Инфляция идей об инфляции (fb2)

- Инфляция идей об инфляции (и.с. За фасадом буржуазных теорий) 370 Кб, 86с. (скачать fb2) - Петр Александрович Востриков

Настройки текста:



П. А. Востриков ИНФЛЯЦИЯ ИДЕЙ ОБ ИНФЛЯЦИИ

1. НА МЕЛИ ИНФЛЯЦИИ

1. Порождение больной экономики

Массовая безработица, затяжные спады производства, медленные и неуверенные подъемы экономической активности, обремененные глубокими диспропорциями, разгул инфляции, сырьевой, энергетический, экологический, валютный кризисы, то и дело вспыхивающие на мировом рынке торговые войны, снижение жизненного уровня трудящихся масс — эти и другие не менее острые проблемы характеризуют состояние современной капиталистической экономики. Мрачными представляются перспективы ее развития. Все это говорит о том, что капиталистическая экономика серьезно больна. К числу симптомов экономической болезни капитализма относится хроническая инфляция. Рост дороговизны — одна из жгучих проблем современной капиталистической экономики.

Для первых после второй мировой войны лет характерным был безудержный галоп цен. Постепенно в денежных системах и государственных финансах был наведен некоторый порядок. Правда, стабильности цен не было и тогда. Тем не менее положение с ценами, медленно ползшими вверх (так называемая «ползучая» инфляция), не вызывало особых тревог у господствующего класса.

Но с годами инфляция набирает силу. Охватывая все без исключения капиталистические страны, она превращается в хроническое явление: теперь цены движутся только вверх. Характерной становится так называемая «галопирующая» инфляция. Если в начале 70-х годов рост цен в 3–5 % в год считался из ряда вон выходящим, то в конце 70 — начале 80-х годов империалистические государства нередко вынуждены мириться с инфляционными темпами, измеряемыми двузначными цифрами. В США, например, в 1979 г. темпы инфляции перевалили за 13 %, а в первые месяцы 1980 г. достигли 18 % в годовом исчислении, что является для этой страны абсолютным рекордом за весь послевоенный период. В Великобритании в начале 1980 г. инфляция вплотную приблизилась к 20-процентной отметке. В Италии она уже достигла этого уровня. Во Франции в 1979 г. рост цен составил 13,1 %. Только за период 1976–1979 гг. покупательная способность национальных валют снизилась в Великобритании на 40 %, в Испании— на 51, в Италии — на 44, в Дании — на 32, во Франции и Швеции — на 31, в США и Норвегии — на 26, в Японии — на 21 %. Дороговизна продолжает нарастать и в периоды глубоких падений производства (явление, получившее в буржуазной литературе название стагфляции), тогда как ранее в периоды циклических кризисов перепроизводства цены снижались или по крайней мере резко замедляли свое движение вверх.

Современная инфляция обладает огромной разрушительной силой. Она затрудняет экономическую политику буржуазного государства, углубляет кризис государственных финансов, усиливает диспропорции капиталистической экономики и тем самым становится еще одним существенным тормозом экономического развития. Как и прочие кризисные явления, инфляция при определенных условиях может способствовать снижению прибылей, обесценивать денежный капитал, ускорять разорение отдельных капиталистов, усиливать процесс поглощения одних фирм другими и т. д. Не случайно правительства ряда капиталистических стран, стоящие на страже интересов капитала, объявляют инфляцию врагом номер один.

Наиболее сильный удар инфляция наносит по интересам трудящихся. Рост дороговизны пожирает значительную часть их заработков. В условиях хронической инфляции от увеличения заработной платы, которого трудящиеся добиваются в упорнейшей борьбе, реально им остается лишь незначительная часть. Так, в промышленности США за период с 1968 по 1977 г. номинальные почасовые ставки заработной платы возросли на 95 %. Однако это значительное на первый взгляд увеличение было почти полностью сведено на нет инфляцией: реальная заработная плата за это время возросла на 12 %, то есть в среднем повышалась приблизительно лишь на 1 % в год. В ФРГ реальный месячный заработок среднего рабочего за период 1969–1979 гг. вырос на 25 % при номинальном его увеличении в 2,3 раза. В последние годы инфляция все чаще не только поглощает весь прирост номинальных заработков, но и оставляет трудящимся в реальном выражении меньший доход, чем прежде. Так, в 1979 г. американские рабочие добились увеличения номинальной заработной платы на 8,1 %, а их покупательная способность понизилась на 3,2 %. В Англии реальная заработная плата уменьшилась на 0,5 % при росте номинальной заработной платы в среднем на 13,5 %.

Монополии, пользуясь тем, что трудящиеся вынуждены покупать определенное количество предметов первой необходимости, как бы дорого они ни стоили, усиленно взвинчивают цены на продукты питания, одежду, топливо, плату за квартиру, за проезд и т. п. При этом цены нередко достигают баснословного уровня. Например, за четырехкомнатную квартиру в США в среднем сейчас приходится платить в месяц 480 долл., в Париже — 690 долл., в Лондоне — 980 долл. Значительно возросла плата за медицинское обслуживание. Стоимость суточного пребывания в американском госпитале в 1980 г. составляла от 150 до 400 долл. Бешеные скачки цен на топливо, безудержный рост цен на продовольствие и промышленные товары дополняют картину.

В условиях инфляции значительно усиливается ограбление трудящихся посредством налогов. Заработная плата, чтобы обеспечить нормальное воспроизводство рабочей силы в условиях растущей дороговизны, должна повышаться. Прогрессия же налогов на заработную плату в капиталистических странах очень высока. В этих условиях из каждого повышения заработков все большая часть их утекает в казну. О масштабах налоговых изъятий дает представление следующий факт: в ФРГ в 1979 г. из каждой сотни марок, на которую в течение года вырос заработок рабочего, ему после вычета налогов оставалось 47 марок, тогда как еще в 1965 г. — 78 марок.

Инфляция резко усиливает характерную для положения трудящихся при капитализме неуверенность в завтрашнем дне. Трудящиеся не могут рассчитывать даже на простое сохранение своего жизненного уровня без постоянной упорной борьбы с капиталом. Рост дороговизны становится катализатором классовых битв, фактором расшатывания устоев капитализма.

Неудивительно, что инфляционные процессы являются объектом пристального внимания буржуазных теоретиков, деловых и правительственных кругов капиталистических стран. Экономическая литература Запада наводнена многочисленными доктринами инфляции. Между различными теоретическими школами буржуазных экономистов по поводу инфляции ведется ожесточенная полемика. Количество доктрин столь велико, что западногерманский публицист Ф. Матезиус допускает лишь небольшое преувеличение, утверждая, что в мире сейчас столько же теорий инфляции, сколько кафедр в университетах. Даже сосчитать количество имеющих хождение определений инфляции не просто. Отдельные буржуазные экономисты насчитывают десятки разновидностей этих определений или способов употребления термина.

Такой разнобой иногда вызывает к жизни требования, подобные предложению французского экономиста Г. Мануссо. Он пишет, что слово «инфляция» является синонимом путаницы, источником недоразумений, противоречий и непонимания. Поэтому он предлагает «запретить употребление слова и понятия «инфляция» в экономических словарях и в разговоре». Г. Мануссо, видимо, полагает, что, запретив слово, можно разом решить все проблемы. Однако так же как табу на слово «зло» еще не позволит устранить самого зла, так и запрещение термина «инфляция» отнюдь не устранит ни дороговизны, ни противоречивости воззрений буржуазных теоретиков на это явление.

Что же такое инфляция? В чем ее причины? И чем вызвана множественность ее буржуазных трактовок?

Термин «инфляция» применяется в экономической литературе со второй половины XIX в. Сюда он перекочевал из словаря медицины, где им обозначались заболевания, связанные с разрастанием злокачественных опухолей. Инфляция в экономике первоначально определялась как разрастание, разбухание денежного обращения, приводящее к подъему цен. Однако с течением времени смысл, вкладываемый в этот термин, изменился.

Приведенная выше трактовка верно отражала особенности инфляционного процесса в ранние периоды развития капитализма, когда уровень цен в тенденции снижался, а их рост вызывался главным образом государственным использованием печатного станка для покрытия бюджетного дефицита, то есть выпуском в обращение излишних денег. В соответствии с таким пониманием к инфляционному относился рост цен, который обусловлен именно переполнением обращения излишними деньгами, тогда как рост дороговизны, вызванный другими факторами, инфляцией не считался.

В современных условиях денежное переполнение обращения по-прежнему играет важную роль в инфляционном процессе (особенно в развивающихся странах), денежная сфера остается сферой наиболее отчетливого проявления инфляции. Однако в условиях развитого государственно-монополистического капитализма появляются новые факторы хронического роста цен. Монопольная политика ценообразования в соединении с государственными мерами регулирования экономики порождает неуклонный рост дороговизны. При этом подъему цен, как показано рядом советских экономистов, далеко не всегда предшествует переполнение каналов обращения. В развитых капиталистических странах часто наблюдается картина, прямо противоположная «классической» инфляции: не переполнение обращения вызывает рост цен, а, наоборот, подъем их уровня приводит к расширению денежной массы (так как повышение цен увеличивает потребность обращения в деньгах, и эта потребность удовлетворяется выпуском дополнительной массы денег или ускорением их обращения).

Все эти явления потребовали пересмотреть взгляды на отдельные стороны инфляции. Большинство экономистов-марксистов понимает сейчас под инфляцией хронический рост цен, вызываемый не только переполнением каналов обращения избыточной массой денег, но и присущими современному капитализму неденежными факторами роста дороговизны (например, монопольным взвинчиванием цен). Такая трактовка включает в себя «классическую» инфляцию как частный случай.

Вступление капитализма в его империалистическую стадию ознаменовалось ростом цен, который пришел на смену характерной для домонополистического капитализма тенденции к их снижению. Еще В. И. Ленин указывал на то, что монополии «дружно надувают и обдирают, как липку, «публику» разных стран…»[1]. Наиболее благоприятные возможности для монопольного взвинчивания цен создаются в условиях государственно-монополистического капитализма.

Одним из факторов, препятствующих монопольному подъему цен, является товарное перепроизводство. В случае, если товары не находят сбыта, резко усиливается борьба монополистических гигантов за место на рынке и за карман потребителя. Кроме того, подъем цен в этих условиях может дополнительно сократить спрос на продукцию монополии, что нередко приводит не к росту прибыли, а к убыткам. Стремясь обойти конкурентов и расширить сбыт своей продукции, монополии воздерживаются от подъема цен, а иногда вынуждены и понижать их.

Однако государственно-монополистическое регулирование направлено на то, чтобы не допустить перепроизводства, поскольку оно ввергает экономику в кризисное состояние, расшатывая тем самым устои капитализма. Стремясь воспрепятствовать этому, государство пытается расширять спрос, что раздвигает границы монопольного подъема цен, открывая перед концернами возможность диктовать свои условия покупателям. Отдельные инструменты, направления и результаты государственной политики регулирования (военные и другие паразитические расходы, манипулирование налоговыми ставками, кредитно-денежная политика, поощрение концентрации капитала, бюджетные дефициты и др.) также способствуют при определенных условиях усилению инфляции. Неудивительно, что для развитого государственно-монополистического капитализма характерна тенденция к неуклонному росту цен.

Таким образом, в современную капиталистическую экономику «встроен» механизм беспрестанного роста дороговизны. Если при домонополистическом капитализме инфляция вызывалась переполнением каналов обращения избыточной массой денег, к которому государство прибегало в чрезвычайных обстоятельствах (войны, послевоенная разруха), то современная инфляция развивается под воздействием внутренних сил в самой экономике государственно-монополистического капитализма. Что же это за силы, в чем состоит общая, коренная причина инфляции? Ответ на этот вопрос тем более важен, что он наряду с трактовкой социально-экономических последствий инфляции, по существу, является водоразделом между марксистской и буржуазными теориями.

Общей причиной инфляции является характерное для современного этапа резкое обострение основного противоречия капитализма — противоречия между общественным характером производства и частнокапиталистической формой присвоения продуктов труда. Современное производство стало более общественным, чем когда бы то ни было в прошлом. Проявляется это прежде всего в гигантском прогрессе общественного разделения труда. Отдельные заводы и фабрики сейчас зачастую специализируются не на производстве готовых изделий, а на изготовлении отдельных деталей и узлов, которые затем используются другими производителями, находящимися нередко в других странах, на других континентах. В этих условиях миллионы производителей оказываются накрепко связанными между собой, превращаются в звенья единой производственной цепи. Нарушение работы какого-либо из звеньев расстраивает весь хозяйственный механизм. В этих условиях работа каждого производителя должна быть четко согласована с трудом других.

Чтобы избежать перепроизводства (или недопроизводства), кризисов и гигантской растраты производительных сил, необходимо общественное регулирование производства, его планирование. Однако сущность капитализма как раз в том и состоит, что планомерности он обеспечить не может. Ведь капиталистическое производство ведется на базе частной собственности, препятствующей централизованному определению объема и других параметров производства. Отсюда капиталистическая анархия, стихия, кризисы перепроизводства.

Однако капитализм пытается приспособиться к возросшему обобществлению. Монополии стремятся регулировать производство в рамках фирмы, а государство пытается это сделать в общенациональном масштабе. Монополии и государство сосредоточивают в своих руках гигантскую экономическую мощь, вследствие чего динамика уровня цен в решающей степени зависит от их политики.

Однако капиталистическое производство продолжает базироваться на частной собственности. Конечной целью монопольного регулирования остается прибыль. Регулируя уровень цен, монополии делают это по-капиталисти-чески, то есть пытаются установить такие цены, которые обеспечивают им наивысшую прибыль. Поскольку при прочих равных условиях прибыль тем больше, чем выше цены, монополии, если это позволяет обстановка, стремятся взвинтить их. Монопольный подъем цен, таким образом, вытекает из частной собственности, из концентрации экономической мощи в руках немногих крупнейших концернов, то есть из основного противоречия капитализма.

То же самое относится и к другим факторам роста цен. Попытки государства ослабить силу кризисов и уменьшить армию безработных в условиях господства капиталистических монополий способствуют раскручиванию инфляции. В результате государство запутывается в неразрешимых противоречиях: пытаясь справиться с одним комплексом проблем, оно способствует вызреванию других, не менее острых.

Основное противоречие обусловливает и воздействие на рост цен отдельных государственных мер экономического регулирования. Именно обострение капиталистических антагонизмов вызывает к жизни невиданную по масштабам милитаризацию, именно оно, как будет показано ниже, приводит к расстройству государственных финансов, разбуханию бюджетных дефицитов, выпуску в обращение избыточных денежных масс и т. д.

Таково марксистское понимание причин инфляции. Экономисты-марксисты вскрывают и подчеркивают связь инфляции с коренными противоречиями и пороками капиталистической экономики. Марксисты утверждают, что современная инфляция представляет собой закономерное порождение загнивающей экономики капитализма и является выражением этого загнивания, результатом общего кризиса капитализма. Хроническое обесценение денег показывает давно назревшую необходимость приведения формы присвоения результатов производства в соответствие с его общественным характером, то есть необходимость уничтожения частной собственности.

Этот вывод имеет немаловажное значение с точки зрения борьбы рабочего класса против инфляции и ее последствий. Поскольку государственно-монополистический капитализм и инфляция неразрывно связаны, рабочий класс сможет полностью устранить ее, лишь выполнив свою историческую миссию и положив конец господству частной собственности. Иными словами, борьба с инфляцией предполагает борьбу против всей системы современного капитализма.

Данное обстоятельство-начинает все глубже проникать в сознание трудящихся капиталистических стран. В условиях, когда командные высоты в экономике занимают монополии, у капитала всегда имеется немало способов для того, чтобы в конечном счете обеспечить себе прибыль за счет рабочих. Так, традиционный способ сохранения реальных заработков — подъем заработной платы может усилить стремление монополий еще больше взвинтить цены или сократить издержки путем массовых увольнений и увеличения армии безработных. В этих условиях действенная защита интересов рабочего класса требует ограничения господства монополий и контроля за. экономической политикой буржуазного государства. Сама жизнь подтверждает факт органической связи современного капитализма и обесценения денег, показывает, что борьба с инфляцией невозможна без борьбы против всей системы, порождающей ее.

Но как раз этого-то не могут признать буржуазные теоретики. Приукрашивание капитализма, стремление отвлечь внимание от связи инфляции с его коренными пороками и противоречиями роднит все буржуазные теории инфляции.

2. Родственные души

С завоеванием буржуазией политической власти и ростом классовой борьбы между ней и пролетариатом, по словам К. Маркса, «пробил смертный час для научной буржуазной политической экономии. Отныне дело шло уже не о том, правильна или неправильна та или другая теорема, а о том, полезна она для капитала или вредна, удобна или неудобна, согласуется с полицейскими соображениями или нет. Бескорыстное исследование уступает место сражениям наемных писак, беспристрастные научные изыскания заменяются предвзятой, угодливой апологетикой»[2]. Апологетическая функция буржуазной экономической науки еще более усиливается со вступлением капитализма в эпоху его общего кризиса.

Для буржуазной апологетической науки характерно скольжение по поверхности экономических процессов и явлений, стремление уйти от исследования глубинных, коренных причин многочисленных недугов капиталистической экономики. Такой подход позволяет представить эти недуги как случайные, не связанные с особенностями капиталистической экономики явления, как результат действия каких-то внешних факторов, а не внутренних сил и противоречий, раздирающих капиталистическое хозяйство. На эту особенность буржуазной науки указывал еще К. Маркс. Он отметил, что она «только описывает, каталогизирует, рассказывает и подводит под схематизирующие определения понятий то, что внешне проявляется в жизненном процессе, в том виде, в каком оно проявляется и выступает наружу…»[3].

Данный прием широко применяется и в буржуазных теориях инфляции. Внимание концентрируется на отдельных, отчетливо проступающих на поверхности факторах роста цен. Возможные же факторы роста дороговизны многообразны: от неурожаев и стихийных бедствий до гонки вооружений, господства в обращении капиталистических стран неразменных на золото банкнот, кредитной экспансии банков, бюджетных дефицитов, налоговой политики государства и т. п. Не случайно инфляцию сравнивают с мифологической многоголовой гидрой, у которой на месте отрубленной головы немедленно вырастают две новые. Наличие большого числа возможных факторов роста цен и стремление буржуазных теоретиков сконцентрировать внимание именно на этих поверхностных факторах является одной из причин множественности буржуазных теорий инфляции.

Из числа сил, способных влиять на дороговизну, различные школы буржуазных экономистов выделяют отдельные факторы или их группы, которые, как утверждают приверженцы той или иной школы, являются основными («глобальными», «конечными») причинами инфляции. В зависимости от того, какой именно фактор ставится во главу угла, различают несколько направлений доктрин инфляции, внутри которых и между которыми имеется большое число промежуточных теорий. В дальнейшей будут рассмотрены три таких направления: теории спроса, издержек и концепции, базирующиеся на количественной теории денег.

Спрос, издержки или расстройство денежного обращения, бесспорно, могут при определенных условиях способствовать росту дороговизны, однако они сами являются порождением основного противоречия капитализма — анархии, стихии капиталистического рынка. Действительно, почему, например, при капитализме периодически возникают диспропорции между спросом и предложением? Очевидно, потому, что капиталистическое производство противоречиво, анархично. Таким образом, виновником роста цен оказывается сам капитализм, а глобальной причиной инфляции — господство частной собственности. Но этого буржуазные теоретики признать не могут. Их исследования, объявляющие конечной причиной дороговизны спрос, издержки и т. п., проходят мимо той причины причин, которая порождает эти факторы роста цен, то есть заканчиваются там, где истинно научное исследование как раз должно было бы начаться.

Абсолютизация отдельных факторов обесценения денег, допускаемая буржуазными экономистами, искажает действительность, приводит к тому, что их теории приобретают односторонний, однобокий характер. Буржуазные доктрины оказываются не в состоянии выявить коренные причины инфляционного процесса, правильно показать роль многочисленных факторов обесценения денег, вскрыть закономерности развития инфляции. Вследствие этого теории буржуазных экономистов рано или поздно вступают в конфликт с реальностью. В результате популярность одних доктрин падает, что создает почву для усиления других теорий, которые, в свою очередь, через некоторое время также демонстрируют свою несостоятельность. Это вынуждает буржуазных экономистов выдвигать все новые и новые доктрины, которые вследствие своей апологетической направленности страдают теми же основными пороками, что и предыдущие. Количество теорий растет, но ни одна из них не в состоянии дать удовлетворительное объяснение процесса хронического обесценения денег. Ожесточенная полемика по проблеме инфляции продолжается. Таким образом, можно говорить об инфляции идей инфляции. Вызвана же она в конечном счете апологетической функцией буржуазных теорий.

Апологетика буржуазных теорий проявляется и в том, что многие западные экономисты утверждают, будто проблему инфляции можно решить посредством правильного использования предлагаемого ими инструментария воздействия на экономику и цены. Ставя вопрос таким образом, буржуазные теоретики стремятся создать впечатление, что инфляция и другие болезни капиталистической экономики не связаны с ее внутренней сущностью, а их лечение, следовательно, вполне возможно при сохранении господства частной собственности, капиталистических монополий, государственно-монополистического регулирования экономики.

Лекарства от инфляции, предлагаемые буржуазными экономистами, так же многочисленны, как и сами доктрины. Представители теорий спроса, например, утверждают, что для ликвидации роста дороговизны достаточно устранить избыточный спрос путем сокращения государственных расходов. Сторонники теории издержек предлагают ограничивать заработную плату рабочих, монетаристы— количество денег в обращении. Однако всем этим мерам, несмотря на их разнообразие, присущ общий порок: они, по существу, сосредоточивают внимание на отдельных факторах роста цен, но не затрагивают его коренной причины.

Неудивительно, что буржуазные правительства, следующие этим рекомендациям, демонстрируют свою неспособность справиться с инфляцией. К 80-м годам, когда рост дороговизны достиг таких темпов, что стал мощным тормозом экономического развития, фактором снижения нормы прибыли и расшатывания устоев капитализма, империалистические государства стали предпринимать весьма энергичные в ряде случаев попытки положить конец ускоренному обесценению денег. При этом были испробованы рекомендации практически всех видных школ буржуазной науки. Но предпринятые атаки на инфляцию закончились полным провалом.

С крахом государственных антиинфляционных программ тесно связано стремление буржуазных теоретиков приписать вину за допущение инфляции неверной политике правительства. Так, лидер современного монетаризма М. Фридмен пишет: «Все очень просто: инфляция сделана в Вашингтоне, а именно в величественном греческом храме на Конститьюшен-авеню, где восседает ведущая комиссия федеральной резервной системы США». Еще дальше идет западногерманский экономист X. Раш, который называет имя «главного виновника» инфляции в ФРГ. Это, оказывается, бывший министр финансов Этцель, который, вступив на свой пост, решил, что «политика бездефицитного финансирования слишком старомодна, и ввел дефициты». Подобные утверждения преследуют цель скрыть связь инфляции с пороками капитализма, а заодно и замаскировать несостоятельность буржуазных теорий. Получается, что если теории «не работают» на практике, то виноваты в этом нерадивые или некомпетентные государственные деятели. Политика буржуазного государства действительно способствует росту дороговизны. Но, как мы знаем, корни инфляции лежат несравненно глубже — в пороках и противоречиях современного капитализма. Дефициты государственного бюджета не являются единственным или главным фактором обесценения денег, и вызываются они в конечном счете не злонамеренными действиями отдельных министров, а присущими капитализму коллизиями. То же самое относится и к политике банковской системы.

Обвинения правительства в развязывании инфляции или в неспособности справиться с ней очень часто выдвигаются буржуазными политиками. Такого рода высказывания широко разносятся прессой и создают впечатление, что достаточно изменить экономическую политику или избрать новое правительство, как инфляции будет нанесен смертельный удар. Однако сама действительность убеждает, что это не так. Используя то обстоятельство, что инфляция прогрессирует вопреки антиинфляционным программам государства, все политические партии используют в предвыборной борьбе аргумент о неспособности сменяемого правительства остановить рост цен. Но когда к власти приходит новая партия, уверявшая, что знает, как решить проблему, она, в свою очередь, демонстрирует неспособность победить инфляцию, а роль бдительного защитника стабильности цен принимает на себя другая политическая группировка. Дело, следовательно, не в отсутствии доброй воли или недостаточной решительности того или иного правительства — хотя, конечно, и это имеет место, — а опять-таки в пороках и противоречиях современного капитализма.

Для реабилитации капитализма буржуазные экономисты широко используют такой прием, как обвинение в инфляции трудящихся. Они стремятся доказать, что одна из важных причин роста дороговизны состоит в повышении доходов рабочих. В зависимости от теоретических позиций того или иного автора меняется лишь подход к доказательству «виновности» трудящихся в росте цен. Так, представители теории издержек утверждают, что увеличение заработной платы снижает прибыль и побуждает предпринимателей поднимать цены. Приверженцы теории спроса считают, что рост зарплаты увеличивает спрос, который может выходить за рамки товарного предложения и приводить к росту цен. Подробнее на критике этих воззрений мы остановимся ниже.

В последние годы буржуазные экономисты обнаружили еще одного злостного «виновника» инфляции: Организацию стран — экспортеров нефти (ОПЕК). Инфляция, утверждают они, вызвана необузданной алчностью нефтяных шейхов, которые взвинчивают цены на нефть. Это якобы приводит к возрастанию издержек и ускоренному росту цен. Буржуазные экономисты ставят в вину ОПЕК даже переход от «ползучей» инфляции 60-х годов к «галопирующей» инфляции в настоящее время. В действительности же инфляция началась задолго до повышения ОПЕК цен на нефть в 1973–1974 гг. и начала обнаруживать тенденцию к ускорению уже в середине 60-х годов. Подъем цен на жидкое топливо оказал на инфляционный процесс в развитых капиталистических странах сравнительно небольшое воздействие. Во Франции при общем росте уровня цен в 1974 г. на 13,7 % «вклад» роста цен на нефть определялся в 2,7 %. В ФРГ по этой причине цены поднялись на 1,5 % при общем темпе инфляции в 7 %. Относительно скромная роль вздорожания нефти объясняется небольшим удельным весом затрат на энергию в общей сумме издержек, вследствие чего многократный рост цен на нефть не слишком сильно отразился на их абсолютной величине.

Удорожание нефти явилось результатом «ножниц цен» (то есть быстро возрастающей дороговизны готовой продукции при очень незначительном подъеме или снижении цен на сырье), которые «стригли» национальный доход нефтедобывающих стран. Оно, следовательно, не причина, а результат инфляции. Причины же дороговизны коренятся в монопольном ценообразовании. Скандальная роль монополий в деле взвинчивания цен на нефть и нефтепродукты, в углублении нефтяного кризиса хорошо известна.

Но буржуазные экономисты закрывают глаза на эти и другие не менее яркие факты монополистического грабежа. Большинство из них стремится затушевать роль монополий в инфляционном процессе. В этих целях используется обширный теоретический арсенал, включающий большое число инструментов — от простых заверений в непогрешимости большого бизнеса до наукообразных теорий, широко использующих математический аппарат. О некоторых из этих приемов речь пойдет в последующих главах.

2. ПОД ФЛАГОМ КЕЙНСИАНСТВА

1. Джинн из бутылочного горлышка

Хотя в первой трети XX в. буржуазная наука активно занималась проблемами деятельности монополий и их апологией, до 30-х годов нашего столетия в западной экономической литературе по-прежнему преобладали идеи, для которых была характерна слепая вера в «здоровые» силы рынка. Буржуазные теоретики пытались доказать, что стихийная игра рыночных сил автоматически обеспечивает эффективное, гармоничное и бескризисное развитие капитализма. И вдруг капиталистическая экономика срывается в пучину глубочайшего за всю историю капитализма кризиса.

«Великий кризис» 1929–1933 гг. до основания поколебал устои капитализма, обнажил его противоречия. Несостоятельность общепринятых экономических догм стала очевидной. Понадобились новые объяснения возникших явлений и новые рецепты для лечения больной экономики.

В 1936 г. выходит в свет книга английского буржуазного экономиста Дж.-М. Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег», ставшая библией самого значительного течения буржуазной экономической мысли XX в. — кейнсианства. Оно оказало существенное влияние как на буржуазную экономическую науку, так и на экономическую политику капиталистических государств.

Кейнс отбросил традиционный оптимизм буржуазных теоретиков. Он фактически признал, что развитие капитализма сталкивается с такими противоречиями, которые стихийно преодолены быть не могут. К таким противоречиям он относил в первую очередь массовую безработицу и кризисы перепроизводства. Их причина, по его мнению, состоит в недостаточном уровне расходов участников экономического процесса, или, по его терминологии, в недостаточности «эффективного спроса». Если «эффективный спрос» недостаточен, рассуждает он, то предприниматели не имеют возможности продать свою продукцию, свертывают производство и увольняют рабочих. В результате возникает кризис (или, как говорит Кейнс, «дефляция») и как его следствие — неполная занятость.

В случае возникновения дефляции, утверждает Кейнс, государство должно увеличивать свои расходы и сводить тем самым на нет разрыв между производством и «эффективным спросом». Без государственной экономической активности, констатировал Кейнс, предоставленный сам себе частнособственнический капитализм неминуемо погибнет.

Рассказывают, что Кейнс, завершив составление рецептов лечения капитализма от кризисов, сказал одному из своих коллег: «Мы создали формулу для борьбы с дефляцией; думаю, что скоро от нас потребуют формулу для борьбы с инфляцией». И он не ошибся. Капиталистические противоречия вскоре поставили эту проблему на повестку дня.

В 1939 г. началась вторая мировая война. Рост военного производства привел к быстрому сокращению безработицы и, соответственно, увеличению спроса. Производство в ряде случаев перестало поспевать за растущим спросом. В отдельных отраслях начался рост цен. Возникла реальная опасность инфляции. Кейнс берется за перо и пишет свою и по сей день весьма популярную среди буржуазных экономистов работу «Как оплатить войну». В этой работе на примере сдвигов в экономике, становящейся на военные рельсы, он показывает, как принцип «эффективного спроса» может быть применен для объяснения не только неполной занятости, но и дороговизны. Инфляция в модели Кейнса выглядит как зеркальное отражение безработицы, как кризис наоборот. Она, согласно модели, появляется тогда, когда «эффективный спрос» выходит за рамки производственных возможностей. В этом случае начинается погоня покупателей за недостающими товарами, возникает инфляционный разрыв между спросом и предложением. Но этот разрыв не может сохраняться длительное время: вакуум между производством и спросом заполняется растущими ценами.

Важной составной частью кейнсианской теории инфляции является идея асимметричности влияния «эффективного спроса» на цены. В условиях, когда хозяйство не достигло состояния полной занятости, расширение спроса стимулирует занятость, загрузку производственных мощностей и рост производства, не повышая при этом цен. Если спрос продолжает расти, в отдельных отраслях он выходит за рамки предложения. Там возникают узкие места (или, по терминологии кейнсианцев, бутылочные горлышки), начинается рост цен. Влияние нарастающего спроса как бы раздваивается: с одной стороны, он способствует увеличению занятости, а с другой — приводит к росту цен в некоторых отраслях. Наступает состояние, именуемое кейнсианцами полуинфляцией. И наконец, когда вся экономика достигает полной занятости и производство не может быть более расширено, рост спроса сказывается теперь уже только на ценах. Эту ситуацию кейнсианцы называют абсолютной инфляцией. Таким образом, кейнсианцы утверждают, что избыток спроса создает бутылочные горлышки, из которых, подобно сказочному джинну, вырывается инфляция.

Несмотря на то что ортодоксальный вариант кейнсианской теории инфляции в последнее время попал под перекрестный огонь других доктрин, эта идея имеет весьма широкое хождение и в наши дни. Так, английский экономист Дж. Тревитик пишет, что и сейчас всякий добрый кейнсианец «согласится с тем, что источник инфляционного давления следует искать в повторяющихся попытках экономических агентов тратить больше, чем система в состоянии произвести».

Однако инфляцию невозможно уместить в узкие рамки кейнсианской схемы. Конечная, по мнению кейнсианцев, причина инфляции, как и кризисов, — периодические взлеты и падения спроса — в действительности сама является следствием присущих капитализму противоречий, его анархии и стихии. Поскольку при господстве частной собственности спрос не может планомерно приводиться в соответствие с предложением, это соответствие достигается через несоответствие, то есть путем постоянных отклонений спроса от предложения то вверх, то вниз, что связано с гигантской растратой производительных сил. Здесь отчетливо проявляется иррациональность капиталистической экономики, необходимость установить общественный контроль над общественными по своему характеру производительными силами.

Темпы роста цен и избыток спроса в действительности далеко не так тесно связаны между собой, как это утверждают кейнсианцы. Когда спрос быстро растет, монополии имеют возможность получать огромные сверхприбыли при сравнительно невысоком подъеме цен за счет расширения производства, снижения издержек путем внедрения новой техники и т. п. В условиях низкого спроса они лишаются этой возможности, вследствие чего усиливается их стремление взвинтить цены.

Это подтверждает опыт ряда капиталистических стран. Так, в ФРГ на протяжении 50—60-х годов спрос периодически выходил за рамки товарного предложения, а рост цен был сравнительно небольшим, что позволяло официальной западногерманской пропаганде выставлять свою страну в качестве оазиса стабильных цен; инфляция здесь ускорилась в 70-х годах, когда темпы расширения внешних и внутренних рынков упали. Аналогичные процессы наблюдались в экономике США и Японии.

Резкое ускорение темпов инфляции, наблюдаемое в капиталистических странах в последние годы и происходящее на фоне возрастающих трудностей сбыта товаров, явно не вписывается в кейнсианскую доктрину. С особой силой ограниченность кейнсианства проявляется в его неспособности дать сколько-нибудь приемлемое объяснение характерному для современного этапа явлению стагфляции, то есть росту цен в условиях спадов производства и кризисов.

Кейнсианские идеи до самого последнего времени широко использовались буржуазными теоретиками и практиками в своих классовых целях. Из утверждения Кейнса о том, что абсолютная инфляция может иметь место только в условиях полной занятости, следует, что дороговизна является ее неизбежным спутником, ценой, которую трудящиеся должны платить за отсутствие безработицы.

Инфляция действительно является платой, но не за полную занятость, а за сохранение одряхлевших производственных отношений капитализма.

Опираясь на тезис об абсолютной инфляции, кейнсианцы не рассматривали рост цен в качестве угрожающего явления, а борьбу с ним — в качестве важной задачи экономической политики, по крайней мере в условиях неполной занятости. Рост цен представлялся кейнсианцами как зло, неизбежное при полной занятости и быстром экономическом развитии, но меньшее по сравнению с безработицей и экономическим застоем. Поскольку же безработица ни в одной из капиталистических стран полностью ликвидирована не была, а темпы экономического развития часто оставляли желать лучшего, данная схема являлась обоснованием политики стимулирования экономического роста путем расширения спроса. Такая политика, по мнению кейнсианцев, может осуществляться с помощью наращивания государственных военных закупок, других паразитических расходов, увеличения подачек монополиям из государственной казны, роста бюджетных дефицитов. Зти меры подогревали инфляцию и наносили сильный ущерб интересам трудящихся. Впоследствии, когда проблема дороговизны резко обострилась, благодушное отношение кейнсианцев к инфляции, попытки использовать ее как лекарство от безработицы привели к падению популярности кейнсианской доктрины.

Пытаясь во что бы то ни стало снять вину за инфляцию с капитализма, кейнсианцы обвиняют в инфляции трудящихся. Избыток спроса, утверждают они, в значительной мере создается неумеренными требованиями повышения заработной платы. Трудящиеся при повышении своих доходов якобы немедленно увеличивают потребительский спрос, тогда как капиталисты при росте прибылей делают дополнительные сбережения, вследствие чего часть их дохода оседает на счетах в банках и не способствует усилению «эффективного спроса».

Излечить же капитализм от инфляции можно, по мысли кейнсианцев, путем перераспределения национального дохода в пользу монополий. Так, западногерманский экономист Й. Бринкманн заявляет, что, «чем больше доходов попадает в руки накапливающих классов (то есть капиталистов. — П.В.), тем сильнее тормозится темп инфляции». В действительности, однако, трудящиеся при росте доходов проявляют возрастающую «склонность к накоплению», что продиктовано необходимостью создания резервов на «черный день», на лечение, которое стоит чрезвычайно дорого, на покупку предметов длительного пользования и т. п. Капиталисты же при увеличении своих доходов в условиях благоприятной конъюнктуры резко повышают спрос на средства производства, выводя его за рамки товарного предложения. В условиях современного разгула инфляции они, опасаясь обесценения своих накоплений, предпочитают не вкладывать деньги в банк, а покупать на них предметы роскоши, что раздувает спрос и способствует раскручиванию инфляции. Кейнсианцы игнорируют и тот факт, что рост заработной платы приводит прежде всего к снижению прибылей и (при определенных условиях) к уменьшению спроса капиталистов, вследствие чего общий размер спроса в хозяйстве остается на прежнем уровне.

Даже если предположить, что в отдельные периоды спрос трудящихся выходит за рамки предложения, то это далеко еще не может служить доказательством их «виновности» в инфляции. Ведь если прирост заработной платы какое-то время не покрывается увеличением производства, виновен в этом капитализм с его бесплановостью и анархией, а также монополии, использующие благоприятную возможность, чтобы еще больше взвинтить цены. Торможение роста заработной платы, как в этом неоднократно убеждались трудящиеся капиталистических стран, не устраняет причин роста дороговизны и не снижает его темпы.

Многие кейнсианцы не могут отрицать тот очевидный факт, что гигантские дефициты бюджетов империалистических государств приводят к повышению цен. Однако причины этих дефицитов выглядят в их изображении в совершенно извращенном виде. Представители большинства направлений буржуазной науки склонны утверждать, что кризис государственных финансов вызван «раздутыми» расходами на социальные нужды, то есть все теми же «неумеренными требованиями» трудящихся.

Так, австрийский экономист Э. Штрайсслер пишет: «…сейчас никто не стесняется, например, обучать своих детей за счет общества. Социальные сдвиги сильно сократили численность таких когда-то независимо думавших и полагавшихся только на собственные силы слоев общества, как крестьяне и ремесленники, и, сверх того, именно эти слои превратились в типичных иждивенцев государства. Сегодня все мы — голодные гиены, бродящие вокруг кучи государственных отбросов». Не менее определенно высказывается западногерманский экономист X. Г. Швеппен-хойзер: современное государство, утверждает он, «представляет собой чрезвычайно глупое вьючное животное, которое позволяет взваливать на себя все то, что другие не могут или не хотят нести сами… Государство сейчас является универсальным социальным протезом уже хотя бы вследствие господства навязчивой идеи, будто оно одно располагает деньгами, достаточными для того, чтобы вмешиваться везде, где система не в состоянии функционировать самостоятельно… в область культуры и образования, в подготовку рабочей силы, в социальное страхование, сельское хозяйство и т. п. — в сферы, которые, в сущности, государства не касаются».

В действительности, однако, все выглядит иначе. Без государственного «универсального протеза» капиталистическая система сейчас не в состоянии нормально функционировать. Развитие современного общества выдвигает целый ряд проблем: развитие науки и техники, системы образования, создание инфраструктуры, новых, определяющих научно-технический прогресс отраслей, решение ряда социальных проблем и т. д. Монополии, даже самые крупные, не располагают достаточными ресурсами для их разрешения, и, что не менее важно, они не желают вкладывать капиталы в эти сферы и отрасли, так как последние не обещают им сверхприбылей. Выполнение этих задач, таким образом, возлагается на государство. Поскольку это требует гигантских и все возрастающих затрат, объем государственных расходов растет. В результате доходы бюджета не поспевают за расходами, пропасть между ними все более расширяется.

Ослабить напряжение государственных финансов позволило бы сокращение неимоверно раздутых военных и других паразитических расходов государства, сокращение подачек монополиям, исчисляющихся многомиллиардными суммами.

Важным фактором движения спроса является динамика капиталовложений. Кейнсианцы в ряде случаев не отрицают, что инвестиционный спрос монополий при определенных условиях способствует росту цен. Они, однако, далеки от того, чтобы призывать к ограничению спроса монополий. Напротив, капиталовложения, по их мнению, — это благо для общества, социальная обязанность предпринимателей, в выполнении которой заинтересованы в первую очередь трудящиеся, так как инвестиции — это новые рабочие места.

На первый взгляд в этих утверждениях есть доля истины. Но что же в действительности? Осуществлять инвестиции капиталистов вынуждает прежде всего конкурентная борьба и погоня за прибылями, а отнюдь не забота о благе общества. Дополнительные вложения капитала делаются в расчете на увеличение прибыли. Поэтому с не меньшим основанием можно сказать, что инвестиции представляют собой не только новые места для рабочих, но и средство увеличения богатства капиталистов. Особенно отчетливо это обстоятельство проявляется в последние годы, когда в целом ряде случаев целью капиталовложений является сокращение издержек путем механизации и автоматизации, результатом чего является высвобождение рабочих из производства.

Эти и другие недостатки кейнсианства с течением времени становились все очевиднее. Кейнсианское объяснение инфляции все более явно вступало в противоречие с реальностью. Чтобы укрепить свои позиции в борьбе с другими направлениями буржуазной науки, резко усилившими натиск, кейнсианство остро нуждалось в подтверждении своей теории фактами, в статистическом ее обосновании. И такое «обоснование» появилось.

2. Между Сциллой инфляции и Харибдой безработицы

Известный американский теоретик О. Моргенштерн, изучив судьбу публикаций в научных экономических журналах Запада, пришел к выводу, что только очень небольшая их часть становится объектом внимания широкого круга специалистов, а доля тех статей, которые находят отзвук в последующих публикациях, попросту ничтожна. Статья английского профессора А. Филлипса «Соотношение между безработицей и темпами изменений денежной заработной платы в Соединенном Королевстве в 1861–1957 гг.», вышедшая в 1958 г., принадлежит к числу исключений из этого правила.

Филлипс на основании анализа статистических данных приходит к выводу, что заработная плата растет быстрее при низком уровне безработицы и наоборот.

Связь эта носит нелинейный характер и, будучи представлена на графике, выглядит как кривая определенного вида, которая впоследствии получила название «кривой Филлипса».

Казалось бы, это открытие не относится к числу примечательных, да и к числу открытий тоже. Всякому, кто знаком с капиталистической экономикой, известно, что высокий уровень безработицы препятствует повышению заработной платы, а сокращение числа безработных облегчает ее подъем. Тем не менее вокруг работы Филлипса скоро поднялся настоящий ажиотаж, она была объявлена одним из открытий века, а подтверждению, развитию или опровержению ее выводов были посвящены десятки исследований. Объясняется это главным образом тем, что «кривая Филлипса» позволила кейнсианцам «искривить» капиталистическую действительность в нужном им направлении, а государственным деятелям дала теоретическое «обоснование» для проведения антирабочей политики.

По утверждению кейнсианцев, главная сложность эмпирического подтверждения их теории состоит в том, что с помощью имеющихся статистических данных трудно определить, когда экономика приближается к состоянию «полной занятости» и когда, следовательно, надо ожидать возникновения «абсолютной инфляции». Филлипс же решил в качестве индикатора степени использования факторов производства применить показатель уровня безработицы. Выходит, что, чем меньше безработица, тем больше создается бутылочных горлышек и тем скорее растут цены. Кейнсианцы, взявшиеся за «развитие» идей Филлипса, решили поэтому попросту заменить показатель безработицы показателем роста цен. В результате та же взаимосвязь стала выглядеть следующим образом: чем выше заработная плата, тем скорее растут цены, и наоборот, падение заработков приводит к снижению цен. На материалах разных стран были проведены исследования, выявившие нелинейную зависимость между ростом заработной платы и цен. Кейнсианская доктрина инфляции получила новое толкование в виде взаимосвязи между ценами и заработной платой. С помощью этих построений удается создать впечатление, что рост цен вызывается не пороками капитализма, а полной занятостью и ростом доходов трудящихся.

Вершители экономической политики империалистических государств сразу же ухватились за эту идею, потому что она позволяла внушить трудящимся, будто стабильность цен и полная занятость несовместимы и что, следовательно, рабочие, если они требуют стабилизации цен, должны смириться с ростом безработицы; и наоборот, требуя увеличения занятости и заработной платы, они должны иметь в виду, что усиливают инфляцию. Буржуазные экономисты и политики с серьезным видом пустились в рассуждения о том, насколько «больше инфляции» потребуется, чтобы добиться нужного сокращения безработицы, и насколько надо увеличить число безработных, чтобы стабилизировать цены. Государственные деятели получили теперь возможность списывать свое бессилие в борьбе с инфляцией на счет высокой занятости и представлять инфляцию не как свидетельство провала своей политики, а, наоборот, как результат успехов в борьбе с безработицей.

Буржуазные экономисты скоро обнаружили, что «кривая Филлипса» открывает новые возможности для нападок на трудящихся. Дело в том, что в действительности взаимосвязь между ценами и заработной платой оказалась далеко не столь тесной, как того хотелось бы буржуазным теоретикам. Но вместо того, чтобы усомниться в верности этой модели, они принялись совершенствовать ее, вводя всевозможные дополнительные переменные, которые, по их мнению, должны были объяснить поведение заработной платы, безработицы и цен, не укладывавшееся в рамки «кривой Филлипса». Характерная для буржуазных экономистов поверхностность проявилась здесь в том, что поиск этих переменных осуществлялся вслепую, по принципу: разумно предположить, что введение нового показателя позволит лучше объяснить особенности динамики других переменных. Разумным же, с точки зрения буржуазных экономистов, является все, что отвечает интересам крупного капитала. Поэтому в качестве дополнительных переменных стали использовать показатель силы профсоюзов, а их «воинствующей политике» стали приписывать ускоренный рост цен и безработицы. Исследования американцев Экштейна и Вильсона, а также англичанина Хинеса, вся «ценность» которых состоит в том, что там был применен этот очередной способ апологетики, получили широкую известность и долгое время преподносились как последнее слово науки.

Однако последнее слово по поводу «кривой Филлипса» сказано еще не было. Приговор ей вынесла сама жизнь. Разгул инфляции при одновременном росте безработицы, характерный для 70-х годов, заставил даже буржуазных экономистов усомниться в верности постулируемых ею взаимосвязей. «Кривая Филлипса», этот продукт кейнсианства, стала полем дуэли между этим учением и другими направлениями доктрин инфляции, нанесшими кейнсианству ряд чувствительных ударов. Банкротство «кривой Филлипса» стало очевидным.

Судьба этого несостоявшегося «открытия века» закономерна. Исследование Филлипса носит в высшей степени поверхностный характер и потому искажает экономические процессы. Оно не соответствует действительности. Цены и безработица в прямой связи друг с другом не находятся. Постоянное существование и периодические колебания безработицы закономерны для государственно-монополистического капитализма. Столь же закономерным и в значительной мере самостоятельным феноменом является инфляция. Если в прошлом (а Филлипс строит свое исследование в значительной мере на материалах домонополистического капитализма) снижение безработицы и совпадало с ростом цен, а их падение наблюдалось в периоды ее возрастания, то эти колебания отражали прежде всего изменение соотношения спроса и предложения, которое, в свою очередь, определялось ходом промышленного цикла. В периоды циклических подъемов, когда спрос превышал предложение, цены обычно росли, а безработица вследствие быстрого расширения производства сокращалась. Обратные явления происходили в условиях кризисов. Таким образом, и цены и безработица испытывали на себе влияние цикла, но непосредственного воздействия друг на друга не оказывали. «Эмпирическая закономерность» Филлипса, следовательно, принадлежит к числу так называемых ложных корреляций, под которыми подразумеваются попытки исчислить степень связи между не связанными друг с другом явлениями.

Если даже для условий домонополистического капитализма схема Филлипса является попыткой «по кривой» обойти истинные причины безработицы и дороговизны, то в еще большей мере это относится к современному капитализму. В условиях государственно-монополистического капитализма резко меняется характер зависимости цен и безработицы от фазы промышленного цикла. Монопольная политика цен вкупе с государственно-монополистическим регулированием, облегчающим их взвинчивание, делает инфляцию необратимой и в значительной мере независимой от колебаний экономической активности. «Кривая Филлипса» игнорирует важнейшие факторы, влияющие в современных условиях на динамику занятости. Как показал К. Маркс, сокращение безработицы в силу действия экономических законов капитализма происходит в падающей пропорции по сравнению с ростом накопления капитала. С особой силой это проявляется в последние годы, когда экономические подъемы в капиталистических странах не только не рассасывают многомиллионную армию безработных, но в ряде случаев даже увеличивают ее.

Кейнсианцы предложили и набор инструментов, с помощью которых государство, по их мнению, может направить экономику по пути, который обеспечивал бы оптимальное сочетание инфляции и безработицы.

Наиболее эффективным средством воздействия на экономику кейнсианцы объявили государственный бюджет. Если экономика страдает нехваткой спроса, государству, по их мнению, следует увеличивать объем своих расходов, снижать налоги и повышать бюджетный дефицит. Расширение расходов бюджета равнозначно росту государственного спроса. Такая политика, по мнению кейнсианцев, должна увеличить и спрос частного сектора экономики, так как рост государственного спроса способствует уменьшению товарных запасов, побуждает предпринимателей покупать дополнительные средства производства и рабочую силу.

Снижение налогов увеличивает доходы «хозяйствующих субъектов», что должно приводить к расширению их спроса на средства производства и предметы потребления. Расходы в результате такой политики выходят за рамки доходов, бюджет сводится с дефицитом. Брешь в бюджете закрывается с помощью кредита. Подобные действия получили название экспансивной бюджетной политики. Для условий конъюнктурных взлетов кейнсианца рекомендуют прямо противоположные меры: урезывание государственных расходов, повышение налоговых ставок, активное сальдо бюджета. Это, по их мнению, должно снять избыток спроса и сбить темпы инфляции. Такая политика носит название рестриктивной.

Перечисленные меры были объявлены кейнсианцами панацеей от всех бед капитализма. Правильное сочетание, верная дозировка и своевременность применения этих средств позволяют, по их мнению, избежать как резких падений производства, так и инфляции. Загипнотизированные идеями Кейнса, его последователи впали в неоправданный оптимизм в отношении возможностей государственного управления частнокапиталистической экономикой. Известный американский экономист Дж. Тобин еще в 1972 г. уверял: «Теперь, в 70-е годы, мы знаем, что правительство может, если оно этого хочет, контролировать спрос в народном хозяйстве». Того же мнения придерживался западногерманский теоретик X. Рюстов, который утверждал: «Достижений экономической науки и инструментария экономической политики теперь достаточно, чтобы в зародыше задушить всякий кризис. Их достаточно и для того, чтобы избежать серьезной инфляции».

50—60-е годы с их относительно благополучным экономическим развитием, казалось бы, оправдывали этот оптимизм. Кейнсианцы свято уверовали в способность государства «делать» конъюнктуру по своему разумению. Их публикации запестрели лозунгами типа: «конъюнктура по заказу» или «точная настройка экономики». Однако скоро выяснилось, что буржуазное государство не в состоянии справиться с капиталистической стихией.

3. Стихия, вставшая на дыбы

Государственно — монополистическое регулирование оказывает влияние на амплитуду конъюнктурных колебаний, содействует структурным сдвигам, поощряет научно-технический прогресс, развитие передовых отраслей и т. п. В государственном бюджете сосредоточивается до 40 % национального дохода капиталистических стран. Эти гигантские средства, расходуемые государством, создают более или менее стабильный рынок сбыта для многих монополий и оказывают заметное стабилизирующее воздействие на всю экономику.

Однако основное противоречие капитализма — эта глубинная основа его недугов — с развитием государственно-монополистического капитализма не только не исчезает, но, напротив, резко обостряется. Государственное регулирование, таким образом, не ликвидирует коренных причин кризисных явлений в капиталистической экономике, и потому оно способно лишь смягчать отдельные проявления многочисленных болезней капиталистического хозяйства, но не в состоянии избавить его от присущих ему недугов.

Более того, поскольку капиталистические антагонизмы обостряются, государство, если оно добивается определенных успехов в решении некоторых проблем, неизбежно должно способствовать обострению противоречий в других сферах. Одним из наиболее ярких тому подтверждений как раз и является современная инфляция: амортизация циклических падений производства создала благоприятную обстановку для монопольного взвинчивания цен и усиления других факторов роста дороговизны. Кейнсианские уверения в способности государства излечить капитализм от его пороков, таким образом, являются буржуазно-ограниченной, односторонней трактовкой возможностей государственно-монополистического регулирования. Вследствие этого кейнсианская доктрина раньше или позже должна была вступить в конфликт с реальностью.

Крах экономической политики буржуазного государства, основанной на кейнсианских рецептах регулирования, стал особенно очевиден в 70-х годах. Они принесли головокружительные скачки цен в сочетании с массовой безработицей, резкое падение темпов экономического роста, экономический застой и гигантские дефициты платежных балансов. Утверждения кейнсианцев, что государство способно будто бы управлять конъюнктурой, заставлять экономику балансировать на грани инфляции и безработицы, были опрокинуты жизнью.

Государственная конъюнктурная политика и стихийные силы развития экономики обычно действуют в противоположном направлении. На фазе подъема капиталистическое государство пытается тормозить мчащуюся на всех парах экономику, а в периоды кризисов стремится поддержать падающую экономическую активность. Но поскольку в экономике господствуют частнокапиталистические монополии, которые в своей деятельности признают только один ориентир — прибыль, они мало внимания обращают на государственные программы стабилизации конъюнктуры. В периоды подъемов монополии в погоне за прибылями продолжают наращивать производство, несмотря на рестриктивные меры правительства, а в условиях спадов свертывают производство и осуществляют массовые увольнения, хотя государство и переходит к зкспансивной политике. В результате государственные меры обычно перечеркиваются капиталистической стихией и оказываются малоэффективными.

Ничуть не лучше дело обстоит и с отдельными мерами финансовой политики. Мы видели, что в целях борьбы с инфляцией кейнсианцы рекомендуют сокращение расходов, увеличение налоговых ставок, активное сальдо государственного бюджета.

Однако сокращение государственных расходов оказывается отнюдь не простым делом. Поскольку по мере роста общественного характера производства государство вынуждено брать на себя решение все большего числа задач, оказывающихся не по плечу монополиям, ведущей тенденцией государственных расходов является их рост. Государство, если оно длительное время сдерживает расходы, рискует вызвать к жизни ряд отрицательных явлений: затормозить экономический рост, усилить его неустойчивость, снизить конкурентоспособность отечественных товаров на мировом рынке, обострить классовую борьбу.

Если предположить, что государству все-таки удалось добиться снижения расходов и поддерживать их на низком уровне длительное время, это еще не означает, что будет устранен избыток спроса, являющийся, как уже говорилось, по мнению кейнсианцев, главной причиной инфляции. Сокращение спроса государственного сектора может быть с лихвой перекрыто экспансией частного спроса. Наконец, снижение спроса, если оно состоится, еще не гарантирует стабилизации цен. Монополии, как это показал опыт последних лет, продолжают вздувать цены и в условиях нехватки спроса, причем их стремление использовать всякую возможность подъема цен в этом случае, пожалуй, даже усиливается.

Манипулирование налоговыми ставками является еще менее действенным средством влияния на цены. Если снижение расходов позволяет по крайней мере сократить спрос самого государства, то повышение налогов целиком направлено на снижение спроса частного сектора, что ставит эффективность этой меры в зависимость от конъюнктуры рынка и делает ее результаты совершенно неопределенными. Монополии, если рынок открывает им возможности увеличения прибылей, продолжают наращивать производство и увеличивать спрос несмотря даже на весьма существенное повышение налоговых ставок. Нехватка средств, которая в этом случае может возникнуть, устраняется за счет усиленного использования банковских кредитов. Монополии, таким образом, в случае повышения налогов отнюдь не обязательно снижают уровень своего спроса. Если при этом государство расходует дополнительные средства, притекающие в бюджет вследствие подъема налоговых ставок, то есть увеличивает свой спрос, то общий уровень спроса в народном хозяйстве может возрасти, вместо того чтобы уменьшиться. Вместе с тем, если экономика уже вползает в очередной спад, повышение налогов может сильно его углубить. Уровень спроса трудящихся также в значительно большей мере зависит от развития конъюнктуры, чем от изменения налоговых ставок. В этих условиях влияние повышения налогов на цены может оказаться совсем неожиданным и привести к результатам, прямо противоположным ожидавшимся, то есть к «перегреву» конъюнктуры и, если монополии перекладывают возросшие налоги на потребителя, к ускоренному подъему цен.

Активное бюджетное сальдо в подавляющем большинстве случаев присутствует только в мечтах буржуазных теоретиков. Для государственных бюджетов капиталистических стран характерна хроническая дефицитность, не исчезающая и в периоды конъюнктурных взлетов. Достаточно сказать, что в США за последние 20 лет небольшой актив бюджета наблюдался только однажды — в 1969 г. При этом разрыв между расходами и доходами имеет ярко выраженную тенденцию к увеличению. Бюджетные дефициты и задолженность государства достигают астрономических величин. В США государственный долг за 26 лет — с 1953 по 1978 г. — возрос на 736 млрд. долл. и превысил 1 трлн. долл. Задолженность одних только центральных органов власти составила в начале 1980 г. около 640 млрд. долл., что значительно превысило объем годового федерального бюджета. Не лучшим образом дело обстоит и в других капиталистических странах.

Хронический дефицит государственных бюджетов вытекает из обострения капиталистических противоречий, является следствием развития присущих капитализму антагонизмов и в сфере государственных финансов. Общественный характер современного производства диктует необходимость решения целого ряда экономических и социальных проблем — от развития науки и техники до защиты окружающей среды, совершенствования системы здравоохранения и организации общественного потребления трудящихся. Данная необходимость вступает в противоречие с господством частной собственности: монополии не вкладывают свои капиталы в эти сферы ввиду того, что они не обещают им получения сверхприбылей. Решение этих задач, требующее гигантских финансовых ресурсов, вынуждено брать на себя государство. Кроме того, империалистические государства несут огромные расходы, являющиеся непосредственным результатом обострения капиталистических противоречий в условиях общего кризиса капитализма, в частности тратят астрономические суммы на гонку вооружений, выплачивают пособия многомиллионной армии безработных и т. д. Бюджеты империалистических государств не выдерживают бремени всех этих затрат. Развал государственных финансов— цена попыток сохранения жизнеспособности капиталистического общества. В случае сокращения расходов многие из проблем, с которыми оно сталкивается в современных условиях, несомненно, резко обострились бы. Этим объясняются те сложности, с которыми сталкиваются буржуазные правительства в попытках ликвидировать бюджетный дефицит.

Однако, даже если предположить, что путем чрезвычайных мероприятий государству удастся добиться превышения доходов над расходами, успех этой меры в смысле воздействия на спрос и цены окажется весьма сомнительным. Частнособственническая стихия без труда преодолеет и этот барьер. При определенных условиях бюджетный актив может не только не затормозить спрос, но, напротив, оказывать экспансивное воздействие на экономику. Это происходит в том случае, если государство использует увеличение налоговых поступлений для некоторого расширения расходов, а монополии по-прежнему поддерживают в хозяйстве высокий спрос. Тогда размер спроса во всей экономике еще более возрастет, а инфляция усилится. Если учесть, что кроме спроса на цены воздействует множество других факторов, иллюзорность надежд на устранение инфляции в случае ликвидации пассивного сальдо бюджета становится очевидной.

Неудивительно, что государственная конъюнктурная политика, основанная на кейнсианских рецептах, не только не смогла излечить капитализм от его хронических недугов, но и способствовала их дальнейшему обострению. Это обострение оказалось в конце концов настолько сильным, что сами кейнсианцы вынуждены были публично расписаться в своей беспомощности перед капиталистической стихией. В современный период, когда экономика капитализма переживает один кризис за другим, они предпочитают даже не упоминать о возможности предотвращения экономических спадов и говорят о них как о чем-то само собой разумеющемся, хотя еще десяток лет назад они уверяли, что кризисы безвозвратно канули в прошлое. Пытаясь сделать из нужды добродетель, они объявляют кризис необходимым и даже желательным явлением, поскольку он якобы позволяет очистить экономику от накопившихся диспропорций и инфляции. Однако подобные аргументы теперь мало кого вводят в заблуждение.

70-е годы ознаменовались падением популярности кейнсианства и постепенным закатом этого некогда доминировавшего в капиталистической экономической науке учения. Очевидные противоречия с капиталистической действительностью основательно подорвали веру в ортодоксальное кейнсианское толкование инфляции и путей борьбы с ней. Это привело к значительному усилению позиций других направлений буржуазных теорий инфляции.

3. ПО ПРИНЦИПУ «ДЕРЖИ ВОРА!»

1. Старая песня на новый лад

Конфликты теории «инфляционного разрыва» с действительностью вынудили буржуазных теоретиков усиленно искать новое объяснение инфляции. В процессе этих поисков на свет была вытащена идея о том, что подъем заработной платы приводит к возрастанию издержек производства и, следовательно, цен. Буржуазные теоретики утверждают, что рост заработной платы, если он происходит в периоды циклических спадов производства, может толкать издержки и цены вверх, несмотря на нехватку спроса. Эта доктрина, таким образом, позволяет обойти главное затруднение, с которым столкнулась теория «инфляционного разрыва». Ее привлекательность для буржуазных теоретиков, однако, состоит прежде всего в том, что она позволяет напрямую связать рост заработной платы с инфляцией. Неудивительно, что данная концепция, развивавшаяся первоначально как одно из ответвлений кейнсианской теории, в той или иной форме принята на вооружение практически всеми течениями современной буржуазной экономической мысли.

Доктрина эта неоднородна и выступает во многих обличьях. Тем не менее основная идея сохраняется во всех ее вариантах. Идея эта выглядит так: профсоюзы добиваются «чрезмерного» повышения заработной платы, что резко сокращает прибыли и «провоцирует» подъем цен как ответную меру предпринимателей на «неумеренные притязания» рабочих. Рост цен сокращает реальные заработки, вследствие чего профсоюзы выдвигают новые требования повышения заработной платы, результатом которых является новый раунд подъема цен и т. д. Отсюда и название данной доктрины: теория «спирали заработная плата — цены». По выражению английского экономиста Дж. Тревитика, «этот процесс напоминает кота, гоняющегося за собственным хвостом с постоянно возрастающей скоростью».

Зта концепция основывается на примитивном представлении об автоматическом подъеме цен в результате роста заработной платы. Такие воззрения в противовес кейнсианской теории «избыточного спроса» получили после своего зарождения в 50-х годах название концепции «новой инфляции». Однако новым здесь является главным образом современная терминология и приспособленная к потребностям сегодняшнего дня апологетика, тогда как основная идея так же стара, как сама вульгарная буржуазная политическая экономия.

Еще в прошлом столетии предпринимались попытки доказать, что заработная плата определяет уровень цен и что поэтому борьба за повышение заработков бессмысленна. Подобные идеи были развенчаны К. Марксом в его докладе «Заработная плата, цена и прибыль», прочитанном на заседании Генерального совета I Интернационала в 1865 г. Критикуя члена Интернационала Дж. Уэстона, К. Маркс говорил, что у того «все доводы… сводятся к следующей единственной догме: «Цепы товаров определяются или регулируются заработной платой»[4]. К. Маркс убедительно показал, что такой зависимости в действительности не существует. Данная теория вертится в порочном кругу: утверждая, что цены определяются издержками, она пытается объяснить уровень цен ценами — ведь издержки производства одних товаров состоят из цен других. В действительности же цена есть денежное выражение стоимости. Рассмотрение факторов, определяющих величину стоимости, позволяет верно решить эту проблему.

Стоимость товаров складывается из перенесенной и вновь созданной стоимости. Первая определяется стоимостью средств производства (машин, станков, оборудования, сырья). Конкретный труд переносит ее на стоимость готового продукта, вследствие чего изменение ее величины действительно сказывается на ценах. Если, например, возрастает стоимость хлопка, то повышается и стоимость изготовляемой из него ткани, так как большие затраты труда на производство хлопка означают, что и на производство ткани общество теперь тратит больше труда, чем прежде. Иначе обстоит дело с вновь созданной стоимостью (стоимостью, создаваемой абстрактным трудом работника в процессе производства). Величина новой стоимости зависит от продолжительности рабочего дня, интенсивности и производительности труда, его сложности, но не находится в прямой зависимости от уровня заработной платы. Если ткачу требуется 10 часов общественно необходимого времени для того, чтобы превратить определенное количество пряжи в ткань, то он и добавит своим трудом к стоимости пряжи стоимость, соответствующую десяти часам, независимо от того, высока или низка оплата его труда.

При капитализме вновь созданная стоимость распадается на заработную плату рабочих и прибавочную стоимость, присваиваемую капиталистами. Если условия, определяющие величину вновь созданной стоимости, остаются неизменными, то подъем заработной платы на ее величине не сказывается — он лишь снижает прибавочную стоимость, достающуюся капиталисту. Таким образом, рост заработной платы не увеличивает стоимости (а следовательно, и цен), он лишь изменяет распределение стоимости между рабочими и капиталистами.

Тот факт, что подъем заработной платы не приводит к возрастанию уровня цен, подтверждается динамикой этих показателей в условиях домонополистического капитализма. Тогда вследствие роста производительности труда за длительные промежутки времени наблюдалась тенденция к снижению уровня цен несмотря на рост заработной платы. В Англии, Франции, США и Германии за вторую половину XIX в. номинальные заработки возросли почти в 2 раза, а оптовые цены несколько понизились. Стоимость жизни в этих странах росла в прошлом веке до конца 70-х годов вследствие действия особых факторов (войн, неурожаев, роста производительности труда в золотодобывающей промышленности и т. п.), но начала снижаться в последующие годы и уменьшалась вплоть до 90-х годов.

Вступление капитализма в монополистическую стадию не замедлило сказаться на динамике цен. Цены теперь начали повсеместно расти. Одновременно возрастает и заработная плата. Параллельный подъем цен и заработков дал буржуазным теоретикам возможность, несколько изменив аргументацию, вновь обратиться к старой и, казалось бы, уже обанкротившейся идее.

Современная инфляция, по словам американского экономиста Дж. Тобина, объясняется «концентрацией экономической мощи в руках больших компаний и профсоюзов. Эти мощные монополии не подчиняются законам конкуренции при установлении заработной платы и цен. Профсоюзы повышают заработную плату сверх того уровня, который имел бы место при конкуренции… При этом они, очевидно, пытаются получить большую часть прибылей тех монополий и олигополий, с которыми они ведут переговоры. Но в этом отношении они в действительности успеха не добиваются, так как компании попросту перекладывают возросшие издержки заработной платы с помощью повышенных цен на беззащитных покупателей». Внешне эта концепция выглядит убедительно: рост цен объясняется здесь господством монополий. Но к монополиям, как мы видим, причисляются в первую очередь профсоюзы. Именно они, оказывается, и являются главными виновниками инфляции. Их «безответственная политика» вынуждает монополистические корпорации использовать подъем цен для защиты своих прибылей. Промышленные же монополии, считают буржуазные экономисты, вряд ли оказывают сильное самостоятельное влияние на инфляцию. Это «вряд ли» доказывается с помощью многих способов, на некоторых из них мы остановимся впоследствии.

Однако эти подновленные схемы так же далеки от истины, как и воззрения апологетов прошлого века. Цены на товары устанавливаются не профсоюзами, а капиталистическими монополиями. Обратимся поэтому к вопросу о том, способны ли монополии включать всякий рост заработной платы в цены. Рост издержек действительно может побудить монополии более активно, чем прежде, взвинчивать цены. Однако они не в состоянии отменить закон стоимости. Стоимость является глубинной основой уровня и динамики монопольных цен. Монополии, оказывая значительное влияние на движение цен, не способны тем не менее по своему произволу манипулировать ими. Экономические законы капитализма ставят определенные объективные пределы монопольному подъему цен.

Главная из таких границ состоит в конкурентной борьбе монополистических гигантов. Для экономики современных развитых капиталистических стран характерно господство в отрасли нескольких крупнейших корпораций. Они, естественно, стремятся договориться между собой и в той или иной степени согласовать свою политику. Тем не менее конкуренция остается мощным фактором, сдерживающим монопольные цены. Вздувание цен, осуществляемое одной из монополий, при определенных условиях могут не поддержать другие корпорации, что приведет к резкому сокращению спроса на ее продукцию, так как аналогичные товары конкурентов становятся относительно дешевле, а следовательно, привлекательнее для покупателей.

Такая возможность учитывается монополиями и делает их политику более осторожной. Жизнь дает множество примеров краха тщательно продуманных соглашений, если в отрасли нарушалось соотношение сил монополий или если ухудшение конъюнктуры усиливало грызню из-за доли рынка. Сдерживает взвинчивание цен также опасность вторжения на рынок монополий других отраслей, конкуренция взаимозаменяемой продукции и т. п. Другая граница определяется спросом на данный товар. Резкий подъем цен может привести к значительному сокращению сбыта, вследствие чего прибыль монополии упадет.

Таким образом, и в условиях современного капитализма действует объективный закон, стремящийся свести уровень цен к стоимости. Факт действия этого закона подтверждается статистически: при рассмотрении данных за длительные промежутки времени выясняется, что, чем выше в отдельных отраслях или странах темпы роста производительности труда (чем, следовательно, быстрее снижается стоимость), тем меньше рост цен.

Однако в условиях господства монополий действие закона стоимости модифицируется. Несмотря на рост производительности труда и снижение стоимости товаров, рост цен имеет место. Сдвиги в сравнительной величине затрат труда на производство отдельных товаров по-прежнему проявляются в динамике цен, но происходит это не путем снижения цен до уровня стоимости, как это было раньше, в условиях капитализма свободной конкуренции, а путем подъема цен, происходящего разными темпами (большего в отраслях с низким ростом производительности труда и меньшего в отраслях, где увеличение производительности труда было значительным). Объясняется это монопольным манипулированием ценами, тем, что монополии не допускают снижения цен и используют представляющиеся возможности их подъема. Возрастающий уровень цен увеличивает потребность обращения в деньгах, и банки с помощью выпуска банкнот удовлетворяют эту потребность. Разрыв между ценами и стоимостью, таким образом, закрывается за счет дополнительной эмиссии платежных средств.

Таким образом, истинными виновниками инфляции являются монополии. До тех пор, пока монополий не было или они были недостаточно сильны, рост заработной платы не приводил к подъему цен. Монополии подрывают механизм ценообразования, характерный для домонополистического капитализма. Их господство приводит к модификации действия закона стоимости, к развитию отчетливой тенденции повышения цен, прослеживающейся несмотря на рост производительности труда, а тем самым и к обесценению денег.

Чтобы обелить политику монополий, буржуазными экономистами выдвигается тезис о «бедности» монополий и катастрофической нехватке прибылей. Норма прибыли монополий, если верить буржуазным теоретикам, настолько низка, что вложение капитала в производство теряет всякий смысл. Западногерманская газета «Ди вельт», например, сетует на то, что прибыли акционерных обществ в промышленности ФРГ за 70-е годы сократились до 2 % против 2,9 % в 60-х годах.

После этого кажется очевидным, что, по словам западногерманского экономиста Дэне, «при чувствительном росте издержек на заработную плату… предприниматели быстро оказываются на грани гибели и имеют выбор практически только между подъемом цен и ликвидацией». «Именно рост издержек труда, — провозглашает американский журнал «Бизнес уик», — делает производство неприбыльным, если вы не можете вздуть цены».

В этих построениях явно не сходятся концы с концами. Если верить буржуазным теоретикам, норма прибыли монополий упала ниже процента на ссудный капитал.

Если так, то непонятно, почему капиталисты настойчиво продолжают вкладывать капиталы в свой бизнес, а не кладут их в банк. Неясно и то, за счет чего они при столь нищенских прибылях осуществляют гигантские капиталовложения и выплачивают огромные дивиденды. На самом же деле буржуазные экономисты, набившие руку на передергивании статистических данных, сознательно занижают норму прибыли. Описание ухищрений, к которым они с этой целью прибегают, могло бы заполнить много страниц. Вот лишь некоторые из таких приемов. Буржуазные экономисты обычно исчисляют норму прибыли как отношение суммы показанных в отчетах компаний прибылей к объему продаж или обороту. Между тем величина прибыли в отчетах корпораций — это лишь видимая часть айсберга, то есть небольшая часть полученного в действительности дохода. Кроме того, норма прибыли представляет собой отношение прибыли к величине авансированного на производство капитала. Однако эта величина обычно в несколько раз меньше, чем объем продаж или сумма издержек. Это объясняется тем, что оборотный капитал (капитал, затраченный на покупку сырья, топлива, вспомогательных материалов, рабочей силы) совершает несколько оборотов в год и несколько раз входит в величину издержек и суммы продаж. Сравнивая прибыль и оборот (издержки), буржуазные экономисты значительно занижают норму прибыли. В действительности же она несравненно выше. В промышленности ФРГ, например, в 60—70-х годах она, по подсчетам экономистов из ГДР, превышала 20 %.

Привлекая внимание к доле прибыли в объеме продаж, буржуазные экономисты скрывают, кроме того, абсолютные размеры монопольных сверхприбылей. Между тем их величина поражает воображение. Современные монополии — мощные империи, богатство которых сравнимо с богатством целых государств. Например, денежные активы международных монополий более чем в 2 раза превосходят активы всех центральных банков и международных валютных организаций капиталистических стран. Гигантские прибыли позволяют им осуществлять расходы, объему которых могут позавидовать ведущие государства капиталистического мира. Так, «Дженерал моторе» тратит на «поддержание внутреннего порядка» (то есть на слежку за рабочими, борьбу с «возмутителями спокойствия» и т. п.) в пределах корпорации больше, чем Франция на те же цели, но в пределах государства. Тезис о «бедных монополиях» оказывается, таким образом, неправомерным.

В этих условиях даже значительный подъем заработной платы отнюдь не ставит монополистические корпорации на грань гибели, тем более что заработная плата составляет лишь часть издержек капиталиста. Ее доля колеблется по отдельным отраслям, монополиям и странам и составляет приблизительно от Vs до 7з общей суммы издержек. Это означает, что подъем заработной платы, например, на 10 %, который, как об этом кричат защитники интересов капитала, должен был бы разорить монополии, увеличивает издержки лишь соответственно на 2 или 3 %. Более того, подъем заработной платы может быть компенсирован или сверхкомпенсирован ростом производительности труда. Если она возрастает на 5 %, то при прочих равных условиях обычно на столько же, а то и больше увеличивается объем производства. Тогда сумма издержек распределяется между большим количеством изделий, и в нашем примере издержки заработной платы на единицу продукции не только не возрастут, но, напротив, снизятся. Учет этих обстоятельств приводит к выводу о несостоятельности измышлений буржуазных экономистов о заработной плате как «ключевом элементе издержек» и основном факторе роста цен.

Под давлением фактов буржуазные теоретики вынуждены были отказаться от попыток объявлять всякий рост заработной платы опасным для уровня цен. Генератором дороговизны они обычно объявляют такой подъем заработной платы, который превышает рост производительности труда. Ссылаясь на данные официальной статистики, они доказывают, что заработная плата в развитых капиталистических странах растет быстрее, чем производительность труда. Но если проанализировать методику их подсчета, то окажется, что буржуазные теоретики оперируют несравнимыми данными.

Рост производительности труда рассчитывается буржуазной статистикой в неизменных ценах, а подъем заработной платы на рост цен не корректируется. Подобные сопоставления могли бы иметь смысл только в том случае, если бы заработная плата также бралась в реальном выражении. Реальная же заработная плата в капиталистических странах отстает от роста производительности труда. В 1977 г. по сравнению с 1970 г. в США производительность труда выросла на 24,5 %, а реальная заработная плата — на 8,1 %, в ФРГ — соответственно на 47,6 и 23,2 %, в Японии — на 53,5 и 42,3 %.

Факты, таким образом, свидетельствуют о том, что теория «спирали заработная плата — цены» представляет собой неуклюжую попытку переложить с больной головы на здоровую вину за развертывание инфляции. Истинной причиной дороговизны является монопольная политика цен. Однако буржуазные апологеты делают все возможное, чтобы реабилитировать монополии.

2. Мертвая хватка монополий

Наиболее распространенным методом обоснования теории «спирали заработная плата — цены» и выгораживания монополий является концепция ценообразования на основе издержек.

Буржуазные специалисты по ценообразованию начинают с того, что «уничтожают» стремление монополий к сверхприбылям. Некоторые теоретики, утверждая, что безудержная жажда наживы «аморальна», уверяют, что поэтому высшая цель предпринимателя состоит не в чем ином, как в бескорыстном служении интересам общества. Немецкий экономист Шэр, например, еще в 20-х годах уверял, что «принцип прибыли, или наживу, ни в коем случае нельзя делать исходным пунктом научного исследования». Последователей Шэра немало и в наши дни. Так, западногерманский банкир, промышленник и общественный деятель Х.-Й. Абс заявляет: «Главная функция предпринимателя… состоит в том, чтобы оказывать услуги обществу. Высшая цель предприятия не может сводиться к прибыли как таковой; прибыль, конечно, не является самоцелью. Прибыль так же необходима, как воздух для дыхания, но было бы плохо, если бы мы работали только ради прибыли, точно так же как плохо было бы, если бы мы жили, чтобы только дышать». Еще дальше идут западногерманские экономисты Бурш и Хенн. «Мы подчеркиваем, — пишут они, — что предприниматели свои основные устремления подвергают проверке тем, что является справедливым по отношению к рабочим, акционерам… конкурентам…» Получается, что цель деятельности монополий состоит в облагодетельствовании общества, рабочих и даже собственных конкурентов.

Другая группа теоретиков утверждает, что на политику монополии решающим образом влияет характер ее руководителя: если он жаден и эгоистичен, его фирма будет стремиться к максимальным прибылям, если же он является альтруистом, то и монополия будет работать на благо общества.

Жажда наживы, как это показал К. Маркс, является не каким-то случайным явлением, а объективным законом капитализма. Поскольку капиталистический способ производства основывается на частной собственности, специфические экономические интересы капиталистов не могут состоять ни в чем ином, как в выколачивании возможно бблыпих прибылей. Стремление к чистогану с железной необходимостью навязывается каждому отдельному предпринимателю конкуренцией. В конкурентной борьбе побеждает сильнейший, а сила капиталиста определяется величиной его капитала, которая при прочих равных условиях тем больше, чем выше прибыль. Поэтому любой капиталист, независимо от черт его характера и других частностей, должен добиваться возможно большей прибыли, иначе он не выдержит конкуренции и перестанет существовать как капиталист. Не случайно К. Маркс, как бы предвидя измышления буржуазных теоретиков об «альтруизме монополий», писал, обращаясь от имени рабочего к капиталисту: «Ты можешь быть образцовым гражданином, даже членом общества покровительства животным и вдобавок пользоваться репутацией святости, но у той вещи, которую ты представляешь по отношению ко мне (у капитала. — П. В.), нет сердца в груди»[5].

Необходимость получения максимально возможных прибылей особенно усиливается в условиях империализма. Сверхприбыль является не только смыслом существования монополии, но и необходимым условием ее развития и выживания. Факты свидетельствуют о том, что сравнительно невысокая прибыльность сбрасывает даже крупные корпорации на более низшие ступени монополистической иерархии или приводит их к финансовому краху.

Широко распространено мнение, что погоня за прибылями якобы противоречит стратегическим интересам крупных корпораций, состоящим в максимальном росте компании. Дело в том, заявляют буржуазные экономисты, что стремление к максимальным прибылям предполагает установление высоких цен, а высокие цены сокращают сбыт товаров и потому препятствуют быстрому расширению производства. Поэтому монополии якобы ограничиваются неким умеренным, минимальным, справедливым уровнем прибылей. Так, известный американский экономист Дж. Гэлбрейт утверждает, что цель монополий «в подавляющем большинстве случаев состоит в том, чтобы достичь максимально возможного темпа роста корпорации, измеряемого продажами». Того же мнения придерживается американский экономист П. Баумоль: «После того как достигнут минимальный уровень прибыли, максимизация оборота, а не прибылей становится превалирующей целью».

Однако попытки противопоставить максимальную прибыль максимальному росту компании несостоятельны. Капитал при прочих равных условиях растет тем быстрее, чем выше прибыль, а расширение производства осуществляется монополиями только в том случае, если оно сулит увеличение прибылей. Для обеспечения максимального роста компании как раз и требуется максимальная, а не ограниченная прибыль.

После того как монопольное стремление к наживе «уничтожено», «доказательство» невиновности монополий в инфляции осуществляется очень просто.

Размер минимальной прибыли, сообщают буржуазные экономисты, определяется руководством компании. Если он составляет, например, 10 %, то цеца изделия устанавливается путем прибавления к издержкам его производства накидки в размере 10 %. Поскольку эта цена обеспечивает желаемый уровень прибыли, руководство компании якобы замораживает ее, не позволяет ей отклоняться от первоначального уровня и не добивается подъема цены. Единственное, что, по мнению буржуазных экономистов, может принудить компанию поднять цену, — это рост издержек производства, и прежде всего их ключевого элемента — заработной платы.

Один из родоначальников данной теории, американский экономист Г. Минз, пишет: «Целевая норма прибыли достигается в среднем за несколько лет, а не в каждом отдельном году. В период бума корпорация может получать значительно большую, чем целевая, норму прибыли. Аналогично в период депрессии… норма прибыли может быть очень маленькой. Но это не приводит к необходимости изменения цены… Цены могут быть повышены или понижены вследствие изменения издержек на сырье или заработную плату…» Подобные высказывания создают впечатление, будто именно трудящиеся не дают монополиям возможности стабилизировать цены на «справедливом» уровне, соответствующем издержкам производства. Монополии здесь выглядят как пассивные передатчики возрастающих издержек. Единственное, в чем их в этих условиях можно упрекнуть, — это, оказывается… излишняя щедрость по отношению к рабочим. Буржуазные теоретики нередко с серьезным видом порицают монополии за то, что они слишком легко соглашаются на требования трудящихся, не желая портить с ними отношения.

Однако «добрых» монополий нет и быть не может. О том, что трудящиеся добиваются повышения заработной платы лишь в упорнейших схватках с капиталом, хорошо известно всякому, кто сколько-нибудь знаком с капиталистической экономикой. Далеки монополии и от того, чтобы устанавливать и поддерживать цены на «справедливом», соответствующем издержкам уровне. Если подъем цен сулит монополиям выгоду и если эта мера не противоречит их стратегическим интересам, они не колеблясь пускают в ход это средство увеличения прибылей. Недаром цены на продукцию высокомонополизированных отраслей обычно растут более высокими темпами, чем в среднем. Монополистический разбой сейчас становится настолько очевидным, что государство часто вынуждено расследовать практику монопольного ценообразования и пытаться смягчать его вредные для экономики последствия. Во многих странах приняты законы, запрещающие сговор о ценах и предусматривающие санкции за вздувание цен. Однако монополии в погоне за наживой не колеблясь нарушают их. В целях согласования цен монополии идут на ухищрения, описание которых украсило бы любой детективный роман. В ход пускаются конспиративные встречи, шифры, явки, хитроумные системы передачи информации, а также подкуп, угрозы и даже потасовки с чиновниками ведомств по контролю за ценами, пытающимися добраться до соответствующих документов.

Хотя очень часто собрать доказательства злоупотреблений монополистических корпораций весьма сложно, в капиталистических странах возбуждается большое число гражданских и уголовных дел против монополий за взвинчивание цен. В США, например, только в 1974–1975 гг. возбуждено 125 таких дел. В 1977 г. число расследований, проводимых в связи с нарушением этих законов, достигло в США рекордного за последние 25 лет уровня (одновременно велось 115 расследований). В ходе разбирательств выясняются весьма любопытные факты. Например, в Соединенных Штатах важную роль в общем процессе повышения цен играют стальные корпорации, фактически объединившиеся в мощный картель. В 1974 г. сенатор У. Проксмайр обследовал сталелитейные компании и пришел к выводу, что они, создавая искусственную нехватку продукции на рынке, беззастенчиво вздувают цены. Во время антитрестовских слушаний был выявлен диктат компании «Интернэшнл бизнес мэшинз» (ИБМ) при установлении цен на ЭВМ. Другие компании отрасли признавали, что вынуждены были под страхом возмездия устанавливать свои цены в соответствии с решениями ИБМ. Четыре крупнейших производителя готовых к употреблению пищевых продуктов в течение последних 25 лет осуществляли тайный сговор с целью повышения цен и прибылей. Поскольку эти фирмы господствовали на рынке, потребители вынуждены были покупать их продукцию по ценам, превышавшим уровень конкурентных цен на 30 %. Только в 1970 г. в результате таких действий потребители переплатили около 128 млн. долл.

Официальные американские деятели все чаще вынуждены признавать, что взвинчивание цен становится общепринятой практикой «большого бизнеса». По явно заниженной оценке бывшего главы антитрестовского отдела министерства юстиции США Т. Каупера, общий ущерб потребителей от монопольного вздувания цен в первой половине 70-х годов составлял ежегодно 80 млрд. долл.

Факты показывают, что издержки отнюдь не являются единственным, а зачастую и самым важным фактором динамики монопольных цен. При благоприятных условиях монополии прибегают к подъему цен, не дожидаясь «толчка издержек». Всякий раз, когда взвинчивание цен позволяет им урвать солидный куш, они оставляют свои рассуждения об общественных интересах и действуют явно вопреки им.

Таким образом, факт параллельного роста цен и номинальной заработной платы не может служить доказательством теории «спирали». Это в ряде случаев вынуждены признавать и буржуазные экономисты. Так, западногерманский экономист X. Шерф пишет: «Чтобы избежать ненужного нажима, предприниматели все чаще создают себе алиби для повышения цен, даже если оно обусловлено ростом спроса: дата подъема цен синхронизируется с датой повышения заработной платы… При этом издержки на единицу продукции далеко не обязательно должны возрастать; сам факт повышения зарплаты создает нужное алиби».

В условиях всеобщего роста дороговизны естественно возрастают затраты (в денежном выражении) на производство товаров (в том числе и издержки на заработную плату). Однако это обстоятельство ничего еще не говорит о причинно-следственных связях между тем и другим. А буржуазные трактовки причин роста издержек призваны затемнить эти связи еще более.

3. Проблема «курицы и яйца», или почему растут издержки)

Буржуазные экономисты, как мы видели, выводят динамику заработной платы из действий профсоюзов, называемых ими монополиями, политика которых якобы отличается особой агрессивностью. Испробовав однажды свою силу в борьбе за высокую заработную плату, эти «монополии», уверяют буржуазные экономисты, уже не могут остановиться. По словам английского экономиста Дж. Тревитика, «лидеры профсоюзов становятся все более тщеславными и требуют все большего и большего увеличения заработной платы». Американский экономист С. Е. Харрис утверждает, что «инфляционная спираль заработной платы и цен становится все более угрожающей по мере того, как профсоюзное движение становится более мощным».

Особенно воинственными, по мнению буржуазных теоретиков, профсоюзы становятся в том случае, если они находятся под контролем левых сил, и в первую очередь коммунистов. П. Уайлз, например, считает, что левые профсоюзы выдвигают повышенные требования «для тренировки мускулов», готовясь к решающим схваткам с капиталом. Западногерманский профессор В. Хамм уверяет, что коммунисты, требуя подъема заработной платы, стремятся вызвать тем самым кризис для доказательства верности марксистской теории кризисов. В результате таких действий уровень заработной платы перестает якобы соответствовать экономическим условиям, или, как говорит Уайлз, берется с потолка.

Профсоюзы в изображении буржуазных теоретиков выглядят как всесильные монополисты, способные устанавливать тот уровень заработной платы, который им заблагорассудится. Следствием этого, утверждают буржуазные теоретики, является инфляция. Чтобы бороться с этим злом, следует, по их мнению, всячески ограничивать мощь и свободу действий организаций трудящихся. Они предают анафеме коммунистов и предлагают возродить «страх за существование», которого якобы недостает членам современных профсоюзов.

Другой вариант данной теории объясняет динамику заработной платы борьбой между профсоюзами. По мнению ее приверженцев, существует некое «справедливое» различие в уровнях заработной платы по различным отраслям. Если какой-либо особо «агрессивный» профсоюз попытается нарушить это соотношение и поднимет заработки в своей отрасли, профсоюзы других отраслей попытаются добиться такого подъема заработной платы, который восстановил бы нарушенное равновесие. В случае, если профсоюз первой отрасли все-таки будет продолжать политику нарушения статус-кво в свою пользу, другие профсоюзы якобы опять увеличат свои требования и т. д. Согласно этой схеме один профсоюз стремится обойти другие. Отсюда и название дайной концепции — «чехарда заработной платы».

«Чехарда» эта начинается потому, что профсоюзы якобы стремятся не просто увеличить заработную плату, но и приблизиться к доходам более высокой по уровню заработков категории рабочих. Объясняется такая политика очень просто: она, по мнению западногерманского экономиста П. Клауссена, «основывается на глубоко укоренившемся свойстве зависти». Профсоюзы в отличие от монополий, «альтруизм» которых превозносится буржуазными экономистами, выглядят в их изображении «жадными» и «завистливыми». Они не только развязывают, по выражению Э. Штрайсслера, «тихую гражданскую войну» за максимальный подъем заработной платы, но и переносят эту «войну», завидуя трудящимся других стран, на международную арену. П. Уайлз, например, уверяет, что мощные забастовки французских трудящихся в 1968 г. были вызваны «завистью» французских рабочих к уровню жизни их западногерманских коллег. Отсюда благородное негодование буржуазных экономистов по поводу политики профсоюзов, которые, «давая волю своим низменным чувствам», наносят непоправимый ущерб экономике.

Построения буржуазных теоретиков не выдерживают критики, поскольку они не идут дальше рассмотрения отдельных поверхностных процессов. Буржуазные экономисты не видят тех реальных экономических обстоятельств, с которыми связано движение заработной платы. Однако это не значит, что их нет.

Заработная плата, как это показал К. Маркс, является превращенной формой стоимости и цены товара рабочая сила. Эта стоимость определяется стоимостью тех жизненных средств, которые необходимы для поддержания жизни рабочего и его семьи, для сохранения его работоспособности и воспроизводства товара рабочая сила. Она складывается из стоимости средств существования, необходимых для удовлетворения физиологических потребностей (питание, одежда, жилище и т. п.). Этим определяется нижняя, минимальная граница стоимости рабочей силы. Последняя включает в себя также общественно необходимые затраты на общее и профессиональное обучение рабочих. Кроме того, у трудящихся имеются социальнокультурные потребности, уровень которых определяется исторически сложившимися условиями жизни рабочих, то есть в стоимость рабочей силы включается, по выражению К. Маркса, «исторический и моральный элемент».

Потребности рабочих изменяются по мере развития производства. Чем больше развиты производительные силы, тем при прочих равных условиях выше потребности трудящихся. В. И. Ленин указывал, что в обществе действует всеобщий закон возвышения потребностей. Но чем выше потребности, тем выше должна быть и заработная плата, за счет которой рабочие эти потребности удовлетворяют. Действием данного закона и объясняется рост заработной платы в XIX в., который никак не укладывается в рамки буржуазных воззрений. «Этот закон возвышения потребностей, — писал В. И. Ленин, — с полной силой сказался в истории Европы — сравнить, например, французского пролетария конца XVIII и конца XIX в. или английского рабочего 1840-х годов и современного»[6].

С особой силой действие данного закона проявилось в XX в., в условиях быстрого развития производительных сил. Современное производство предъявляет качественно новые требования к рабочей силе и расширяет круг потребностей трудящегося. Ныне стоимость рабочей силы включает в себя такие ставшие неотъемлемыми элементы ее воспроизводства, как образование и производственное обучение, здравоохранение и социальное обеспечение. Наемный работник за все это, как правило, должен платить из своего кармана. В условиях непомерно высокой и постоянно возрастающей платы за образование и медицинское обслуживание, хронического роста цен на предметы потребления заработная плата, чтобы обеспечить нормальное воспроизводство рабочей силы, должна довольно быстро возрастать.

Некоторые буржуазные экономисты заявляют, что уровень заработной платы, пожалуй, слишком высок, раз трудящиеся позволяют себе значительные траты на лечение, образование, отдых, туризм и т. п. Однако в действительности эти потребности продиктованы современным уровнем развития производительных сил и являются не менее насущными, чем, например, расходы на одежду. По некоторым оценкам, семья рабочего тратит на питание в среднем в 1,5–2 раза меньше, чем такая же семья капиталиста. Поэтому обвинения профсоюзов в агрессивности совершенно беспочвенны: они выдвигают те требования, необходимость удовлетворения которых продиктована объективными экономическими законами. Неверно и то, что профсоюзы — это монополии. В капиталистических странах они не охватывают всего рынка труда, в ряде случаев раздроблены и, если руководство в них захватывают соглашательские элементы, малоактивны. Истинными монополиями на рынке труда являются промышленные корпорации и их объединения — союзы работодателей.

Марксистское учение объясняет и проблему взаимосвязи между заработной платой и ценами. Если цены на предметы, входящие в потребление рабочего и его семьи, растут, то должна возрастать и заработная плата, причем вследствие действия закона возвышения потребностей — в большей мере, чем уровень цен. Практика подтверждает наличие такой взаимосвязи: требования подъема заработной платы обычно следуют за повышением стоимости жизни. В ряде случаев под давлением фактов это вынуждены признавать и буржуазные экономисты. Однако в их схемах эта взаимосвязь предстает в совершенно извращенном виде.

Так, западногерманский экономист Бринкманн пишет: «Заработная плата толкает цены, и происходит всеобщий рост издержек (спираль зарплата — цены). В следующем периоде уже цены на факторы производства тянут цены вверх (спираль цены — цены), следствием чего является повсеместный более или менее значительный рост цен. Всеобщий подъем цен является причиной, вызывающей стремление профсоюзов поднять зарплату до их уровня (спираль цены — заработная плата). Этим цикл зарплата— цены завершается, но вполне может начаться вновь». Бринкманн, тенденциозно выставляя заработную плату в качестве первопричины инфляции, тем не менее согласен, что существует и другая спираль: цены — зарплата. Другие экономисты идут еще дальше и признают, что в условиях роста дороговизны вообще невозможно определить, что же дает первоначальный толчок — заработная плата ценам или цены заработной плате. Так, западногерманский экономист X. Рапп пишет: «Старый, однако в высшей степени распространенный спор по вопросу о том, идет ли речь о «спирали зарплата — цены» или о «спирали цены — зарплата», не только неразрешим, но в значительной мере и бессмыслен». Ряд теоретиков сравнивает дебаты по этому поводу со старым схоластическим спором о том, что было прежде: курица или яйцо?

Само противопоставление заработной платы и цен подразумевает, что заработная плата оказывает решающее влияние на цены, а ее рост является центральной проблемой, которую следует решить для устранения инфляции. Если же заработная плата с самого начала включена в модель как генератор дороговизны, то буржуазным экономистам безразлично, какому из факторов приписать первоначальный толчок в раскручивании спирали, и они могут позволить себе пощеголять собственной объективностью. Однако этой объективности хватает ненадолго.

Весьма характерен подход того же X. Раппа. Признав мимоходом влияние роста цен на заработную плату, он заявляет: «Вопрос, если он поставлен разумно, состоит не в том, какой фактор (зарплата или цены) когда-то первым начал наперегонки с другими карабкаться вверх или какой из них продолжил эту игру. Правильная… постановка вопроса состоит в том, какое повышение заработной платы с учетом данного состояния экономики и перспектив ее развития может вынести хозяйство, чтобы вновь не возникла необходимость и возможность подъема цен». По меньшей мере странная логика! Раз уж X. Рапп признаёт влияние цен на заработную плату, он должен был бы поставить вопрос о том, как создать условия, делающие невозможным взвинчивание цен. Но поиски ответа на этот вопрос могут привести к пониманию роли монополий в инфляционном процессе и несостоятельности способа производства, основанного на частной собственности. Неудивительно, что этот вопрос буржуазными теоретиками не ставится. Дебаты по проблеме «курицы и яйца» призваны отвлечь внимание от того обстоятельства, что рост дороговизны является закономерным следствием пороков и противоречий государственно-монополистического капитализма.

Следует отметить и следующее. Заработная плата обычно составляет в общей сумме издержек не более 1/3, тогда как остальные 2/3 складываются из затрат на сырье, материалы, станки, оборудование, то есть из цен тех товаров, которыми монополии обмениваются друг с другом. Факты свидетельствуют о том, что именно эта часть издержек растет особенно быстро, и объясняется это не чем иным, как монопольным взвинчиванием цен. Буржуазные теоретики, ревностно следящие за заработной платой и встречающие в штыки каждое ее повышение, «не замечают» этого очевидного факта. Связано это, видимо, с тем, что, по словам Дж. Гэлбрейта, «одна из редких, но хороню вознаграждаемых профессий в свободном обществе состоит в том, чтобы снабжать всех, кто в состоянии платить, нужными им выводами и умозаключениями, должным образом подкрепленными статистическими данными и моральным негодованием».

В полном соответствии с этим строятся и рекомендации сторонников теории «спирали» по борьбе с инфляцией. Спектр предложений здесь довольно широк. Некоторые теоретики предлагают просто-напросто «отменить» монополии. Другие, как, например, Х.-Г. Швеппенхойзер, объявляют борьбу рабочих с капиталистами «противоестественной», изыскивают способы «разведения фронтов» и установления «социального мира», в котором не было бы места требованиям подъема заработной платы и ответного повышения цен.

Представления о том, что в условиях достигнутого сейчас уровня обобществления производства можно вернуться к временам свободной конкуренции, являются чистейшей утопией. Не менее наивны и предложения устранить классовую борьбу. Однако за кажущейся наивностью подобных рассуждений обычно скрывается призыв к наступлению на права трудящихся. Ведь, как не раз уже говорилось, наихудшими из монополий буржуазные теоретики объявляют профсоюзы, а в качестве возмутителей «социального спокойствия» у них неизменно выступают рабочие.

Другие теоретики отбрасывают всякие церемонии и без обиняков требуют решительного наступления на права трудящихся. Так, П. Клауссен заявляет: «Поскольку профсоюзы имеют превосходство в переговорах о заработной плате и при проведении своих требований в жизнь используют свою монополию для заключения таких коллективных договоров, которые несовместимы со стабильностью цен, необходимо… в процессе переговоров о зарплате переместить центр тяжести экономической мощи в пользу предпринимателей и в ущерб профсоюзам». Чтобы добиться такого «перемещения власти», английский экономист Мид предлагает лишать активных забастовщиков пособий по безработице, облагать профсоюзы в случае забастовок дополнительным налогом и т. п.

Широко распространены предложения ограничить рост заработной платы. Английский экономист Дж. Дау заявляет: «Если спираль издержек и цен уже налицо, то уместны противодействующие факторы. Главный из них — замораживание заработной платы или ограничение и контроль за ценами». Другие рекомендуют «шоковую терапию» путем введения контроля за доходами трудящихся и капиталистов. Подобные предложения являются косвенным признанием того факта, что стихия капиталистического рынка пережила себя, что без активного вмешательства государства в жизненно важные сферы капиталистической экономики, являвшиеся до сих пор святая святых частного предпринимательства, она не может нормально функционировать.

Рекомендации буржуазных экономистов сводятся фактически к тому, чтобы заставить расплачиваться за лечение одряхлевшей экономики трудящихся. Дело в том, что монополии, манипулируя отчетными данными, могут «оправдать» издержками или другими причинами любое повышение цен и скрыть свои гигантские прибыли. Трудящиеся же такой возможности не имеют. Вследствие этого на практике подобная политика оборачивается ограничением роста заработной платы при быстром росте прибылей и цен. Монополии легко обходят препятствия, создаваемые государством, и взвинчивают цены. Если же государству удается предотвратить ускоренный рост цен, то сразу после их «размораживания» наблюдается резкое усиление дороговизны. Монополии нередко идут на ухудшение качества продукции или свертывание производства товаров, цены на которые они не могут вздувать так, как им того хотелось бы. В результате снижается конкурентоспособность товаров страны на мировом рынке, возрастает безработица. Вся тяжесть государственного контроля ложится на плечи трудящихся.

Об этом свидетельствует опыт США, где правительство Никсона в 1971–1974 гг. проводило подобную политику и добилось только падения реальной заработной платы, но не остановило рост цен. В этом неоднократно убеждались и профсоюзы ФРГ, которые соглашались на ограничение заработной платы и всякий раз становились перед фактом быстрого роста цен и прибылей монополистических корпораций. Трудящиеся Англии в августе 1975 г., уступив нажиму правительства, обязались не требовать подъема заработной платы, превышающего 10 %, однако цены уже к концу года подскочили на 26 %. Аналогичная ситуация сложилась в 1979 г., когда профсоюзы ввиду ускоренного роста цен разорвали «социальный контракт» с правительством.

«Шоковая терапия», применяемая буржуазными правительствами, ярко демонстрирует их неспособность обуздать капиталистическую стихию, а также несостоятельность теорий, на которых подобная политика основана. Это способствовало росту популярности другого направления теорий инфляции — монетаризма.

4. Монетаристская «контрреволюция»

1. Инфляция в обратном отражении денежного рынка

В 1956 г. в США вышел небольшой сборник статей «Исследования в области количественной теории денег» под редакцией мало известного до тех пор профессора Чикагского университета Милтона Фридмена. Эта книга ознаменовала выход на широкую арену антиинфляционных мероприятий концепции монетаризма. Прошло сравнительно немного времени, и буржуазные экономисты заговорили о «революции Фридмена» в экономической науке. Сам Фридмен охарактеризовал свою доктрину как «контрреволюцию», направленную против «интеллектуальной революции» Кейнса.

Идеи монетаризма действительно являются своеобразной реакцией на засилье кейнсианства в буржуазной политической экономии, в частности на характерное для этого учения пренебрежительное отношение к денежной сфере экономики. «Бунт против Кейнса» облегчался тем, что в 60—70-х годах, в условиях разгула капиталистической стихии и очевидной беспомощности правительств, использовавших кейнсианские методы регулирования, сильно пошатнулась вера в беспорочность догм кейнсианства. Бодрые обещания монетаристов покончить с пороками капитализма позволили им привлечь на свою сторону немалое число приверженцев.

Заметную роль в популяризации монетаристских идей сыграло то обстоятельство, что они выдвигают на передний план проблему инфляции и призывают дать ей наконец решительный бой. Акцент на проблеме инфляции выгодно отличает монетаристскую доктрину от кейнсианства. Кейнсианцы, как было показано выше, главной проблемой считают безработицу и низкие темпы экономического роста, а инфляцию рассматривают как меньшее зло, как плату за полную занятость и быстрое развитие эконо-глики. Соответственно политика правительств, взявших на вооружение кейнсианские идеи, была направлена в первую очередь на расширение спроса и «разогревание» конъюнктуры, что способствовало усилению инфляции.

Монетаристы объявляют инфляцию чисто денежным феноменом. Специфика монетаризма вообще заключается в акценте на процессах в денежной сфере. Для монетаризма деньги — это альфа и омега экономического развития, основа основ теоретического анализа и главный инструмент экономической политики.

По мнению монетаристов, колебания денежной массы в обращении сказываются на размерах спроса и на конъюнктуре, а через них — на ценах. Увеличение денежной массы имеет следствием расширение спроса, что при определенных условиях может привести к росту уровня цен. Происходит это якобы следующим образом.

Монетаристы утверждают, что все участники экономического процесса (от домохозяйки до крупнейшей монополии) имеют несколько сходных в принципе возможностей использования своих доходов: они могут оставить их в виде наличных денег или купить на них товары, услуги, ценные бумаги и т. п.

При данном уровне денежных доходов устанавливается некое состояние равновесия: каждый из «хозяйствующих субъектов» хранит определенный запас наличных денег, а на остальное покупает некоторое количество товаров, услуг, ценных бумаг и т. п. Увеличение количества денег в обращении приводит к росту денежных доходов и нарушает сложившееся равновесие. Участники экономического процесса начинают «сбрасывать» наличные деньги и усиленно приобретать на них товары и услуги. Результатом является рост спроса на товарных и других рынках. В случае сокращения денежной массы наблюдается прямо противоположная картина.

В изображении монетаристов колебания спроса и конъюнктуры являются результатом изменений количества выпущенных в обращение денег. Один из приверженцев этой доктрины, JI. Йэгер, пишет: «Сторонник монетаризма— это экономист, который верит, что количество денег оказывает доминирующее влияние на общий поток расходов в экономике. Государственный бюджет и так называемые реальные факторы… оказывают явно второстепенное воздействие, если они не подкреплены денежной массой». «Верховный жрец» монетаризма Фридмен рассматривает кризисы и спады капиталистической экономики (в том числе и «великую депрессию» 1929–1933 гг.) как результат колебаний денежного обращения и как «‘акт неоправданной глупости банковской системы».

Далее ход рассуждений у монетаристов и кейнсианцев полностью совпадает. Монетаристы утверждают, что вызванный увеличением количества денег в обращении рост спроса может приводить к расширению производства (если факторы производства загружены не полностью), а затем, при достижении полной загрузки производственных мощностей, имеет следствием рост цен. Следовательно, если в обращение выпускается такое количество денег, что порождаемый ими спрос превышает возможности расширения производства, неизбежен рост дороговизны. Первопричина любой инфляции, делают они вывод, коренится в денежной сфере. М. Фридмен, например, пишет: «Инфляция всегда и везде является кредитно-денежным феноменом, который порожден и сопровождается превышением денежной массы, находящейся в обращении, над выпускаемой продукцией».

Таким образом, в монетаристской схеме денежная масса влияет на цены через посредство спроса. Роль спроса подчеркивают и кейнсианцы, однако, как мы видели, его экспансия не обязательно ведет к росту цен, и, наоборот, инфляция может прогрессировать и в условиях явной нехватки спроса. Монетаристская схема содержит еще больше «если» и «но», чем ортодоксальная кейнсианская теория инфляции. Объясняется это тем, что если кейнсианцы прямо выводят рост цен из динамики спроса, то в теории монетаристов между основным, по их мнению, фактором инфляции и ростом цен имеется ряд дополнительных промежуточных звеньев (денежная масса должна сказаться на спросе, а спрос, в свою очередь, повлиять на цены). При этом в действительности отдельные звенья передачи денежных импульсов на цены «работают» совсем не так, как изображают монетаристы.

При капитализме спрос может выступать лишь в качестве платежеспособного, то есть денежного спроса. Это обстоятельство и является почвой, питающей монетаризм.

Ведь именно оно создает впечатление, что выпуск денег в обращение является причиной возрастания спроса, а сокращение их количества приводит к его снижению. Однако такой вывод в корне ошибочен. В действительности колебания спроса определяются в конечном счете глубинными производственными, а не денежными факторами. Спрос в народном хозяйстве изменяется в первую очередь в зависимости от фазы капиталистического цикла: он высок, когда экономика идет на подъем, и сжимается в периоды конъюнктурных падений. Размеры денежного обращения также велики в периоды подъема экономической активности, когда кредит процветает и банки выпускают в обращение большое количество кредитных денег — банкнот. Но вдруг разражается кризис, и с рынка исчезают еще накануне столь обильные банкноты. Начинается погоня за средствами платежа, денег катастрофически не хватает.

Периодические взлеты и падения спроса, а соответственно и массы денег в обращении происходят отнюдь не по злой воле банков, расширяющих или свертывающих денежное обращение. Видно это хотя бы из того, что кризис начинается именно тогда, когда банки, не подозревающие о близком крахе, щедрее обычного раздают кредиты, вливают в обращение большое количество банкнот, а денежный спрос оказывается наиболее высоким.

Объяснение процессов колебания экономической активности и количества денег в обращении, как показали классики марксизма-ленинизма, следует искать в противоречиях капитализма, в анархии и стихии капиталистического производства. Капиталисты в погоне за прибылью настолько расширяют производство, что оно выходит за рамки платежеспособного спроса. Определенная часть продукции теперь не может быть реализована. Отдельные капиталисты оказываются неплатежеспособными и тянут за собой кредиторов, которые в свою очередь связаны нитями кредита с другими товаропроизводителями. Лавина банкротств охватывает все большее число предпринимателей, кризис углубляется.

В условиях кризисного падения, когда продукция залеживается на складах и не может быть превращена в деньги, а кредиторы требуют погашения долгов, капиталисты бросаются в банки с мольбой о кредите и с требованием выдачи денег, хранящихся на их счетах. Вследствие массового набега вкладчиков банки сами начинают испытывать платежные затруднения, а то и терпят крах, поскольку вклады давно уже отданы в кредит, а должники частью разорились, частью находятся на грани банкротства. Если банк располагает денежными средствами, он будет воздерживаться от предоставления кредита, опасаясь неплатежеспособности должника. В этих условиях источники поступления в обращение дополнительных масс платежных средств иссякают. Те же деньги, которые уже находились в обращении, припрятываются капиталистами на случай дальнейшего ухудшения дел. Масса обращающихся денег уменьшается, банкноты становятся дефицитным товаром.

Даже в том случае, если во время кризиса центральный банк по настоянию государства попытается наполнить деньгами каналы обращения, это далеко не обязательно приведет к соответствующему росту спроса. Предприниматели, напуганные кризисным состоянием, предпочитают использовать щедро предлагаемые банками деньги не для увеличения закупок средств производства и рабочей силы (ведь и при прежнем объеме производства не вся продукция может быть реализована), а для погашения долгов, финансирования производства «на склад», образования резервов и т. п. Деньги в этом случае уходят из обращения, не расширяя платежеспособный спрос. Увеличение предложения денег нередко не в состоянии само по себе вывести экономику из состояния летаргии.

Для этого требуются изменения в сфере производства, например появление новой техники, позволяющей увеличить прибыль и усилить тем самым стимулы расширения производства. Предприятия и отрасли, внедряющие новую технику, расширяют производство и увеличивают спрос на средства производства и рабочую силу. В результате улучшается конъюнктура в отраслях, поставляющих машины и сырье, а также — вследствие найма дополнительных рабочих и увеличения фонда зарплаты, которая расходуется на покупку средств существования, — в отраслях по производству предметов потребления. Они тоже расширяют производство. В экономике начинается цепная реакция роста спроса. В этих условиях вновь крепнет кредит. Банки ввиду возросшей надежности должников все охотнее предоставляют кредит и выплескивают в обращение дополнительные массы платежных средств. Денежное обращение расширяется, деньги перестают быть самым редким товаром. При этом рост спроса может до известных пределов происходить и без соответствующего увеличения денежной массы — за счет скорости оборота денег. В некоторых странах в силу особых обстоятельств (например, забастовок банковских служащих) предложение платежных средств в отдельные периоды резко падало против обычного уровня, но это не останавливало поступательного движения конъюнктуры.

Таким образом, в построениях монетаристов экономические процессы перевернуты: следствие изображается причиной, а причина — следствием. Если для представителей монетаризма регулярность поступления гонораров за их сочинения, возможно, и является важным фактором колебаний величины их расходов, то для экономики в целом дело обстоит как раз наоборот: не количество денег определяет развитие конъюнктуры и спроса, а конъюнктурные колебания, вызванные глубинными производственными факторами, определяют размеры платежеспособного спроса и денежного обращения.

Воззрения, подобные монетаристским, неновы в буржуазной экономической литературе. В их основе лежит количественная теория денег — одна из старейших доктрин в истории экономической мысли, зародившаяся еще в XVI в. Уже задолго до фридменитов находились экономисты, пытавшиеся объяснить кризисы и циклы, безработицу и инфляцию на основе процессов, происходивших в денежной сфере. К. Маркс и Ф. Энгельс в свое время развенчали подобные взгляды. Они показали, что колебания экономической активности и цен вызываются отнюдь не изменениями в денежной сфере, а присущими капитализму экономическими законами и противоречиями. Характеризуя влияние изменений количества денег на цены товаров и общие экономические условия, К. Маркс писал: «…оно влияет как перышко, которое, будучи прибавлено к грузу на чаше весов, оказывается достаточным, чтобы склонить ее в определенную сторону; оно влияет благодаря тому, что наступает при условиях, когда всякое прибавление в ту или другую сторону имеет решающее значение… Равным образом даже очень значительный отлив золота оказывает относительно ничтожное влияние, раз он имеет место не в критический период промышленного цикла»[7].

Классики марксизма камня на камне не оставили от воззрений теоретиков, видевших экономические процессы, по словам Ф. Энгельса, в обратном отражении денежного рынка. В «Капитале» они высмеиваются как «заклинатели экономических бурь» за то, что они «происхождение этих бурь и способы защиты от них искали в самой поверхностной и самой абстрактной сфере процесса, в сфере денежного обращения»[8]. Еще в 1858 г. К. Маркс писал: «Мнение, согласно которому банки, чрезмерно расширяя выпуск денег в обращение, вызывают тем самым инфляционный рост цен, насильственно устраняемый лишь в результате последующего краха, является слишком упрощенным, а потому и заманчивым объяснением любого кризиса» [9].

Подновленная «парнями из Чикаго», как были прозваны приверженцы Фридмена, количественная теория страдает теми же главными пороками, что и более ранние ее варианты. Буржуазная экономическая мысль вращается в заколдованном кругу отживших свой век и давно развенчанных представлений.

Весьма важную роль в цепи монетаристских аргументов играют эмпирические исследования. Монетаристы пытаются доказать неверность соперничающих теорий, обосновать утверждение о высокой эффективности денежно-кредитных мер в экономике, решить целый ряд проблем теории денег с помощью исследования статистических данных. Все это должно создать видимость, будто их построения базируются на прочном фундаменте фактов.

Эмпирические исследования монетаристов, как правило, работают по принципу «черного ящика», где известны лишь входные и выходные данные, а внутреннее устройство не определено. Использование этого принципа не случайно: он полностью соответствует характерному для монетаризма скольжению по поверхности и, кроме того, позволяет представить действительность в том искаженном виде, который требуется социальным заказчикам.

Сравнивая изменения денежной массы с колебаниями экономической активности, они обнаруживают тесную статистическую связь между ними. Значит, заявляют они, «монетарные факторы» оказывают решающее воздействие на конъюнктуру. Весьма показательно в этом плане исследование М. Фридмена и А. Шварца «Монетарная система Соединенных Штатов 1867–1960». Отметив за этот период две крупные инфляции цен и шесть периодов «экономического сжатия», они указывают на то, что эти коллизии сопровождались расширением или сужением денежного обращения. Отсюда делается вывод, что «нестабильность денег сопровождается нестабильностью экономического роста».

Связь между денежной сферой и экономической активностью действительно имеется и действительно обнаруживается статистически. Но это не может служить доказательством верности монетаризма. За этой связью на деле скрываются отнюдь не те взаимоотношения, которые постулируют монетаристы. При всей важности денежного обращения для капиталистического воспроизводства, решающее влияние на количество денег в обращении оказывает ход экономического развития, а не наоборот, как это утверждают «парни из Чикаго». Они произвольно толкуют факты реальной действительности и, нимало не смущаясь, выдают это за доказательство своей теории. С самого начала они считают бесспорным то, что требуется доказать.

Итак, круг замкнулся: теорию «доказывают» эмпирически, а эмпирические исследования базируются на слепой вере в постулаты монетаризма и на произвольном жонглировании данными. Неудивительно, что сейчас трудно назвать хотя бы одну из выделенных монетаристами «эмпирических закономерностей», которая не опровергалась бы исследованиями представителей других течений буржуазной экономической науки. В зависимости от закладываемых в модель теоретических посылок изменяется и результат исследования, одни и те же процессы дают материал для обоснования противоборствующих теорий. Западногерманский экономист Г. Дикхойер справедливо замечает: «При изучении обширной эмпирической литературы возникает подозрение, что противоположные теории удается подтверждать только путем достаточно ловкого манипулирования статистическими данными и методами».

Таким образом, рвется важнейшее звено в цепи монетаристских аргументов: если колебания денежной массы не являются решающим фактором динамики спроса, то и все последующие рассуждения повисают в воздухе.

При исследовании влияния денег на цены монетаристы также опираются на «эмпирическую достоверность». По их мнению, все предельно ясно: чем больше денег «гоняется» за товарами, тем выше цены. Поскольку в капиталистических странах денежная масса возрастала быстрыми темпами, то «очевидно», по словам М. Фридмена, что «цены пляшут под дудку изменений количества денег». Однако и в данном случае за слепящей монетаристам глаза «очевидностью» скрываются совершенно иные процессы.

Рост количества денег может являться как причиной, так и следствием роста цен. В случае, если цены подскочили, например, под воздействием монопольного их взвинчивания, то увеличивается потребность обращения в деньгах. Рост денежной массы будет тогда простой реакцией на возросшую под влиянием неденежных факторов сумму товарных цен. Факты говорят о том, что в современных условиях часто именно рост цен приводит к расширению денежного обращения. Об этом свидетельствуют, в частности, скачки цен в периоды циклических кризисов и нехватки денег, а также некоторые другие особенности современной инфляции.

Таким образом, монетаристские схемы при всей их кажущейся «очевидности» не в состоянии дать объяснения современной дороговизне: увеличение или уменьшение денежной массы отнюдь не обязательно приводит к изменению спроса, рост спроса, в свою очередь, не всегда сопровождается значительным подъемом цен (мы видели это, когда речь шла о кейнсианских воззрениях), а цены могут расти в условиях товарного перепроизводства и «нехватки» спроса. Все это свидетельствует о том, что корни инфляции лежат несравненно глубже — в тех сферах, куда не решаются заглянуть монетаристы. Колебания количества денег в обращении и рост цен являются только отражением серьезных недугов всего организма капиталистической экономики. Однако именно этого и не хотят признавать монетаристы. Напротив, они прилагают массу усилий, чтобы убедить читателя, будто капиталистическая экономика — это идеально функционирующий механизм.

2. «Назад к Адаму»!

М. Фридмен, охарактеризовав свою доктрину как «контрреволюцию», был недалек от истины. Монетаризм имеет ярко выраженную реакционную сущность.

Кейнсово обоснование необходимости государственного вмешательства в экономику явилось буржуазно-ограниченным отражением некоторых объективных процессов, вызревших в недрах капитализма. Кейнс понял, что капитализм под страхом гибели должен приспособиться к возросшему уровню обобществления производства, используя для этого государство. Кейнсианство явилось непроизвольным и косвенным признанием того факта, что экономика, основанная на господстве частной собственности, пережила себя и нуждается в государственных подпорках.

Монетаристы, напротив, пытаются вдохнуть жизнь в, казалось бы, давно похороненную идею о том, что будто бы рынок сам по себе, без всякого вмешательства извне, способен обеспечить оптимальное развитие экономики. Так, авторы ряда монетаристских моделей JI. Андерсон и Дж. Джордан пишут: «Главный исходный пункт нашего анализа заключается в том, что экономика в основе своей стабильна и не обязательно подвержена повторяющимся периодам жесткой рецессии и инфляции. Крупные деловые циклы, которые случались в прошлом, связаны в первую очередь с крупными колебаниями в темпах роста денежной массы». Не мешайте рынку, призывают фридме-ниты, и он через механизм цен обеспечит наивысшую эффективность производства. М. Фридмен следующим образом излагает свое кредо: «Если бы это было возможно, я бы предпочел совершенно анархичный мир… Совершенно необузданный капитализм в наибольшей мере соответствует моим представлениям». По его мнению, нет ничего хуже, чем «преувеличенное государственное вмешательство в ход экономического развития», так как государственное «лечение… значительно вреднее, чем сама болезнь».

Удивительно, но факт: эта ветхая идея извлекается на свет в условиях, когда стихия и анархия капиталистического производства выступают как решающий тормоз экономического развития, первопричина возникновения глубочайших диспропорций и провалов государственных антикризисных программ. Современная действительность дает множество доказательств того, что неограниченное хозяйничанье монополий усиливает безработицу, дороговизну, застой в экономике, усугубляет энергетические, сырьевые, региональные проблемы.

Учение о благотворном влиянии «свободы рыночных сил» было развито еще в XVIII в. одним из столпов классической буржуазной политической экономии — Адамом Смитом. Это позволяет некоторым буржуазным исследователям утверждать, что монетаристы идут «назад к Адаму». Однако такое мнение слишком лестно для них. У А. Смита этот тезис выражал интересы молодой буржуазии и носил прогрессивный характер, поскольку был направлен против феодальных пут производства. Монетаристы же вкладывают в него совершенно иной смысл.

Свобода рынка означает для них в первую очередь свободу выколачивания прибылей. М. Фридмен утверждает, что у предпринимателей «есть только одна ответственность… она состоит в том, что имеющиеся средства должны быть использованы с максимальной прибылью». Все, что мешает этому (в первую очередь действия трудящихся), подлежит осуждению. Поэтому монетаристы ведут наступление против социальных завоеваний трудящихся, выступают за снижение пособий по безработице и реальной заработной платы.

Призывы развязать руки рынку оказываются на деле призывами к развязыванию рук монополиям и потому служат теоретическим обоснованием политики активизировавшихся в последние годы правых сил. Не случайно монетаристские идеи взяты на вооружение бывшей администрацией Картера и английской «железной леди» Маргарет Тэтчер. Очень сильно влияние монетаризма сказывается на политике правительства Рейгана. Истинно контрреволюционный характер монетаризма наглядно проявился в том, что он оказался наиболее подходящей доктриной для фашистской хунты в Чили, которая пригласила его сторонников разработать программу решительных мер воздействия на экономику. Эта программа, по словам профессора Бременского университета В. Хикеля, представляет собой «ультрарадикальное насаждение системы, основанной на прибылях» и «неразрывно связана… с систематическим производством нищеты».

3. Тупое оружие

Поскольку монетаристы объявляют главной причиной инфляции высокие темпы роста денежной массы, превосходящие расширение производственного потенциала (то есть товарного предложения), то, по их мнению, следует перейти от политики бюджетного регулирования к воздействию на количество денег в обращении. Такая политика, по их замыслу, должна за длительные промежутки времени обеспечивать соответствие темпов роста денежной массы темпам роста производственного потенциала (если он, например, возрастает на 3 % в год, то и количество денег должно увеличиваться на ту же величину). Это, утверждают монетаристы, позволит избежать и инфляции, и кризисных падений производства. Такая политика должна осуществляться через центральный банк, который якобы является полновластным хозяином денежного обращения и способен по своему произволу определять масштабы выпуска денег. Такое лечение, заявляют монетаристы, будет весьма эффективным, но не безболезненным. До того времени, когда эта политика даст свои плоды и явит удивленному миру пример капитализма без кризисов, инфляции, безработицы, необходим определенный период, в течение которого экономика должна будет «привыкнуть» к ограниченной эмиссии. На это время необходимо запастись терпением и потуже затянуть пояса, так как возможен рост безработицы, снижение темпов экономического развития и тому подобные явления.

Однако монетаристские лекарства не могут излечить капитализм от его хронических недугов, а скорее наоборот, усилят многие из них и создадут новые. Попытаться излечить болезни капиталистической экономики с помощью реформ денежного обращения — такое же безнадежное занятие, как, например, лечение туберкулеза с помощью безобидных таблеток от кашля. Анархия и стихия капиталистической экономики не только легко опрокидывают денежные барьеры, но и ставят под вопрос саму возможность проведения политики, рекомендуемой монетаристами.

Центральный банк, как показывает практика, не способен эффективно управлять размерами денежной массы. И это закономерно. Размеры денежного обращения зависят от объема предоставляемых банками кредитов. Поскольку центральный банк сам в кредитовании экономики обычно не участвует, он может влиять на денежную массу через объем кредитов, предоставляемых частными коммерческими банками. Однако и они не в состоянии навязать экономике такой объем кредитования, который устраивал бы их или центральный банк. Масштабы кредитования в решающей мере зависят от общего хода дел в экономике. Если экономика впала в депрессию и предприниматели отказываются расширять производство, то и их потребность в кредитах невелика. И даже самые благоприятные условия кредитования вряд ли позволят значительно расширить денежную массу. Практика показывает, что в такой ситуации капиталисты нередко отказываются брать кредиты даже на очень льготных условиях.

Обратная картина наблюдается в периоды экономических взлетов, когда предприниматели лихорадочно изыскивают средства для крупных капиталовложений и буквально рвут кредиты друг у друга. Попытки сбить темпы роста денежной массы в этих условиях наталкиваются на серьезные трудности. Частные банки в погоне за прибылями находят всяческие лазейки, чтобы увеличить объем кредитов. Если центральному банку удается эти лазейки закрыть (что чрезвычайно сложно), то капиталисты-промышленники, не желая упускать благоприятные шансы увеличения прибылей, начинают обращаться за кредитами в банки других стран, перекачивают прибыли заграничных дочерних предприятий внутрь страны и парализуют усилия центрального банка.

Ставка монетаристов на политику центрального банка оказывается битой. Это уже доказано печальным опытом ряда капиталистических стран, применивших рецепты монетаризма на практике. Не случайно сами руководители центральных банков капиталистических стран довольно пессимистично оценивают возможности своего ведомства.

Так, бывший президент западногерманского Бундесбанка О. Эммингер считает, что на деле оружие центрального банка является «тупым и щербатым». «Мы потеряли силу, — говорит П. Баффи, шеф банка Италии. — Взять, к примеру, инфляцию. Она повсюду вышла из-под контроля».

Даже если предположить, что буржуазному правительству удастся эффективно влиять на денежную массу, это далеко еще не будет означать, что спрос (через который она, по мнению монетаристов, воздействует на цены) подчинится его политике. Спрос при данном объеме денежной массы может колебаться за счет изменений скорости обращения денег, увеличения обращаемости векселей, чеков или ценных бумаг, используемых вместо денег в случае их нехватки. Мало того. Контроль за спросом, как мы видели, сам по себе не способен остановить дороговизну.

Наконец, капиталистическая стихия не дает даже возможности точно определить, на какую сумму следует увеличивать денежную массу, чтобы направить экономику по «тропе стабильного роста». Ведь для того, чтобы это узнать, требуется выяснить, какими темпами в будущем будет возрастать производственный потенциал. Однако точные прогнозы при капитализме невозможны, вследствие чего на практике рекомендации монетаристов применить очень сложно.

4. Катастрофические «успехи»

Идеи монетаризма были использованы государственной политикой регулирования в ряде стран. Это позволяет рассмотреть некоторые итоги практического применения данной доктрины. Пожалуй, наиболее последовательно и решительно из числа развитых капиталистических стран постулаты монетаризма были использованы в Великобритании. Политика правительства тори во главе с М. Тэтчер, пришедшего к власти в мае 1979 г., оказалась настолько в духе этого учения, что, по словам журнала «Таймс», «кое-кто из избирателей, голосовавших за М. Тэтчер и консерваторов, наверное, хотел бы понять, кто же занимает особняк на Даунинг-стрит, 10: Миссис Тэтчер или экономист Милтон Фридмен». Сам М. Фридмен, посетивший Англию в начале 1980 г., охарактеризовал экономическую политику британского правительства как «блестящий эксперимент, от которого зависит очень многое».

Основные элементы политики правительства М. Тэтчер в полном соответствии с духом и буквой монетаризма состоят в следующем. Первое, к чему призвала «железная леди», — это предоставление свободы рыночным силам и ограничение государственного вмешательства в экономику. В целях снижения удельного веса государства в экономике и активизации рыночных сил она предложила сократить долю государственных расходов в национальном доходе, ограничить государственное предпринимательство, а также внести изменения в налоговую систему.

Важным звеном экономической политики тори была объявлена борьба против инфляции, а главным ее орудием — контроль за денежной массой. Чтобы ограничить увеличение количества денег в обращении, был принят ряд мер. К их числу относится в первую очередь воздействие на политику банков путем изменения учетной ставки и других шагов.

Такая политика скоро дала себя знать. Уже в начале 1980 г. учетная ставка поднялась до самого высокого уровня за всю послевоенную историю Англии и достигла 17 %. Это оказало разрушительное воздействие на экономику страны. В условиях ограниченных возможностей получения кредита, да еще под проценты невиданной величины, многие предприятия (в особенности мелкие и средние) начали испытывать серьезные платежные затруднения и были поставлены на грань разорения. Волна банкротств, охватившая английскую экономику, усилилась. Нехватка и дороговизна кредитов снизили возможности финансирования капиталовложений, затормозили внедрение и производство технических новшеств, что дополнительно ослабило и без того непрочные конкурентные позиции британской промышленности. Вызванный подъемом учетной ставки рост курса фунта стерлингов еще более ухудшил положение. Приток зарубежных товаров на внутренний рынок возрос, а возможности расширения британского экспорта сократились. Это усугубило трудности сбыта английских фирм как внутри страны, так и за рубежом. Результатом явилось сокращение производства, закрытие предприятий, быстрое увеличение безработицы. К середине 1980 г. она перевалила за 2 млн. человек и продолжает нарастать. Это еще более сузило рынки сбыта и ускорило кризисное падение английской экономики. Валовой национальный продукт в 1979 г. почти не вырос (его прирост в неизменных ценах составил менее 1 %), а в 1980 г. он сократился на 3 %.

Другим способом сдерживания роста денежной массы явились попытки сокращения бюджетного дефицита. В этих целях правительство тори объявило программу «жесткой экономии», важнейшей составной частью которой явилось ограничение объема государственных расходов. Поскольку в соответствии с концепцией монетаризма расходы на социальные нужды препятствуют развитию частной инициативы и предприимчивости, они и явились главным объектом сокращений. Только за семь месяцев 1979 г. было проведено четыре тура снижения государственных расходов, идущих главным образом на медицинское обслуживание, содержание детей в школах, образование, строительство домов престарелых и т. д. Другим направлением «экономии» явилось сокращение дотаций государственным предприятиям. В полном соответствии с философией монетаризма Тэтчер объявила создание национализированной промышленности «самым страшным грехом против свободы предпринимательства» и взяла курс на предоставление «неэффективных» государственных предприятий собственной судьбе. Этот курс, как скоро выяснилось, сводится к закрытию большого числа предприятий в сталелитейной, автомобильной, судостроительной промышленности и к уничтожению десятков тысяч рабочих мест. Программа «жесткой экономии» между тем не только не затронула военных расходов, но, напротив, предусматривала их значительный рост. В результате объем государственных расходов (и бюджетного дефицита) в 1979 г. остался приблизительно на уровне 1978 г.

Следуя монетаристской идее о необходимости поддержки частной инициативы, правительство тори внесло изменения в налоговую систему страны. О главном направлении этих изменений можно составить представление на основе следующего высказывания М. Тэтчер. Имея в виду «чрезмерность» налогов на прибыли монополий, она заявила, что английская налоговая система «направлена против коммерческого успеха. Такая система не имеет смысла и несправедлива; всякий успех должен поощряться, а не наказываться». Для «восстановления справедливости» правительство понизило прямые налоги на прибыли корпораций и доходы капиталистов.

Чтобы уменьшить возмущение рабочих, пришлось на 3 % снизить прямые налоги на доходы всех налогоплательщиков и поднять необлагаемый минимум (то есть устанавливаемый в законодательном порядке уровень доходов, не облагаемый налогами). Поскольку, однако, эта мера грозила пробить серьезную брешь в государственном бюджете, был вдвое увеличен налог на добавленную стоимость — косвенный налог, который включается в цены товаров и в конечном счете выплачивается основной массой потребителей, то есть трудящимися. Подъем косвенных налогов привел к резкому скачку цен. По некоторым данным, эта мера имела следствием подъем их уровня на 6 %. Кроме того, одновременно была повышена плата за медицинские услуги.

Это нанесло сильный удар по интересам трудящихся: они понесли ущерб вследствие того, что подъем косвенных налогов изъял из их карманов больше, чем добавило туда сокращение прямых, а также вследствие ускорения роста дороговизны. Все это объясняет мощный взрыв негодования, охватившего английских трудящихся и проявившегося в упорной забастовочной борьбе 1979–1980 гг.

Таким образом, «успехи» политики в монетаристском духе сводятся пока к тому, что она способствовала углублению кризиса в английской экономике, перераспределению национального дохода в пользу монополий, ухудшению экономического положения трудящихся, росту их возмущения. Однако тех целей, которые перед ней ставились, она не достигла. Несмотря на драконовские меры правительства, добиться запланированного снижения темпов роста денежной массы не удалось. Так, с середины июня по середину июля 1980 г. правительство пыталось не допустить увеличения количества денег более чем на 2 %, а в действительности денежная масса возросла на 5 %. В 1980 г. британский министр финансов Дж. Хау на съезде консервативной партии в Брайтоне вынужден был во всеуслышание заявить, что «эффективный контроль за денежной массой практически невозможен».

Еще хуже дело обстояло с инфляцией: ее темпы за год хозяйничанья по-монетаристски возросли вдвое и вплотную приблизились к 20-процентной отметке. Правительство тори и М. Фридмен, внимательно следящий за английским экспериментом, уверяют, правда, что «все идет по плану», что британская экономика должна будет пройти через несколько лет испытаний, после чего все изменится к лучшему. Однако вряд ли можно рассчитывать на то, что экономика страны сможет оправиться после тех ударов, которые ей предстоит испытать в эти годы.

Явное банкротство монетаристской политики вызвало в Англии резкую критику в адрес правительства Тэтчер. Свое отношение к экономической политике тори английские трудящиеся выражают в ходе упорной классовой борьбы. Даже британские союзы предпринимателей неоднократно выражали решительное несогласие с экономической политикой правительства. В самой консервативной партии, как показал ее съезд в Брайтоне в 1980 г., все шире распространяются сомнения в «эксперименте Тэтчер». Неудивительно, что на духовного отца монетаризма М. Фридмена во время его посещения Англии в 1980 г. был обрушен шквал критики. Во время дискуссии, организованной английским телевидением, экономисты, политики, журналисты и даже ряд «капитанов промышленности» отвергли его теорию, как слишком упрощенную, устаревшую и опасную. Под влиянием практической несостоятельности монетаризма в Англии от него все чаще отрекаются даже некогда последовательные его сторонники.

Таким образом, попытки замазать коренные противоречия капитализма приводят концепцию монетаризма, как и все прочие буржуазные доктрины инфляции, в теоретический тупик. Несостоятельность главных направлений теорий инфляции постепенно становится очевидной и для буржуазных экономистов. Многие теоретики пытаются найти выход на пути эклектики — соединения отдельных элементов различных теорий.

Однако попытки сконструировать из элементов неверных теорий верное объяснение инфляции и меры по ее лечению заранее обречены на провал. Каким бы толстым слоем косметики ни покрывали буржуазные теоретики лицо одряхлевшей капиталистической экономики, на нем все более явно проступают следы неизлечимых болезней. И это все отчетливее начинают понимать трудящиеся капиталистических стран.

Борьба против дороговизны начинает играть все более важную роль в классовой борьбе пролетариата. Она становится катализатором выступлений трудящихся против капитала. Это проявляется в усилении и возникновении новых форм борьбы за подъем заработной платы, в требованиях изменений экономической политики государства, в частности замораживания цен на предметы первой необходимости, использования государственных финансов в интересах трудящихся.

Экономическая борьба является важным средством защиты интересов трудящихся от инфляции. Однако практика все чаще приводит рабочих к выводу, что ее одной для этого недостаточно. В условиях, когда командные высоты в экономике занимают монополии и империалистическое государство, у капитала всегда имеется немало способов для того, чтобы в конечном счете переложить на плечи трудового населения тяготы капиталистического способа производства. Так, подъем заработной платы может усилить стремление монополий взвинтить цены, сократить издержки путем массовых увольнений и увеличения армии безработных. Вопросы борьбы с инфляцией самой жизнью связываются с политической борьбой рабочего класса против господства монополий и экономической политики буржуазного государства, против всей системы империализма.

Это с тревогой отмечают буржуазные деятели; «Вначале незаметно, но с течением времени все сильнее, а сегодня уже вполне ощутимо инфляция портит мнение людей о нашей экономике; имеются экономические явления, которые рассматриваются гражданами как выражение нежизнеспособности рыночной системы и которые побуждают их требовать ограничения этой системы… Здесь заложена большая опасность для системы свободного предпринимательства». Западные экономисты указывают на то, что «чем меньше удается политика стабилизации, тем сильнее становится давление в направлении изменения существующего строя».

В авангарде политической борьбы стоят коммунистические и рабочие партии, отвергающие соглашательскую линию социал-реформизма и строящие свои программы борьбы с инфляцией на теоретической основе марксистско-ленинской политической экономии.

В авангарде борьбы с инфляцией стоят коммунистические и рабочие партии, строящие свои программы на теоретической основе марксистско-ленинской политической экономии.

Такая борьба, по мнению коммунистических и рабочих партий капиталистических стран, включает в себя прежде всего требование установить демократический контроль за ценообразованием частных монополий и государственных предприятий. Подобный контроль натолкнется, разумеется, на ожесточеннейшее сопротивление, саботаж, подтасовку данных, свертывание производства монополистическим капиталом. Поэтому он возможен только в Случае национализации монополистических гигантов, в первую очередь международных суперконцернов и военных монополий.

Борьба с инфляцией предполагает, далее, установление демократического контроля за денежным обращением, кредитом, деятельностью банков. Это потребует, в частности, национализации банковских монополий. Борьба против инфляции ставит на повестку дня демократическую реформу государственных финансов, которая предусматривает сокращение налогов на заработную плату, снижение налоговой прогрессии на доходы трудящихся, увеличение налогообложения концернов, переход от косвенных налогов к прямым.

Действия против последствий инфляции во все большей мере связываются с борьбой за политическую и военную разрядку. Милитаризм способствует усилению всевластия монополий, которые, в частности, используют обстановку милитаристского психоза для подавления всякой оппозиции и антимонополистических акций рабочего класса. Но усиление монополий означает рост инфляции. Гигантские военные расходы еще более подстегивают ее. Сокращение военных расходов позволило бы ослабить один из важнейших факторов роста дороговизны. Монополии через посредство высоких цен грабят немонополистические слои населения капиталистических стран. Инфляция, следовательно, усиливает объективные основы создания широкого антимонополистического фронта. Монополии и их идеологи стремятся внести раскол в силы, противостоящие крупному монополистическому капиталу. С этой целью они обвиняют крестьян в установлении «непомерно высоких цен» на сельскохозяйственную продукцию, рабочих — в «неумеренных требованиях» заработной платы, мелким предпринимателям приписывается вина в «нерациональном ведении дел», которое якобы оборачивается для потребителей высокими ценами. Однако действительность разоблачает эти домыслы. И хотя в процессе создания антимонополистического союза возникает много проблем, хотя далеко еще не все возможности его укрепления использованы, в ходе классовых битв этот союз начинает выкристаллизовываться и принимать конкретные черты. Проявляется это, в частности, в растущей поддержке антимонополистических акций рабочего класса со стороны мелких предпринимателей, ремесленников и торговцев. В таких странах, как Италия и Франция, чаще, чем ранее, наблюдаются совместные действия рабочих и крестьян против крупного капитала.

Борьба против инфляции повышает активность рабочего класса и его союзников, еще более ярко демонстрирует, что современный капитализм — это общество, лишенное будущего, что решительный успех в борьбе против дороговизны возможен только на пути борьбы против засилья монополий и экономической политики буржуазного государства. Поскольку государственно-монополистический капитализм и инфляция неразрывно связаны, рост дороговизны удастся ограничить в той мере, в какой удастся ограничить саму эту систему. Выполнив свою историческую миссию и положив конец господству частной собственности, рабочий класс раз и навсегда уничтожит инфляцию.

Примечания

1

Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 23, с. 176.

(обратно)

2

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 17.

(обратно)

3

Там же, т. 26, ч. II, с. 177.

(обратно)

4

Маркс К., Энгельс Ф. Соч, т. 16, с. 120.

(обратно)

5

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 246.

(обратно)

6

Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 1, с. 101.

(обратно)

7

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 25, ч. II, с. 94.

(обратно)

8

Там же.

(обратно)

9

Там же, т. 12, с. 559.

(обратно)

Оглавление

  • 1. НА МЕЛИ ИНФЛЯЦИИ
  •   1. Порождение больной экономики
  •   2. Родственные души
  • 2. ПОД ФЛАГОМ КЕЙНСИАНСТВА
  •   1. Джинн из бутылочного горлышка
  •   2. Между Сциллой инфляции и Харибдой безработицы
  •   3. Стихия, вставшая на дыбы
  • 3. ПО ПРИНЦИПУ «ДЕРЖИ ВОРА!»
  •   1. Старая песня на новый лад
  •   2. Мертвая хватка монополий
  •   3. Проблема «курицы и яйца», или почему растут издержки)
  • 4. Монетаристская «контрреволюция»
  •   1. Инфляция в обратном отражении денежного рынка
  •   2. «Назад к Адаму»!
  •   3. Тупое оружие
  •   4. Катастрофические «успехи»