пойду успокою Веру Федоровну.

Ч е х о в. Да, да… Идите к ней, идите.


Режиссер поднимается на подмостки.


Н и когда нельзя знать, что тебя ждет… Пьеса шлепнулась и провалилась с треском!

К о м и с с а р ж е в с к а я (входит). Что это за ужас!.. Я провалила роль…

Р е ж и с с е р. Вам надо успокоиться… Поверьте, вы еще захватите публику.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Я боюсь повторять монолог. Они опять будут смеяться… и шикать… Это пытка… Я не могу больше.

Р е ж и с с е р. Все обойдется. Только не завертывайтесь в простыню — публика не поймет.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Хорошо, не буду…

Р е ж и с с е р. Ну, с богом… (В кулису.) Давайте третий звонок, на занавес!

К о м и с с а р ж е в с к а я. Мне страшно выходить на сцену. Господи, я не могу играть… Убегу, убегу из театра!.. Нет, надо идти туда… туда! (Уходит в заднюю кулису.)


З а т е м н е н и е.


За сценой снова свист, шиканье. Затем наступает тишина. Когда снова свет, на сцене  к р и т и к и.


С н и с х о д и т е л ь н ы й. Ошеломляющее фиаско!.. Этого можно было ожидать. Не пьеса, не комедия — какая-то бессмыслица… Мало действия, сцены не развиты…

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Ничего не понимаю. Пьеса умная… В ней совсем новые типы… Нет ни банальностей, ни общих мест…

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Вот вами новые формы!.. А-ля Метерлинк!.. На нашей почве они не прививаются, собственно говоря.

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Это дикая публика… разве ей ценить талант Чехова?.. Акварель ей не годится. Ей подавай зрелища… Зрелища прежде всего…

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Не в одной публике дело…

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Пришел-то-кто? Чиновники, офицеры да приказчики… Пришли праздновать Левкееву, повеселиться, с приятностью провести вечерок, а тут «Чайка»… Вот и освистали… Устроили кавардак… Исчезло настроение, пропали полутона…

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Фиаско полное, давно такого не случалось. И зачем ставить подобные пьесы?.. Савина-то понимала, не случайно отказалась от роли, а ваша Комиссаржевская….

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Ее можно понять… Когда такое началось в зале… потеряла верный тон.


Проходят.

Освещенная уборная Комиссаржевской. В е р а  Ф е д о р о в н а  разгримировывается. Я д в и г а  укладывает костюмы.


К о м и с с а р ж е в с к а я. Провалила такую роль!!! Никогда себе не прощу!

Я д в и г а. С кем не случается?.. Не ты одна виновата… Партнеры не знали ролей, всё перепутали… И это в образцовом театре!

К о м и с с а р ж е в с к а я. И за что только бог меня наказывает?.. Бедный Чехов… ему-то всего тяжелей… Не пришел даже…

Я д в и г а. Он сидел в ложе, а потом куда-то исчез, сбежал, наверно.

К о м и с с а р ж е в с к а я. От такого позора сбежишь хоть на край света… Чехов уверовал в меня… он сказал, что у Нины такие же глаза, как у меня… И я верю в «Чайку»… «Я верю, и мне не так больно…»


Освещается лицо Чехова, он склонил голову, прядь волос сползла на лоб, пенсне криво держится на переносице.


Ч е х о в. Я уехал в Москву на другой день, первым поездом. Нет, я не струсил. Поступил так же разумно и холодно, как человек, который сделал предложение, получил отказ… ему ничего больше не оставалось, как уехать… Императорский театр — это мир тупости, бестолочи, пустозвонства… Два или три акта я просидел в уборной Левкеевой. В антрактах к ней приходили чиновники в вицмундирах с орденами… Если человек присасывается к делу, ему чуждому, то он, за невозможностью стать художником, неминуемо становится чиновником… Не пьеса провалилась, моя личность не имела успеха.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Квартира Комиссаржевской. Простая мебель, на стене картина, много цветов, на полу разбросаны газеты. К о м и с с а р ж е в с к а я, укутанная шалью, устроилась на кушетке, возле нее в кресле  Р е ж и с с е р.


К о м и с с а р ж е в с к а я. «Чайка» ничего не принесла мне, кроме страданий…

Р е ж и с с е р. Вашей вины нет. И не казните себя понапрасну.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Уйду я из театра, уйду!..

Р е ж и с с е р. Да что вы, голубушка! И у великих актрис случаются неудачи… Сейчас самое время подумать о вашем бенефисе. Какую пьесу взять да какую роль… Вы сами ничего не выбрали?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Было бы из чего выбирать!.. Я все пьесы прочитала, что вы прислали. Ничто в них не говорит ни уму, ни душе.

Р е ж и с с е р. У вас они заговорят.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Если бы я могла вдохнуть в них жизнь… Крылов, Потехин… все одна мишура. И никому это не нужно.

Р е ж и с с е р. Как же нам быть? Все же первый бенефис в театре… Может, опять поставим Островского?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Все те же купцы да свахи… темное царство… этот быт… Где же высокое, вечное?..

Р е ж и с с е р. Быт, бытие — это и есть жизнь. Да и роли какие! Положи их на будку суфлера — и будка сама заиграет.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Ну да… Как и режиссерское кресло! Кто на него сел, тот и режиссер?..

Р е ж и с с е р (смеется). Это вы мне под дых…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Я вас понимаю… Островский большой драматург… вы им увлечены… Для бенефиса хочется что-нибудь другое, особенное… Ночью, когда никак не заснешь, все думала, думала… И знаете, в жизни ничего нет, кроме любви и смерти… А что, если взять «Ромео и Джульетту»?

Р е ж и с с е р. Вон вы куда хватили!.. И я, кажется, догадываюсь, кто ваш Ромео…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Я давно мечтаю сыграть эту роль.

Р е ж и с с е р. Не получится. Ставить Шекспира наспех, среди сезона?.. Декорации, костюмы… Может, когда-нибудь потом. Если уж вас так тянет к западным пьесам, тогда уж лучше «Нору» Ибсена?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Ее Савина ставила в свой бенефис… Нет, я не могу.

Р е ж и с с е р. Все же подумайте… Материал богатый, там вы и раскроете свою душу!

К о м и с с а р ж е в с к а я. Нет, нет, играть после Савиной…

Р е ж и с с е р. Время у нас еще есть. По репертуару сейчас надо ставить «Идиота». Савина — Настасья Филипповна, вы — Аглая.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Аглаю я играть не буду.

Р е ж и с с е р. Это почему же? Пьеса по роману Достоевского.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Роман — одно, а инсценировка… В ней Аглая совсем не та, что в романе. Какая-то холодная резонерка. Нет там материала для роли.

Р е ж и с с е р. Отказываться вам никак нельзя. Наша первая развила бешеную деятельность. Только и разговору об «Идиоте». И мне приказала вас уговорить, а не то…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Потому вы и пришли, в кои веки собрались навестить больную?..

Р е ж и с с е р. К великому моему огорчению, раньше никак не мог выбраться, но я всегда справлялся о вашем здоровье. Слава богу, все позади.

К о м и с с а р ж е в с к а я. По гроб жизни должна я быть благодарна Марии Гавриловне… Доктора своего привозила, заботилась.

Р е ж и с с е р. Вот вам и случай доказать свою признательность… Сыграйте Аглаю, а для бенефиса возьмем мы с вами… «Дикарку». Чем не роль, а?.. То-то же. Это я напоследок приберег… Дирекция согласится. Да и вам полезно сыграть в комедии.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Страшновато… разучилась я играть комедии.


Звонок.


Ядвига, это к нам, пойди открой.


Ядвига за сценой: «Кого еще нам бог послал?.. Сейчас, сейчас…»


Р е ж и с с е р. Оденем вас в настоящий русский костюм, из Тверской губернии выпишем. И будете вы Варей-дикаркой, всех завлекать.


В сопровождении  Я д в и г и  входит  С а в и н а, передает пакеты, лекарства.


С а в и н а. Ну, кажется, дело идет у нас на поправку. А то болтали всякое. «Нахговорили», «нахговорили»… «Та у нас, у Змиеви!..» Порошки эти надо принимать каждый день, и облатку насыпайте полнее.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Спасибо вам.

Я д в и г а. Вы наша благодетельница. Дай вам бог здоровья, Езус Мария. (Кланяется Савиной, уходит.)

С а в и н а. Есть хоть кому стакан воды подать, хорошо, что не одна.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Кроме Ядвиги, в Петербурге у меня никого нет — ни родных, ни близких.

С а в и н а. А что от них толку? Вся моя семья здесь, от меня зависят, а если заболею, должна посылать за сестрой милосердия… Нам с вами некогда болеть, «Идиота» пора начинать репетировать. (Режиссеру.) Вы, надеюсь, передали мою просьбу Вере Федоровне?

Р е ж и с с е р. Отказывается она от роли.

С а в и н а. Как это отказывается? Значит, плохо объяснили. Достоевский, классика! Там вы не станете душить публику всякими символами и идеями… Публика остается публикой… С «Идиотом» я в великом беспокойстве. Опять мало репетиций назначите?

Р е ж и с с е р. Когда же репетировать? В репертуаре больше двадцати пьес. Разве бы я не хотел…

С а в и н а. Хотел — не хотел. Добрыми намерениями дорога в ад вымощена. Репетиций чтобы было достаточно и актеров полный комплект. Не сделаете — я вас со света сживу!

Р е ж и с с е р. Я-то что… Доложу дирекции.

С а в и н а. Вот и доложите мои условия. (Комиссаржевской.) А вас я прошу взять роль Аглаи.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Играть рядом с вами легко и просто, одно наслаждение. Да только я как-то не чувствую эту Аглаю в инсценировке.

С а в и н а. Войдете в образ, не сразу, конечно. И для меня тоже главное схватить характер, а детали придут потом. В этом наше искусство… Играла я как-то в одной пьесе, давно это уже было. Там есть сцена, когда воспитанница отправляется с героем Леонидом на лодке на остров, и там происходит у них «падение»… Как это показать, что у них там произошло?.. У меня была коса, в которую я вплела красную ленточку. И вот выдернула ленточку из косы, да так и вышла… Как-то произвольно получилось… И внимания не обратила. Можете себе представить, после спектакля приходит режиссер и говорит: «Ах, как гениально». Что я ленточку выдернула… Ну и все также хвалили… А я так и не понимаю, за что они хвалят…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Мне вам трудно отказать. Попробую. А кто же князь Мышкин?

С а в и н а. Господин режиссер найдет нам и князя.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Я думаю, эту роль мог бы хорошо сыграть Ник…

С а в и н а. Пожалуй, подойдет… Что это вы так о нем печетесь? Слыхала, что он влюблен в вас без памяти…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Мало ли чего зря болтают. (Пытается уйти от этого разговора.) А вы чудесно выглядите. И такое нарядное платье…

Р е ж и с с е р. Госпожа Савина всегда сама мода.

С а в и н а. Трачу на костюмы не менее семи тысяч в год, а получаю всего двенадцать… На что существовать? Гастроли только и спасают… Восемьдесят тысяч верст водой, пешком и верхом. Мы ведь как птицы небесные… И живем только настоящим.

К о м и с с а р ж е в с к а я. А я так не могу… Наверно, в этом моя беда, а может, и счастье…

С а в и н а. Мы с вами такой устроим фурор, на весь Петербург! Мне пора, надо еще уложить костюмы, вечером спектакль… (Режиссеру.) Да и вам здесь больше делать нечего. Не могли уговорить… Так и быть, довезу до театра. (Комиссаржвеской.) А вы скорее выздоравливайте и не сомневайтесь! От роли к роли вон как растете!


Целует Комиссаржевскую в голову и вместе с Режиссером уходят.


К о м и с с а р ж е в с к а я (одна, перед зеркалом). Расту… расту… Вот я уже и большая… Ну почему мне все так тяжело… Одна, совсем одна.

Н и к (незаметно входит). Вы не одна…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Ник!.. Вы как вошли? Вас не видали?

Н и к. Наконец-то я вас вижу!.. Так долго ждал, пока они уйдут.

К о м и с с а р ж е в с к а я. А Ядвига?

Н и к. Она тоже ушла… Мы одни… Вам цветы.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Все те же, мои фиалки… От них пахнет весной, солнцем!.. Я рада вас видеть.

Н и к (страстно целует ее руки). Теперь я понимаю, что значит любить… вы мое божество… вы все для меня в этой жизни.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Я чувствовала… знала, что вы придете… даже трудно это объяснить. Я видела вас во сне, вы были такой грустный-грустный…

Н и к. Вы всегда со мной — во сне и наяву…

Твой милый образ, незабвенный,
Он предо мной везде, всегда,
Недостижимый, неизменный,
Как ночью на небе звезда…

Если бы вы только знали, как трудно без вас — тоска смертная.

К о м и с с а р ж е в с к а я. И мне, Ник, невесело… Может, и не надо, чтобы вы меня видели такой…

Н и к. Вы стали мне еще ближе, роднее. Я хочу целовать ваши глаза, руки… Какое это счастье, что вы рядом… Я так люблю вас!.. Поверьте мне, поверьте. Я на все готов для вас!..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Не надо, Ник!.. Я вам верю… И если бы я могла ответить вам тем же… Я не принесу вам радости… Взамен любви я даю лишь страдания.


Слышно, как подъезжает карета.


Я человек минуты, настроения… Со мною очень трудно… Чтобы я могла ответить на ваше чувство, нужна та незримая струна, чтобы души наши соединились… И потом, мне кажется, вы любите не меня, а то состояние… те настроения, какие вам дает мое присутствие, мой взгляд, пожатие руки…

Н и к. Я вас люблю, всю вас!.. Обещайте мне… пусть не теперь… Не лишайте меня надежды.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Не знаю… Я ничего не знаю. У меня сейчас все как-то перепуталось в душе. Я так устала от жизни, от этих ролей, мыслей.

С а н о в н и к (неожиданно входит). Дверь была открыта… Не ждали?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Сергей Спиридонович!.. Вы в Петербурге?

С а н о в н и к. Спешил, летел… И вот… (Передает цветы.) Пусть хоть эти розы доставят вам радость.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Спасибо вам, спасибо!

С а н о в н и к (целуя ей руку). Несказанно рад снова увидеть вас. Я только из Вены…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Пожалуйста, познакомьтесь. Наш артист, мой товарищ по сцене… Сергей Спиридонович, мой старый друг и попечитель…


Сановник и Ник раскланиваются.


Присаживайтесь, пожалуйста.

С а н о в н и к (садится). Благодарствуйте. А вы, я вижу, нездоровы. Надеюсь, ничего опасного?.. Климат Петербурга не пошел вам на пользу… В газетах я прочитал о скандале с пьесой Чехова. Представляю, что вы пережили с вашей ранимой душой! Очень сожалею, что меня не было рядом.

Н и к. Я пойду…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Останьтесь. Вы мне нужны. (Сановнику.) А вы совсем забыли о моем существовании.

С а н о в н и к. Разве вас можно забыть, если бы даже хотелось?! Между прочим, вы сами не ответили на два моих последних письма. Не знал, что и подумать… А вы, право, изменились… Я понимаю, такие потрясения не красят. Что же вы теперь намерены делать?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Буду играть на сцене Александринского театра.

С а н о в н и к. Неужели вы и теперь не понимаете, что вы для них чужая? Я вас предупреждал… Надеюсь, вы не забыли?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Ничего я не забыла…

С а н о в н и к. Иногда старые истины полезно повторять…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вы же знаете, я никогда не оставлю театр.

С а н о в н и к. Эта жизнь в запахе пудры и грима… Ложный блеск и красивость… Или вы не можете без острых ощущений… обожания ваших юных коллег?! Вам не нужны постоянные привязанности.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Может, вы и правы… Зачем этот разговор?..

С а н о в н и к. Понять вас невозможно… Наверно, мне не стоило сюда приходить…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Мне не хотелось бы огорчать вас… У меня своя жизнь, у вас своя…

С а н о в н и к. Вижу… все я вижу… Вы будете сожалеть…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Нет… Никогда… И вам не понять меня.

С а н о в н и к. Я чего-то ждал, надеялся… Напрасно… Прощайте!.. Прощайте навсегда.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Помолитесь за меня.

С а н о в н и к. Честь имею. (Уходит.)

Н и к. Вы не огорчайтесь… Я всегда буду возле вас. (Целует ее глаза, плечи, руки.) Моя радость.. Вы вся дрожите. (Нежно привлекает ее.)

К о м и с с а р ж е в с к а я (смотрит на него внимательно). И правда, для меня только временное вечно… У меня предчувствие… чего-то радостного… огромного… светлого…

Н и к. Вы — мой свет!..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Обстановка та же, что и в первой сцене. На помосте — уголок сада с легкой решетчатой оградой. На скамье — К о м и с с а р ж е в с к а я  и  Н и к  с гитарой, под ее аккомпанемент они поют старинный романс «Как хорошо…». Белая ночь, причудливая игра света и теней создают особую поэтическую атмосферу.


К о м и с с а р ж е в с к а я. Дивная ночь… до изнеможения сил хороша!.. И это бесконечное небо… взять бы и улететь.

Н и к. Вам хорошо?.. Вы счастливы, хоть в эти мгновенья?..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Сердце разрывается от счастья… и муки.

Н и к. Что вас тревожит?.. С вами я забываю обо всем на свете.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Другая женщина на моем месте была бы счастлива… А я… Во мне, правда, есть что-то проклятое… Эта неуемная жажда любить… отдать всю себя и какая-то постоянная тревога… все так шатко, зыбко… Я плохо сплю в последнее время. И мне снится один и тот же сон… Огромный чертог… блестящие своды… Везде мелькают бабочки, голубые и бледно-розовые… громадные и такие легкие-легкие… Чуть слышны звуки серебряных колокольчиков… Бабочки все мелькают, мелькают… И я знаю волшебное слово, чтобы их остановить… И тогда, мне кажется, я все пойму… Только я никак не могу сказать это слово. Какой-то бред, да?

Н и к. Это ваше воображение. Сыграли в театре Рози, вот и кажется.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Может, и так… Любовники, артисты и поэты из одного воображения слиты… Воображение нам необходимо, чтобы войти в роль… Да, кстати, как ваш Треплев?

Н и к. Учу роль. Многое теперь мне открывается… Это благодаря вам.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Постарайтесь его полюбить… слиться с ним в одно лицо, без этого никогда не получается.

Н и к. Я когда учу роль, все время вижу вас перед глазами и будто с вами говорю… «Я зову вас, целую землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей жизни…»

К о м и с с а р ж е в с к а я. У вас должно получиться. Вы будете хорошо играть Треплева и любить эту роль…

Н и к. Костюм я уже придумал. Треплев будет в сюртуке и высоких болотных сапогах.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Сапоги не нужно. Он ведь не какой-нибудь барин на охоте. Он молодой писатель. Мучился, чего-то искал… И это его погубило, талант его погубил… Вы приходите после репетиции ко мне домой, и мы вместе пройдем сцены с Ниной.

Н и к. А вы точно — Чайка… И вы — моя!.. (Страстно обнимает ее, целует край одежды.)

К о м и с с а р ж е в с к а я. Постойте!.. Нас могут увидеть… Как это ужасно вздрагивать при малейшем шорохе…

Н и к. Мы одни, совсем одни…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Это должно быть тайной. Никто не должен знать…

Н и к. Зачем скрывать?.. Любовь наша святая… Вы — святая!..

К о м и с с а р ж е в с к а я. К чему все эти сплетни, толки, разговоры!.. Это ужасно, всего бояться, но иначе нам нельзя… И вы рвите мои письма… Нет, лучше их сожгите… Я не хочу обнаженности…

Н и к. Вы стыдитесь нашей любви?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Это не стыд, совсем другое… То… сокровенное, что принадлежит только нам… нам одним. Со мной вам будет нелегко… Вы скоро устанете…

Н и к. Нет, никогда!.. Вы — моя… на всю жизнь!


Долгий поцелуй.


К о м и с с а р ж е в с к а я. Как все странно!.. Мне казалось, что я никого не смогу полюбить… душа моя покрылась льдом… Теперь она оттаяла…

Н и к. Подарите мне что-нибудь на память… об этой ночи.

К о м и с с а р ж е в с к а я. А иначе забудете… как все мужчины…

Н и к. Я никогда не забуду… Клянусь вам!..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Не надо клятв… Я грешница… И сама решилась… Вот вам на память. (Достает из сумочки брелок с золотой цепочкой.) Это от часов моего отца, самого близкого мне на земле.

Н и к. Эта цепочка свяжет нас навсегда. Теперь мне ничто не страшно.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вам будет трудно… трудно избежать соблазнов… С вашей внешностью, обаянием… Вам нужны поклонницы… цветы, успех!..

Н и к. Мне ничего не нужно, только быть с вами…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Это вы сейчас говорите… (Пауза.) Уже совсем светло. Поднялся туман, мы как в реке в этом тумане.

Н и к. Река забвения…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Помолчим немного. (После паузы.)

Я слышу духов сочетанье,
Я вижу свет — и тает тень.
Во мне покой — кругом сиянье,
И ночь — как яркий день…

Н и к. Я без ума от вас… благодарю… Я на все готов для вас…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Мне бы очень хотелось, чтобы вы сохранили надолго это ощущение прекрасного, оно так необходимо артисту, художнику… Чтобы встречи со мной, наши разговоры не прошли для вас бесследно…

Н и к. Разве это можно забыть?..

К о м и с с а р ж е в с к а я (поднимаясь). Дайте мне руку.

Н и к. Еще немного… побудем здесь.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Пора уж…

Н и к. Мы пойдем вместе?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Пойдем… туда, где огонек светится.


З а т е м н е н и е.


Когда снова свет, на сцене, в креслах, все другие действующие лица.


С а в и н а. Так гибнут маленькие дети, купаясь жаркою порой…

А к т е р. А может быть, это истинное, большое чувство… Натура она, конечно, очень увлекающаяся.

С а в и н а. Ничего хорошего, окромя дурного, из этого не получится.

Р е ж и с с е р. Такие женщины, как Вера Федоровна, сами все разбивают, чтобы снова быть свободными.

С а в и н а. А ему-то она зачем? Мало ли красивых баб помоложе?.. Видно, через нее рассчитывает сделать карьеру… «Социалист его величества».

Р е ж и с с е р. Метко вы его окрестили.

С а в и н а. А разве не так? Сегодня он выступает с концертом перед студентами, а на другой день декламирует под гитару в гостиной великого князя. Вот и получается слуга двух господ.

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Они теперь вместе выступают перед студентами да курсистками. Комиссаржевской мало аплодисментов в императорском театре, ищет их в другом месте.

Р е ж и с с е р. Если дирекция дознается, их обоих оштрафуют.

С а в и н а. Вольному воля… Комиссаржевская сама наживает себе врагов… Ее пригласили участвовать в благотворительном вечере у министра внутренних дел Горемыкина, а она отказалась, сказалась больной. Да разве так поступают?

А к т е р. Она у нас вольная Чайка, никогда не искала милости властей предержащих… Для нее главное служить святому искусству… Только служить ему в нашем театре ей все труднее и труднее…

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Многие роли ее не устраивают. Она все время стремится сказать что-то свое, сокровенное и значительное, что должно волновать всех…

А к т е р. У нас скоро поняли, в каких ролях она не знает себе равных.

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Да она во всех ролях играет одно и то же: наивничанье, ручки под подбородочек… Ходит по сцене какая-то сиротка горемычная… И все время ноет… как ваш Чехов, собственно говоря.

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Зачем же умалять ее талант? В каждой роли ощущается живая тревога современности, наши чаяния и надежды… порыв к другой жизни…

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Вы преувеличиваете ее заслуги… Это вам, батенька, не Ермолова.

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Популярность Комиссаржевской не меньше… Вспомните ее бенефис, ее Дикарку! Успех ошеломляющий.

А к т е р. Ее Дикарка была яркой звездой… Что только творилось!.. Цветами засыпали Веру Федоровну в карете, студенты впряглись вместо лошадей… До квартиры провожала толпа поклонников, кричала ей «ура»… Такова власть таланта над публикой… (Снисходительному.) А вы говорите — одно и то же играет… Как ее принимают да как провожают…

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Мне непонятен такой энтузиазм студентов и курсисток, собственно говоря.

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Чего же здесь непонятного?.. Актриса выражает их устремления, их идеалы… Отсюда и такой успех у публики.

С а в и н а. Моя публика бельем не машет…

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Вы наша несравненная… В «Идиоте» вы наголову разбили свою соперницу. Ее Аглая — бледная тень по сравнению с вашей Настасьей Филипповной.

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Роль была совсем не для нее. Комиссаржевская не нашла там себя.

С а в и н а. А надо было бы найти. Не роль должна владеть актером, а актер ролью.

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Совершенно справедливо. А ее Снегурочка? Она больше походила на ледяную сосульку… Еще один-два сезона, и ей уже никогда не выплыть, собственно говоря.

А к т е р. Сила сломит и соломушку.

С а в и н а. Ну, хватит. Пора и расходиться. (Режиссеру.) Вы пришлите ко мне ее верного Личарду. Есть к нему разговор.


Все расходятся.


К о м и с с а р ж е в с к а я (одна, перед распятием). Господи, помоги мне… Ведь я не живу, я в котле киплю… Ничего не могу сделать из того, что хочу, а только делаю то, на что меня течение вынесет… Играю без конца, играю роли, очень мало говорящие душе… И душа сохнет, сжимается, и если и был там какой-нибудь родничок, он скоро иссякнет… Весь пыл души моей истратила на грезы, когда настанет жизнь, мне нечем будет жить… Я ясно чувствую, нет, не умом понимаю, а чувствую: мне поручено что-то важное, а я занимаюсь пустяками и почти забыла об этом важном… И я буду нищая, нищая духом… Что же мне делать? Я теряю веру в себя, умираю как актриса… Как мне безумно страшно, страшно за будущее!..

СЦЕНА ВОСЬМАЯ

Условно сцена разделена на две половины. Справа, на возвышении, — артистическая уборная Комиссаржевской. Слева — уборная Савиной. Полдень. С а в и н а  и  Н и к.


С а в и н а. Наконец-то изволили пожаловать.

Н и к. Зачем вы меня звали?

С а в и н а. А затем, что у меня к вам важное дело.

Н и к. Я вас слушаю.

С а в и н а. Что же так неласково? Разве мы не друзья-товарищи по театру? Вы садитесь, пожалуйста. Хотите вина? Вот, сами выбирайте, все от Елисеева.

Н и к. Спасибо. Не хочу.

С а в и н а. Да что вы как красна девица. Я бы с удовольствием выпила рюмку, да что-то печень пошаливает. (Наливает вино.)

Н и к. Ну, если только рюмочку. Ваше здоровье. (Пьет.)

С а в и н а. Так-то оно лучше. Теперь о деле, зачем я вас и пригласила… Я выезжаю в турне, через месяц начинается моя юбилейная гастроль на юге. Города хорошие: Киев, Харьков, Одесса, Крым. Там меня, надеюсь, не забыли. Но вот беда приключилась: мой главный партнер Аполлонский поехать не сможет, повредил себе ногу; я прошу меня выручить, приглашаю вас в поездку.

Н и к. Меня?!

С а в и н а. А что вы так удивились? Пора и вам завоевывать провинцию. Успех будем иметь…

Н и к. Для меня это неожиданно…

С а в и н а. Вы, видно, еще не понимаете, какое счастье вам привалило! Руку целуйте!


Ник целует ей руку.


Вам, молодому и талантливому актеру, поездка со мною даст многое…

Н и к. Конечно, лестное приглашение, и я вам благодарен, только… А нельзя ли и Веру Федоровну пригласить?

С а в и н а. У нее своя гастроль… у нас с ней разные маршруты… дороги разные.

Н и к. Все так неожиданно. Я должен подумать.

С а в и н а. Заняты вы будете всего в двух пьесах: сыграете Армана Дюваля в «Даме с камелиями» да князя Мышкина. Гардероб-то свой у вас есть?

Н и к. Есть… кое-что.

С а в и н а. Вам нужен фрак.

Н и к. Фрака еще нет.

С а в и н а. Ну ладно. (Достает деньги.) Вот вам двести рублей ассигнациями, закажите все что нужно. Долг после гастроли возвратите. Мы возьмем там достаточно, хватит и останется.

Н и к. Денег не надо. Я еще не знаю…

С а в и н а. Берите, берите… (Передает деньги.) Прошу вас не опаздывать на репетиции… И помните, что искусство ревниво…

Н и к. Вы о чем?

С а в и н а. Притворяться я не умею, вы знаете… В поездке у вас будет достаточно времени обо всем подумать на досуге… Вам это особенно необходимо… Ведь только начинаете свою службу в императорском театре.


З а т е м н е н и е.


Освещается другая половина сцены. К о м и с с а р ж е в с к а я  и  Р е ж и с с е р.


К о м и с с а р ж е в с к а я. Мне нужна роль, которая вернет мне веру в себя… А в этом театре все идет шиворот-навыворот…

Р е ж и с с е р. Вот и сыграйте Марию Андреевну в «Бедной невесте».

К о м и с с а р ж е в с к а я. Опять Островский… Это все уже было… было! Вы считаете, играть такие роли, и больше никакие, — значит исполнить свое назначение на сцене, а я этого не считаю… Жизнь идет вперед, и сколько она ставит всяких тревожных вопросов!.. И душа русской женщины нашего времени гораздо интереснее и сложнее. Надо раскрыть эту душу, показать и паутину и свет, что через нее проходит… Тогда это будет интересно и нужно зрителю… Пусть это будет стихийно… Пусть… Стихийными чувствами должен владеть актер и зажигать сердца людей!..

Р е ж и с с е р. Зачем вам все эти исковерканные судьбы?.. Теперь это модно, я понимаю, стремление к символам, абстрактным идеалам, уходу в царство грез и фантазий. И откуда у вас такое стремление к декадентству?

К о м и с с а р ж е в с к а я. При чем здесь декадентство? Много раз я вам уже говорила, что то декадентство, которое стремится уйти от идеала чистой красоты и человеческих устремлений, — ничего не говорит моей душе, оно мне чуждо. Но среди них есть и такие, кто ищет правды… А вашу Марию Андреевну я просто не чувствую.

Р е ж и с с е р. Вспомните «Дикарку». Какой успех у вас был.

К о м и с с а р ж е в с к а я (после паузы). Вас трудно убедить… Ну, хорошо. Я сыграю, но вам же самому будет обидно, если я ею искалечу.

Р е ж и с с е р. Это вы сейчас говорите. А потом увлечетесь… Да и опять войдете в классический репертуар.

К о м и с с а р ж е в с к а я. А если провалюсь? Вы даже не представляете, что со мной будет… Сыграть бы мне Жанну д’Арк, только нашу, русскую.


Входит  Н и к, прячется, слышит их разговор.


Искусству надо служить честно, тогда будет чем помянуть свою жизнь… Ну помогите мне, мой хороший, я так упала духом. Неужели вы не видите, в какой я тревоге… И я так одинока.

Р е ж и с с е р. Я всегда ваш, несмотря ни на что… знаете, как вы мне дороги, и наши отношения… Поверьте, все будет хорошо, и вы воспрянете духом… Я рад, мы понимаем друг друга. И вы, надеюсь, убедились — я не меняю своих привязанностей. Благодарю вас за все!.. (Целует ее руку, задерживая в своей, уходит.)

Н и к (входит). Зачем вы… так с ним? А я, глупец, думал, что только мне вы можете говорить такие слова… Как я вам верил!..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Что с вами?.. Не понимаю, что привело вас в такую ярость?

Н и к. Вы еще спрашиваете… Эти признанья… руки оскверняет поцелуем…

К о м и с с а р ж е в с к а я (рассмеялась). А вы свирепее Отелло… У-у!.. «Ты Кассио платок тот отдала, что подарил тебе я…»

Н и к. Вам смешно, а мне?.. Зачем вы меня обманываете?.. Я слышал все…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Только мало что поняли. Неужели вы могли поверить?.. И если вам, счастливцу, удалось добиться моей любви, вы должны ее оберегать… У меня больше оснований вас ревновать… И никогда не говорите этого слова «обманывать» — оно звучит фальшиво и тяжко меня ранит…

Н и к. Простите… я сам не знаю, что со мной происходит… Я искуплю свою вину… Поверьте… Откажусь от поездки…

К о м и с с а р ж е в с к а я. От какой поездки?

Н и к. Савина пригласила меня в юбилейную гастроль.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Савина!.. Ну да, конечно… Мало ей, что она все роли лучшие забирает… И вас теперь…

Н и к. Я не поеду с ней.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Нет, вы должны ехать… От этого зависит ваше будущее.

Н и к. А как же вы?..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Я?.. Я, пожалуй, уйду из театра… Да, уйду… Надо найти себя… Может быть, в своем театре…

СЦЕНА ДЕВЯТАЯ

На возвышении  К о м и с с а р ж е в с к а я. Она пишет письмо, затем встает, спускается по ступенькам.


А к т е р (входит). Подождите! Не надо вам уходить!.. Если это письмо получат в дирекции… могут принять вашу отставку.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Не могу я больше. Я хочу работать, а здесь я гибну. Я утратила веру… Положение в театре не изменится.

А к т е р. Как же это? Трудно будет опять вернуться…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Возвращаться не собираюсь.

А к т е р. Куда же вы уйдете?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Еще не знаю. Соберу труппу, поеду на гастроли в провинцию, накоплю денег, открою свой театр.

А к т е р. Провинция… Гостиницы, вагоны, керосиновая лампа на случайных сценах…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Буду играть там все, что хочу.

А к т е р. Не решайтесь так сразу.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Я много об этом думала. Чего-то ждала… Это единственный выход.

А к т е р. А что же мне-то делать?.. Без вас… И я уйду.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вам-то зачем рисковать?

А к т е р. Зачем? Неужто надо спрашивать?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Спасибо вам! За все спасибо! (Быстро уходит.)

А к т е р. Что же происходит?.. Где же правда-справедливость?.. Эх, люди, люди, человеки!.. (Медленно идет, садится на ступени помоста.) Сердце что-то сегодня пошаливает… Доктор Маринетти, старый и больной, все болезни в свете лечит камфорой.


Входят  С а в и н а, Р е ж и с с е р, к р и т и к и.


П р о н и ц а т е л ь н ы й. Я не могу поверить!.. Мне положительно непонятно…

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Играла бы Рози, Дикарку… Зачем же уходить?

С а в и н а. Видно, и вправду — здесь она не ко двору.

А к т е р. Какой муки ей стоило, каких сомнений!..

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Надо что-то делать, помешать ее уходу.

Р е ж и с с е р. Больше она не может здесь оставаться. Понять ее можно.

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Значит, гастролерша?

Р е ж и с с е р. А что ей остается? Станиславский ее зовет, но я не думаю, что она примет его приглашение.

С а в и н а. У Станиславского действительно театр… но не для Комиссаржевской. Ей надо самое себя показывать. Сумнительно… чтобы она согласилась.

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Ей нужен особый театр и пьесы, где нет этого быта… пусть даже рафинированного…

Р е ж и с с е р. Думаю, она создаст свой театр.

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Ну это… болезненный дух авантюры, собственно говоря.

С а в и н а. Искусство, как известно, не терпит суеты… В этих стенах я научилась ценить лавры и аплодисменты моей публики… Блажен, кто свой челнок привяжет к корме большого корабля.


З а т е м н е н и е.


Когда снова свет, на сцене  К о м и с с а р ж е в с к а я  и  Н и к.


Н и к. Это правда?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Да, ухожу… И кто меня поймет, тот не бросит в меня камень…

Н и к. Уйду вместе с вами.

К о м и с с а р ж е в с к а я. И зачем я вам? Вы привыкли к этой среде, живете ее интересами. После гастролей с Савиной вон как в гору идете.

Н и к. Я не смогу без вас…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Это вам только кажется… На гастролях вы благополучно обходились… Нет, я вас не упрекаю… Я этого ожидала… Я подошла к вам так близко, как не надо было подходить… А вы не сумели оценить эту близость… растоптали мою веру в вас.

Н и к. Но я же люблю вас!..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вы любите меня для себя… Любовь, глубокая, настоящая… она может все ломать и уничтожать, а волочиться по земле она не может…

Н и к. Не понимаю, в чем моя вина?..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Для вас все равно, кому объясняться в любви — мне, Селивановой или какой другой молоденькой красотке…

Н и к. Только вы… вы одна… я постоянно о вас думаю…

К о м и с с а р ж е в с к а я. И не без успеха ухаживаете за Селивановой… готовите с ней «Чайку» для гастролей… вы даже сравниваете нас… Она вам больше подходит… А я так верила… вы ничем не оскорбите ни меня, ни себя.

Н и к. Я даже и не думал… вас сравнивать… И вправду: злые языки страшнее пистолета.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Дыма без огня не бывает… Я прошу вас только об одном: в «Чайке» никому не отдавайте моего — это очень больно!.. И еще я вас прошу… обо мне, о том, что между нами было, вы не скажете ни слова, ни звука и уничтожите все письма до единого…

Н и к. Я сделаю все, что вы просите… Какие жалкие люди!.. Им доставляет особое удовольствие вливать этот яд сомнений, чтобы разлучить нас… Я докажу… люблю вас так же… нет, больше прежнего…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Не знаю, каким подвигом можно все воскресить… Моя мечта о театре слилась с постоянной мыслью о вас, а жизнь, она вон какая.


З а т е м н е н и е.


К о м и с с а р ж е в с к а я  поднимается к себе, пишет письма, рвет их, снова пишет, затем читает письма.


«…Я ушла от Вас… Как это случилось, когда — не знаю… Я должна была разобраться в себе… Это тем более трудно, что чувство мое к Вам не вытеснено каким-либо другим… (После паузы.) Где бы я ни была, какая бы я ни была, всегда, всю жизнь первые звуки, первый вздох весны напомнит мне Вас, потому что лучшее, что могла творить поэзия моей души, она творила для Вас. Все муки, все радости, все слезы и улыбки любовь оторвала от себя, чтобы вложить в Вашу душу, и теперь шлет последнее, что у нее осталось, воспоминания и стон…»

СЦЕНА ДЕСЯТАЯ

На возвышении — «меблированная комната», но она кажется совсем необжитой. На полу корзины, раскрытые баулы, сундуки.

Я д в и г а  и  А к т е р  укладывают костюмы, реквизит.


Я д в и г а. Когда же это все кончится, Езус Мария? Кочуем, как цыгане… Я устала, бесконечно устала…

А к т е р. Ну, еще немного потерпите… Вот соберем необходимые средства, а там и свой театр откроем в Петербурге.

Я д в и г а. И зачем надо было уходить из императорского театра?.. Верочка все делает — не думает.

А к т е р. Зато какой для всех праздник, когда она на сцене!.. Вольная чайка… расправила крылья…


Входит  К о м и с с а р ж е в с к а я  в дорожном костюме.


К о м и с с а р ж е в с к а я. Столько забот и тревоги, прямо ужасно.

А к т е р. Гастроли проходят успешно: билеты нарасхват, чего же так тревожиться?.. Конечно, в провинции нелегко… Но это же высокая, благородная миссия… нести людям добро и красоту…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Репетируем, и играем, и живем, а завтра надо ехать дальше… На гастроли смотрю как на жертву во имя будущего… Правда, я выступила в трех ролях, о которых давно мечтала.

А к т е р. А как вас везде принимают!.. Этот студент, который со сцены говорил речь, растрогал меня до слез.

К о м и с с а р ж е в с к а я. И меня он взволновал до глубины души. Слушала его и думала: какой же неоплатный долг у нас перед зрителями. Как надо играть!.. В Петербурге… в своем театре я смогу ставить Чехова, Ибсена, Горького…

А к т е р. Сыграете «Нору» на гастролях в Москве, а потом в Петербурге… Это ваша лучшая работа, «Норой» вы и откроете театр. В столице вас не забыли…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Там хоть можно набрать труппу, а не играть со случайными актерами… Все так сложно… Господи, по силам ли я взвалила на себя эту ношу?

А к т е р. Все уладится. Ваше имя привлечет в театр лучшие силы… И мы не будем зависеть от прихотей антрепренеров.

Я д в и г а. Разбойники… Просто разбойники с большой дороги… Креста на них нет…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Бесстыдно они нас обворовывают… А кому пожалуешься?.. Меня очень волнует репертуар. Пьесы нужны разного толка. А где их взять?

А к т е р. Репертуар, конечно, главное… А что, если вам обратиться к Чехову?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Он теперь все свои пьесы отдает в Художественный театр… Завидую я им. Они стремятся к настоящему искусству… Удивляют своим мастерством.

А к т е р. Тягаться с ними нам никак невозможно. И все же вы напишите Чехову, вам он не должен отказать.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Отпишу сегодня же.


Актер и Ядвига уходят. Комиссаржевская пишет письмо.


Ч е х о в (входит, читает письмо). «Вы, конечно, забыли, что я есть на свете, а я существую, да еще как». (Отрывается от письма.) Разве можно вас забыть… Нину… Одна она и была… Чайка! (Продолжает читать.) «Вы, вероятно, слышали, о моей затее открыть в Петербурге театр. Я иду одна, с той верой, которая, если разобьется, убьет во мне все, с чем только и имеет для меня смысл жизнь… Вы должны помочь мне… Обещайте мне дать Вашу новую пьесу. Ведь Вы же понимаете, как это мне нужно и что Вы для меня этим сделаете…»

К о м и с с а р ж е в с к а я (читает ответ Чехова). «Ваше желание для меня свято… Только ради создателя, не ставьте этого в зависимость от нового театра. Вы ведь артистка, а это то же самое, что хороший моряк: на каком бы пароходе, на казенном или частном, он ни плавал, он всюду — при любых обстоятельствах — останется хорошим моряком». (Отрываясь от письма.) Неужели вы так ничего и не поняли? Я так надеялась, ждала… (Продолжает читать.) «Пьеса задумана, правда, и название ей у меня уже есть («Вишневый сад» — но это пока секрет)… Если я отдаю пьесу в Художественный театр… пьеса поступает в его исключительное распоряжение»… (Отрываясь от письма.) «Исключительное распоряжение»… Конечно же Станиславскому отдаст… и надеяться нечего было. (Продолжает читать.) «Не написать ли мне для Вас пьесу? Не для театра того или другого, а для Вас. Это было моей давней мечтой». (Отрываясь от письма.) Милый Антон Павлович!.. Как бы я хотела увидеть вас, мне так надо о многом поговорить с вами!.. (Снова пишет письмо.) «Я хочу, чтобы открытие театра было связано с Вашим именем… Мне ли надо Вам говорить, сколько у меня врагов, но есть такие люди, которые, я верю, помогут мне… Я хочу, чтобы Вы были первый… Вы должны почувствовать, как я волнуюсь и как мне нужно Ваше слово и согласие. Напишите же что-нибудь…»

Ч е х о в (пишет письмо). «Пишу Вам это с легкой душой, ибо глубоко убежден, что мой «Вишневый сад» для Вас совсем не подходит. Если Вы прочтете, то сами убедитесь…»

К о м и с с а р ж е в с к а я. Где же мне взять пьесу, ну посоветуйте хотя бы?

Ч е х о в. Мечтательница!.. Ее ведь только на один месяц хватит… Через месяц же пропадет всякий интерес к ее театру.


З а т е м н е н и е.


Когда снова свет, на заднике вырисовывается фасад театра Комиссаржевской в Пассаже. Несколько фонарей белеют инеем. Ближе к авансцене круглая вращающаяся тумба. На ней расклеены афиши:

«Кукольный дом» («Нора»). Драма в трех действиях Г. Ибсена.

«Дачники». Сцены в четырех действиях М. Горького.

«Авдотьина жизнь». Драма в четырех действиях С. А. Найденова.

«Бесприданница». Драма в четырех действиях А. Н. Островского.

«Строитель Сольнес». Драма в трех действиях Г. Ибсена.

Поздний зимний вечер. У тумбы с афишами несколько  с т у д е н т о в  и  г и м н а з и с т о к, они оживленно спорят.


1-й  с т у д е н т. Комиссаржевская защитница всех обездоленных… Ведь очень важно пробудить в людях сознание собственного достоинства…

2-й  с т у д е н т. Честь ей и слава!.. Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой…

1-й  с т у д е н т. Какой уж там «сон», когда кругом все бурлит… «Дачников» Горького запретили явно по политическим мотивам, хотя на афише сказано «по болезни Комиссаржевской».

3-й  с т у д е н т. Это гнусность, господа, запрещать то, что вызывает в человеке лучшие, благородные чувства…

1-й  с т у д е н т. Мне удалось попасть на первое представление… видел Горького… Часть публики устроила ему обструкцию… Свистели, шикали…

3-й  с т у д е н т. Те самые «тусклые человечки»… И понятно… Горький бросил им вызов… Довольно, стыдно жить так, как мы живем!..

1-й  с т у д е н т. Это хорошо, что обиделись… Пробрало, значит… Все же должны разрешить спектакль, не посмеют…


Продолжают тихо разговаривать.

В стороне  с т у д е н т  и  г и м н а з и с т к а.


Г и м н а з и с т к а. Гран мерси за билеты, Жан… Комиссаржевская меня просто потрясла!..

С т у д е н т. Одним «мерси» вам не отделаться… Поцелуй!..

Г и м н а з и с т к а. Ну если только в щечку, и то один раз…

С т у д е н т. Ужасный утилитарный век… приходится довольствоваться малым…

Г и м н а з и с т к а. Теперь я знаю, что делать… убегу из дома, стану тоже актрисой.

С т у д е н т. Бунт всегда и везде начинает первой женщина…


Продолжают тихо разговаривать.

Входят  к р и т и к и.


П р о н и ц а т е л ь н ы й. Они сутками простаивают, чтобы попасть на спектакли Комиссаржевской…

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Чему же здесь удивляться? В игре госпожи Комиссаржевской есть что-то демократическое… полуплебейское, собственно говоря. Очевидное духовное родство с фельдшерицами и курсистками…

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Что бы вы ни говорили, она стала кумиром молодежи… Не знаю, с кем можно сравнить такое воздействие на публику. Одна Нора… это откровение.

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Сейчас модно практиковать Ибсена… Говорить со сцены о плохих законах в нашем обществе… Нора еще куда ни шло… А пьесы Горького… Увольте!.. Театр — не митинг в гриме и париках, смею вас заверить…


Проходят.


Освещается уборная  К о м и с с а р ж е в с к о й. Актриса в костюме Гильды («Строитель Сольнес»). Я д в и г а  подает кофе.


К о м и с с а р ж е в с к а я. Когда я играю для них — молодых и сильных, мне и умирать не хочется…

Я д в и г а. Зачем же тебе умирать?.. Живи на здоровье.

К о м и с с а р ж е в с к а я. На сцене я сызнова живу… и я очень богатая… Вбираю в себя не одну, а много жизней… И эта Гильда… «Мой замок должен стоять на высоте. Страшно высоко. И на полном просторе… чтобы можно было видеть далеко-далеко вокруг… во все стороны… Подайте мне мое королевство!» Душа Гильды близка мне.

Я д в и г а. Роль тебе удалась, ничего не скажешь… Вечером опять выступаешь в концерте?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Да, в пользу неимущих студентов.

Я д в и г а. Поберегла бы себя…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Это мой долг… Во мне самой жажда духовной свободы, если бы я была иной, я не стала бы актрисой.

Я д в и г а. Совсем забыла… студент приходил в тужурке, письмо оставил.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Что же ты раньше молчала?

Я д в и г а. Вот. (Передает письмо.) Обходительный такой молодой человек.

К о м и с с а р ж е в с к а я (читает письмо). Леонид Борисович Красин… мой старый знакомый. Просит выступить в концерте… Сбор пойдет в фонд помощи бастующим… Мы с ним еще в Баку познакомились года два назад, на гастролях. Он там деньги для типографии добывал. Концерт устроили на квартире начальника жандармов, моего поклонника. Только для богатых концерт… В антракте мне букет поднесли из одних сторублевых ассигнаций… ну и передала букет Красину. Симпатичный такой инженер… ничего в нем таинственного нет.


З а т е м н е н и е.


Когда снова свет, К о м и с с а р ж е в с к а я  из глубины сцены идет к зрителям. Слышатся восторженные крики: «Браво! Браво!» «Ко-ми-ссар-жев-ска-я!» Несмолкаемые аплодисменты. Служители сцены кладут к ее ногам венки и цветы. Она подходит к авансцене, протягивает руки. Шум стихает.


К о м и с с а р ж е в с к а я (читает стихи).

Еще в полях белеет снег,
А воды уж весной шумят, —
Бегут и будят сонный брег,
Бегут и блещут и гласят…
Они гласят во все концы:
«Весна идет, весна идет!
Мы молодой весны гонцы,
Она нас выслала вперед!».

Снова восторженные крики, аплодисменты. На сцену вбегает  с т у д е н т  с красной папкой в руках, читает приветственный адрес.


С т у д е н т. «…Мы рукоплескали вашим первым успехам, мы сплетали для вас первые лавры… Мы, искренние и верные друзья ваши, пришли, чтобы сказать: «спасибо», широкое русское спасибо, дорогая Вера Федоровна… Честь и слава вам, артистке-художнице, женщине и гражданке… Черпая силы в сознании великого долга, работайте, Вера Федоровна, в продолжение многих и долгих лет на пользу народа, жаждущего просвещения, и знайте, что вы всегда и всюду встретите восторженное чувство благодарности… Мы будем помнить… мы должны вас помнить!.. Вы — наша!»


Снова овация, затем наступает тишина.


К о м и с с а р ж е в с к а я (вполголоса). Сегодня я счастливая!..

СЦЕНА ОДИННАДЦАТАЯ

Квартира Комиссаржевской. Комната теперь больше напоминает служебный кабинет — много разных папок, книги на креслах, стульях, на столе конверты, бумага. К о м и с с а р ж е в с к а я  пишет письмо. Я д в и г а  вяжет.


К о м и с с а р ж е в с к а я. Публика перестала к нам ходить. А как играть в полупустом зале?.. Какой-то ужас! И актеры разбегаются…

Я д в и г а. Жалованье-то небольшое, а у многих семьи.

К о м и с с а р ж е в с к а я. И все равно: кассовых развлекательных пьес мы ставить не будем… Не для того открывала свой театр… Да… Жизнь трудна и, главное, беспощадна!..

Я д в и г а. Взвалила на себя тяжкий крест… Зачем тебе это директорство?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Ничего ты не понимаешь… А играю я плохо… вспышками… Отвратительно, неискренне. Публика многое мне прощает, но я-то себя знаю… В каждом спектакле я должна найти себя заново — иначе я не могу, не умею. А как это трудно.


Входит  А к т е р.


А к т е р. Мое почтение. (Передает цветы, целует руку Комиссаржевской, затем Ядвиге, она несколько смущена.)

Я д в и г а. Все тратитесь… шикуете… А жалованья второй уж месяц не получали. Небось и не обедал нынче.

А к т е р. Что деньги? Что нам Гекуба?.. Мы создаем новый театр… театр духа… свободного духа… без плоти…

Я д в и г а. Я хоть чаю приготовлю. (Выходит.)

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вы как раз кстати, буду опять вас мучить, поможете разобраться в этой бухгалтерии… боюсь, что нас обворовывают. Оказывается, в Пассаже мы израсходовали более ста тысяч, долги почти сорок… горим синим пламенем… Не знаю, что и делать…

А к т е р. Да еще за ремонт нового здания на Офицерской сколько платить…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Придется опять на гастроли ехать… Нет у нас меценатов, как Савва Морозов в Москве у Станиславского. Мы одни… ищем в искусстве новые пути… на свои деньги и на свой страх… Я знаю, что делать. Позовем в театр поэтов, художников… Близких нам по духу… Блок и Соллогуб обещали дать свои пьесы. Я написала в Москву Валерию Брюсову и Андрею Белому… Быт умер для меня. Театр должен говорить о вечном, а вечное — это душа человеческая… И нам нужен совсем другой репертуар… Ночью я прочитала пьесу Метерлинка «Сестра Беатриса», мне бы очень хотелось поставить ее. Правда, это сказка, легенда, но в ней, мне кажется, разгадка тайны мировой души… символ милосердия и любви к людям… Очень сильная вещь… Молодая монахиня Беатриса, отдавшись порыву юной любви, согрешила… Ее изгоняют из монастыря… Через много лет, после долгих скитаний, она возвращается, чтобы умереть в обители. Я вам прочитаю кусочек из последнего монолога. Беатриса обращается к статуе святой Девы. (Читает.) «О матерь, вот я здесь!.. Не оттолкни меня… Я в мире одинока… Глаза мои тускнеют, и я почти не вижу твоей улыбки кроткой… Я — та же Беатриса… Взгляни: вот из нее что сделали любовь и грех и все, что счастьем зовется у людей… Уж с лишком двадцать лет, как я ушла отсюда… Счастья я не знала… Моя пора пришла, нет больше сил для жизни… Одна я… Жила я прежде в мире, где я не понимала, зачем сильны так злоба и ненависть людей… Теперь я ухожу в другой, где, не пойму я, зачем так беспредельны любовь и доброта…» Я все время думаю о Беатрисе. Пьесу надо ставить в условном стиле.

А к т е р. Кто же поставит такой спектакль?.. Нашим режиссерам не совладать.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Есть один очень интересный художник Всеволод Эмильевич Мейерхольд.

А к т е р. Я о нем тоже наслышан. Он все экспериментирует, и, говорят, довольно удачно… Пусть приходит володеть и княжить нами…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Когда я с ним встретилась в Москве, мы проговорили весь вечер. Мейерхольд произвел на меня самое отрадное впечатление… Он совсем, совсем новый человек.


З а т е м н е н и е.


Когда снова свет, на заднике вырисовываются контуры театра на Офицерской. Ближе к авансцене на вращающейся тумбе расклеены новые афиши:

«Гедда Габлер». Драма в четырех действиях Г. Ибсена.

«Сестра Беатриса». Чудо в трех действиях М. Метерлинка.

«Жизнь человека». Представление в пяти картинах с прологом Л. Андреева.

«Чудо странника Антония». Пьеса в двух действиях М. Метерлинка.

«Балаганчик». Лирические сцены А. А. Блока.

«Пелеас и Мелисандра». Трагедия в восемнадцати картинах М. Метерлинка, перевод В. Брюсова.

Поздний осенний вечер. Тусклый свет фонаря освещает лица критиков возле афиши.


П р о н и ц а т е л ь н ы й. Принципы Мейерхольда несомненно новы…

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Что толку? Он почти год в театре, единственный и полноправный хозяин спектаклей. А результат? В театре пусто и холодно, как в могильном склепе. И сама Комиссаржевская гибнет как актриса.

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Под руководством Мейерхольда она создала свою Беатрису… там она полностью выразила себя… трагедию мятущейся и встревоженной души… и грешница, и святая, и мученица… И все актеры не играли — священнодействовали.

С н и с х о д и т е л ь н ы й. Последняя вспышка лампады, собственно говоря… А вспомните Гедду Габлер… Надуманность, вымученность, какая-то фальшь во всем… Комиссаржевская переламывала себя всю, подчиняясь опыту Мейерхольда… А Мелисандра? Общество осталось совсем глухим к ее красотам.

П р о н и ц а т е л ь н ы й. На Мейерхольда она возлагала особые надежды и готова была на всякие жертвы…

С н и с х о д и т е л ь н ы й. «Принципы», как вы изволили заметить, метод господина Мейерхольда и талант, индивидуальность Комиссаржевской две вещи несовместные. Она актриса тонких душевных движений, переживаний, а Мейерхольд все подчиняет надуманной схеме, форме… внешней стильности. Актрисе приходится отказываться от ее же манеры игры, от всего того, на чем она завоевывала свою известность…

П р о н и ц а т е л ь н ы й. Я все же верю в Комиссаржевскую… Она еще воскреснет…


Проходят.


Из глубины сцены входят  К о м и с с а р ж е в с к а я  и  А к т е р.


К о м и с с а р ж е в с к а я. Все не то… Сцена, кажется, для меня уже потеряна…

А к т е р. Да что вы, Вера Федоровна?.. Сколько счастливых минут переживают люди на ваших спектаклях!..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Нет… Сцена уже не моя жизнь. Я завидую настоящей жизни… Только бы не было поздно…

А к т е р. Не надо себя казнить. Не все уж так и плохо… ваша Беатриса…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Недавно я получила письмо от какой-то барышни. Она пишет, что после моей Беатрисы решила тоже уйти в монастырь… Представляете?.. От такой похвалы можно заплакать… Мне нечем больше жить на сцене… Играть только для того, чтобы доставлять удовольствие публике, я не в силах… И я знаю, почему мне плохо! Я потеряла своего зрителя. Прежде это была молодежь… хорошая, с открытым сердцем. И мне легко было играть. А теперь мне аплодируют люди, у которых вместо лиц — маски… Маски, как в «Балаганчике» Блока. Что им от меня нужно, не знаю. Не понимаю… Мы на ложной дороге.

А к т е р. В тупике… И привели театр в тупик эксперименты Мейерхольда. Актеры устали от его опытов.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Я долго думала об этом… Мейерхольд человек талантливый, его постановки «Беатрисы» и «Балаганчика» я считаю режиссерскими шедеврами… И все же мы разно смотрим на театр… Того, что ищет он, я не ищу…

А к т е р. Мы становимся театром кукол, марионеток…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вместе с ним мы больше идти не можем… Вы правы… Творчество требует полной свободы… Вот что… Я напишу Мейерхольду, и вы прочитаете мое письмо на собрании труппы. Надо кончать все, разом.

СЦЕНА ДВЕНАДЦАТАЯ

Уборная Комиссаржевской в провинциальном театре, скромная обстановка: стол, кресло, несколько стульев, софа, трюмо. К о м и с с а р ж е в с к а я  одна.


К о м и с с а р ж е в с к а я (пишет письмо). «Смотреть на поездку как на неизбежное в материальном отношении я не хочу и не могу. Провинция была для меня средством. Я ездила туда всего лишь с желанием собрать деньги… Незаметно образовалась какая-то связь. Родилось желание показать самое дорогое — работу своего театра. Все это заставляет особенно тщательно отнестись к художественной стороне постановок. Когда мы ставили в Петербурге, мы искали. Везем же в провинцию лишь то, что кажется более или менее законченным, завершенным…»


Входит  А к т е р.


Что-нибудь случилось?.. Я уж начала беспокоиться.

А к т е р (вынимает часы). Вот… подвели.

К о м и с с а р ж е в с к а я (улыбаясь). Дайте их мне, я сама заведу ваши часы.

А к т е р. Пожалуйста…

К о м и с с а р ж е в с к а я (смеется). Уж не переживайте так. У меня сегодня как-то светло на душе. Хорошо почувствовать себя молодой, беззаботной… И сама дивлюсь на себя: столько дел, а как-то справляюсь… И задор есть — померяться с жизнью! И знаете… Вы можете считать меня сумасшедшей… но я как-то чувствую, что я никогда не умру…

А к т е р. Дай вам бог радовать нас всех… Многие лета!

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вы мой верный друг… Есть такие отношения… которые останутся навсегда в глубине глубин прекрасными…

А к т е р. Мое старое сердце принадлежит вам…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Спасибо… Поедем на гастроли, покажем свои лучшие спектакли: «Бой бабочек», «Бесприданницу», «Дикарку», «Нору», «Сестру Беатрису».

А к т е р. Ваш коронный репертуар… Всегда лучше держаться за старую веревочку, она надежнее…

К о м и с с а р ж е в с к а я. И, если успеем, — «Трактирщицу», хочется сыграть в веселой комедии. Давайте репетировать. На чем мы остановились?

А к т е р. Сцена четвертая последнего действия.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Ну да, конечно… Я отметила… Мы просто прочитаем, не будем играть отношения, да?..


Они читают фрагмент пьесы.


А к т е р. Почему же вы хотите огорчить меня?

К о м и с с а р ж е в с к а я. А не все ли вам равно, если женщина и доставит вам огорчения? Вы же не выносите женщин.

А к т е р (вне текста пьесы). Это вы верно заметили… Всех женщин, кроме вас… одной.

К о м и с с а р ж е в с к а я (от себя). Пожалуйста, ближе к тексту. А то вы еще такое наговорите!..

А к т е р. Если бы случилось чудо… вы вняли бы моим словам…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Не надо… Зачем?! И вам и мне не надо!.. Прошу вас… Давайте читать.

А к т е р. Читать так читать… (По тексту пьесы.) Ах, Мирандолина! Теперь уж я не могу сказать этого.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Синьор кавалер, в котором часу восходит новая луна?

А к т е р. Я переменился не под влиянием луны. Это чудо свершила ваша красота, ваше неотразимое изящество.

К о м и с с а р ж е в с к а я (громко смеется). Ха-ха-ха!

А к т е р. Вы смеетесь?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Хотите, чтобы я не смеялась?..

А к т е р (вне текста пьесы). Своей горячей верою я всей душой верую — с Комиссаржевской Верою на сцене все ясней…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вот мы с вами и в образе, и хорошо, что игрой никто не выделяется…

Я д в и г а (входит). Телеграмму принесли.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Давай скорее, я ее жду. (Актеру.) Извините, пожалуйста. Сделаем небольшой перерыв. (Читает телеграмму.) Ну вот, с гастролями все устраивается. Юг. Там тепло, не то что в Петербурге… холод, слякоть, брр!.. Еду за счастьем!.. В даль далекую… И да поможет господь бесприютным скитальцам…


З а т е м н е н и е.


На заднике контуры гор. Летний вечер. Входят  А к т е р  и  К о м и с с а р ж е в с к а я  в белом вечернем платье с собольей пелериной на плечах.


А к т е р. В Харькове такой успех, и в Ростове, Тифлисе, Баку… Все города — наши!..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Осталось немного… Сыграем в Самарканде и Ташкенте, а потом… Потом я уйду совсем из театра…

А к т е р. Уйдете? Это как же?..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Наступило совсем другое время, и такой театр… в той форме, в какой он существует, перестал мне казаться нужным… И то, что мы искали… этот путь не тот… Я ослепла… Ощупью ищу выхода, но не нахожу его… Видно, надо начинать с самого начала, с актеров… Жадная я ко всему стала. Учиться, читать больше! Узнать все, чего я не знаю. За театром и жизни не видишь. Если бы я могла вернуть эти годы!.. Нет, нет… я не отрекаюсь от того, что сделано… Может, это и пригодится для театра будущего… он будет совсем другим… Придет время, и случится что-то необыкновенное, и жизнь на земле будет прекрасной…

А к т е р. Для меня ваше решение как снег на голову в летний день… И я больше не увижу вас на сцене?!

К о м и с с а р ж е в с к а я. Не надо так сокрушаться… Знаете, о чем я мечтаю? О школе. Будет ли она с театром, не знаю. Это теперь самое нужное… главное. Наши неудачи во многом и от актеров. Нужно прежде всего душевно облагородить, привить вкус к красоте… Приглашу я для этой школы талантливых артистов, художников, писателей, музыкантов… Многие дали свое согласие… Во мне какая-то лихорадка сейчас, все хочется скорее успеть…


З а т е м н е н и е.


Когда снова свет, на сцене  К о м и с с а р ж е в с к а я  и  Я д в и г а.


К о м и с с а р ж е в с к а я (набрасывает пеструю шаль на плечи Ядвиги). Вот тебе мой подарок…

Я д в и г а. Зачем ты тратишься?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Очень хотелось порадовать тебя… Я ведь знаю, как нелегко со мной… Чем могу я отблагодарить тебя за все?..

Я д в и г а. О чем ты говоришь? Моя награда ты… твое спокойствие.

К о м и с с а р ж е в с к а я. А знаешь, как интересно ходить по базару… все так живописно, ярко… И люди какие-то особенные. Мы там ковры выбирали… ручной работы… это же настоящее искусство!

А к т е р (входит). Заболел парикмахер Шишманов, Чижик, Нарбекова…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Мы же вместе были на базаре… И что говорит доктор?

А к т е р. Подозревает самое худшее — оспа!..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Нет, нет… не может быть! Пригласите других докторов, сделайте все… (Вынимает из шкатулки драгоценности, деньги.) Пожалуйста, вот мои сбережения.

А к т е р. Да, да… понимаю.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Я хочу их навестить.

А к т е р. Никак нельзя, к ним никого не допускают.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Откуда ей взяться, оспе?..

А к т е р. Азия все же…

К о м и с с а р ж е в с к а я. И мне что-то не по себе… какой-то озноб…

Я д в и г а (трогает ее голову). Да у тебя жар!.. О, господи!..

А к т е р. Доктора!.. Доктора немедленно!..

К о м и с с а р ж е в с к а я. Ничего, это пройдет. Не надо доктора… просто немного устала… отдохну перед спектаклем… и пройдет… Да… что-то я хотела сказать… Пусть заменят пьесу. Лучше «Бой бабочек»… успеют, и мне будет легче играть.

А к т е р. Да, конечно…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Вы поспешите, пожалуйста. Позаботьтесь о наших товарищах… А я, правда, постараюсь заснуть. Приходите с добрыми вестями, сразу и приходите.

Я д в и г а. Я вас провожу.


Они уходят. Комиссаржевская, укутавшись в шаль, засыпает в кресле. Тихая музыка. Ей снится сон. И в этом сне действительность и явь сливаются в единое целое.

Входит  Ч е х о в.


К о м и с с а р ж е в с к а я. В котором часу восходит новая луна?.. Снимите с меня тень.

Ч е х о в. Какую тень?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Тень от луны. Люди, львы… куропатки… Мне здесь хорошо. А почему вы такой грустный и синий-синий? Горький нечетный и ни на что не делится, а вы четный.

Ч е х о в. Я человек несерьезный.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Не уезжайте, прошу вас. Почему мы с вами так мало говорили?.. У меня к вам такое хорошее чувство.

Ч е х о в. Я не уеду. Прочитайте мне что-нибудь.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Хотите стихи Валерия Брюсова… вот это — «Встречный»?

Во вселенной, страшной и огромной
Ты была — как листик в водопаде,
И блуждала странницей бездомной,
С изумленьем горестным во взгляде.
Ты дышать могла одной любовью.
Но любовь таила скорбь и муки,
О, как быстро обагрялись кровью
С нежностью протянутые руки!
Ты от всех ждала участья — жадно.
Все обиды, как дитя, прощала,
Но в тебя вонзились беспощадно
Острые, бесчисленные жала.
И теперь ты брошена на камни.
Как цветок, измолотый потоком,
Бедная былинка, ты близка мне, —
Мимо увлекаемому Роком!

Поэт назвал меня Мелисандрой, но было поздно… поздно!..

Ч е х о в. Вы превосходная артистка, только жаль, что нет у вас товарищей.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Их нет… Это правда… А когда я думаю о вашей жизни, у меня сердце сжимается… Знаете, это ужасно странно, но мне все время было жаль вас… жаль до грусти… Вы такой славный и такой измученный. В Ростове-на-Дону есть доктор Васильев… Он вас вылечит… Сделайте, сделайте, сделайте…

Ч е х о в. Вы добрая, добрая, добрая… Как поеду к себе в Таганрог, побываю и в Ростове и повидаюсь с Васильевым. Я тоже о нем слышал.

К о м и с с а р ж е в с к а я. Ведь это не так трудно… Вам тоже тяжело жить?

Ч е х о в. Я хотел честно сказать людям: «Посмотрите на себя, посмотрите, как вы все плохо и скучно живете!» Самое главное, чтобы люди это поняли…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Мне страшно хочется жить, хочется, чтобы наша жизнь была свята, высока и торжественна, как свод небесный… Будем трудиться для других…


Чехов медленно удаляется.


Куда же вы?.. (Просыпается.)

А к т е р (входит). Не разбудил вас? Как вы себя чувствуете?

К о м и с с а р ж е в с к а я. Мне лучше и хочется улыбаться.

А к т е р. Дай-то бог, чтобы вас миновало…

К о м и с с а р ж е в с к а я. Мне снился Чехов, мы с ним так славно разговаривали… Хорошее предзнаменование… Ну, как они там? Вы что-нибудь успели?

А к т е р. Только вы, пожалуйста, не волнуйтесь. Делается все, что нужно. Я пойду, может, вы еще уснете. (Уходит.)


З а т е м н е н и е.


Когда снова свет, К о м и с с а р ж е в с к а я, укутанная верблюжьим одеялом, лежит на кушетке, на столике лекарства. Возле ее ног пригорюнилась  Я д в и г а, она все время поправляет одеяло, шепчет слова молитвы. А к т е р  рядом, в кресле.


К о м и с с а р ж е в с к а я. Письма мои — вот в этой шкатулке — сожгите в первый же час… после моей смерти… И еще… одна… просьба: сделайте так… чтобы… никто… не увидел меня мертвой… Не только для меня… и для других… чтобы не видели меня такой…

А к т е р (в слезах). Бедная!..

К о м и с с а р ж е в с к а я (произносит ясно, но с трудом). Надо быть… милосердным!.. Довольно!.. Довольно!.. Довольно!..

НАЕДИНЕ С СУДЬБОЙ Драма в 2-х действиях

Я не знаю иных признаков превосходства, кроме доброты.

Бетховен
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Л ю д в и г  в а н  Б е т х о в е н.

Ж о з е ф и н а  Б р у н с в и г.

Т е р е з а  Б р у н с в и г.

Д ж у л ь е т т а  Г в и ч ч а р д и.

Г р а ф и н я  А н н а  Б р у н с в и г.

Г р а ф и н я  С у с а н н а  Г в и ч ч а р д и.

К н я з ь  К а р л  Лихновский.

И г н а ц  Ш у п а н ц и г — скрипач.

Н и к о л а у с  Ц м е с к а л ь — виолончелист.

Ф е р д и н а н д  Р и с — ученик Бетховена.

С т а р и к - н и щ и й.

Г е н е р а л.

Г о с т и, с л у г и, о ф и ц е р ы  армии Наполеона.


Между первой и последней картинами проходит шесть лет.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

До открытия занавеса звучит финал Патетической сонаты. Большая комната, две двери, между окнами рояль; старое кресло, два-три стула. Повсюду разбросаны ноты и книги, кипы нот свалены на полу вместе с пустыми бутылками. Во всем видна неустроенность быта, отсутствие заботливой руки. Ближе к просцениуму секретер, на нем старинная шкатулка, в ней хранятся письма, самые дорогие реликвии Бетховена; рядом небольшой бюст Карла Лихновского. Б е т х о в е н  в шелковом халате за роялем, Ц м е с к а л ь  и  Ш у п а н ц и г  во фраках переписывают ноты. Вечереет.


Ц м е с к а л ь. В твоей сонате есть что-то новое, и дело здесь не во внешнем эффекте.

Б е т х о в е н. Я этого не замечал, только от других узнаю. Соната всего лишь безделка.

Ш у п а н ц и г. Все думаешь о симфонии.

Б е т х о в е н. Там стихия. Море бушует от вихрей… Жаль, жизнь коротка, а искусство бесконечно… Если бы не думать о хлебе насущном… Все люди состоят на службе и знают, на что им жить. А можно куда-нибудь пристроить такого бесталанного, как я?

Ц м е с к а л ь. Ты напрасно отказался от предложения прусского короля.

Б е т х о в е н. Быть его лакеем…

Ц м е с к а л ь. Хорошее жалованье. Не будешь же ты всегда жить на случайные заработки, зависеть от твоих издателей?

Ш у п а н ц и г. Теперь-то они с Людвигом не торгуются. Знают, канальи, что не прогадают.

Б е т х о в е н. Мда… Есть лисы похитрее меня… Был бы такой магазин искусства, куда каждый художник отдавал бы свои сочинения, а взамен получал все, что ему нужно!

Ц м е с к а л ь. Это твои фантазии.

Ш у п а н ц и г. В наш век деньги правят целым светом, все на этом построено. Кто богат, тот и знаменит. И нам неплохо бы иметь побольше дукатов.

Б е т х о в е н. Болтать ты мастер. Деньги, золото… все беды от него… Недавно я прочитал в одной книге. В Древней Греции это было. Фригийский царь Мидас оказал важную услугу богу Дионису, и тот сказал: «Проси что хочешь». И тогда царь попросил всесильного сделать так, чтобы все, к чему бы он ни притронулся, стало золотом…

Ш у п а н ц и г. Чистым золотом?

Б е т х о в е н. Ну да… Очень уж обрадовался царь. Пошел в сад, срывает ветку — она золотая, яблоко срывает — и оно золотое. Все, до чего он дотрагивался, становилось чистым золотом. Вот приходит Мидас в свой дворец. Слуги приготовили богатый пир, заморские вина, кушанья разные…

Ш у п а н ц и г. Право, я что-то проголодался.

Б е т х о в е н. Подожди… Вот тут-то царь убедился, какой дар выпросил он у Диониса! От его прикосновения и хлеб, и все яства, и вино стали золотом. И понял тогда царь, что погибнет он от голода.

Ш у п а н ц и г. Это сказка.

Б е т х о в е н. Мда… Так ты ничего и не понял.

Ш у п а н ц и г (просматривая ноты). Где же партия скрипки?

Ц м е с к а л ь (передает ноты). Вот, посмотри…

Ш у п а н ц и г. Поди разберись, одни закорючки. (Тихонько напевает мелодию.)

Б е т х о в е н (что-то пишет на подоконнике, в ярости бросает перо). Я же просил тебя, барончик, достать другие перья!

Ц м е с к а л ь. А где их взять?

Б е т х о в е н. Где хочешь. Можешь их даже вытащить из зада какого-нибудь знатного гуся. (Смеется.)

Ц м е с к а л ь. Не можешь ты без этих твоих штучек! А если кто услышит?

Б е т х о в е н. Ты, мой барончик, с тех пор как служишь в придворной канцелярии, стал бояться даже собственной тени.

Ц м е с к а л ь. Не забывай, в какое время мы живем! Не знаешь, кому и доверять.

Б е т х о в е н. Мда… Негодяев достаточно при дворе. Жаль только, мелких жуликов вешают, а большие гуляют на свободе.

Ц м е с к а л ь. Совсем спятил? И стены имеют уши.

Б е т х о в е н. Брошу все и уеду из этой Вены.

Ц м е с к а л ь. Куда ты уедешь. Здесь тебя признали, твое имя называют рядом с Гайдном…

Ш у п а н ц и г. И всегда такой успех. Самые знатные красотки добиваются твоих уроков. Надеюсь, ты не отказал той блондинке, которая вчера ждала тебя после концерта? Она славненькая. Можно только позавидовать. Господь бог посылает хорошеньких женщин тем, кто не знает, что с ними делать.

Б е т х о в е н. Ты-то знаешь… Дон Жуан — толстое брюхо. Отчаянный молодчик, когда перед тобой блюдо с жареными цыплятами. (Смеется.)

Ш у п а н ц и г. И зачем тебе уезжать из Вены? Где еще ты найдешь таких красоток? (Напевает.) «Есть одна лишь Вена, один лишь королевский город…»

Б е т х о в е н. Нет! Не останусь я в твоем королевском городе. Кому нужна здесь моя музыка? Я должен угождать вкусам этих знатных господ, а они только болтают об искусстве, но ничего в нем не смыслят.

Ц м е с к а л ь. А где же ты будешь исполнять твои вещи? На улице? Славу и известность приобретают в княжеских дворцах. Старик Гайдн тридцать лет приходил во дворец…

Б е т х о в е н. И каждое утро ждал распоряжений! Не могу я писать музыку по прихоти любого вельможи. Я не поденщик!

Ш у п а н ц и г. Наш знаменитый маэстро признает лишь его светлость Карла Лихновского. (Кивает на бюст.) Молится на него.

Б е т х о в е н. Князь был другом Моцарта, и мне он истинный друг. Без него я не пробился бы здесь, в этой Вене. Завистников много.

Ц м е с к а л ь. А где их нет? Если человек талантлив, ему всегда завидуют.

Б е т х о в е н. И ставят палки в колеса… Князь Карл Лихновский понимает прекрасное и возвышенное! В его сословии такое не часто встречается.

Ц м е с к а л ь. Да, он покровительствует всем артистам. И мне он помог устроиться в придворную канцелярию.

Ш у п а н ц и г. Лучшую свою сонату ты посвятил князю…

Б е т х о в е н. Я благодарен ему за все.

Ш у п а н ц и г. Мне бы посвятил.

Б е т х о в е н. Тебе?

Ш у п а н ц и г. А почему бы и нет? Первой скрипке знаменитого в Вене квартета и самому близкому приятелю великого маэстро Людвига ван Бетховена, чьи насмешки он всегда терпит безропотно.

Б е т х о в е н. А в посвящении написать: «Графу Игнацу Шупанцигу, знаменитому скрипачу и обжоре». Так? (Смеется.)

Ш у п а н ц и г. Таким образом и мое скромное имя будет увековечено. А слава!..

Б е т х о в е н (смеется). Все же ты глупая башка, просто осел…

Ш у п а н ц и г. Если я осел, то стоит мне встряхнуться, как из моей шкуры посыплются золотые дукаты. (Трясется.) Нет дукатов. (Вынимает кошелек.) Одна паутина.

Б е т х о в е н. Ну, этой беде мы поможем, хотя наша казна опустошена. Держи. (Передает ноты.) Галопом к моему издателю, получишь дукаты. Да не забудь захватить дюжину вина.

Ш у п а н ц и г. Первым делом.

Б е т х о в е н. Только королевского, какое бывало в погребе у моего покойного батюшки. Славный рейнвейн!


Бьют часы.


Ц м е с к а л ь. Ты не забыл, Людвиг: вечером мы играем у князя Лобковица и должны быть вовремя.

Б е т х о в е н. Подождут, если им нужна наша музыка.

Ц м е с к а л ь. Мы не успеем проиграть это трио.

Б е т х о в е н. Будем играть с листа, не впервой. (Шупанцигу.) Чего же ты стоишь? Поворачивайся быстрее. Фальстаф — жирное брюхо!

Ш у п а н ц и г. Я всегда говорил: наш великий маэстро великодушен и его кошелек всегда открыт для друзей. Я мигом. (Убегает.)

Ц м е с к а л ь. Велено прибыть во фраках.

Б е т х о в е н. Да… а где же мой фрак?

Ц м е с к а л ь. У портного.

Б е т х о в е н. Вот видишь, у «великого маэстро» нет даже фрака.

Ц м е с к а л ь. Я пойду заберу, здесь недалеко. (Уходит.)

Б е т х о в е н (играет). Я плохо слышу высокие ноты. И этот постоянный шум и гудение в ушах!.. А если совсем тихо, пианиссимо… Дьявол! Не слышу! (Продолжает играть.)

Л и х н о в с к и й (входит, некоторое время стоит у двери). Божественно! Здравствуйте, наш дорогой композитор. Сегодня вы нас порадуете, не так ли? Князь Лобковиц устраивает большой прием, приглашен эрцгерцог Рудольф, возможно, будет и сам император.

Б е т х о в е н. Увеселять толпу… Зачем мне это?

Л и х н о в с к и й. Как? Неужели вас не радует успех, восторженные слезы?

Б е т х о в е н. Артистам не нужны слезы, они не плачут.

Л и х н о в с к и й. Вы наша гордость, Бетховен, ваш редкий талант…

Б е т х о в е н. А кому он здесь нужен?

Л и х н о в с к и й. Вы наша надежда, вы заменили нам Моцарта.

Б е т х о в е н. Моцарт!.. Моцарт — солнце! Мне никогда не достигнуть такой вершины! Если бы Моцарт жил…

Л и х н о в с к и й. Да, его смерть была для нас невосполнимой утратой. Видно, так было угодно небу: кого любят боги, тех они рано забирают к себе.

Б е т х о в е н. Я давно хотел спросить вас… вы были другом Моцарта… Это правда, что его отравил Сальери? Не могу поверить. Маэстро Сальери мой учитель…

Л и х н о в с к и й. С тех пор прошло уже много лет. Вольфганг заболел, болел он долго… А после его смерти прошла молва, что его отравил Сальери, угостил Моцарта конфетами с ядом. Сальери все стали называть «синьор Бонбоньери»…

Б е т х о в е н. Бонбоньери?..

Л и х н о в с к и й. Представьте, Антонио Сальери пытался покончить с собой, перерезать горло бритвой. Видно, нечистая совесть не давала ему покоя.

Б е т х о в е н. Печальная судьба! Всю жизнь Моцарт прожил в бедности, сочинял оперы для увеселения толпы…

Л и х н о в с к и й. И вам, мой Бетховен, пора, пора уж написать свою оперу.

Б е т х о в е н. А где взять подходящее либретто? Мне их много присылают, но это все так, безделки… В наше время надо воспевать сильные характеры, таких героев, как Наполеон Буонапарте. Он в подвигах велик!

Л и х н о в с к и й. Этот маленький Аттила? Да вы что? Вам разве неизвестно, что его генералы снова захватили Ломбардию? И опять оккупация… Столько жертв! Во имя чего?

Б е т х о в е н. Наполеон хочет установить в мире иной порядок. Все люди должны быть свободными!

Л и х н о в с к и й. Изменить ничего невозможно. Все, все определено свыше!

Б е т х о в е н. Нет, князь, нет! Нравственный закон внутри нас. А над нами одно лишь звездное небо!

Л и х н о в с к и й. Вы же… вы самый настоящий республиканец!

Б е т х о в е н. А я не скрываю своих убеждений. Меня глубоко оскорбляет унижение одного человека другим.

Л и х н о в с к и й. Вас можно понять… Эти идеи конечно же не прошли мимо вас. Что касается меня, в моем дружеском расположении к вам, мой дорогой Бетховен, вы можете не сомневаться. Да… Я приготовил для вас небольшой сюрприз. Только, ради бога, не отказывайтесь, я же знаю вашу щепетильность… Возьмите. (Протягивает конверт.)

Б е т х о в е н. Что здесь?

Л и х н о в с к и й. Вы можете вскрыть.

Б е т х о в е н (разрывает конверт, читает). Нет! Этого я не могу принять.

Л и х н о в с к и й. Всего лишь моя скромная благодарность за вашу сонату. Теперь наши имена стоят рядом.

Б е т х о в е н. В этом мире все продается, все покупается.

Л и х н о в с к и й. Зачем же так… Я преисполнен к вам, дорогой Бетховен, бесконечной признательности и любви. А эта скромная пенсия даст вам возможность сочинять то, что вам хочется, не думать о заказах. Вы останетесь в Вене, и мы оба выиграем… Напишете оперу, станете богатым, и тогда вы сможете отказаться. Говорю это как ваш друг. И вы не сомневайтесь…

Б е т х о в е н. Мне нелегко согласиться.

Л и х н о в с к и й. Ваш отказ меня глубоко огорчит. Вы же не хотите этого?

Б е т х о в е н. Я дорожу вашей дружбой, князь.

Л и х н о в с к и й. Вот и прекрасно. Поговорим о чем-нибудь другом. В эту пятницу на вашу музыку я пригласил русского посла графа Разумовского. Он один из образованнейших дипломатов, очень умен, меценат, сам играет на скрипке и по достоинству оценит ваше искусство. Карету я за вами пришлю… Да… Не прощаюсь. Все же надеюсь услышать вашу божественную игру у князя Лобковица. Будьте же благоразумны. (Уходит.)

Б е т х о в е н (один). Князь благородный человек. Шестьсот флоринов ежегодно, пока не подыщу подходящей службы… Теперь я смогу заняться симфонией и посвящу ее Наполеону Буонапарте… Если бы не мой бедный слух! (Подходит к роялю, играет.)


Входят графиня А н н а  Б р у н с в и г  с дочерьми  Ж о з е ф и н о й  и  Т е р е з о й, которая прихрамывает.


Т е р е з а. Бетховен так увлечен своей музыкой, он ничего не замечает вокруг.

А н н а. Заметит сейчас. (Громко.) Имею ли я честь видеть перед собой господина Бетховена?

Б е т х о в е н (прекращает игру). Вы ко мне?

А н н а. Если вы и есть учитель музыки Людвиг ван Бетховен, то мы пришли именно к вам. И по важному делу.

Б е т х о в е н. Проходите, пожалуйста. У меня здесь беспорядок, служанка куда-то сбежала. Располагайтесь. Я сейчас. (Выходит.)

Т е р е з а. Вот мы и в храме музыки!

А н н а. И стоило сюда тащиться? Всё твои капризы, Тереза. Бетховен, Бетховен! Как будто в Вене нет других музыкантов.

Ж о з е ф и н а. Ну что вы, мама! Все говорят о Бетховене как о восходящей звезде.

А н н а. Надо было бы предупредить этого музыканта о нашем визите. Негде даже присесть.

Ж о з е ф и н а. Я почему-то представляла его совсем другим. Думала, он гораздо старше. И какой-то странный, весь взъерошенный.

А н н а. Как и его музыка! И чем вы так восторгаетесь, не понимаю!

Т е р е з а. Музыка Бетховена открыла мне совсем иной мир, от нее сжимается сердце.

А н н а. Ты больше придумываешь.

Ж о з е ф и н а. А живется ему, видно, нелегко, и никто о нем не заботится.

Б е т х о в е н (входит. Теперь на нем меховой жилет. Освобождает стулья). Садитесь, пожалуйста. Так чему могу быть полезен, сударыня?

А н н а. Графиня Анна Брунсвиг. Мои дочери — Тереза и Жозефина. Мы ненадолго прибыли в Вену из Венгрии. Надеюсь, вы не откажете дать моим дочерям несколько уроков музыки.

Б е т х о в е н. Почему вы обратились именно ко мне?

А н н а. Вас рекомендовал князь Лобковиц.

Т е р е з а. Вашу музыку хорошо знают в Венгрии.

Ж о з е ф и н а. Тереза играет все ваши вещи наизусть и говорит, что в них всегда новые идеи.

Т е р е з а. Мы вам были бы очень благодарны.

Ж о з е ф и н а. Пожалуйста, мы так надеялись… Мы будем очень послушными ученицами. Правда, Тези?

Б е т х о в е н. Послушными… Правда, я строгий учитель… Но мне трудно вам отказать.

Ж о з е ф и н а. Я была уверена, что вы согласитесь. Вы ведь не такой сердитый, каким хотите казаться? В этом костюме вы похожи на Робинзона Крузо, каким он нарисован на обложке книги. Вам знаком этот роман?

Б е т х о в е н. Читал… Только никогда бы не подумал. Скажу вам по секрету: здесь многие меня называют боннским дикарем. Жаль, что у меня нет своего острова и такого же преданного друга, как Пятница.

Т е р е з а. У вас много друзей. Ваша музыка!

А н н а. Само собой разумеется, вы будете получать плату за каждый урок, так вам, верно, удобней.

Б е т х о в е н. Денег не надо.

А н н а. Хорошо было бы начать ваши занятия завтра, чтобы не терять времени. Мы остановились в гостинице «Золотой сверчок», это недалеко отсюда.

Б е т х о в е н. А инструмент?

А н н а. Там есть пианофорте.

Т е р е з а. Только, пожалуйста, будьте к нам снисходительны. У меня пальцы будут дрожать от страха.

Б е т х о в е н. А я слышал, что венгерские девушки ничего не боятся.

Ж о з е ф и н а. Мы ужасно смелые!

А н н а. Жозефина!

Т е р е з а. Господин Бетховен, можно узнать, что вы сейчас сочиняете?

Б е т х о в е н. Пишу несколько вещей сразу. Так, безделки.

Т е р е з а. Все говорят о вашей Патетической сонате. Я так хотела бы ее скорее услышать.

А н н а. Тереза, ты забываешь, что у нас еще масса дел.

Б е т х о в е н. Вы можете взять ноты. (Передает ноты.)

Т е р е з а. Для меня это такая большая радость!

Б е т х о в е н. Только, пожалуйста, больше никому не показывайте. В Вене всегда найдется кто-нибудь, кто эти ноты будет выдавать за свою музыку.

Т е р е з а. Не беспокойтесь.

А н н а. Мы обо всем уже договорились. До завтра, господин Бетховен.

Ж о з е ф и н а. До свидания. Мы вас будем ждать.


Они уходят, сталкиваясь в дверях с  Ш у п а н ц и г о м.


Ш у п а н ц и г (входит, нагруженный бутылками и свертками). О, новые музы! Да какие красотки. Верно я говорил, зачем тебе, Людвиг, уезжать из Вены. И да здравствует любовь, но только — после обеда!

КАРТИНА ВТОРАЯ

Комната в гостинице. Много цветов. Полдень.

Ж о з е ф и н а  за фортепьяно, возле нее  Б е т х о в е н. Он одет модно: светло-синий фрак, белый фуляр вокруг ворота, лаковые туфли. Звучит музыка — Патетическая соната. Затем наступает пауза.


Б е т х о в е н. Вы верно уловили идею, но этого мало. Каждая пауза должна стать музыкой. Понимаете? Ее надо выдержать. Музыка может сказать все то, что нам порой трудно передать словами.

Ж о з е ф и н а. Наверно, у меня не получится. У Терезы все это по-другому звучит.

Б е т х о в е н. Ваша сестра глубоко чувствует…

Ж о з е ф и н а. Тези не отходит от инструмента. Каждую свободную минуту… Она чего захочет, всего добьется. Вы, верно, думаете, что она такая тихая… Тези отчаянная! У нас была лошадь Пегас, никого не подпускала к себе, кроме папы. А Тези ее усмирила, только упала потом и подвернула ногу. Поэтому она… Но это почти незаметно.

Б е т х о в е н. Вы росли вместе?

Ж о з е ф и н а. С детства мы не разлучались. Хорошее это было время! Все чего-то ожидали, на что-то надеялись. Мы играли в Республику. Каждому деревцу давали имена. Самый большой дуб в нашем парке мы называли «Марат — друг народа»… Как быстро промчались годы… Тези мой самый близкий друг, я во всем ей доверяю.

Б е т х о в е н. Это хорошо, когда рядом родная душа…

Ж о з е ф и н а. А у вас нет такого друга?

Б е т х о в е н. Ноты… Им я могу все доверить… Я вас слушаю, и какое-то странное чувство, будто знаю вас давно, очень давно, и часто мысленно разговаривал с вами.

Ж о з е ф и н а. О чем же, если не секрет?

Б е т х о в е н. О многом. О том, что хорошо было бы уехать из этой Вены, жить в деревенском доме. А по утрам бродить по полям и лугам и слушать эхо!..

Ж о з е ф и н а. Наверное, вы очень устали от концертов, славы, поклонниц? Вы самый модный музыкант.

Б е т х о в е н. Слава, мода — все пустое. Эти дамы и господа… Они ставят нас, музыкантов, на одну доску с лошадьми и танцовщицами… И я не могу создать себе положение… Посвятить свою жизнь музыке и обеспечить независимое будущее.

Ж о з е ф и н а. Я понимаю вас.

Б е т х о в е н. Правда, есть выход…

Ж о з е ф и н а. Какой же?

Б е т х о в е н. Жениться на богатой невесте, как Глюк или Сальери. Но это не для меня.

Ж о з е ф и н а. Я бы тоже так не поступила. Разве можно соединить свою судьбу с человеком, которого не любишь… на всю жизнь?

Б е т х о в е н. Да… жизнь ненадолго нам достается на свете. Но мы часто сами не властны решать…

Ж о з е ф и н а. Вы о чем?

Б е т х о в е н. Вам будет нелегко, когда придется выбирать… С вашей пылкой душой…

Ж о з е ф и н а. Вы так наблюдательны… А я-то думала, что, кроме музыки, вы ничего не замечаете.

Б е т х о в е н. Я как мальчишка в волшебной сказке: собирал камушки на дороге и не заметил цветок, что расцвел рядом. А потом вдруг сразу увидел.

Ж о з е ф и н а. Все великие люди похожи на детей.

Б е т х о в е н. Какой же я великий? Я просто музыкант на содержании у князя.


Слышно, как подъезжает карета.


Ж о з е ф и н а (подходит к окну). Опять этот граф Дейм. Что-то зачастил к нам. У мамы и графа какие-то секреты.

Т е р е з а (входит). Ну, как ваши занятия? Вы многое успели? Надеюсь, господин Бетховен доволен нами?

Б е т х о в е н. Да… я не ошибся в вас обеих.

Т е р е з а. Похвала из ваших уст, милый Бетховен, нам особенно приятна. К сожалению, мы должны вас покинуть. Приехал граф Иосиф фон Дейм, он хочет показать нам свои картины. У него большая коллекция редких полотен знаменитых мастеров. Жаль, что мы не познакомили вас. Граф и вас бы пригласил.

Б е т х о в е н. Благодарствую. Но все равно я не смог бы. Нужно еще поработать.

Ж о з е ф и н а. Завтра вы приедете?

Б е т х о в е н. А как же… Мне хорошо с вами.


З а т е м н е н и е.


Там же через несколько дней. Ж о з е ф и н а  за фортепьяно, Т е р е з а  в кресле с раскрытой книгой.


Ж о з е ф и н а. В музыке Бетховена радость, а сам он невеселый. Ты обратила внимание… его глаза… в них затаенная боль…

Т е р е з а. И скрытое пламя… Натура цельная, сильная! И талант исключительный… Сколько оригинальности, воображения, экспрессии. Не все понимают его музыку. Мы должны быть благодарны ему, нам повезло с уроками.

Ж о з е ф и н а. Он правда сильный. Это во всем чувствуется, но характер… Порою он просто невыносим. Вчера я играла и взяла неверную ноту… Он стал на меня так кричать: «Когда же вы наконец научитесь играть? Вы не артистка!» Ногами топал. Медведь! А потом стал просить прощения и целовать руки. С такой страстью, что я даже немного испугалась. Он так на меня смотрел… Я не знаю… когда он рядом… я ничего не соображаю… У меня, Тези, грешные мысли.

Т е р е з а. Вам нельзя больше оставаться наедине. Это опасно.

С л у г а (входит). Граф Иосиф фон Дейм.

Т е р е з а. Проводите его к графине.

С л у г а. Слушаюсь. (Уходит.)

Т е р е з а. Скоро все кончится.

Ж о з е ф и н а. Ты о чем?

Т е р е з а. Закончатся уроки… И мы уедем в Мартонвашар.

Ж о з е ф и н а. Отчего этот граф стал часто приезжать к нам? У вас с мамой какие-то секреты от меня…

Т е р е з а. Ничего особенного. Мы говорим о необходимых закупках в Вене.

Ж о з е ф и н а. Этой ночью я видела плохой сон… В комнате много-много гвоздик. Большие кроваво-красные цветы. Их так много — на стенах, на полу… Я утопаю в них и все куда-то проваливаюсь. Хочу закричать, позвать тебя на помощь, но не могу… Ужасный сон! Не к добру.

Т е р е з а. Ты, верно, позабыла помолиться на ночь. Господь милостив.

Ж о з е ф и н а. Когда мы осматривали картинную галерею, знаешь, о чем спросил меня граф Дейм?

Т е р е з а. О чем же?

Ж о з е ф и н а. Он сказал, что мне уже двадцать один год и в моем возрасте девушки думают о замужестве. Как я к этому отношусь.

Т е р е з а. И что же ты ему ответила?

Ж о з е ф и н а. Браки совершаются на небесах…

Т е р е з а. Граф Дейм — богатый жених. И если он сделает тебе предложение…

Ж о з е ф и н а. О чем ты, Тези? Я ему откажу.

Т е р е з а. Откажешь!.. Разве мы вольны в выборе? Ты поступишь так, как велит матушка. И ты еще не знаешь… Имение в Мартонвашаре заложено, мы почти разорены. Спасти нас может только твой брак с графом Деймом.

Ж о з е ф и н а. Я… я должна быть принесена в жертву?

С л у г а (входит). Людвиг ван Бетховен.

Т е р е з а. Просите его к нам.

С л у г а. Слушаюсь. (Уходит.)

Т е р е з а. Граф Дейм — завидная партия. Само провидение послало его к нам.

Б е т х о в е н (входит). Мое почтение, милые сестры. Надеюсь, вы в добром здравии?

Т е р е з а. Благодарствуйте. У вас сегодня хорошее настроение. Видно, написали новый шедевр?

Б е т х о в е н. Поработалось славно! Не всегда так получается. (Жозефине.) Вы чем-то огорчены?

Ж о з е ф и н а. Немного голова разболелась… Взгрустнулось что-то.

Б е т х о в е н. Зачем грустить? Будем веселиться, пока мы молоды!

Ж о з е ф и н а. Скоро уезжаем, и бог знает когда снова увидимся…

Б е т х о в е н. Уезжаете… А я должен остаться в Вене… Должен…

Ж о з е ф и н а. Приезжайте в наше имение. Там хорошо… старинный замок, озеро, красивый парк… Вы будете сочинять музыку, и никто вам не будет мешать. Правда, приезжайте.

Б е т х о в е н. Вы скоро забудете меня.

Ж о з е ф и н а. Нет, Людвиг. Вас трудно забыть.

Т е р е з а (неожиданно). Вы любите стихи Гёте?

Б е т х о в е н. Гёте… Его поэзия делает меня счастливым… стихи так и просятся на музыку. (Достает ноты.) Я вот попробовал переложить одно стихотворение… (Смотрит на Жозефину.) «Я думаю о тебе». Только не знаю, получилось ли.

Т е р е з а. Это одно из моих любимых стихотворений. (Берет ноты.) О, на два голоса! (Жозефине.) Садись поближе, споем нашему учителю.

С е с т р ы (вместе начинают петь, сначала робко, а потом все увереннее).

Все в мыслях ты, когда из моря блещет
                                                            мне солнца луч.
Все в мыслях ты, когда луной трепещет,
                                                             сверкая, ключ.
Все ты в глазах, взметнется ль на равнине
                                                                 дорожный прах;
В глухой ночи, когда знобит в теснине
                                                           скитальца страх.
Все ты со мной, хотя и в дальной дали — я
                                                                 близ тебя!
Заходит день, уж звезды заблистали,
                                                         дождусь ли я?

Пауза.


Б е т х о в е н. Теперь я долго буду слышать ваши голоса.

Ж о з е ф и н а. А правда, что люди бывают вместе и тогда, когда они далеко друг от друга?

Б е т х о в е н. Вы опередили мой ответ…

Т е р е з а. Можно мне переписать в альбом?

Б е т х о в е н. Я посвятил эту песню вам обеим. На память о наших уроках.

Ж о з е ф и н а. Я… мы вам так благодарны.

Т е р е з а (передает ему сверток). А это наш скромный подарок вам, Людвиг.

Б е т х о в е н. Что здесь?

Т е р е з а. Рубашки. Их носят мужчины у нас, в Венгрии. Узоры я вышивала сама.

Б е т х о в е н. Мне это приятно… благодарю вас.

Ж о з е ф и н а. Сыграйте нам что-нибудь… на прощание.

Б е т х о в е н. Жозефина, вы должны играть. Или не выучили урок?

Ж о з е ф и н а. Выучила. Только мне очень хочется еще раз послушать ваши фантазии. Прошу вас, Людвиг.

Т е р е з а. Да, пожалуйста, поиграйте нам.

Б е т х о в е н. Ну… попробую. (Играет.)


Пауза.


Т е р е з а. Как жаль, что эта музыка, рожденная мгновением, пропадет и никто ее больше не услышит!..

Б е т х о в е н. Ну почему? Я могу все повторить. (Играет.)


Входит  с л у г а, подходит к Жозефине, что-то говорит ей, и они уходят. Бетховен продолжает играть. Через некоторое время возвращается  Ж о з е ф и н а, останавливается у двери. Музыка прекращается.


Ж о з е ф и н а. Граф Дейм просит моей руки… Лучше умереть!.. Ну что же вы молчите?!


Музыка. Первые аккорды Пятой симфонии.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Обстановка первой картины. Ц м е с к а л ь  переписывает ноты. Б е т х о в е н — он очень взволнован — мечется по комнате.


Ц м е с к а л ь. Да успокойся же ты наконец, садись посиди.

Б е т х о в е н. Где его черт носит? Эта неизвестность — нет ничего хуже!

Ц м е с к а л ь. Как будто твое письмо может что-нибудь изменить.

Б е т х о в е н. Если они уедут в Венгрию, я ее никогда больше не увижу. Никогда!!!

Ц м е с к а л ь. Ты удивляешь меня. Неужели ты всерьез надеялся? Жозефина Брунсвиг — графиня, род их знаменит.

Б е т х о в е н. И я свое имя не покрыл позором.

Ц м е с к а л ь. Она не сможет порвать со всем, что ее связывает… Плохо ты еще знаешь высший свет — люди там злы, и они этого не прощают.

Б е т х о в е н. Но я же люблю ее, одну-единственную! Я ждал ее… ждал всю жизнь… Нашел… И должен потерять!.. Если бы мы были вместе!..

Ц м е с к а л ь. Ну, допустим, она получит твое письмо и откажет графу Дейму.

Б е т х о в е н. Тогда я смогу надеяться, что со временем…

Ц м е с к а л ь. Оставь эти надежды! Она никогда не сможет соединить свою судьбу с твоей.

Б е т х о в е н. Это же все… предрассудки! Жозефина так нужна мне!

Ц м е с к а л ь. Ну и опутала же она тебя своими чарами.

Б е т х о в е н. Когда я узнал, что этот граф сделал ей предложение… как будто части моей души не стало.

Ц м е с к а л ь. Да полно, Людвиг! Стоит ли так отчаиваться? У тебя впереди жизнь, и ты встретишь другую…

Б е т х о в е н. Нет, только она одна!

Ц м е с к а л ь. И куда ты приведешь ее? В эту лачугу? Она дама из высшего света. Ее положение в обществе, воспитание, образ жизни… У тебя есть имение, свой замок?

Б е т х о в е н. Я стал бы много работать, разъезжать с концертами по всему свету, и Жозефина была бы всегда со мной. Это ведь такая радость — показывать свое искусство людям!

Ц м е с к а л ь. Хотя тебя и признают и теперь ты не бедствуешь, все же ты не свободен. И немало лет пройдет, пока ты достигнешь независимости.

Б е т х о в е н. Да, ты прав… Много еще воды утечет в Дунае, прежде чем здесь поймут мою музыку. Это какой-то злой рок. Он преследует меня повсюду. Ты ведь еще не знаешь, что так меня тревожит… и если это не пройдет…


Входит  Ш у п а н ц и г.


Ну… передал? Что она ответила? Говори же скорее!

Ш у п а н ц и г. Дай хоть дух перевести. Так спешил, что в глотке пересохло. (Поднимает бутылку с пола.) Ни капли нектара!..

Б е т х о в е н. Что она сказала?

Ш у п а н ц и г. Я опоздал.

Б е т х о в е н. Что?! И не передал письмо?

Ш у п а н ц и г. Они уехали.

Б е т х о в е н. В Венгрию?

Ш у п а н ц и г. Не торопи, расскажу все по порядку. Я все точно разузнал… Этот длинноногий граф решил, что лучше все обделать тихо и свадебный пир устроить в имении Брунсвигов, обвенчаться в их родовом костеле. А поскольку ему не терпелось лечь в постель с очаровательной Жозефиной, граф приказал менять лошадей на каждой станции…

Б е т х о в е н. Где письмо?

Ш у п а н ц и г. У меня его нет.

Б е т х о в е н. Ты что, его проглотил?

Ш у п а н ц и г. Зачем же? Письмо — Жозефине? Она его и получит.

Б е т х о в е н. Ничего не понимаю.

Ш у п а н ц и г. Письмо передаст Жозефине ее сестра…

Б е т х о в е н. Тереза?!

Ш у п а н ц и г. Она самая. Теперь она увидит Жозефину раньше, чем я. Она со своей матушкой поторопилась к свадебному столу… только в другой карете.

Б е т х о в е н. Если письмо попадет к графине Брунсвиг…

Ш у п а н ц и г. Тереза передаст его в собственные руки твоей Жозефине. Она поклялась мне на святом кресте. Меня не так-то просто провести, не то что тебя… И чего ты так бесишься? Будто Жозефина одна на всем белом свете. Женщины… они все одинаковы.

Б е т х о в е н. Замолчи!

Ш у п а н ц и г. На тебя просто дурь напала. Влюбись в другую — верное средство, на себе испытал. И твою хандру как рукой снимет.

Б е т х о в е н. Ты… чертов друг!

Ш у п а н ц и г. Уж так и быть, я тебе удружу. Собирайся! Надевай свой модный синий фрак, в нем ты совершеннейший денди… И мы вместе прогуляемся в Аугартене. Хотя прежде надо было бы немного закусить.

Б е т х о в е н. Ты бесчестный плут! Забыть и стыд и честь…

Ш у п а н ц и г. Все мы грешны на этой грешной земле. Только там… (Поднимает руку.)

Б е т х о в е н. Убирайся… к чертям собачьим!

Ш у п а н ц и г. Да ты… что?

Б е т х о в е н. Уходи! Вы оба уходите. Мне лучше побыть одному.


Цмескаль и Шупанциг уходят.


(Один.) «Посей любовь — пожнешь участья слезы».


Музыка. Она связывает эту картину с последующей.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Музыкальный салон во дворце князя Лихновского. Зал разделен колоннами. На стенах позолоченные бра с зажженными свечами. Из-за колонны входят гости. Среди них — А н н а  Б р у н с в и г, Т е р е з а, С у с а н н а  и  Д ж у л ь е т т а  Г в и ч ч а р д и. С другой стороны выходят  Б е т х о в е н  и  Л и х н о в с к и й, за ними  Ц м е с к а л ь  и  Ш у п а н ц и г, в руках у него скрипка.


А н н а. Этот Бетховен — сам дьявол, он заиграл нас до смерти.

С у с а н н а. Его музыка покоряет слух, а не сердце, ему не хватает моцартовской нежности.

А н н а. А манеры? Он даже не посчитал нужным поклониться. И чего другого ждать от сына придворного музыканта, которого прогнали за пьянство. Яблоко от яблони…

С у с а н н а. Вы слышали, графиня, новость: из Парижа приехала известная танцовщица мадам Дюпен.

А н н а. Все только об этом и говорят. Она разъезжает по городу в карете императора! Эти ее кричащие туалеты. Недаром ее называют «маленькой возлюбленной».

С у с а н н а. Наш император, дай ему бог здоровья, заключил важный союз с Россией. Он имеет право немного и поразвлечься.


Проходят.


Т е р е з а. Каждый раз, когда я слушаю игру Бетховена, не перестаю восхищаться и забываю обо всем на свете… После его уроков я играю совсем по-другому.

Д ж у л ь е т т а. Я бы тоже хотела взять несколько уроков у него.

Т е р е з а. Бетховен может не согласиться. Он очень гордый… Уговорить его не так-то просто.

Д ж у л ь е т т а. Мне? Если я только захочу… Он сам будет меня просить. Он еще будет у моих ног, вот увидишь!

Л и х н о в с к и й (Бетховену). Ваша игра сегодня покорила всех! Вы были просто в ударе. Разумеется, мой Бетховен, после ужина мы послушаем ваши новые импровизации?

Б е т х о в е н. Увольте, мой князь, у меня нет настроения…

Л и х н о в с к и й. Сегодня я не принимаю никаких возражений. (Раскланивается с дамами.) Посмотрите, какими восторженными глазами смотрит на вас эта красавица. Я вас представлю. Она прелестна, не правда ли, эта юная Джульетта Гвиччарди. Они совсем недавно с графиней Сусанной вернулись из Италии.


Подходят дамы.


Моим милым дамам, верно, хочется выразить восхищение нашему композитору?

С у с а н н а. О да, конечно. Вы просто волшебник!.. В Италии мы ничего подобного не слышали, правда, Джульетта?

Д ж у л ь е т т а. И я вам очень благодарна за вашу музыку.

Л и х н о в с к и й. Тогда помогите мне. Маэстро собирается бежать. Уговорите его остаться.

Д ж у л ь е т т а. Такого знаменитого музыканта, наверно, уговорить нелегко.

Л и х н о в с к и й. А вы попытайтесь. Чего не добьется мужчина, легко достигает женщина… Вам, моя юная очаровательница, Бетховен не посмеет отказать. Правда, Людвиг? Я уверен, вы не откажете в просьбе Джульетте. Надеюсь, что и вы, графиня Тереза, доставите нам удовольствие, исполните Патетическую сонату. Я слыхал, ваши прекрасные пальчики чуть не свели Бетховена с ума. Только не следует оставлять их следы на сердце.

Т е р е з а (Бетховену). Вы обещали показать мне ноты.

Б е т х о в е н. Ноты? Какие ноты?


Тереза берет его под руку, отводит в сторону.


Т е р е з а. Господи, какой вы недогадливый! Мы не виделись с вами так долго… после нашего бегства из Вены. И вы не хотите ни о чем меня спросить?

Б е т х о в е н. О чем спрашивать? Жребий брошен.

Т е р е з а. Я понимаю, вам нелегко. В том письме…

Б е т х о в е н. Вы его прочитали?

Т е р е з а. Нет, хотя и догадываюсь… Вы просили руку и сердце моей сестры. Ведь так?.. Судьба решила иначе. И я сожгла письмо. Так лучше для вас обоих. Почему вы молчите?

Б е т х о в е н. Счастье достается часто не самому достойному.

Т е р е з а. Жозефина ничего не знает о том письме. И не должна знать. У нее что-то с нервами не в порядке, и ее лучше не тревожить. У вас доброе сердце, милый Бетховен, и вы все понимаете.

С л у г а (входит). Граф и графиня фон Дейм.

Л и х н о в с к и й. Мы встретим молодую чету… А наш композитор сыграет свадебный марш. А где же он? (Подходит к Бетховену.) Где же его больше искать, как не в обществе очаровательной поклонницы? Теперь-то вы не сбежите!

Б е т х о в е н. Я буду играть, мой князь.


Все, кроме Цмескаля и Шупанцига, уходят.


Ц м е с к а л ь. Граф Дейм старше графини лет на тридцать, не меньше.

Ш у п а н ц и г. Она наставит ему такие рога, что он в эти двери не пролезет. А Людвиг крутится возле юбки Жозефины.

Ц м е с к а л ь. Занятие пустое. Его теперь не оторвать от этой итальянки. Она из тех, кто может вскружить голову.

Ш у п а н ц и г. Не одного сгубила русалка рыбака!.. Но меня волнует совсем другое: скоро ли позовут ужинать. Как бы про нас не позабыли.


Проходят.

С другой стороны входят  Б е т х о в е н  и  Ж о з е ф и н а.


Б е т х о в е н. Я очень хотел вас видеть, Жозефина… Графиня фон Дейм.

Ж о з е ф и н а. Что это имя!

Б е т х о в е н. Все случилось так неожиданно… И я не смог даже проститься с вами.

Ж о з е ф и н а. Я не могла поступить иначе. Но сделала это против воли…

Б е т х о в е н. Почему так плохо устроен мир?!

Ж о з е ф и н а. Будьте же ко мне снисходительны… Мы ведь останемся друзьями, не правда ли? Скажите мне что-нибудь. И не смотрите на меня так… мне больно.

Б е т х о в е н. Да-да… Все во власти судьбы… Ко мне она немилостива. У вас в глазах слезы! Вы… вы берегите себя!

Ж о з е ф и н а. Нам, видно, не суждено… Вы не будете искать встреч со мной? В этом свете… ненужные толки…

Б е т х о в е н. Да… Молва… молва… Но пусть это вас не беспокоит. У меня есть тоже правила: с замужней женщиной я признаю только дружеские отношения и ничего другого. И я не меняю их.

Ж о з е ф и н а. Вы не так меня поняли… Я уверена в вашем благородстве и добром чувстве ко мне. Все могло быть по-иному. Прощайте, Людвиг!

Б е т х о в е н. И это все, что вы могли сказать?

Ж о з е ф и н а. Нет, нет… До свидания. Вы приедете к нам в имение. Вы обещали…

Б е т х о в е н. Тогда вы были свободны…

Ж о з е ф и н а. Граф не будет иметь ничего против. Вы отдохнете от всего… Мы будем бродить по полям и слушать эхо. Вы ведь так хотели…


Вбегает  Д ж у л ь е т т а.


Я буду рада вас видеть, всегда буду вам рада! Теперь я пойду, нам нельзя больше… (Уходит.)

Б е т х о в е н. Ушла!..

Д ж у л ь е т т а. А я вас, Бетховен, повсюду ищу. Там все уже собрались. Пойдемте, вы что, не слышите? Вас ждут. Какой же вы, право, странный и смешной! Наверное, все знаменитые люди такие. А может быть, вы просто влюблены. Конечно, влюблены… Я вижу. Тогда признайтесь: кто она, эта дама, которая покорила сердце великого композитора? Она красивая? Ну, отвечайте же!

Б е т х о в е н. Простите, я задумался… Вы меня о чем-то спросили?

Д ж у л ь е т т а. Тогда ответьте мне, только говорите правду: я вам нравлюсь? Вы могли бы полюбить меня?

Б е т х о в е н. Вас полюбить? Зачем?..

Д ж у л ь е т т а. Каждая женщина гордится любовью знаменитых людей. И я вам понравилась. Я же вижу.


Появляется  Т е р е з а.


Ну вот, я сейчас и докажу кузине… (Роняет веер.) Господин Бетховен, поднимите, пожалуйста, мой веер. Я его уронила… Нечаянно.


Бетховен наклоняется.


(Мешает ему подняться.) Вот и самый знаменитый музыкант у моих ног. И так скоро! А теперь поднимайтесь. Какой же вы неуклюжий, право.

Б е т х о в е н. Вы… вы маленькая плутовка.

Т е р е з а. Вижу, с моей кузиной вы не скучаете. Нас ждут. Что вы собираетесь играть?

Д ж у л ь е т т а. Людвиг Бетховен будет играть только для меня. (Берет его под руку.) Пойдемте, мой композитор. (Увлекает его.)

Т е р е з а. Твой? Нет, ты ошибаешься, кузина. Бетховен никогда не будет твоим, никогда!

КАРТИНА ПЯТАЯ

Обстановка первой картины. Вечереет. На сцене  Б е т х о в е н  и  Ц м е с к а л ь.


Ц м е с к а л ь. Все же ты решил принять приглашение?

Б е т х о в е н. Поеду. Хотя я ничего и не жду. Медных труб умолкли призывы…

Ц м е с к а л ь. Отдохнешь на лоне природы. Глядишь, и вдохновение снова придет.

Б е т х о в е н. Перо падает из рук. Никогда не думал, что могу быть таким лентяем.

Ц м е с к а л ь. Кто же виноват? Давно бы уже написал свою оперу. Вольному воля… Все либретто возвращаешь обратно.

Б е т х о в е н. С этими титулованными театральными ослами никак не договоришься. Это же… целое семейство плутов. Они присылают никчемные поделки… забывают, что цель искусства — свобода и прогресс, а не развлекательные сюжеты.

Ц м е с к а л ь. У дирекции театра свой интерес — чтобы сборы были полные.

Б е т х о в е н. Ха-ха!.. Меня это смешит. Я не пишу для денег свою музыку… С детства я научился ценить все, что прекрасно и возвышенно!

Ц м е с к а л ь. Этим сыт не будешь.

Б е т х о в е н. Да, я люблю независимую жизнь. Но никогда не пойду на сделки… это противно моим убеждениям. Тебе этого не понять.

Ц м е с к а л ь. Поступай как знаешь. Пойду за каретой. А может, тебе не ехать на ночь глядя? На дорогах сейчас неспокойно.

Б е т х о в е н. Поеду. Ты поспеши.


Цмескаль уходит.


(Садится за рояль, вскакивает, что-то быстро пишет, берет несколько аккордов.) Нет, не то, не то!.. (Рвет ноты.) Почему я не могу выразить все, что чувствую? Звуки бушуют, скачут, их надо схватить, сжать, тогда они утихомирятся и станут мелодией. (Снова играет.) Я же совсем не слышу высоких нот! И если это не пройдет… Что будет дальше, одному лишь небу известно… О господи! Помоги мне! За что я должен так страдать, за что?!

Р и с (входит). Господин Людвиг ван Бетховен?

Б е т х о в е н. Да, я и есть Бетховен. Если вы пришли обучаться музыке, то я уроков не даю. В Вене есть немало других музыкантов, добывающих свой хлеб уроками.

Р и с. Я прибыл из Бонна, мой отец Франц Рис…

Б е т х о в е н. Ты сын Франца Риса?

Р и с. Меня зовут Фердинанд.

Б е т х о в е н. Фердинанд Рис! Располагайтесь как дома. Сейчас я приготовлю ужин… Забыл, ничего не осталось, я такой безалаберный!.. Ну как там, на берегу батюшки Рейна?

Р и с. Вот письмо…

Б е т х о в е н. Давай его скорей! Всегда приятно получить весточку от близких друзей. Твой отец много доброго сделал для меня, разве я могу забыть!.. (Читает письмо.) Рейн… Прекрасный край, моя родина! Неужели больше никогда я ее не увижу?.. (Продолжает читать.) Никак не найду времени написать друзьям. Пусть твой отец не беспокоится. Я буду заботиться о тебе.

Р и с. Отец просил передать, что все ваши друзья гордятся своим знаменитым земляком.

Б е т х о в е н. Они-то настоящие друзья, не оставят в беде. В Вене трудно пробиться без денег, связей, покровительства сильных мира сего. Даже мне. Сколько ни бьюсь…


Входят  Ц м е с к а л ь  и  Ш у п а н ц и г.


Ш у п а н ц и г. И после этого я должен быть ему преданным?! Собирается бежать из Вены, а я узнаю об этом совершенно случайно. Должен я тебя проводить или как?..

Б е т х о в е н. Мой Фальстаф, привет! (Рису.) Мои здешние друзья, отменные музыканты. Николаус Цмескаль, отлично играет на виолончели, и поэтому мы его величаем барон фон Музыка, а этот толстяк — первая скрипка в квартете князя Карла Лихновского.

Ш у п а н ц и г (раскланивается). Игнац Шупанциг.

Б е т х о в е н. Он же милорд Фальстаф, знаменитый обжора.

Р и с (смеется). Барон фон Музыка… милорд Фальстаф!

Ш у п а н ц и г. Чего вы смеетесь? Наш великий маэстро и вас окрестит, придумает что-нибудь этакое.

Б е т х о в е н. Поскольку я уезжаю, вам обоим я поручаю моего юного друга Фердинанда Риса. Он прибыл из Бонна, никого здесь не знает и нуждается в вашем покровительстве. (Передает деньги.) Держи, пропойца!

Ш у п а н ц и г (вынимает кошелек). Вчера вечером мой кошелек был полон дукатами, а сегодня опять одна паутина. Теперь никаких забот. Деньги правят целым светом!

Ц м е с к а л ь. Карета возле дома.

Б е т х о в е н (Рису). Мне необходимо уехать в Венгрию. Недели на две… Ты будешь жить в моей квартире до моего возвращения. Мои друзья обо всем позаботятся, покажут город.

Ш у п а н ц и г (трясет кошелек). Будем хватать жизнь за хвост. (Напевает.) «Есть одна лишь Вена, один лишь королевский город!»

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Аллея старого парка. В глубине большое дерево, рядом скамейка. Ближе к просцениуму — легкая беседка, увитая зеленью. Вечер. Лунный свет придает всему таинственное очарование. Издалека слышится музыка — Лунная соната.

По аллее прогуливаются  Ж о з е ф и н а  с  Т е р е з о й  и  А н н а  с  С у с а н н о й.


Ж о з е ф и н а. Вечер-то какой! Не хочется уходить. В этих деревьях есть что-то таинственное, правда?


Музыка становится громче.


Т е р е з а. Тсс… Давай послушаем.

Ж о з е ф и н а. Бетховен очень изменился, ты не находишь? Что-то его гнетет, тревожит. Он стал раздражительным, избегает нашего общества. Один уходит к озеру…

Т е р е з а. Не один — с Джульеттой. Недавно прошла, я ее окликнула, а она сделала вид, что не слышит. Они там вдвоем — в беседке. И эта игра может увести далеко.

Ж о з е ф и н а. Нет, этого не может быть.

Т е р е з а. Наша кузина увлечет кого угодно.


Проходят.


А н н а. Я тоже мать взрослых детей. У Джульетты опасный возраст, итальянский темперамент — недолго и до греха. Трудно поручиться, что они наедине читают «Отче наш…».

С у с а н н а. Они музицируют. И Джульетта достаточно благоразумна.

А н н а. И все же я не допускала бы этих уроков… при луне.

С у с а н н а. Бетховен не решится на что-нибудь непозволительное. Он же понимает!

А н н а. Как знать? Страсть плохой советчик.

С у с а н н а. Он не посмеет. Музыкант на содержании у князя Лихновского — и моя дочь!

А н н а. В наши-то времена? Теперь каждый лакей считает, что может стать вельможей. Эта зараза оттуда, из Парижа… Вам все же следует самой объясниться с ним, указать его место.

С у с а н н а. Благодарю вас за совет, но я не из тех матерей, которые обо всем узнают последними. Я уже кое-что предприняла. Я просила графа Дейма пригласить в имение молодого графа Галленберга, нашего дальнего родственника по мужу.

А н н а. Он, кажется, тоже музицирует.

С у с а н н а. Граф Роберт подает большие надежды. Он милый и образованный юноша, красив как Адонис, не то что этот дикарь Бетховен.

А н н а. К тому же полупомешанный.

С у с а н н а. Роберт и Джульетта встречались на музыкальных вечерах в Вене, и, как вы понимаете, она не могла оставить его равнодушным. Правда, они почему-то поссорились, но, как вы легко догадываетесь…

Т е р е з а. Мы хотели бы еще немного погулять…

А н н а. Только, пожалуйста, недолго. Становится прохладно, поднялся ветер. А Жозефине надо поберечься, в ее положении…


З а т е м н е н и е.


Музыка. Освещается другая часть сцены. В беседке за фортепьяно  Б е т х о в е н. Вбегает  Д ж у л ь е т т а.


Д ж у л ь е т т а. Вот и я! Людвиг! Людвиг! Господин Бетховен! Сочиняет музыку и ничего не слышит. (Тихо подкрадывается сзади закрывает его лицо веером.)

Б е т х о в е н. О, дьявол!.. (Прекращает игру.)

Д ж у л ь е т т а. Что, испугались? Признавайтесь, испугались меня?

Б е т х о в е н. Это вы…

Д ж у л ь е т т а. Я ждала вас у озера. Вы заставляете себя ждать. Почему вы вовремя не явились? Так не поступают мужчины, даже если они такие знаменитые.

Б е т х о в е н. Простите, я совсем забыл.

Д ж у л ь е т т а. Вы могли забыть?!

Б е т х о в е н. Так получилось. Захотелось сесть за рояль, и вот… размечтался.

Д ж у л ь е т т а. О ком же вы мечтали? Признавайтесь, тогда я, может быть, и смогу простить вас. Обо мне, да?

Б е т х о в е н. Ты… не она.

Д ж у л ь е т т а. О ком вы говорите?

Б е т х о в е н. Да так… пригрезилось. Музыку можно населить любыми образами. (Играет.) Я вижу заколдованную розу, только она вовсе не роза, а принцесса. Злой волшебник превратил ее в розу. (Продолжает играть.) А может быть, это Джульетта…

Д ж у л ь е т т а. Ну конечно же вы мечтали обо мне…

Б е т х о в е н. …которая пришла на свидание к Ромео. Помните трагедию Шекспира? «Ты как день. Убей луну соседством. Она и так от зависти больна, что ты ее затмила красотою…»

Д ж у л ь е т т а. Скажите это мне, и я совсем вас прощу.

Б е т х о в е н. А вы бы хотели… ради вашего тщеславия?

Д ж у л ь е т т а. Мне было бы приятно.


Звук колокольчика.


Кто-то приехал!

Б е т х о в е н. Что? Что вы сказали?

Д ж у л ь е т т а. Колокольчик!..

Б е т х о в е н. Я не слыхал.


Входят  Ж о з е ф и н а  и  Т е р е з а.


Т е р е з а. Кузина знает, где ей быть в столь поздний час.

Ж о з е ф и н а. Мы слушали вашу новую вещь. Браво, Бетховен, браво!

Т е р е з а. Кому же вы посвятили эту музыку?

Д ж у л ь е т т а. Мне, конечно. Кому же еще? Правда, Людвиг?

Т е р е з а. Не принуждай Бетховена. Людвиг сам волен решать. А ты ему мешаешь работать! Вы, надеюсь, довольны, что приехали к нам? И кажется, много успели?

Б е т х о в е н. Да-да… я благодарен судьбе…

С л у г а (входит). Приехал граф Дейм и с ним граф Роберт Галленберг. Графиня приказала просить всех в замок.

Д ж у л ь е т т а. Роберт приехал!


Звуки колокола.


Б е т х о в е н. Колокол! Так тревожно стонет. Или это ветер?!

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Проселочная дорога. Одинокое деревце в стороне. По дороге прогуливаются  Б е т х о в е н  и  Р и с.


Б е т х о в е н. Погуляем еще немножко. Я испытываю такое блаженство, когда брожу по лугам и лесам, среди деревьев, кустарников, скал… Тишина. Птицы поют, звенит ручей… А-а-а! И-и-и… Ау-у!.. Слышишь эхо? Это Пан собирает свои стада.

Р и с. Пан?

Б е т х о в е н. Ну да, он самый. Древнегреческий бог Пан, с козлиными рогами и длинной бородой. Не слыхал про него?

Р и с. Не приходилось.

Б е т х о в е н. Артисту все надо знать… Боги прогнали Пана с Олимпа. Он ушел в леса, там пас свои стада и играл на свирели. Ему никто не мешал… Тсс. Слышишь? Он играет.

Р и с. Вам показалось. Никто не играет.

Б е т х о в е н. Может, и правда показалось. (Пауза.) Ты что-то спросил?

Р и с. Нет, я вас слушаю.

Б е т х о в е н. Когда я задумываюсь, то ничего не слышу. Говори мне тогда громче.

Р и с. А я вам не помешаю?

Б е т х о в е н. Нет! А знаешь, здесь славно работается, особенно ночью или рано утром. Выйдешь в поле — благодать! Все становится музыкой!..


Пауза.


Р и с. Вы уже закончили симфонию?

Б е т х о в е н. Если бы все удалось! Наполеон — великий муж, он как первый консул Рима! Я возлагаю на него большие надежды. Как передать это в музыке! Должно быть что-то огромное, сильное…


Неожиданно возникают звуки свирели.


Р и с. Слышите? Как хорошо пастух играет! Какая красивая мелодия!

Б е т х о в е н. Ты о чем? Я же просил тебя говорить громче.

Р и с (громче). Какая чистота звука! Слышите? Свирель…

Б е т х о в е н. Где? Я не слышу.


Свирель играет тише.


Р и с. Перестал. Больше не играет.


Бетховен внимательно смотрит на него.


Было чуть слышно, тихо так… тихо… А может, просто показалось. Ну да, показалось.

Б е т х о в е н. Пойдем, Фердинанд, пойдем. Нам нужно возвращаться в Вену.


Музыка. Одна-две фразы Пятой симфонии.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Обстановка первой картины. Ранние сумерки. За окном гроза, близкие раскаты грома. В комнате  Б е т х о в е н  и  Ц м е с к а л ь.


Б е т х о в е н. За что? За что я должен страдать, бежать от людей? Изгнанник!.. Я должен скрывать… Не могу же я признаваться всем: я глухой! Глухой музыкант! В театре я сажусь у самого оркестра, иначе не слышу высоких тонов. Меня охватывает страх, чтобы не узнали… А если кто-нибудь начинает кричать… это невыносимо…

Ц м е с к а л ь. Тебе надо отдохнуть. Это пройдет.

Б е т х о в е н. А если нет?! Будь у меня другая профессия… Меня наконец-то признали… И вот… Я сижу часами и все думаю… думаю… И не могу написать ни одной ноты.

Ц м е с к а л ь. Ну, не всегда все получается.

Б е т х о в е н. Все ушло. Я должен притворяться. Тебе я уже рассказывал, Фердинанд догадывается… А если узнают и другие? Мои враги!.. Их немало в Вене. Они будут злорадствовать!

Ц м е с к а л ь. Князь Лихновский знает?

Б е т х о в е н. Нет. И никто, ни один человек не должен знать… Завистников много… Чему, чему они завидуют?

Ц м е с к а л ь. Может быть, тебе лучше опять уехать в деревню?

Б е т х о в е н. Доктор Шмидт тоже рекомендовал тишину, покой… Вечный покой!

Ц м е с к а л ь. И совсем не обязательно так много работать, ведь ты изводишь себя! На пенсию как-нибудь проживешь.

Б е т х о в е н. Пенсия… все время чувствовать себя обязанным князю…


Слышно, как подъезжает карета.


Ц м е с к а л ь (подходит к окну). Легок на помине. Карета князя Лихновского, приехал за тобой.

Б е т х о в е н. Поедешь один. Передай князю, что я уехал в деревню, ты не знаешь куда. Мне что-то так плохо сегодня… И за что господь карает меня? Не знал пустых забав, старался быть достойным среди артистов и честных людей… Мне кажется, я сойду с ума… Слушай, Николаус, ты был мне верным другом… Если со мной что-нибудь случится, позаботься о Фердинанде. Из него может получиться настоящий музыкант.

Ц м е с к а л ь. Ты как говоришь…

Б е т х о в е н. Теперь иди, иди. Поднимется кто-нибудь из слуг князя, им незачем меня видеть.

Ц м е с к а л ь. Я приду завтра пораньше, принесу тебе добрые перья. Ты не отчаивайся, даст бог, все обойдется. (Уходит.)

Б е т х о в е н. Прощай, барончик. Не нужны мне больше твои перья… Поистине жалкая участь! И для чего жить?! (Подходит к роялю, играет финал Лунной сонаты, внезапно обрывает игру.) Вата… вата в ушах! Все! Все кончено! Рукоплещите, друзья, комедия окончена! На свете никого нет, кто стал бы меня оплакивать. Жозефина?.. Я слышу твой голос.

Г о л о с  Ж о з е ф и н ы. Браво, Бетховен, браво! Разве вас можно забыть?

Б е т х о в е н. Ты пришла…

Г о л о с  Ж о з е ф и н ы. Люди бывают вместе и тогда, когда они далеко друг от друга.

Б е т х о в е н. Я один… наедине с судьбой, и нет надежды… Падают с ветвей и чахнут листья…

Г о л о с  Ж о з е ф и н ы. Я буду рада вам, всегда рада.

Б е т х о в е н. Мне что-то померещилось… Напишу ей письмо… прощальное. (Быстро пишет.) «Вы были для меня всем в этом жалком мире. Мой ангел, мое все… Я ухожу из жизни… Злой рок! За что он меня так преследует?.. Вы всегда были так прекрасны и так благородны, и Вы все поймете… Пусть господь бог сохранит Вас, отведет от Вас все беды! Прощайте! Вспомните ли Вы когда-нибудь Вашего Людвига Бетховена?» (Подходит к шкатулке.) Оставить здесь? Нет, никто, кроме нее, не должен знать.

Ш у п а н ц и г (входит, ставит бутылки на стол). Твой любимый рейнвейн, божественный нектар… какой букет!.. (Разливает вино в бокалы.) «Чистого выпьем вина, чтоб сладко уснуть, опьянившись». (Чокается с бокалом Бетховена.)

Б е т х о в е н. Пить? За что?

Ш у п а н ц и г. За верных служителей искусства, ради которого ты жертвуешь всем… За жизнь — она так прекрасна! (Пьет.) А ты что же?

Б е т х о в е н. Жизнь… Но для меня она навеки отравлена. От-ра-вле-на…

Ш у п а н ц и г. Опять на тебя напала дурь? Хандришь без всякой на то причины. Самый знаменитый музыкант в Вене! Концерты… ежегодная Академия… Знатные красотки проходу не дают. Да, знаешь, кто был на вечере у князя Карла? Тереза.

Б е т х о в е н. Тереза?

Ш у п а н ц и г. Она играла твою Лунную. И как играла! Спрашивала о тебе. Уж очень она огорчилась, когда узнала, что тебя не будет. Но я обещал привести тебя к ней. Она остановилась в той же гостинице.

Б е т х о в е н. Игнац, можешь оказать мне важную услугу?

Ш у п а н ц и г. Приказывайте, мой повелитель!

Б е т х о в е н. Это письмо ты отнесешь Терезе, она знает, кому его передать.

Ш у п а н ц и г. Сейчас отнести?

Б е т х о в е н. Да, поспеши…

Ш у п а н ц и г. На улице такой дождь!

Б е т х о в е н. Это же совсем близко. Возьми мой плащ, можешь его себе оставить, я тебе его дарю.

Ш у п а н ц и г. Всякое даянье… (Напевает.) «За друга готов я хоть в воду…» Постой, а как же сей нектар? Надо проглотить вино, пока оно еще хорошо.

Б е т х о в е н. Забери его с собой.

Ш у п а н ц и г. Вижу, ты уже совсем… Такой нектар!

Б е т х о в е н. Иди же скорей, иди!

Ш у п а н ц и г. Сумасшедший! (Убегает.)

Б е т х о в е н. А все же он славный, этот Фальстаф. И жизнь для него легка. Так сильно дует. Забыл, видно, закрыть дверь. (Идет к двери, закрывает, садится за рояль. Берет несколько аккордов — фрагменты Аппассионаты.) Что-то привиделось… Рассвет на берегу батюшки Рейна… Утро тихое, а потом гроза… (Увлекшись, продолжает играть.)


Раскаты грома, блеск молнии.


(Прерывает игру.) Нет, все не то! И никому это больше не нужно… Жалок тот, кто не умеет умирать. (Бросает яд в бокал.) Догорит свеча, я выпью вино — и все… замолкнут звуки!


Сильный стук в дверь.


Стучат? Или мне показалось?


Стук громче.


Кто там? Кому я еще нужен? (Ставит бокал, идет к двери.)


Голос за дверью: «Откройте же! Откройте скорее!..»

Бетховен открывает дверь. Вбегает  Т е р е з а. Платье на ней промокло, волосы растрепаны.


Т е р е з а. Успела!

Б е т х о в е н. Тереза?

Т е р е з а. Я так бежала… Молилась богу, чтоб успеть… Я хочу пить. (Берет бокал.)


Бетховен вырывает бокал и бросает его в окно.


Зачем вы?

Б е т х о в е н. Вино это горькое!

Т е р е з а. Оно согрело бы меня… Я вся дрожу… Холодный дождь и ветер… Я прочитала письмо…

Б е т х о в е н. Прочитали?!

Т е р е з а. Какой-то тайный голос заставил меня… Благодарю тебя, господь! Вам очень трудно…

Б е т х о в е н. Тысяча дьяволов терзают душу! Если бы вы знали…

Т е р е з а. Я все знаю, все! Догадывалась еще тогда, когда вы гостили у нас. И старалась оберегать вас от всех… от моей кузины. Как вы могли решиться?! Ваша жизнь… Она принадлежит не только вам…

Б е т х о в е н. Зачем мне эта жизнь?

Т е р е з а. Каждый должен испить из чаши страданий… Бели бы я могла помочь вам. Вот моя рука, вся жизнь моя — возьмите!

Б е т х о в е н. Тереза! Сестра моя! Но я не могу обманывать. Это было бы бесчестно.

Т е р е з а. «Сестра»… А я почему-то надеялась… Я сама, сама молю вас о любви. И мне не стыдно, нет!

Б е т х о в е н. Я не рожден для любви. Я… глухой. Это страшная беда…

Т е р е з а. Счастье, Людвиг, счастье!

Б е т х о в е н. Счастье?!

Т е р е з а. Спасение. Вы уйдете из этого враждебного мира в свой мир — музыки, гармонии, в идеальный мир… Останетесь наедине со своим гением. И это — счастье!..

Б е т х о в е н. Счастье?! Счастье через страдание?..

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Небольшой скромный кабачок. Стол у открытого окна. За столом  Б е т х о в е н, Ц м е с к а л ь  и  Ш у п а н ц и г  пьют вино. Полдень.


Ш у п а н ц и г. Какой может быть задушевный разговор без драгоценной влаги? Эта пена…

Б е т х о в е н (дает кошелек). Держи. Я милостиво тебе поручаю раздобыть вино, да смотри, чтобы не разбавили водой. Знаю я этих плутов!..

Ш у п а н ц и г. Меня не проведешь, я мигом. (Убегает.)

Ц м е с к а л ь. Решил разговеться?

Б е т х о в е н. Я снова воспрянул духом. Прочь покой!.. Доктор Шмидт — великий ученый. Он меня обнадежил: улучшение, если и неполное, все же обязательно наступит… И я… наступлю судьбе на глотку! Сломить меня ей не удастся.

Ц м е с к а л ь. Дай-то бог!

Б е т х о в е н. Профессор будет лечить меня гальванизмом. Он сам видел в Берлине глухонемого ребенка, которому вернули слух. И я верю… Когда я играю, я забываю… Но когда приходится разговаривать… почему люди не могут тихо говорить? Только прошу тебя хранить это в строжайшей тайне.

Ц м е с к а л ь. Разумеется.

Ш у п а н ц и г (входит нагруженный бутылками, в кармане — газета. Ставит бутылки). Эликсир бодрости. Прошу!

Б е т х о в е н. А что нового в газете?

Ш у п а н ц и г. Врут, как всегда. Можешь прочесть сам. (Передает газету, разливает вино.)

Б е т х о в е н (закуривает длинную трубку, просматривает газету). Император Франц готовится к новой войне с Наполеоном… Задаст Наполеон ему трепку… Хор-р-ро-шую…

Ц м е с к а л ь. Пожалуйста, я прошу тебя.

Б е т х о в е н. Во Франции республика, а мы все чего-то ждем.

Ц м е с к а л ь. Перестань! Хочешь, чтобы полиция нашла нам квартиру?

Ш у п а н ц и г. Ну и что? Платить хозяину не придется.

Б е т х о в е н. Пока у австрийцев есть пиво и сосиски, они на восстание не поднимутся.

Ц м е с к а л ь. Я этого не слышал.

Б е т х о в е н. Оглох сразу. В веселенькое время мы живем. Всего боимся. Шпионят за всеми. Письма распечатывают. Правительство делает все, чтобы убить свободу. Искусство задушено… Мы задыхаемся здесь.

Ц м е с к а л ь. Если ты не прекратишь, я уйду. Сам отвечай.

Ш у п а н ц и г. «Хорошо сидеть в трактире. А во всем остатнем мире — скука, злоба и вражда». К черту вашу политику!

Б е т х о в е н. А ты, Фальстаф, помолчи. Чего ты в этом смыслишь? Только и умеешь играть на своей жалкой скрипке.

Ш у п а н ц и г. Когда родился я на свет, меня качали в зыбке. Прошло не так уж много лет — я стал играть на скрипке… И что толку в этих спорах?

Б е т х о в е н. Простофиля ты этакий! Настоящий артист должен во всем разбираться…


Издалека доносятся звуки скрипки, мужской голос поет: «По разным странам я бродил, и мой сурок со мною. И сыт всегда везде я был, и мой сурок со мною…»


Ш у п а н ц и г. «Сурок»?!

Б е т х о в е н. Ты о чем?

Ш у п а н ц и г (подходит к окну). Виват, Бетховен! Твои песни поют на улице…

Б е т х о в е н (подходит к окну). Где? Кто там поет?

Ш у п а н ц и г. Нищий, бродяжка. И ужасно фальшивит.

Б е т х о в е н. Зови его сюда!

Ш у п а н ц и г. Он может и не пойти.

Б е т х о в е н. А ты пригласи, пусть окажет нам почет.

Ш у п а н ц и г. Попробую. (Убегает.)

Б е т х о в е н. Мы щедро его вознаградим.

Ц м е с к а л ь. Бросаешь деньги на ветер…

Б е т х о в е н. Ты, барончик, не только труслив, но и мелочен.

Ц м е с к а л ь. Самому тебе деньги пригодятся. Доктора даром лечить не станут, хоть ты и знаменитый музыкант.

Б е т х о в е н. Что деньги. Я оплачу доктору Шмидту — посвящу ему свою музыку!

Ц м е с к а л ь. Ты все же наивный, как дитя.


Входят  Ш у п а н ц и г  и  с т а р и к  н и щ и й.


Б е т х о в е н. Привет тебе, мой собрат! Ты как и я. Мы оба развлекаем толпу.


Старик не отвечает.


Садись с нами. (Наливает вино.) Честь певцам и почет воздавать все обязаны люди! Твое здоровье, господин музыкант! (Пьет.) А ты что же?

С т а р и к. Я сначала должен заработать свой хлеб. Честно. (Играет «Сурка».)

Б е т х о в е н. Откуда ты знаешь эту песню?

С т а р и к. Ее поет народ, а ты ее не слыхал? (Продолжает играть.)

Ц м е с к а л ь. Это невозможно слушать, когда тебя, Людвиг, так искажают.

Ш у п а н ц и г. Отдохни, старик. Дай-ка мне твою скрипку!

Б е т х о в е н (останавливает его). Пусть играет. Зачем его лишать радости… Вот он и сам закончил… (Старику.) Теперь ты выпьешь вина и поешь досыта. (Передает кошелек.) А на эти деньги купишь другую одежду, чтоб ветер не гулял.


Слышно, как подъезжает карета.


С т а р и к. Убери кошелек. Я играю для себя, а они не хотят танцевать.

Б е т х о в е н. Кто не хочет?

С т а р и к. Они… люди. Я играю, играю, а они не танцуют. Ну почему они не танцуют? Весело!.. (Играет.) И ты не хочешь… и твои приятели.

Ш у п а н ц и г. Старик, видно…

Б е т х о в е н. Где твой дом? Мы проводим тебя.

С т а р и к. Провожать не надо, я сам знаю свою дорогу. А ты знаешь? Тогда иди!.. И перед злом не отступай. Смело иди ему навстречу. Добрый вечер всей компании, добрый вечер!

Б е т х о в е н. Деньги же возьми.

С т а р и к. Ты добрый и любишь музыку. Спасибо тебе, спасибо!

Б е т х о в е н. Игнац, проводи его.


Шупанциг и старик уходят, сталкиваясь в дверях с  Л и х н о в с к и м.


Бедный старик!

Ц м е с к а л ь. У него разум помутился.

Б е т х о в е н. Он понял истину… Мой князь, чему мы обязаны?

Л и х н о в с к и й. Куда вы пропали, Бетховен? Забыли дорогу в мой дом?

Б е т х о в е н. Я уезжал… в деревню.

Л и х н о в с к и й. Но вы вернулись уже больше недели. Заставляете меня напрасно беспокоиться. Но слава богу… А… понимаю, вы решили развлечься, дать немного отдохнуть вашей музе. Хотя в последнее время она что-то молчит. Надеюсь, вы здоровы?

Б е т х о в е н. Окажите и вы нам почет. Мы поднимем бокалы за искусство и его верных служителей.

Л и х н о в с к и й. В другой раз, мои друзья, в другой раз… Я, собственно, приехал за вами, мой Бетховен. Мы приглашены к графу Дейму. Дом их в Вене уже отстроен. Не дом, а картинная галерея. Там такие полотна! Им цены нет. Сегодня у Деймов избранное общество… те, кто понимает в искусстве. После вернисажа они устраивают музыку, а без вас…

Б е т х о в е н. Передайте им мою благодарность, но я не смогу оставить моих друзей.

Л и х н о в с к и й. Жаль, очень жаль… Вам были бы рады. Графиня Жозефина просила вас привезти, она очень хотела бы заниматься с вами музыкой. И ей-то вы не откажете!.. Графиня фон Дейм одна из первых красавиц в Вене, сами увидите… Да… для меня сегодня счастливый день. Как говорили римляне, отметим этот день белым камешком. Представьте, граф Дейм продал мне скрипку Николо Амати.

Ш у п а н ц и г. Скрипку Амати?

Л и х н о в с к и й. Да-да… самого Амати! И я дарю ее вам, мой Бетховен, а вы сочините новый концерт для божественной скрипки…

Б е т х о в е н. Благодарю вас, князь. Щедрость ваша не имеет предела!

Л и х н о в с к и й. Граф Дейм собирался продать эту скрипку в Праге на аукционе, теперь-то она останется в Вене… Представьте, граф болен, но не упустит своего, хотя его доктор, профессор Шмидт, не разрешил ему вставать с постели.

Б е т х о в е н. Шмидт… доктор Иоганн Шмидт?

Л и х н о в с к и й. Вас он тоже пользует?

Б е т х о в е н. Нет… Но я слыхал про него.

Л и х н о в с к и й. Новое светило на небе германской медицины. К нему прямо паломничество, и если вам понадобится… Да… Жаль, что вы не увидите прелестную Жозефину. Надеюсь, завтра вы приедете к обеду? Карету я за вами пришлю. До свидания, до завтра! (Уходит.)

Ш у п а н ц и г. И здесь нашел тебя князь. Люди сидят за столом, мирно беседуют… И муза твоя должна отдохнуть, поспать… Кто спит, тот обедает.

Ц м е с к а л ь. Скрипка самого Амати! Такой дорогой подарок!

Ш у п а н ц и г. Я первый на ней буду играть. И ты больше не скажешь: «Жалкая скрипка!» А князь хитер, знает, чем тебя удержать, взять в плен… чтобы ты был обязан…

Б е т х о в е н. Я никому ничем не обязан. Всем, чего я достиг, я обязан самому себе. Будь я уверен в завтрашнем дне, я отказался бы от пенсии.

Ц м е с к а л ь. Театр предлагает тебе, напиши оперу…

Б е т х о в е н. Прислали еще одно либретто, римский героический сюжет, интересно, а язык и стихи… точно действующие персоны — здешние торговки яблоками. Попробуй найти там истину…


Входит  Р и с.


А, Фердинанд! Садись за стол.

Ш у п а н ц и г. И в этом вине ты найдешь истину.

Р и с. Я вас повсюду ищу. Приходила молоденькая барышня, принесла этот пакет, просила срочно передать.

Б е т х о в е н (берет перевязанный лентами пакет). Интересно, Гёте. А! Записка. (Читает.) «Милый Бетховен! Тогда, после Ваших уроков музыки, я не смогла отблагодарить вас. Пусть эти стихи напомнят Вам о тех незабываемых днях. Всю зиму я пробуду в Вене и была бы рада Вас видеть. Жозефина. Откройте страницу двадцать четвертую»… Двадцать четвертая… (Перелистывает книгу.) А… «Я помню о тебе». Все та же эта женщина!..

Ш у п а н ц и г. День чудесных подарков! Тогда будем пить и веселиться. (Поет.) «Постой! Выпьем, ей-богу, еще…»


«Шотландскую застольную» поют все.

КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

Гостиная в доме Деймов. Мягкая мебель, рояль, картины; много цветов. Вечер. На сцене  Ж о з е ф и н а  и  Б е т х о в е н.


Б е т х о в е н. И все те же цветы… Как будто ничего не изменилось.

Ж о з е ф и н а. Зачем менять то, что нам дорого?

Б е т х о в е н. В этом смысле мы с вами схожи…

Ж о з е ф и н а. Мы не виделись целую вечность. Вы хоть иногда вспоминали меня?


Бетховен не отвечает.


Так ни разу и не написали.

Б е т х о в е н. Я не горазд писать письма.

Ж о з е ф и н а. Хоть несколько слов. Я была бы им рада. Все, что касается вас… Я слежу за вашими успехами. Князь Лихновский мне рассказывал, что ваши произведения издают не только в Вене… Вашу музыку теперь знают в Париже, Лондоне… Так вы завоюете весь мир!

Б е т х о в е н. Если хоть немногие понимают мою музыку…

Ж о з е ф и н а. О вас так лестно пишут в газетах.

Б е т х о в е н. Часто они возносят до неба и тех, кто недостоин похвалы. Ищут свою выгоду.

Ж о з е ф и н а. Вы много сочиняете? Как всегда, полны всяких замыслов?

Б е т х о в е н. Прежнего воодушевления давно уже нет. Так… мараю бумагу.

Ж о з е ф и н а. И никто вас не вдохновляет? Все художники… их сердце никогда не бывает свободным.

Б е т х о в е н. Зачем? Кроме страданий… Хотя… почему не ловить мгновения? Они так быстротечны.

Ж о з е ф и н а. Как я тогда завидовала моей кузине! Вы посвятили ей Лунную сонату!

Б е т х о в е н. Она, кажется, вышла замуж?

Ж о з е ф и н а. Теперь она графиня Галленберг. Они уехали в Италию. У каждого своя судьба.

Б е т х о в е н. Судьба… Она часто стучится в дверь.


Пауза. Музыка. Начало Пятой симфонии.


Ж о з е ф и н а. И вы, Бетховен, вы должны быть счастливы.

Б е т х о в е н. Я живу только надеждой — единственной моей спутницей.

Ж о з е ф и н а. И вас ничто не радует?

Б е т х о в е н. Разве бывают деревья четырехугольными?

Ж о з е ф и н а. Не понимаю.

Б е т х о в е н. Того, что мне дорого, я принужден избегать. А вы счастливы?

Ж о з е ф и н а. Лучше я не стану отвечать. Если бы вы знали, какая смертная тоска в нашем имении, особенно зимой. Одни и те же лица, одни и те же разговоры… как выгоднее продать шерсть или лошадей.

Б е т х о в е н. Теперь вы будете жить в Вене.

Ж о з е ф и н а. Как будто это что-нибудь изменит в моей судьбе… Для графа Дейма я — наложница, драгоценная игрушка, которую он любит выставлять напоказ. Этот безрассудный брак… И я всегда одинока.

Б е т х о в е н. Если бы я мог вам помочь?..

Ж о з е ф и н а. Вы всегда ко мне были добры. Но не надо больше об этом…

Б е т х о в е н. Мне, видно, не следовало приходить.

Ж о з е ф и н а. К вашему другу?

Б е т х о в е н. Другу… Меня преследовал ваш образ, я старался забыть, но тщетно. Мне будет нелегко не переступать запрета. Помните, тогда… вы просили не искать больше встреч.

Ж о з е ф и н а. Мы оба слишком честны, и это плохо. Надеюсь, вы не откажете мне в занятиях?

Б е т х о в е н. Вы… только для этого меня позвали?

Ж о з е ф и н а. Как вы могли так подумать?.. Плохо вы еще знаете женское сердце! Мне хотелось, чтобы между нами снова установились дружеские, доверительные отношения. А вы разве этого не хотели бы?


Слышно, как подъезжает карета.


Б е т х о в е н. Я… Вы сейчас так хороши! Мне радостно вызывать в душе былые чувства…

Ж о з е ф и н а. Зачем же жить прошлым?


Бетховен неожиданно целует ей руки.


Не надо, Людвиг. Этого совсем не надо… Вы меня не так поняли… Эти мужчины, они хотят обязательно завоевать весь мир… Вы можете часто бывать у нас.

Б е т х о в е н. К вам надо приходить часто или вовсе не приходить.


Входит  Т е р е з а.


Т е р е з а. Мужайся, сестра! Твой супруг граф Иосиф фон Дейм вчера скончался в Праге.


З а т е м н е н и е.


Музыка. Одна-две фразы Пятой симфонии. Снова свет. На сцене  Ж о з е ф и н а  в траурном платье и  Л и х н о в с к и й. Видно, что они уже давно разговаривают.


Л и х н о в с к и й. В коллекции вашего покойного супруга редкостные полотна фламандских и итальянских мастеров, уникальнейшие картины. К вам будут обращаться перекупщики, они налетят…

Ж о з е ф и н а. Я совсем в этом не разбираюсь.

Л и х н о в с к и й. Все они ужасные плуты. Очень важно, чтобы эти картины остались в Вене. Мы же с вами патриоты нашей бедной родины. Я вас прошу ничего не предпринимать, не посоветовавшись со мной.

Ж о з е ф и н а. Благодарю вас, князь. Я во всем вам доверяю.

Л и х н о в с к и й. Кто мог этого ожидать? Все мы ходим под небом! (Просматривает ноты на рояле.) Бетховен… В его музыке вы найдете утешение. Необыкновенный талант. Моцарт — тогда Бетховен только начинал — сказал мне: «Берегите его, однажды он заставит говорить о себе мир». А как его уберечь? Людвиг такой беспечный. Не может он без приключений!.. Представьте, Бетховен давал уроки эрцгерцогу Рудольфу, и ему пришлось подождать в передней. Знаете, что он потом сделал? Во время урока ударил эрцгерцога по пальцам. Самого эрцгерцога! Чтоб не заставлял его ждать. И меня он ставит часто в весьма неловкое положение. Представьте, сегодня его слуга не впустил меня. Маэстро, мол, работает и просил не мешать. Неблагодарный!

Ж о з е ф и н а. Бетховену многое можно простить.

Л и х н о в с к и й. Да-да. Любимец муз. Но все имеет свой предел. И то, что недозволено… Представьте, он открыто говорит о своих симпатиях к Наполеону Буонапарте и с нетерпением ждет, когда его солдаты займут Вену. Бетховеном уже интересовалась тайная полиция…

Ж о з е ф и н а. Ему угрожает опасность?!

Л и х н о в с к и й. Не беспокойтесь, я все уладил. Да… с ним нелегко… Разрешите откланяться, графиня. Я всегда к вашим услугам. (Уходит.)

Ж о з е ф и н а. Надо предостеречь Людвига. С его характером недолго до беды.

КАРТИНА ОДИННАДЦАТАЯ

Обстановка первой картины. Б е т х о в е н  в халате, Ц м е с к а л ь  и  Ш у п а н ц и г  во фраках. Полдень.


Б е т х о в е н. Этот текст меня вдохновляет… Там можно все сказать, хотя действие происходит в Испании, в давние времена.

Ш у п а н ц и г. Про какого-нибудь Дон Кихота и Дульцинею? Лучше бы про Фальстафа…

Б е т х о в е н. Помолчи! Как и моя симфония… она может стать оперой свободы. Там свет побеждает мрак! И сюжет героический. Честный Флорестан разоблачает губернатора, его темные делишки. И тот отомстил ему, посадил Флорестана в подземелье. Ему угрожает смерть. Об этом узнает жена Флорестана Леонора. Она переодевается в мужское платье, и под другим именем — Фиделио — проникает в темницу, спасает любимого… Леонора… Мало таких женщин, готовых на все ради своей любви…

Ц м е с к а л ь. Пусть будет заказ от театра. Барон Браун купил Венский театр.

Б е т х о в е н. Все они мошенники, мне неприятно иметь с ними дело.

Ш у п а н ц и г. Князь твой все уладит, принесет заказ на серебряном подносе.

Б е т х о в е н. Партию Леоноры будет петь Анна Мильдер. У нее голос с дом величиной. Только бы все получилось… Сегодня же примусь за работу.

Ш у п а н ц и г. Ты, верно, забыл, что нас пригласили к обеду. У князя Карла, нашего благодетеля, сегодня к столу будут поданы рождественские индейки и с таким соусом… Не опоздать бы.


Бьют часы.


(Подает фрак.) Приказано прибыть во фраках.

Б е т х о в е н. К черту твой фрак. Я не поеду.

Ц м е с к а л ь. Князь будет недоволен.

Б е т х о в е н. Ну, придумай что-нибудь. У меня колики в животе…

Ц м е с к а л ь. Ты всегда меня заставляешь изворачиваться.

Б е т х о в е н. Барончик, ну окажи мне еще одну услугу… Ладно, убирайтесь!

Ш у п а н ц и г (уходя). Если Людвига разбередить, он взрывается сильнее, чем вулкан!


Цмескаль и Шупанциг уходят. Бетховен подходит к роялю, берет несколько аккордов. Возникает тема Леоноры, начало ее арии.


Б е т х о в е н. Черт!.. Эти высокие ноты! Я едва их улавливаю. Леонора! Всю жизнь я мечтал встретить такую женщину… И я нашел ее. Можешь ли, Жозефина, сделать так, чтобы ты вся была моей. Или тебе нужна только моя слава? Нет, не может быть. Ты такая чистая вся… И это твое письмо. (Вынимает письмо, читает.)

Г о л о с  Ж о з е ф и н ы. «Более близкое общение с Вами оставило в душе моей, милый Бетховен, такие впечатления, которых не сотрет ничто и никогда…»

Б е т х о в е н. Ничто и никогда…

Г о л о с  Ж о з е ф и н ы. «Ваша музыка возбудила во мне особое чувство, и оно усилилось, когда я узнала Вашу доброту и почувствовала ваше расположение…»

Б е т х о в е н. Во мне ты не должна сомневаться.

Г о л о с  Ж о з е ф и н ы. «Предпочтение, оказанное Вами, могло бы стать лучшим украшением моей жизни, если бы Вы любили менее чувственно…»

Б е т х о в е н. Я хочу найти истинную любовь…

Г о л о с  Ж о з е ф и н ы. «Поверьте, моими поступками руководят лишь благородные побуждения. И я не меньше страдаю, чем Вы, поверьте. Но я должна приносить жертву долгу и добродетели…»


Неожиданно вбегает  Р и с, в руках у него газета.


Р и с. Вы ничего не знаете? Важная новость. Все об этом только и говорят.

Б е т х о в е н. Что? Что еще произошло?

Р и с. Ваш Наполеон Буонапарте стал императором Франции.

Б е т х о в е н. Что? Наполеон — император?

Р и с. И скоро коронация.

Б е т х о в е н. Этого не может быть! Ты что-то перепутал… Не верю!

Р и с. Вот, в газете…

Б е т х о в е н. Дай сюда! (Выхватывает газету, читает.) Как же это?.. Я в него так верил и так надеялся. Он станет тираном и будет топтать все человеческие права, поставит себя выше других… Республики больше нет, она превратится в тлеющую головешку! Зачем же тогда пролитая кровь?! Я в нем так ошибся! В нем нет величия души, нет!!! Он такой же, как и все, обыкновенный человек… Чего больше ждать в этом ничтожном, изменчивом мире?..

Р и с. Свою лучшую симфонию вы назвали его именем.

Б е т х о в е н. Я вычеркну его из памяти! Дай мне перо… «И стёрлась грань меж тем, чем был и чем казался».

Р и с (передает перо). Как вы теперь назовете свою симфонию?

Б е т х о в е н. Она будет называться «Героическая». Героическая симфония.

КАРТИНА ДВЕНАДЦАТАЯ

Обстановка десятой картины. Ж о з е ф и н а  возле зеркала меряет платье, напевает арию Леоноры. Т е р е з а  в кресле с раскрытой Библией. Утро.


Т е р е з а. Тебе не надоело крутиться у зеркала? Если ты долго будешь в него смотреться, обязательно увидишь черта.

Ж о з е ф и н а. А мне теперь никто не страшен — ни черт, ни дьявол. (Продолжает петь.)

Т е р е з а. И года не прошло, как умер твой супруг. Ты не успела сменить траурную одежду… и так беззаботна, все поешь…

Ж о з е ф и н а. Я не любила графа.

Т е р е з а. Де мортиус аут бене аут нихил. О мертвых или хорошо, или ничего.

Ж о з е ф и н а. Четыре долгих года я несла свой крест.

Т е р е з а. Так было угодно небу.

Ж о з е ф и н а. Господи, благодарю тебя, что я свободна!

Т е р е з а. Твоя жертва была не напрасной. Ты богата, независима. Женихи из самых знатных фамилий добиваются твоей руки. Ты так похорошела…

Ж о з е ф и н а. Правда? Это платье меня не полнит, как ты считаешь? (Продолжает петь.)

Т е р е з а. Тебе еще рано заботиться о своей фигуре… Что ты поешь? Эта вещь мне незнакома…

Ж о з е ф и н а. Ария Леоноры из оперы Людвига «Леонора». Мы проигрывали отдельные места — мне очень понравилось.

Т е р е з а. Бетховен сочиняет оперу? Я не знала.

Ж о з е ф и н а. Людвиг так долго добивался заказа. Только благодаря вмешательству князя Лихновского с ним заключили контракт. Представляю, какой ее ждет успех!

Т е р е з а. Бетховен часто приходит сюда?

Ж о з е ф и н а. Мы занимаемся музыкой, иногда читаем Гёте и Шекспира. Он так увлечен Шекспиром!

Т е р е з а. И тобой! А ты, видно, поощряешь его.

Ж о з е ф и н а. Что ты этим хочешь сказать?

Т е р е з а. Ты должна быть настороже. Найти в себе силы и сказать: нет! Я понимаю, это печальная обязанность, может быть, самая печальная.

Ж о з е ф и н а. Почему? Никогда я еще не была так счастлива!

Т е р е з а. Да… Его уроки дают плоды! И что же с вами станется? Рано или поздно приходит расплата. Не забывай, кто ты. И честь нашего рода… Бетховен всего лишь музыкант на содержании у князя Лихновского.

Ж о з е ф и н а. Бедный должен жениться на богатой. Об этом сказано в твоей Библии.

Т е р е з а. И он сделал тебе предложение?

Ж о з е ф и н а. Рано или поздно это случится.

Т е р е з а. Опомнись, пока не поздно.

Ж о з е ф и н а. Тези, я всегда тебе доверяла… Я люблю его.

Т е р е з а. Любишь… Это всего лишь минутная страсть. Любовные иллюзии.

Ж о з е ф и н а. Тебе не понять. Ты не знаешь… Я ему так нужна!

Т е р е з а. А дети? Ты хоть подумала о них?

Ж о з е ф и н а. Бетховен полюбит моих детей.

Т е р е з а. И станет заниматься их воспитанием? Как ты заблуждаешься. С его-то характером! Он не станет угождать твоим желаниям.

Ж о з е ф и н а. Мы будем жить в Мартонвашаре. Он всегда хотел жить вдали от Вены, в каком-нибудь благословенном уголке.

Т е р е з а. Бетховен не сможет. Он — вольная птица, а ты хочешь засадить его в клетку. Все равно улетит.

Ж о з е ф и н а. Он ко мне привязан.

Т е р е з а. Если это случится… Он перестанет писать музыку. И ты станешь виновницей… ты похоронишь его гений. Рядом с ним должна быть другая женщина… Откажись от него. Заклинаю тебя именем всевышнего: откажись!

Ж о з е ф и н а. Не могу, да и не хочу! А ты… ты завидуешь мне! У тебя какие-то свои цели… Только не знаю, что тебе надо… Поэтому ты сделала все, чтобы я скорее вышла замуж за графа Дейма… Ты виновница…

Т е р е з а. Я просто жрица истины. Но тебя трудно убедить. И ты не знаешь… это его тайна… Бетховен глохнет! Болезни такого рода…

Б е т х о в е н (входит). Тереза приехала! Здравствуйте, милые сестры! Теперь мы опять все вместе. (Терезе.) Как вы поживаете?

Т е р е з а. Благодарствую. Надеюсь, и вы теперь в добром здравии и больше не помышляете… как в ту ночь? Я содрогаюсь при одном воспоминании.

Б е т х о в е н (смутился). Зачем вы…

Т е р е з а. Я слышала, вы пишете оперу. Надеюсь, вы не забудете пригласить меня на премьеру.

Б е т х о в е н. Я буду вам очень рад…

Т е р е з а. Хотелось бы верить. (Надевает шляпу, перчатки.) Не стану мешать… вашим урокам. Прощайте, Людвиг ван Бетховен. (Уходит.)

Ж о з е ф и н а. О какой ночи она говорила? Вы встречались с Терезой?

Б е т х о в е н. Если бы не ваша сестра… Я впал в отчаяние, боролся с самим собой… между жизнью и смертью.

Ж о з е ф и н а. Вы? А что произошло?

Б е т х о в е н. Не стоит вспоминать. Это почти миновало.

Ж о з е ф и н а. Почти? А как узнала Тереза?

Б е т х о в е н. Я написал письмо вам, Жозефина, прощальное… Тереза была тогда в Вене. Письмо было передано ей.

Ж о з е ф и н а. Тереза прочитала письмо?

Б е т х о в е н. Она что-то почувствовала и прибежала в дождь. Она спасла меня, и я должен быть ей благодарен до гробовой доски.

Ж о з е ф и н а. Странно. Она мне ничего не говорила… Никогда не подумала бы, что вас легко сломить.

Б е т х о в е н. От вас я не должен ничего скрывать. Мой слух стал ухудшаться. И этот недуг, словно призрак, преследовал меня. Я бежал от людей и решил, что все для меня кончено.

Ж о з е ф и н а. А теперь вам лучше?

Б е т х о в е н. Мой профессор надеется… все обойдется.

Ж о з е ф и н а. Вы так страдали! Если бы я была с вами…

Б е т х о в е н. Вы вернули меня к жизни. Без вас я не знаю, что будет со мной. (Целует ей руки.)

Ж о з е ф и н а. Я вас просила…

Б е т х о в е н. Когда же, когда вы станете совсем моей?

Ж о з е ф и н а. Я и так больше принадлежу вам, чем себе самой. Но я вас прошу… я сама должна решиться.

Б е т х о в е н. Вы так нужны мне! Я не могу выразить словами… я буду играть. (Играет начало Аппассионаты.)

Ж о з е ф и н а. Я к вам приду! Но пусть это будет нашей тайной.


Музыка продолжается.

КАРТИНА ТРИНАДЦАТАЯ

Обстановка первой картины. Ц м е с к а л ь  переписывает ноты. Л и х н о в с к и й  в кресле у стола, на котором разбросаны нотные листы. Вечер.


Л и х н о в с к и й. И когда он все успевает? Маэстро Гайдн точно подметил: у нашего Бетховена несколько голов, несколько сердец и несколько душ! И вам задал работу.

Ц м е с к а л ь. Копиисты не справляются. Но я ее делаю с удовольствием, не то что целый день корпеть над бумажками.

Л и х н о в с к и й. Не совсем удобное кресло, так я вас понимаю? Мы подыщем вам другое, не столь обременительное. А потом, глядишь, вверх по лесенке… Так до надворного советника и доберетесь. А что?

Ц м е с к а л ь. Я вам премного обязан, ваша светлость, и всегда буду помнить о вашей милости.

Л и х н о в с к и й. Да… А когда он обычно заканчивает репетиции?

Ц м е с к а л ь. Если вечером нет представления, до поздней ночи мучает певцов и себя.

Л и х н о в с к и й. Мучает? Он же репетирует с таким воодушевлением…

Ц м е с к а л ь. Если бы не его недуг… Как он будет дирижировать на премьере, одному господу богу известно.

Л и х н о в с к и й. Он что, нездоров?

Ц м е с к а л ь. Это его тайна. Уже давно Бетховен теряет слух.

Л и х н о в с к и й. И его лечит профессор Шмидт?

Ц м е с к а л ь. Только я очень прошу вас… Если он узнает…

Л и х н о в с к и й. Вы можете не беспокоиться. И почему он об этом сам не сказал мне, его другу?

Ц м е с к а л ь. Видно, на то есть веские причины.

Л и х н о в с к и й. Да… Он скрывал. Теперь я многое понимаю. Его поведение… Представьте, он старался казаться рассеянным, этаким мизантропом, хотя это ему мало свойственно. Да… Мне важно все о нем знать. И какая муза его так вдохновляет?

Ц м е с к а л ь. Людвиг всегда скрытен.

Л и х н о в с к и й. Понимаю. На сей раз ему удалось устраниться от вашей бдительности?

Ц м е с к а л ь. В таких делах… Знает наверняка Игнац, но здесь он будет нем как рыба.


Бьют часы.


Л и х н о в с к и й. Не знаете? Жаль, очень жаль… Я с удовольствием еще побеседовал бы с вами, но меня ждут. Господа офицеры его величества императора Франции во всем любят порядок. И пусть Наполеон теперь управляет нами, раз он правит так хорошо. Да… в пятницу я вас всех жду, как обычно, к семи часам. (Продолжает просматривать ноты.)

Ц м е с к а л ь. Мы премного благодарны, ваша светлость! Я все точно передам!

Л и х н о в с к и й (читает). «К надежде», Жозефине фон Дейм, Луиджи ван Бетховен». Лу-и-д-жи?.. Лю-бо-пыт-но… Не она ли его новая Беатриче?

Ц м е с к а л ь. Людвиг дает уроки графине.

Л и х н о в с к и й. Все может быть… Красавица свободна и к тому же очень богата. А Бетховен довольно решителен. Он предложит ей руку и сердце, и она может согласиться. Ее романтическая натура… Представьте… Быть женой знаменитого композитора, который к тому же, видно, не раз делился с ней своими мечтаниями. Для него ведь нет преград. Мы можем потерять маэстро! Да… Вот так, господин Цмескаль. (Поднимается.) Карету я за вами пришлю. Разумеется, всем быть во фраках. Да… Передайте Бетховену, что я пригласил в пятницу и графиню фон Дейм.

Ц м е с к а л ь. Понимаю, понимаю вас. Я все точно передам.

Л и х н о в с к и й. А о кресле не беспокойтесь, мы найдем тепленькое местечко. (Уходит.)

Ц м е с к а л ь. Кой черт меня тянул за язык! Если Людвиг узнает, не миновать беды! (Продолжает переписывать ноты.)


Вбегает  Б е т х о в е н, за ним  Р и с. Не снимая шляпы и пальто, Бетховен садится за фортепьяно, играет фрагмент Аппассионаты.


Репетицию отменили?

Р и с. Анна Мильдер заболела, и мы с учителем прогулялись немного.

Ц м е с к а л ь. Что это? (Слушает.) Переворачиваешь душу…

Б е т х о в е н. Это будет моя любимая соната! Что?! Прочти, барончик, «Бурю» Шекспира:

«Пышные дворцы и башни,
Увенчанные тучами, и храмы,
И самый шар земной когда-нибудь
Исчезнут и как облачко растают…»

Шекспир — великий поэт! Не могу только найти заключительное аллегро… не получается. Пожалуйста, дружище, перепиши то, что я нацарапал. (Передает ноты.)

Ц м е с к а л ь. Эту вещь надо переписывать золотыми перьями.

Б е т х о в е н. Золото — смерть, смерть для искусства! А тебя, Фердинанд, я прошу… Это анданте перепиши хоть наскоро. Я должен завтра его отослать и хотел бы иметь копию.

Р и с. Я все сделаю к утру. Всего вам доброго, спокойной ночи. (Уходит.)

Б е т х о в е н. Славный юноша! Никто меня не спрашивал?

Ц м е с к а л ь. Приходил князь Карл. Он пригласил всех нас в пятницу.

Б е т х о в е н. Опять развлекать толпу…

Ц м е с к а л ь. Князь пригласил почетных гостей и среди них — графиню фон Дейм.

Б е т х о в е н. Я принимаю приглашение. Ты, верно, устал и не обедал? Замучил я тебя.

Ц м е с к а л ь. Игнац нас ждет в кабачке. Вместе поужинаем.

Б е т х о в е н. Мы с Фердинандом успели перекусить в Аугартене. Ты поспеши, Николаус, а то этот обжора и тебя съест. И передай Фальстафу, чтобы он не пил так много пива, оно может повредить его репутации… Моей дружбы не заслуживает тот, кто недостойно ведет себя.

Ц м е с к а л ь. Я пойду.

Б е т х о в е н. Поспеши, поспеши, мой барончик.


Цмескаль уходит. Бетховен играет фрагмент Аппассионаты, задумывается, что-то быстро пишет на нотной бумаге. Звучит музыка — и одновременно голос Бетховена.


Мой ангел, мое все, мое я! Отчего у тебя такая печаль? Разве ты не моя и и я не твой?.. Без тебя я страдаю!.. Ты так близко и так далеко! Я полон мыслей о тебе, моя бессмертная возлюбленная, то радостных, то опять грустных… Я вопрошал судьбу, я спрашивал, услышит ли она наши мольбы… Почему надо расставаться, когда мы любим друг друга?.. Твоя любовь сделала меня счастливейшим из людей… Моя жизнь — мое все!.. Навеки твой!


Постепенно темнеет. Входит  Ж о з е ф и н а, лицо ее закрыто вуалью.


Ты… пришла!

Ж о з е ф и н а. Я более не властна над собой…

Б е т х о в е н. Я так долго ждал тебя.

КАРТИНА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Улица, утро. Проходят  Т е р е з а, А н н а  Б р у н с в и г, С у с а н н а  Г в и ч ч а р д и.


А н н а. Вся надежда только на вас, Сусанна. Мои слова для Жозефины все равно что этот ветер…

С у с а н н а. В свете склонны часто преувеличивать, но дыма без огня…

А н н а. Бетховен — сам сатана! Она в каком-то чаду, только и бредит им… Забыла все: и стыд, и гордость, и то, что она мать своих детей… Дьявольское наваждение!

С у с а н н а. Конечно, все это повредит ей в глазах многих… Жозефина не будет же вечно одна.

А н н а. Сколько раз я ей твердила: никому не нужны эти занятия. Вы должны поговорить с ней.

С у с а н н а. Вряд ли она меня послушает.

А н н а. Что же нам делать? Так больше не может продолжаться! Они видятся почти каждый день.

С у с а н н а. Конечно же ей надо раскрыть глаза.

А н н а. Кто ее может убедить? Кто?

Т е р е з а. Князь Карл Лихновский.

А н н а. Князь Карл? Но он же так превозносит этого музыканта… Обедает с ним за одним столом.

Т е р е з а. У князя должны быть серьезные основания…

С у с а н н а. Он что, тоже пытается склонить сердце Жозефины? Если бы он был свободен…

Т е р е з а. Другие есть причины. Князь должен поговорить и с Бетховеном, и он поступит так, как повелит князь Карл Лихновский.

С у с а н н а. Ты права, Тереза. Пожалуй, это единственный выход.

А н н а. Так поезжайте же к нему. Немедленно обе идите и передайте князю Карлу… я буду ему век благодарна.

Т е р е з а. Пусть тетушка едет одна. Мне будет неловко говорить о сестре. И князь Карл… он не захочет потерять Бетховена.


З а т е м н е н и е.


Там же. Вечереет. Проходят  Л и х н о в с к и й  и  Ж о з е ф и н а.


Ж о з е ф и н а. Ну, говорите же! Какую вы хотите открыть тайну?

Л и х н о в с к и й. Мы поговорим с вами об искусстве, о верных служителях муз, о нашем Бетховене.

Ж о з е ф и н а. Опять он чего-нибудь натворил? Да говорите же!

Л и х н о в с к и й. Мне стало известно, что Бетховен пользуется вашей особой благосклонностью.

Ж о з е ф и н а. Я очень высоко ценю его талант…

Л и х н о в с к и й. И сердце.

Ж о з е ф и н а. И вас не миновали светские сплетни!

Л и х н о в с к и й. Не в этом главное, хотя и такая молва вам ни к чему. Вы, видно, не совсем представляете, на что вы обрекаете себя, если это действительно так серьезно. И мне вас очень жаль, графиня.

Ж о з е ф и н а. Вы, князь, — друг Бетховена. А от истинных друзей нам нечего скрывать… Мы решили соединить наши жизни. И это — перст судьбы.

Л и х н о в с к и й. Так я и предполагал. Общение с вами, графиня, оказывает на Бетховена весьма благотворное влияние, и вы — истинная его муза. Но вы сами не понимаете, что вас ожидает в будущем. На что вы обрекаете себя. Только прошу вас не выдавать меня. У Бетховена неизлечимая болезнь.

Ж о з е ф и н а. Что?! Что вы сказали? Объяснитесь, князь, определенней.

Л и х н о в с к и й. Вот уже несколько лет как Бетховен теряет слух.

Ж о з е ф и н а. А! Это… Но опасность почти миновала, и профессор Шмидт считает…

Л и х н о в с к и й. Доктор Шмидт не мог ему сказать всего… самого печального, что его ожидает. И только мне он доверил — и то под большим секретом: болезни такого рода относятся к неизлечимым. Бетховен обречен! Он мог бы стать великим, может быть, самым великим музыкантом… А теперь… Печальная судьба!..

Ж о з е ф и н а. Если все это правда… страшно даже подумать! Что же будет с ним?!

Л и х н о в с к и й. Бетховен не должен знать… Это его убьет. И вам, графиня, нелегко, я понимаю, но мой долг был предупредить вас.

Ж о з е ф и н а. Оставьте меня, князь.

Л и х н о в с к и й. Я провожу вас.

Ж о з е ф и н а. Не затрудняйтесь более, я вас прошу.

Л и х н о в с к и й. Надеюсь, в пятницу вы будете у меня? Бетховену не следует говорить, что мы с вами…

Ж о з е ф и н а. Он не узнает.


Музыка. Одна-две фразы Пятой симфонии.


З а т е м н е н и е.


Там же. Вечереет. Медленно проходит  Б е т х о в е н, останавливается в раздумье, отбивает такт рукой, ничего не замечает вокруг. Он ведет мысленный диалог с Жозефиной, в какие-то мгновения ему кажется, что она здесь, рядом с ним.


Б е т х о в е н. Сегодня все должно решиться. Я буду просить Жозефину стать моей женой. «Ведь нет ничего ни прекрасней, ни лучше, если муж и жена в любви и в полнейшем согласии дом своей ведут». И она согласится. Мы уедем из Вены. Я буду много работать. Напишу музыку к «Фаусту» Гёте и к «Макбету». Ведьмы, пир… колдовская кухня… Господи, если бы не мой недуг! Я слышу все хуже и хуже. Лечение не помогает… И я не должен от нее скрывать.


Пауза. Появляется  Ж о з е ф и н а, ее образ.


Ты согласна?

Ж о з е ф и н а. Быть вашей… да!

Б е т х о в е н. Я так тебя благодарю! И теперь мы уже никогда не расстанемся?

Ж о з е ф и н а. Зачем же расставаться? Я буду всегда рядом, помогу тебе стать великим музыкантом.

Б е т х о в е н. Мой ангел! Я буду жить и для тебя и для себя. Ты влияешь на меня так сильно, даешь мне так много счастья… Тысяча голосов мне все время шепчут: ты одна… моя единственная возлюбленная… навеки!

Ж о з е ф и н а. Я знаю, Луиджи.

Б е т х о в е н. А если ты все узнаешь, ты не откажешься?

Ж о з е ф и н а. Луиджи, мой Луиджи! Неужели ты можешь подумать, что я не пойму! И тебе будет не так тяжело, когда рядом с тобой верный друг и помощница… Я знаю, что тебя тревожит… (Исчезает.)

Б е т х о в е н. Жозефина, куда же ты?.. Ушла!


Музыка. Первые такты Пятой симфонии.

КАРТИНА ПЯТНАДЦАТАЯ

Дворец князя Лихновского. Обстановка четвертой картины. В глубине сцены — рояль, вокруг расположились музыканты. Собираются  г о с т и. Среди них французские офицеры. Л и х н о в с к и й  разговаривает с  Ж о з е ф и н о й, недалеко от них  Т е р е з а, А н н а, С у с а н н а. Звучит вальс, кружатся пары.


Л и х н о в с к и й. Французы заказывают музыку, и мы обязаны под нее танцевать… Жизнь — игра, и выигрывает тот, кто сильнее.


Слышны отдаленные раскаты грома, к финалу картины они становятся все ближе, сильнее.


А н н а. О милосердный боже! И когда это кончится? Все бегут из Вены. Мы бы уже давно уехали. Только из-за Жозефины. Она все упрямится. В нашем имении спокойней…

С у с а н н а. От них нигде не спрячешься.

А н н а. Солдаты Буонопарте разорят нас вконец.

Л и х н о в с к и й (Жозефине). Я вижу, с каким нетерпением вы ждете Бетховена. Да… вам предстоят нелегкие испытания… А вот и он — наш композитор.


Входят  Б е т х о в е н, одетый небрежно, Ц м е с к а л ь, Ш у п а н ц и г  и  Р и с  во фраках. Они остаются возле двери.


Ш у п а н ц и г. Вена веселится и танцует!

Б е т х о в е н. Весь мир играет комедию… Мы так их ждали… солдат Наполеона… И что же? Кругом опустошение жизни. Ничего, кроме барабанов и людских страданий. И чего ждать от нынешнего века?

Ц м е с к а л ь. Тише, тише. Не забывай, что даже знаменитый композитор обладает одной-единственной головой.

Ш у п а н ц и г. Если ты ее потеряешь, мне придется носить сразу две шляпы.

Л и х н о в с к и й (подходит к ним). А я уже стал беспокоиться. Вы не во фраке! Ваши причуды, Бетховен… Мне необходимо сообщить вам нечто важное. (Отходят в сторону.) Все тайное когда-нибудь становится явным. И мне-то вы могли довериться.

Б е т х о в е н. Вы… о чем?

Л и х н о в с к и й. Я разговаривал с доктором Шмидтом, он и меня пользует.

Б е т х о в е н. Теперь узнают и все! И что сказал профессор? Он меня заверил…

Л и х н о в с к и й. Медицина бессильна.

Б е т х о в е н. И никаких надежд?

Л и х н о в с к и й. Если только произойдет чудо… Надо уповать на милость всевышнего! Но я не оставлю вас, мой бедный Бетховен. И не стоит так отчаиваться. Да… Но я хотел бы поговорить о другом. В свете столько разговоров о вашей… связи с графиней фон Дейм.

Б е т х о в е н. Мы оба свободны. Надеюсь, вы, князь, не откажете мне в чести быть посаженым отцом. Жозефина — моя судьба.

Л и х н о в с к и й. Вы глубоко ошибаетесь, мой Бетховен, ошибаетесь! И все видите в розовом свете. Сами создаете себе кумиров, а потом свергаете их. Вспомните ваше увлечение Джульеттой Гвиччарди — теперь вы, верно, уже забыли ее… Или ваше слепое преклонение перед Буонапарте — вы так верили в него… Где же она, ваша республика, свобода? И графиня фон Дейм… Образ Прекрасной Дамы…

Б е т х о в е н. Она… единственная.

Л и х н о в с к и й. В молодости мы все так думаем — и ошибаемся. Всю жизнь мы ищем только одну… единственную, но, увы, так и не находим. Иллюзии утрачиваются… А вы хотите соединить себя узами Гименея…

Б е т х о в е н. Между нами все решено.

Л и х н о в с к и й. А о ней вы подумали? О той жертве, которую графиня должна принести? И какая печальная судьба ее ожидает.


Бетховен молчит.


Злые языки болтают всякое. Будто вы женитесь на приданом графини. Зная вас много лет, я отвергаю подобные предположения. Это вам несвойственно. Теперь, когда вам известна вся правда… то, что вы собираетесь совершить, было бы слишком жестоким по отношению к ней. Подумайте об этом, прежде чем сделать роковой шаг.

Б е т х о в е н. Я хочу ей лишь счастья!

Л и х н о в с к и й. И я не советую вам торопиться… в таких делах. А теперь пойдемте к дамам, они скучают без нас.


Идут в сторону Жозефины и других.


Т е р е з а. Ты все еще на меня сердишься?

Ж о з е ф и н а. Я не хочу об этом говорить.

Т е р е з а. Когда-нибудь ты вспомнишь и будешь мне благодарна. Сама ты не в состоянии руководить своими поступками. И не можешь понять… твоя жертвенность не облегчит его страданий!..

Ж о з е ф и н а. А что ты так заботишься о нас? Хоть ты и спасла ему жизнь… Я все знаю. Но Бетховен никогда, слышишь, никогда не полюбит тебя!

Т е р е з а. Я хотела сохранить Бетховена для него же самого, для музыки…

А н н а (Бетховену). И вы пожаловали, господин музыкант. Вам приказали нас развлекать. Только играйте что-нибудь веселенькое… А как вы осмелились явиться в таком виде?

С у с а н н а. «Знаменитым» артистам все дозволено. Они все приносят в жертву своим прихотям.

Ж о з е ф и н а. Бетховен много работал и не успел переодеться. Разве это так важно!

Б е т х о в е н. Здесь бал-маскарад, каждый скрывается под своей маской.

Ж о з е ф и н а (берет его под руку). Проводите меня, пожалуйста, к окну, что-то голова закружилась.


Они идут к просцениуму.


Ты чем-то встревожен? О чем так долго говорил с тобой князь?


Бетховен не отвечает.


Почему молчишь? Что он тебе сказал?

Б е т х о в е н. Все! Все кончено… Ни права жить, ни права любить! Доктор Шмидт побоялся сказать мне всю правду.

Ж о з е ф и н а. И ты думаешь, что это может нам помешать? Я всегда буду с тобой рядом, помогать тебе…

Б е т х о в е н. Влачить жалкое существование? Нет, Жозефина. Мне не суждено… Я знаю, кого я теряю. Ты для меня — все в этом мире. Только ты одна… Но я не могу… не могу поступить иначе. Мы должны расстаться.

Ж о з е ф и н а. Расстаться? О чем ты говоришь?

Б е т х о в е н. Бывал ли день ужасней?


На сцене оживление, входит французский  г е н е р а л, Лихновский встречает его.


Г е н е р а л. Ну, где же ваша знаменитость, ваш Бетховен? Он поиграет нам на скрипке?

Л и х н о в с к и й. На пианофорте, генерал, Бетховен — самый большой наш композитор.


Идут к Бетховену.


Б е т х о в е н. Мой злой рок!.. За что? За что я должен так страдать?!

Л и х н о в с к и й. Уважаемые дамы и господа! Наш прославленный музыкант Людвиг ван Бетховен исполнит свои сочинения. Прошу вас, маэстро. Что вы будете играть? Для начала — Патетическую? Эту сонату, генерал, композитор посвятил мне.

Б е т х о в е н. Играть? Терзать душу!.. И они как-то тихо говорят… Хорошо, что я их не слышу. Эти громкие фальшивые голоса!.. Нет, это они меня не слышат!.. Глухой мир…

Л и х н о в с к и й (под руку ведет Бетховена к роялю). Сейчас будет исполнена Патетическая соната композитора Людвига ван Бетховена.


Все рассаживаются, но шум и разговоры не утихают. Бетховен начинает играть сонату, неожиданно меняет ритм и поет «Песню о блохе». Все в изумлении. Немая сцена.


Это шутка, шутка гения…

Б е т х о в е н. Все! Я не буду больше играть!

Л и х н о в с к и й. Для моих гостей… это же скандал!

Б е т х о в е н. Для них я не желаю играть! И для вас, князь, тоже!

Л и х н о в с к и й. Опомнитесь, Бетховен!

Б е т х о в е н. Я не меняю своих решений!

Л и х н о в с к и й. Да вы что… не в своем уме? Я вам приказываю.

Б е т х о в е н. Я вам не лакей!..

Л и х н о в с к и й. Как вы смеете?

Б е т х о в е н. Вдохновением нельзя повелевать!

Л и х н о в с к и й. Вы будете сожалеть! Это я вам говорю, я — князь Карл Лихновский… Неблагодарный!

Б е т х о в е н. Я отказываюсь от ваших подачек, вашей пенсии! Вы думали купить меня… Я не вещь!

Л и х н о в с к и й. У него разум помутился!

Б е т х о в е н. Это вы жалкие безумцы! Купили эту власть и думаете, вам все дозволено? Князей много, а я один… И лучше я буду жить в нищете и играть на улице… Теперь я свободен… от всего свободен и пойду своей дорогой! В другом — идеальном — мире найду я радость!.. Пойдемте, мои друзья, здесь нам делать нечего!

Р и с. Как вы хорошо сказали! Я пойду с вами.


Шупанциг хочет идти, но Цмескаль его удерживает.


Б е т х о в е н. А вы что же?

Ц м е с к а л ь. Мы не можем уйти.

Б е т х о в е н. Как же?.. Ну да… каждому свое! Что ж, оставайтесь! И нет у меня больше друзей.


Бетховен и Рис уходят.


З а т е м н е н и е.


Сильная гроза, сверкает молния. Идут двое.


Б е т х о в е н (Рису). Говорят, что жизнь коротка, а искусство вечно, — только жизнь вечна!.. Жить!.. Прожить тысячу жизней!..


Звучит финал Аппассионаты.


Га!.. Нашел, нашел!.. Вот она, заключительная часть аллегро… Молния! Ветер!


Мощно звучит финал Аппассионаты.


Оглавление

  • ТАЙНА ПУШКИНА Трагедия в 2-х действиях
  •   ПРОЛОГ
  •   ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
  •   ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
  • ПРОЩАЛЬНЫЙ СВЕТ Драма в 2-х действиях
  •   ПРОЛОГ
  •   ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
  •   ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
  •   ЭПИЛОГ
  • ЭЛЕГИЯ Пьеса в 2-х действиях
  •   ПРОЛОГ
  •   ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
  •   ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
  • «ПОДАЙТЕ МНЕ МОЕ КОРОЛЕВСТВО!» Жизнь и смерть Веры Комиссаржевской Сцены
  •   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  •   ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  • НАЕДИНЕ С СУДЬБОЙ Драма в 2-х действиях
  •   ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
  •   ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

    Загрузка...

    Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии

    загрузка...