Обрыв (fb2)

- Обрыв (а.с. Черные Вороны-7) 611 Кб, 172с. (скачать fb2) - Ульяна Соболева

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



Ульяна Соболева Обрыв. Черные вороны 7

ГЛАВА 1. Макс

Давай щас по факту, давай щас серьезно.

Мы взрослые люди без памяти любим, теперь уже можно

"Что же я делал?" — ты меня спросишь:

Что же я делал без ее рук, без ее губ, без ее тела.

Сказать, что я скучал — в общем, и сказать ведь нечего

(с) Егор Крид. Мот.

Я не дышал. Да, я превратился в недышащего и недвигающегося придурка, который боялся ее разбудить и взорвать к черту всю ту иллюзию, которая окутала нас обоих, и я трясся от паники, что все это исчезнет, едва она откроет глаза.

А пока что маленькая спала. На мне. В разодранной одежде, в юбке, закрученной на поясе, спущенных чулках, и я чувствовал подбородком ее влажные волосы и сам не понимал, как целую их пересохшими и искусанными ею губами. А я прислушивался к ее дыханию, к тихим звукам, которые она обычно издавала во сне. И я хотел орать от счастья. Орать во всю глотку так, чтоб связки рвались и лопались стекла в доме. Меня самого разрывало на части от эмоций, и я трясся от триумфа, от эйфории. И каждый мой мускул, каждый нерв подрагивали, словно с них содрали кожу, и я весь обнажен до костей и беззащитен. Да, с ней я был беззащитен, как новорожденный ребенок. Она могла причинить мне боль даже взглядом. Единственная женщина, заставляющая меня корчиться от диких мучений и от самого невыносимого наслаждения.

Лежит на мне, раскинула руки, согнула ногу в колене и ее пальчики иногда подрагивают на моей груди. И я жадно втягиваю ее запах, прислушиваюсь снова и снова к дыханию. Уже по привычке после долгих месяцев ее комы. И меня бесит солнце, которое пролазит из-под штор и шарит по ковру, на который мы упали совершенно обессиленные опустошающим сексом. И я психовал на эти лучи, она ведь проснется и встанет с меня, а это уже разлука, и я пока что не готов разорвать эти объятия, не готов остаться без тактильного ощущения ее близости.

Я водил осторожно по ее гладким, шелковым плечам и балдел от мурашек, которые рассыпались под моими прикосновениями.

Моя маленькая девочка, ты понятия не имеешь, как дико я люблю тебя. Как сумасшедше и обреченно закрыт только на тебе, повернут, безумен. Тебе бы стало жутко, если бы ты поняла, какой я психопат, и что не мыслю своей жизни без тебя.

Очертил ее тонкие пальцы, сплел со своими и, любуясь хрупкостью кисти, выпирающими косточками на фалангах, погладил след от обручального кольца. Верно, малыш, зачем кольцо на пальце, если я окольцевал твое сердце и душу, и хрен дам снять эти кольца. Я млел от наслаждения и ощущал отголоски возбуждения, вспоминая, как она извивалась подо мной, как дико цеплялась за мои волосы, как подавалась навстречу бедрами. И я не сдерживался. Дьявол свидетель, я хотел любить ее нежно. Я хотел отдать ей всю ласку вселенной, а вместо этого озверел и превратился в голодное чокнутое и взбесившееся животное. Трахал ее, как ненормальный маньяк, не жалея. Грубо, дико, исступленно и сатанел, получая от нее отдачу. И мне было мало. Потому что и она не была такой раньше… Скромная и нежная Даша исчезла после комы, я увидел тот ураган, о котором подозревал, но никогда не ощущал наяву. Ее темперамент вырвался наружу и окончательно сорвал мне крышу. Страстная, горячая, потерявшая стыд и сводящая с ума. И теперь я с ужасом ждал, что она мне скажет, когда проснется. Как посмотрит на меня. Я ведь все пойму по ее глазам. Прочту там разочарование и мгновенно сдохну. Вот эту новую Дашу я не знал совершенно, и это привлекало, манило к ней еще сильнее, чем раньше.

Вот с чего я должен был начать и не ждать. Не слушать Фаину, брата, а увезти эту маленькую ведьму и трахать до потери пульса, показывая ей — кому принадлежит и насколько она моя.

Ревнивая девочка, не выдержала, ее сорвало, когда увидела меня с другой женщиной. Наивная… все они стали для меня бесполыми. Им нечего мне дать. Мне неинтересны их тела, их отверстия, их запахи отвращают, а прикосновения вызывают позывы тошноты. У меня на них элементарно не стоит. Но оно того стоило. Особенно когда увидел пылающие гневом глаза и сжатые губы. Маленькая мегера готова была выцарапать мне глаза. Да, девочка, ты прекрасна в своей ревности. Это возбуждает до дрожи. Сколько ненависти, сколько диких эмоций. Видела бы ты себя со стороны, как вздымалась твоя грудь, как метали молнии глаза, как дрожал подбородок. И я от наслаждения готов был взвыть. Вот так. Никакого равнодушия. Только ревность, ярость. Хардкор, малыш, трешняк. Как я люблю. И еще сильнее, чем раньше. Ты чувствуешь эту волну адской ревности и похоти? Она чувствовала, я видел это по бледному лицу и торчащим под блузкой соскам.

Мой сотовый завибрировал, и мне захотелось разбить его о стену к такой-то матери. Даша сонно пошевелилась, и я прижал ее к себе, поглаживая голую спину. Бл*дь, а если сейчас проснется и начнет лихорадочно одеваться и снова бежать от меня? Я ж ей шею сверну или башку себе о стену расквашу. И тут же чуть не застонал от удовольствия и не поверил сам себе — ее рука обвила мою шею, и пальчики погладили мою поросшую щетиной щеку. И я возненавидел эти колючки — они причиняли боль ее пальцам.

— Уже утро? Я, наверное, так плохо выгляжу… не смотри на меня, пожалуйста.

Так нежно и на полном серьезе. Она серьезно? О, женщины. Я тихо рассмеялся и сильно поцеловал ее макушку. Моя маленькая дурочка.

— Ты прекрасно выглядишь. Я всю тебя рассмотрел. Ты даже не представляешь — насколько идеальна.

Улыбается, я, скорее, чувствую ее улыбку и просто знаю.

— Лжец… какой же ты лжец. Надо в душ, одеться, не знаю, мне кажется, я сейчас отвратительная.

— Нет, ты всего лишь пахнешь сексом, растрепана, на тебе остатки одежды, пару засосов, следы от моих пальцев, ты теплая и почти голая. И это прекрасно.

Провел ладонью по ее спине вниз, к пояснице, кончиками пальцев по ягодицам, зная, что ей щекотно, и улыбаясь мурашкам. Она всегда боялась щекотки.

— Я грязная.

Усмехнулся и приподнял ее чуть выше, всматриваясь в полупьяные глаза.

— Хочешь, я всю тебя вылижу прямо сейчас? М? Всю твою грязь? Где ты грязная? Вот здесь? — опустил голову и прихватил губами сосок. — Или здесь?

Положил руку на живот и скользнул вниз между ножек, она сжала колени и опустила взгляд, залилась краской. Все еще умеет стесняться.

— Может, лучше сначала в душ? Только я еще немного полежу на тебе… так не хочется вставать.

— Можешь лежать часами. Мне нравится быть твоей постелью.

Она встрепенулась и приподнялась.

— Тебе не тяжело?

Теперь я расхохотался, она проспала на мне почти пять часов, у меня уже затекали ноги, руки, спина, но это херня по сравнению с тем удовольствием, что я испытывал. Я устроился поудобнее и обнял ее обеими руками, запрокидывая голову и прикрывая глаза. Самому спать не хотелось. Я находился в какой-то эйфории, как под кайфом. Опять зазвонил сотовый, и я хотел его зашвырнуть, но Даша перехватила мою руку.

— Ответь. Вдруг что-то важное. А я пока в душ схожу.

Но я удержал ее, а сам посмотрел на дисплей — звонила няня Таи. Я тут же ответил.

— Что случилось?

Рявкнул от беспокойства.

— Нет, нет, не нервничайте. Добрый день. Она просто плачет весь день. Вот я пообещала, что вам позвоню. Скажите ей пару слов. Может, успокоится. Всю ночь беспокойная была.

Черт. Моя малышка, моя принцесса. Ты так долго без нашей ласки и любви. Пора и это исправлять. Пора все менять и возвращать обратно.

— Я сейчас приеду.

Подорвался, все еще удерживая Дарину за плечи. А потом услышал тихое сопение в трубку.

— Маленькая моя, папина принцесса? Кто плачет? Я разве разрешал плакать? Я сейчас приеду и привезу тебе подарок.

Всхлип, и у меня сердце сжимается, посмотрел на Дашу, она нахмурила брови. Знает, с кем я говорю. И я вдруг решился… не знаю, зачем сказал.

— Я привезу тебе самый лучший подарок. Ты очень его хотела. Только не плачь. Хорошо?

— Да, — тихое и очень тоненькое, такое, что сердце сильно сжимается.

— Кто папина самая красивая девочка? Кто папина куколка?

— Тай.

— Да, Тай папина куколка. Иди к Лиле. Папа скоро приедет.

Выключил звонок и посмотрел на свою жену.

— Надо-таки в душ, малыш. Моя вторая любимая женщина требует меня к себе.

Долго смотрел ей в глаза и потом спросил:

— Готова познакомиться с нашей дочкой, Дарина?

Увидел, как ее глаза широко распахнулись, и она втянула воздух, в зрачках отразился страх.

— Боишься?

Она кивнула и закусила губу.

— Тогда оставайся дома, я сам поеду.

— Нет, — впилась в мою руку, — я с тобой хочу. Я хочу с ней познакомиться. Очень хочу. Просто страшно, что она меня уже забыла.

— Будете вспоминать вместе.

Опрокинул ее на спину и навис над ней.

— Потом приедем домой, и я долюблю тебя до потери сознания.

— А ты еще не долюбил?

Опускает ресницы и водит ладонью по моей груди.

— Это невозможно. Тебя всегда мало.

Я с наслаждением рассматривал ее лицо с разводами косметики под глазами и следами моих поцелуев на скуле, опухшими от них губами. Как же мне ее мало. Мог бы — засунул бы ее себе под кожу и всегда носил в себе.

— А мне кажется, что ты как вода… что я, оказывается, пересохла и потрескалась, как земля без дождя. И сейчас… я боюсь опять начать засыхать без тебя. Ты мне нужен, Максим.

Я захватил ее палец губами, поцеловал мягкую ладонь, прижимая к своей щеке и улавливая свой запах на ней, вспоминая, как эти ручки ласкали мой член. Он тут же отозвался на клич, едва я о нем подумал, и встал в стойку "смирно". Черт меня раздери, но я опять хотел ее. Притом хотел так, словно не имел всю ночь напролет.

— В душ, маленькая. Принцесса ждет подарок.

Я отнес ее туда на руках, закутав в плед и пряча от посторонних глаз. Потом чуть не увлекся, намыливая тело, видя, как вода стекает по нему и оставляет следы и блестящие капли на малиновых кончиках груди. Не устоял, осыпал их поцелуями, поглаживая ее между ног, отыскивая чувствительное местечко и всматриваясь в ее глаза. Убрал руку и тихо прошептал.

— Оставлю тебя голодной до вечера.

— Это нечестно… — ответила и облизала губы.

— Честно. Потому что я голоднее в тысячу раз.

Поймав ее вздох губами, завернул в полотенце и отнес в комнату.

— Быстро завтракаем и выезжаем.

— Завтракаем.

Кивнула и смотрит на меня, как раньше. Как та, моя Даша. И я от этого взгляда пьянею и дурею.

— Мою одежду принесешь?

— Принесу… хотя я предпочел бы, чтоб ты оставалась голой в моей постели и пахла нами.

Вернулся с легким завтраком для нее, сам решил, что поем вечером в офисе. Меня так скручивало от всего происходящего, что даже есть не хотелось. А когда ее увидел в своей футболке, поставил поднос на стол и подошел к ней, запустил руки во влажные волосы, еще такие короткие.

— Я бы заперся с тобой здесь на целую вечность.

— Нам не надо запираться. Эта вечность у нас есть и так.

Может, забрать ее потом с собой в офис? Впервые за все годы нашего брака? Никогда не брал, даже в мыслях не было. Да и зачем? У нее свои дела, у меня свои. А сейчас расставаться не хотелось ни на мгновение. Хотелось вот это все чудо держать под полным своим контролем. Мог бы, посадил бы ее в сейф.

— Потом со мной в офис поедем. Не хочу тебя одну дома оставлять.

Удивленно на меня посмотрела.

— Я не буду тебе мешать?

— Нет, ты будешь меня отвлекать, и я чертовски хочу отвлекаться.

Положил ей в рот кусочек тоста и подал стакан с молоком. Потом смотрел, как она доедает свой завтрак, потом, как одевается и стыдливо оглядывается на меня. А мне хочется ее раздеть. Черт, такими темпами я похерю все новые сделки и договоры, и Граф меня вздрючит по самое не хочу. А я бы сейчас стащил с нее все эти тряпки и уложил обратно в постель. "Стойка смирно" не прекращалась, и я ощутил себя прыщавым подростком, подглядывающим за девчонкой.

Подошел и застегнул платье, принюхался к запаху шейки у кромки волос.

— Ты безумно вкусно пахнешь.

А она вдруг обернулась и посмотрела мне в глаза.

— Максим… только ответь честно. Эта женщина. Вчера… ты и она?

— Тссс, — приложил палец к ее губам, — другие женщины давно вымерли. Ты не знала?

— Лжец.

— Нет. Зачем мне лгать? Для меня они вымерли, малыш. Все до единой. Кроме тебя.

Жадно поцеловал ее в губы и с неохотой разжал руки.

— Поехали?

Кивнула и вдруг попросила меня подождать. Убежала куда-то и вернулась через минуту.

Уже в машине, когда взял ее за руку, нащупал обручальное кольцо и стиснул ее пальчики. Маленькая строптивая ведьмочка признала себя моей. Я триумфально посмотрел ей в глаза, и она, прикусив губу (черт, мы вернемся, и замучаю этот рот, затерзаю его самыми грязными способами) опустила ресницы.

— Я думал, ты никогда его не наденешь.

— Я тоже так думала.

"— Зверь, брачная ночь обычно бывает после венчания, а не до. Мы заждались, — крикнул кто-то из них, а у меня щеки вспыхнули.

Она сильно сжала мою руку, и я видел, как на ее глазах выступили слезы.

От счастья я сам не мог выдавить ни звука. Даша то улыбалась, то с трудом сдерживала дрожь и я видел как она нервничает, как светится изнутри.

Перед тем, как я надел ей на палец кольцо, она задала мне один единственный вопрос:

— Мой? Правда мой?

— Весь… маленькая. Больше, чем свой.

— Я люблю тебя… — вырвалось у нее, и почему-то над головами зазвенел колокол, пугая голубей, которые с шелестом вспорхнули с окон.

— Этого мало… Дыши мной, — шепнул ей на ухо".

ГЛАВА 2. Макс

Ты только никого не подпускай к себе близко. А подпустишь — захочешь удержать. А удержать ничего нельзя…

(с) Ремарк

Я остановил машину у дома Фаины, где сейчас находилась Тая с няней. Посмотрел еще раз на Дашу. Бледная, слегка напуганная и встревоженная, но полна решимости. Моя девочка, да, сложнее всего встречаться с собственной совестью, особенно, если она не чиста по отношению к кому-то… а если этот кто-то твой собственный маленький ребенок, то нет ничего ужасней, чем ощутить щемящее бессилие перед невинной и всепоглощающей любовью к себе.

Я взял ее за руку и посмотрел в голубые глаза, слегка подернутые дымкой.

— Все будет хорошо. Она, конечно, тот еще чертенок, но не настолько все ужасно.

— Я боюсь… боюсь, что…

У нее в глазах блеснули слезы.

— Что не простит тебе твоего отсутствия?

Даша кивнула, и я усмехнулся от того же самого щемящего чувства внутри.

— Простит. Я же простил.

Она вдруг потянулась ко мне, и сама прижалась губами к моим губам, и я схватил ее дрогнувшей рукой за затылок, лаская ее рот своим, успокаивая ее поцелуем и наслаждаясь до умопомрачения тем, что уже не надеялся никогда от нее получить.

— Идем? — лаская нежную атласную щеку большим пальцем. Кивнула, и я вышел из машины.

Мы поднялись вместе наверх, и когда нам открыла дверь няня, Дарина сильнее сжала мои пальцы, а когда выбежала моя маленькая принцесса, ее рука в моей сильно задрожала. Тая тут же подкатилась ко мне и обхватила ручками мои ноги с воплем:

— Папааааа.

Я подхватил ее на руки, целуя в щеки и нежные губки, чувствуя, как она зарывается мордашкой мне в волосы. Потом обняла меня за шею и обернулась, опасливо поглядывая на Дашу, и снова ко мне.

— А мой подарок?

Я улыбнулся. Хитрюга помнит.

— А что ты больше всего у меня просила? Помнишь?

Снова взгляд на Дашу и на меня, нахмурила аккуратные бровки.

— Маму.

— Я выполнил обещание. Это твоя мама.

Дарина вся выпрямилась, как струна, кусая губы, а Тая пристально на нее смотрела и молчала. Вот так и происходит самый жестокий суд во Вселенной, когда судья и палач самый справедливый из всех, что можно себе представить, решает — казнить или помиловать. Я видел, как тяжело дышит моя жена, как судорожно поднимается и опускается ее грудь. Она ждет. Напряжена. На грани. И я ощущаю кожей ее дикое волнение и волнуюсь сам, а потом Тая тянет к ней руки, и я слышу ее всхлип, и голубые глаза наполняются слезами, а лицо искажает болезненная гримаса. Она берет Таю на руки, и я вижу, как они дрожат. Малышка рассматривает ее лицо уже вблизи, а потом обнимает ее за шею. Так доверчиво, так сильно. И я вижу ошалевшие глаза Даши, полные слез. Она смотрит на меня с такой болью… счастливой болью, и я ее понимаю. Я сам вот так же ровно сутки назад разрывался от болезненного счастья. Мы забрали ее гулять в парке, и я дал им время друг с другом, находясь слегка поодаль и готовый в любой момент поддержать Дашу, но Тая была ею очарована и покорена мгновенно. Не знаю, как, кто и где может не узнать свою кровь. Это ведь на уровне инстинктов, я видел по моим девочкам, как их потянуло, как обе переполнены нежностью.

Потом Даша какими-то привычными движениями удерживала ее на руках, а уже дома уложила спать. Я смотрел со стороны и улыбался уголком рта, вспоминая тот день, когда она только родилась:

"— Смотри, у нее ресницы, как у тебя. Такие длиннющие-е-е… — голос Даши ласкает изнутри и разливается теплом по всему телу, — она так похожа на тебя, Макс. Это ужасно несправедливо.

— Нет — это как раз-таки очень справедливо. Дети должны быть похожи на меня, потому что я красивый. И умный.

— Фу, ты самовлюбленный, напыщенный…

— Только скажи — и я тебя накажу.

— Засранец.

— Ну все, мелкая, пошли мыть рот с мылом".

Когда она вышла из комнаты Таи, то сразу бросилась мне в объятия и сдавила меня руками так сильно, что я буквально кожей ощутил ее эйфорию и счастье.

— Спасибо, — шептала она, целуя мою шею, — мне это было нужно. Очень нужно.

— Ничего, маленькая. Постепенно привыкните друг к другу, и заберем ее домой.

— Да. Надо забрать нашу дочь домой.

"Нашу дочь"… бл*дь, нет ничего охренительней этих слов, сказанных ею. Я, кажется, ждал их целую вечность.

* * *

В офис я таки притащил ее вместе с собой. Не смог отправить домой. Не хватило сил расстаться. Я был слишком счастлив, а это случалось со мной настолько редко, что я просто был не в силах выпустить это счастье из рук. Хоть на немного отдалиться от него.

И я ни на секунду не пожалел, что сделал это. Впервые за все годы нашего брака. И теперь, пока в офисе царил полный хаос, шлепали двери, сновали туда-сюда люди, назойливо ломится моя секретарша, на которую Даша пристально посмотрела, едва мы только зашли в офис. Ревнивая девчонка, и это заводит до сумасшествия и вызывает довольную улыбку на губах. И пока мне названивают из двух заграничных офисов, мои представители заключают важнейшую сделку с китайскими партнерами, я, как полный дебил, пялюсь на собственную жену, смотрю, как она пьет кофе, как сидит в кресле, закинув ногу на ногу, просматривает журналы. Как бы мне хотелось сейчас на хрен всех выгнать и взять ее прямо на рабочем столе. И я, черт возьми, только об этом и думаю. Отвечаю всем на автомате, потом набрал цветочный магазин, заказал ей огромную корзину ромашек. Цветы привезли через полчаса, и я готов был сдохнуть в ту секунду, когда ее глаза засветились восхищением и почти детским восторгом. Она зарылась лицом в цветы, улыбается, и я ни хрена не слышу в сотовом, ни черта не понимаю. Я напрочь отсутствую. Я с ней. Не на работе совершенно. Раз пять я перечитывал договор, раз пять пытался понять, что должен ответить, и мозг просто отказывался функционировать. У меня функционировал совершенно другой орган. И я жадно смотрю, как она крутит ромашку пальцами, как водит ею по шее, а там следы от моих поцелуев под тонким шарфиком, и у меня губы сводит от желания пройтись по всем этим местам еще раз. Языком. Алчно кусая нежную кожу. Бл*дь, я хочу ее, как бешеный психопат. В кабинет зашел Славик, прикрыл дверь, и теперь я видел Дашу через стекло.

— Зверь, есть разборки на двух точках. Поймали козлов с наркотой.

Посмотрел на Изгоя и ни хрена не понял.

— Что?

— В двух наших клубах раздавали наркоту бесплатно. Кто-то хочет подгадить нам репутацию. В "Гранд" нагрянули менты и сразу повязали ребят. Те еще и попробовать не успели. Ты сечешь, что это значит?

Конечно, секу, черт возьми. А сам на НЕЕ смотрю, как покусывает нижнюю губу, и меня от этих покусываний простреливает чистейшей похотью.

— Какая-то тварь пытается нас подставить. Что-то уже знаете?

— Нет. Смотрели на камерах, кто наркоту раздал, но никого не заметили. Это сделали те, кто прекрасно ориентировались в здании. Они обошли камеры.

— Что с адвокатами?

— Уже на месте.

Я особо не волновался. Мы отмажемся. И это даже не наезд. Это мелкая пакость. Но кто-то настолько борзый, что позволяет себе ее делать на моей территории и безнаказанно. Прощупывает почву.

— Переверните мне все вверх дном и найдите распространителя.

— Ищем, Макс, — Славик усмехнулся, — я смотрю, ты на работу уже не один ходишь?

Я посмотрел в стекло и… оторопел — Даши там не было. Мгновенно окатило холодом. Я даже не знаю почему… точнее, знаю. Я еще не научился доверять ей, не научился воспринимать свое счастье, как само собой разумеющееся. Страх потерять был острее чего бы то ни было.

— Я сейчас.

Хлопнул крышкой ноута и вскочил из-за стола, прошел мимо Изгоя, выскочил в коридор, осмотрелся по сторонам — нет ее. Черт. Она ведь не знает офис и куда могла пойти? Понимаю, что абсурдно все это, что бред полный так дергаться. Девочки иногда ходят в дамскую комнату. А меня не отпускает.

— Где она? Рявкнул охраннику. И тот от неожиданности подпрыгнул на месте. Играл, урод, в своем сотовом. Я отобрал смартфон и разбил о стену.

— Где моя жена?

— Я… она, кажется, в туалет пошла.

Кивнул в сторону дальних дверей и принялся собирать свой разбитый телефон, а я наступил на крышку и быстрым шагом пошел к туалетам. Но ее там не оказалось. Осмотрелся по сторонам и набрал охрану на выходе.

— Моя жена выходила из здания?

— Нет, Максим Савельевич, мы здесь все время стоим. Она не выходила.

— Если выйдет — не выпускать.

Я кружил по коридору и лихорадочно думал о том, куда она могла пойти? Уже вечер, офис почти пустой. Если на улицу не выходила, то где она? А потом вдруг просто пошел к лестничному пролету, распахнул дверь настежь и быстрым шагом поднялся по лестнице, ведущей на крышу.

— Дашаааа, — позвал громко, слыша эхо собственного голоса и прислушиваясь к тишине. Я распахнул ударом дверь и застыл, глядя на тонкий силуэт на фоне ночного неба, усыпанного звездами. Ветер треплет ее платье и короткие волосы, и они поблескивают в бликах ночных огней.

— Малыш, — выдохнул, испытывая какое-то невероятное облегчение. Не ушла. Не сбежала от меня. Ведь я именного этого боялся, что уйдет. Боялся до какого-то противного липкого пота.

Она обернулась и улыбнулась мне, слегка удивленная моему дикому взгляду и сквозящему во всем моем виде паническому страху. Я идиот. Просто повернутый на ней болван, который настолько боится потерять, что сходит с ума на пустом месте. Паникер хренов. Самому стыдно, и теперь облегчение нахлынуло волной. Стою и радуюсь, даже тело подрагивает от радости. И в тоже время какое-то неясное волнение внутри. Какие-то отголоски паники и недоверия. Словно что-то все равно не так.

— Я испугался, маленькая. Ты бы сказала, куда пошла.

Подошел к ней сзади и неистово обнял, зарылся лицом в ее волосы на затылке, стискивая хрупкое тело обеими руками, преодолевая адское желание сдавить так, чтоб услышать, как хрустят ее кости, потому что мои хрустели даже без сдавливания. Их просто ломало в ее отсутствие.

— Я вышла посмотреть на звезды… Мне кажется, я любила на них смотреть.

— Любила, малыш. Очень любила.

"— Ты понимаешь, что теперь я не отпущу тебя никогда, маленькая.

— Никогда-никогда?

— Никогда-никогда.

— А если разлюбишь?

— Видишь там, на небе, звезды?

— Вижу… а ты, оказывается, романтик, Зверь.

— Когда все они погаснут…

— Ты меня разлюбишь?

— Нет. Когда все они погаснут — это значит, что небо затянуто тучами. Ты не будешь их видеть день, два, неделю… Но это не говорит о том, что их там нет, верно? Они вечные, малыш. Понимаешь, о чем я?

— Нет… но сказал красиво.

— Все ты поняла. Довольная, да?

— Да-а-а-а-а."

Прижал ее к себе сильнее.

— Я показывал тебе самые разные звезды, моя девочка.

Развернул ее так, чтобы видеть ее глаза, тонуть в них, растворяться там, рассыпаться на молекулы. И меня как всегда трясет от ее взгляда, и в темноте ее глаза блестят, а ресницы чуть подрагивают.

— Ты мне не доверяешь… — не спросила, просто сказала вслух.

— А ты? Ты мне доверяешь, малыш?

Отвела взгляд и посмотрела куда-то в сторону.

— Как я могу доверять тебе, Максим? Ты держишь меня взаперти, за мной всегда следует охрана, и я не могу шага ступить без твоего ведома. Я ведь на самом деле не свободна в своих решениях, в своих передвижениях. Это лишь иллюзия…

А я вдыхаю запах ее кожи и волос и ощущаю, как опять накатывает нечто зверское первобытное. После испуга еще более острое и требовательное. И вдруг как током шибануло — у нее в руках сотовый. Сжимает его пальцами, а меня аж подбросило. Она ушла сюда, чтобы с кем-то поговорить.

— Дай мне сотовый.

— Что? — посмотрела на меня и лицо окаменело, взгляд стал твердым и холодным. Протянула мне сотовый. Я быстро включил его и пробежался по входящим и смскам.

— Отвези меня домой, Максим.

И в голосе лед. Настолько ощутимый, что я вздрогнул, а она обошла меня и направилась к двери. Бл*дь. Я все испортил, идиот хренов. Ревнивец больной на голову. Схватил ее за руку и резко привлек к себе.

Но Даша выдернула ладонь. Требовательно взял за плечи, не отпуская, хотел поцеловать, но она сжала губы.

— Прости… я с тобой становлюсь невменяемым… прости, маленькая.

Ведет, как же невыносимо меня ведет рядом с ней, к дьяволу все подозрения, все к черту. Я повел ладонями по ее спине и сжал ягодицы, впечатывая ее в себя. Меня разодрало от едкого желания, оно проснулось и подожгло меня дьявольской лихорадкой на грани с помешательством. Войти в нее, сейчас. Здесь, на этой крыше заняться с ней любовью. Нет… любовью потом. Я хочу ее трахнуть. Хочу пометить. Она МОЯ.

— Отпусти… я не хочу так, Максим. Отпусти, пожалуйста.

Уперлась руками мне в грудь, пытаясь оттолкнуть.

— Так не может продолжаться. Я больше не хочу быть твоей добычей или трофеем, твоей игрушкой. Захотел — поиграл, захотел — оттолкнул или оскорбил недоверием. То ласкаешь то… Все. Отпусти меня. Я хочу домой.

Нет, я уже не могу ее отпустить, не могу даже на миллиметр отодвинуться от нее. Я в точке невозврата, и мои губы ищут ее рот, осыпая поцелуями подбородок, я задыхаюсь, мне нужно втянуть в себя ее стон, когда я войду в ее тело.

— Я хочу тебя, Дашааа… слышишь? А я хочу тебя.

Прохрипел куда-то в ее шею, скользя ладонями по попке, прикрытой платьем, и ощущая резинку ее трусиков. Сдавил бедра и быстро развернул к себе спиной, наклоняя над пропастью высотой в двадцать этажей. Но она облокачивается спиной о мою грудь, впиваясь пальцами мне в запястья.

— А я так не хочу, Максим… я не хочу. Разве мое желание ничего не значит?

Еще как значит, девочка. Твое желание значит в тысячу раз больше, чем мое собственное. Если бы я не ощущал, как тебя трясет от возбуждения, я бы перерезал себе глотку. Я обхватил ее груди ладонями, сжал соски, покручивая через материю платья, кусая ее затылок. Вздрогнула и слегка обмякла в моих руках. Да, малышка, да. Я же знаю, чего ты хочешь. Опустил корсаж вниз, обнажая соски и натирая их пальцами.

— Чего ты хочешь, малыш… скажи мне, чего хочет моя девочка.

Меня лихорадит от того, какими твердыми стали кончики ее груди, как колют мне ладони. Нагнул ее вперед, притягивая к себе за поясницу, просовывая колено между ее ног. Горячая до умопомрачения.

— Доверяй мне, Максим, — я задрал подол платья вверх и провел по влажным трусикам, нажимая все сильнее, — пожалуйс… оооо… пожалуйста.

— Что — пожалуйста, маленькая? — хрипло ей на ухо и рывком одним пальцем на всю длину так, чтоб стенки ее плоти сдавили мой палец, и я со свистом выдохнул кипящий воздух. Заскрежетал зубами.

— Доверяй… о Божееее… хоть немного, — выгнулась назад, впилась в поручень, выгибается навстречу моим пальцам. И я опять развернул ее к себе, прижал к одной из колонн, опускаясь на колени, закидывая ее ногу к себе на плечо и чувствуя, что едва коснусь ее складок языком, на хрен кончу сам. Отодвинул полоску белоснежных трусиков в сторону и зарычал, ощущая ее запах, провел языком по нижним губам, заставляя ее выгнуться и впиться руками мне в волосы.

— Немного? — совсем о другом, раздвигая пальцами складки, дразня их кончиком языка и содрогаясь всем телом от ее вкуса. — Или сильнее?

— О даааа, — застонала, упираясь одной ногой мне в плечо, раскрываясь, подставляясь ласкам, а я погрузил язык в сочную мякоть, ударяя им, отыскивая клитор, чтобы обхватить губами, нежно потягивая и облизывая быстрыми движениями вверх и вниз. Как она любила… особенно сбоку, где чувствительней всего. Дааа, малыш, я знаю все секреты твоего тела. Громко стонет, извивается, невольно трется о мой язык, держит сильно за волосы, и я трясусь весь от бешеного желания взять ее сейчас, войти членом в подрагивающую дырочку и… но я вначале хочу судорог. Хочу много сладких судорог ее оргазма. Хочу ощутить, как будет дергаться ее сладкий бугорок, заласканный моим языком и губами.

И вот они, эти хаотичные движения, эта дрожь по всему ее телу и ускоряющиеся стоны, более короткие и прерывистые. С ума сводящая власть над ней. Полнейшая в этот самый момент, когда ее наслаждение зависит только от меня.

Закричала, и я содрогнулся всем телом от этого крика и от того, как забилась в моих руках, как сладко ощущать спазмы губами, вылизывая всю промежность, пожирая ее соки, продлевая наслаждение короткими ударами языка по твердому узелку.

Поднялся с колен и снова ее к парапету, наклоняя вперед, одной рукой расстегивая ширинку, а другой удерживая под ребрами, жадно впиваясь в ее рот, отдавая ей ее вкус и пожирая ее стоны. Озверел от дикого желания, от невыносимой животной страсти.

— Нет… Максим, нет.

Удерживает, пытается увернуться, вертит ягодицами, а меня уже трясет от дикого желания войти. Скулы сводит. Я рычу, скалюсь, стараясь услышать это проклятое нет и не водраться прямо сейчас.

— Доверяй мне, прошууу, Максим… доверяй. Хочу свободы… немного, пожалуйста.

А я уже все. Я сам не свой от близости ее мокрой дырочки к моему вздыбленному каменному члену, которым я трусь о ее ягодицы и сейчас спущу прямо на них.

— Нет. Никакой свободы, малыш, — не выдержал и погрузил в нее пальцы, самые кончики, растягивая для себя, поддразнивая у самого входа. Мокрая. Бл*дь, какая же она мокрая. Там ведь все еще подрагивает, и я хочу туда на всю длину. О дьявол, я сейчас с ума сойду. Пытается удержать меня от вторжения, закинула руку, цепляется за мою шею.

— Пожалуйста, Максим… это ведь так ничтожно мало. Просто доверие.

И прогнулась, а мой член уперся прямо туда, где пальцы растирают вход в этот адский рай ее тела. Она схватила его ладонью, удерживая, и я засипел ей в затылок, вцепился зубами в плечо. Я сейчас кончу ей в руку, маленькая ведьма сорвала мне все тормоза.

— Твою мать… хорошо… иногда… может быть… Малыш, я сейчас это сделаю насильно. О дааа, блядь, да. Дашааааа.

Одним толчком до самого паха, глубоко настолько, что она подалась вперед, но я удержал и толкнулся еще раз, закатывая глаза и заходясь хриплым стоном. И меня сорвало, я долбился в нее на дикой скорости, удерживая за шею, а второй рукой под грудью, склонив над самой бездной и чувствуя, что не продержусь и несколько минут. Меня раздирает от похоти и адского желания. Впервые не дождусь ее оргазма… не могу. Хочу взорваться в ней. Потянул к себе и накрыл ее рот губами, разворачивая лицо, удерживая за скулы пятерней и ощущая, как накрывает, как оргазм стягивает кожу, чтобы потом ударом огненной плети сорвать меня в ослепительный взрыв такой силы, что я заорал ей в рот, изливаясь в ее тело, закрыв глаза и кусая ее губы, чувствуя, как она целует меня, как восторженно целует мой широко раскрытый в вопле оргазма рот.

Немного отошел, открыл глаза и посмотрел пьяным взглядом в ее глаза.

— Бесчестный прием, маленькая. Наглый и очень подлый.

— У меня хороший учитель.

Улыбается, и я нежно целую ее губы, все еще подрагивая в ней. Эта девчонка вьет из меня веревки.

— Я еще не всему тебя научил…

— Научишь?

— Обязательно.

ГЛАВА 3. Дарина

Каким неуклюжим становится человек, когда он любит по-настоящему. Как быстро слетает с него самоуверенность. И каким одиноким он себе кажется; весь его хваленый опыт вдруг рассеивается, как дым, и он чувствует себя таким неуверенным.

(с) Ремарк

И все изменилось. Все стало не таким, как раньше. Я словно родилась заново и открыла глаза. Я никогда не ведала, что такое счастье, и представление не имела, что значит в полной мере чувствовать себя ослепленной этим самым счастьем. Максим позволил мне расправить крылья и взметнуться ввысь в небесную синеву его глаз и нашего общего безумия. И я потерялась. Я растворилась в этом небе и перестала думать о том, что падать будет не просто больно, а смертельно.

Я растворялась в нем, впадая в зависимость от синих глаз, от дерзких прикосновений, наглых слов-касаний, безумно властных поцелуев. И я, о даааа, поверила, что так и было всегда. Не могло не быть. Я не могла его не любить. Чувства к нему подобны урагану, цунами, неуправляемому стихийному бедствию, как и он сам. И я переставала быть собой и отдельной от него личностью. Я становилась неотъемлемой частью него. Максим порабощал и подавлял своей властностью, он рушил стены между нами, стирал все грани дозволенного. И я физически и морально чувствовала, как много он отбирает у меня. Эгоистично, жадно, безжалостно, и… и отдает в десятки раз больше, настолько много, что меня шатало от свалившегося на меня сумасшествия. Разве я имела до этого хотя бы малейшее представление о любви? Никакого. Я даже понятия не имела, какая она на самом деле. Зато теперь этот ненормальный псих, мой муж, показал мне в полной мере, что это значит — быть по-настоящему любимой. Он был самим Богом или Дьяволом. Ему подвластно буквально все, и я с ним превращалась в ненасытное и дикое животное, жадное до секса. У меня все ломило и болело, когда в то утро он прижал меня к себе, растерзав мою плоть.

И я никогда не думала, что мужчина может быть столь трогательно нежен с женщиной и при этом давать ей ощутить эту нежность, невыносимо болезненную и утонченную, как тонкие края папиросной бумаги, которые режут пальцы и оставляют невидимые, но очень ощутимые порезы. Так и он оставил их на моем теле и в моей душе. Ни с кем другим и никогда так не будет. Никто не сможет любить меня, как этот Зверь.

Я уснула на нем, убаюканная биением его сердца и прикосновениями к своей спине, волосам. Он что-то шептал, очень тихо, а меня обволакивало сном. Я засыпала под этот шепот. Даже не разбирая слов, я понимала, что меня продолжают ласкать.

Когда я проснулась, Макс даже не изменил позу, я по-прежнему лежала в его объятиях. И мне не хотелось просыпаться. Сладкий плен, невыносимый и такой желанный. Я надеялась, что сейчас он такой, каким был со мной раньше, и если это правда, то, черт возьми, разве могла быть на этом свете женщина счастливее меня? Или же он не просто лжец, а редкая сволочь, умеющая перевоплощаться, химера. Но я не верила, что это так. Не мог человек настолько притворяться, не мог давать настолько много, при этом играя в какую-то игру. В каждом его жесте, взгляде жила любовь и нежность ко мне. Они были осязаемы физически. И похоть. Адская страсть и дичайшая похоть. Он показывал мне все оттенки этой похоти, этой страсти. От самой грязной и безобразной, до нежной и чистой. И я млела от его улыбки. Какой же разной она могла быть. Могла больно ранить, а могла заставить сердце трепыхаться от счастья.

Когда он улыбался, я задыхалась от переполнявших меня эмоций. И еще… я перестала его бояться. Я теперь не верила сама себе, что когда-то могла его бояться. Разве эти руки могли причинить мне боль. Они прикасались ко мне, как к крыльям бабочки днем, и мяли, рвали и заставляли извиваться все мое тело от грубого наслаждения ночью. И я понимала, что ничего другого мне не надо. Что я жажду именно этого. Что мне нужна его грубость, его власть и неистовость.

Ведь он знал мои тайные желания, мои фантазии и воплощал их наяву. Нежность проявлялась в его отношении ко мне… Пролежать шесть часов, пока я спала, принести мне завтрак, забрать с собой. Я не верила, что действительно имею над ним такую власть, как говорил мне Дима.

Тут же вспомнился звонок ему. Это был первый раз, когда мне удалось избавиться от постоянной слежки и надзора. И я рискнула… я позвонила. Но позвонила, чтобы сказать, что больше не участвую ни в каких играх. Пусть не рассчитывают на меня. Я не стану им помогать и доносить на своего мужа.

Но мы не успели поговорить. Я услышала голос Макса. Как же быстро он меня хватился и еще быстрее нашел. Я с трудом сдержалась, чтобы не вздрогнуть. На секунду снова почувствовала вспышку паники, но, когда он обнял меня, так порывисто, так взволновано, сердце стало биться настолько быстро, что я забыла о страхе. Дима попросил об одной единственной встрече. Сказал, что это очень важно и что больше он не побеспокоит меня. Едва я успела стереть исходящий, как Макс вышел на крышу. И мне стало не по себе… не по себе, что я ему лгу, что у меня есть от него секреты.

Боже, это все происходило со мной? Неужели это я стонала и кричала от дерзких ласк моего мужа. Неужели это со мной он рычал от страсти, врываясь в мое тело, переклонив меня через перила, и высота, и опасность лишь обостряли мои чувства.

И я хожу на носочках по краю обрыва, смотрю вниз на торчащие из земли колья с заостренными концами и понимаю — один неверный шаг, и все мое тело проткнет насквозь этими штырями.

И мне уже не казалось, что Максим — это и есть тот монстр, о котором мне говорили, что он избил меня и изнасиловал, что наша дочь зачата именно в ту жуткую ночь и что я… что я его простила за все его издевательства и измены. Нет, я могла простить. Но мне не верилось, что все это было.

Возможно, я горько ошибалась… Но разве в тот момент, когда его пальцы утонченно ласкали мое тело, а губы шептали мне самые грязные непристойности, я могла думать иначе? Разве хоть кто-то будет так любить меня, как он? Я уже не сомневалась в его любви. Но не задумывалась, что такая любовь может принести мне. Не задумывалась, что если он столь безумно любит, то насколько он может ненавидеть? Но какая женщина устоит перед этим сумасшедшим маньяком? Он ведь искушает, как дьявол, и берет, то как дикое животное, то как опытный и искусный соблазнитель. Один только взгляд, и у меня уже подгибаются колени и сочится влага между ног. Я знаю… что каждая, кто побывала в его постели, уже не сможет его забыть. И я ревновала. Одержимо и исступленно ревновала ко всем женщинам в его прошлом, ко всем, на кого он смотрел и трогал, ласкал, брал и говорил хотя бы десятую долю того, что говорил мне.

Я хотела, чтоб он был моим. Принадлежал только мне. Так же хотела, как и он жаждал моей полной принадлежности ему. И я знала, что не стану его предавать. Не стану помогать Диме и их организации. Это они меня использовали… мое состояние, чтобы достать Макса. И я ни за что не поверю, что мой брат или Максим пытают кого-то и держат в плену или угрожают чьим-то детям. Это наглая и грязная ложь.

Я знала, что счастье можно чувствовать, но я не могла предположить, что его еще можно ощущать, видеть, трогать и пропускать через себя. Я перестала принадлежать сама себе. Скорее, я стала невесомой частичкой того, чем является счастье. И я ощущала себя совершенно сумасшедшей идиоткой. Голос разума, доводы рассудка. Да что это такое в сравнении с любовью?

Я превратилась в оголенный комок нервов, обнаженных лишь затем, чтобы подрагивать от страсти.

Никакого стыда и никаких запретов. Можно все, а что нельзя, то не просто можно, а еще и нужно. Я впадала в рабскую зависимость от его голоса, взгляда и еще больше от его прикосновений. О как же он умел касаться, вкладывая в самое невинное поглаживание пальцами такой дикий смысл, что у меня от возбуждения проступали капельки пота на лбу. Я забыла о страхе, я не вспоминала о том, кто он, каким был до меня и почему я так раньше его боялась. Разве это имело значение? Никакого. Прошлого нет. Есть настоящее, в котором я до неприличия счастлива, в котором я засыпаю на его плече и просыпаюсь от его поцелуев. Я влюбилась.

Да, я просто влюбилась в собственного мужа, и меня от этой любви трясло, как в лихорадке. И кто узрел в нем жестокость? Это ведь шутка? Где он жестокий? Он же обожает нашу дочь и возится с ней часами, он позволяет ей раскрашивать себя фломастерами и делать маленькие хвостики на своей густой шевелюре, а я разрываюсь от дикого хохота, когда вижу все это безобразие, а потом Тая идет ко мне… с тем же арсеналом и домой мы оба едем, как после индейского карнавала или посещения салона тату с ненормальным и больным на всю голову мастером.

Мои дни были более чем насыщены. Мы проводили много времени с нашей дочерью, потом ехали в его офис, вылетали за границу на какие-то конференции и встречи, потом опять к дочке и домой.

И я наслаждалась тем, что мы столько времени проводим вместе… иногда до абсурда ревновала его к коллегам, к ноутбуку, к его секретаршам или каким-то официанткам. Мне казалось, они все истекают слюной, глядя на него… даже хуже — я была уверена, что мне не кажется. За таких красивых мужчин нельзя выходить замуж, иначе можно свихнуться от ревности.

Мне вдруг казалось, что у него с ними что-то было. Ведь могло, пока я была без сознания в коме? Могло. Кто мог устоять… если Зверь посмотрит своим умопомрачительным коронным взглядом и хрипло прошепчет у самой мочки уха:

"Я хочу залезть под твои трусики пальцами и проверить, насколько ты станешь мокрой, когда они войдут в тебя".

Я знаю, что никто не устоял бы. Знаю, и все.

Но я — наивная дурочка… я думала, что все просто, что Дима оставит меня в покое. Ведь я сказала, что не могу с ним встретиться, не могу и не хочу участвовать в их операции. Я заинтересованное лицо. Я жена. Но я недооценила этих людей, недооценила их интерес в моем участии и на что они готовы пойти ради этого.

Я помню тот день, когда получила еще одно сообщение от Димы. И я уверена, что оно не от него, а от его начальника. Там было написано, что если я не встречусь с ними, то мою семью ожидает самая настоящая казнь.

Никакого суда и следствия, нас просто уничтожат. И срок мне дали неделю.

У меня пляшут перед глазами буквы этой смски. Именно они разделят нашу жизнь на "до" и "после"… именно они лишат меня счастья.

"Если через неделю вы не найдете возможности встретиться, то я вам гарантирую — вашу семью уничтожат. И способ будет самым банальным, какой только можно придумать. Никакого суда и следствия, у нас совсем другие возможности и полномочия. Хватит играться. Мы ждем вас по указанному адресу. Будете готовы — отправите смс на этот номер. Отсчет по дням пошел. И если надумаете рассказать вашему мужу или семье, мы начнем зачистку с вашей милой дочери. Она ведь выходит с няней на прогулку в четыре часа дня?".

ГЛАВА 4. Дарина

Любовь чудесна. Но кому-то из двух всегда становится скучно. А другой остается ни с чем. Застынет и чего-то ждет… Ждет, как безумный…

(с) Ремарк

Максим не нарушил свое слово о свободе. Я ее получила в той мере, в какой вообще могла на нее рассчитывать. И именно с этого момента пошел обратный отсчет до полета в самое пекло, откуда никто из нас уже прежним не вернется.

Первая моя встреча с Дмитрием состоялась, когда я заехала на заправку и забежала там в женскую комнату, единственное место, куда охрана не сунется следом за мной. Дима ждал меня там, в кабинке. Мне хотелось наброситься на него, выдрать ногтями его глаза… Трусливый ублюдок говорил, что у него нет выбора и на него давит начальство, что они страшные люди и пойдут по трупам, лишь бы выслужиться перед правительством, а он всего лишь подневольный раб и сам дорожит своим местом и своей жизнью. Но я не верила ни единому слову. Он лгал. Я знала это, чувствовала, видела по глазам.

— Даша, мне ничего особенного не надо. Ничего такого, что заставит тебя сильно рисковать. Куда едут, с кем перезванивались. Наш человек у них, и нам бы знать, что именно он говорит под пытками, сдал ли важную информацию.

— И как я это узнаю? Как?

Меня срывало на истерику. Я не знала, как мне поступить, мне было страшно. Я действительно боялась этих людей. Если им даже сейчас удается обходить прослушку и охрану Максима, то они способны на самые ужасные вещи.

— Находись рядом, прислушивайся, посмотри у него в компьютере. Он доверял тебе всегда и будет говорить при тебе.

— Я не могу… это ужасно. Ты не понимаешь? Он мой муж. В чем бы вы его не подозревали. Я не… не стану этого делать. Не заставляй меня.

Дмитрий сделал шаг ко мне и сжал мое плечо.

— Сделаешь, Даша. Иначе его просто уберут. И его, и дочь твою, и тебя. Расстреляют вашу машину, например, или выкрадут ребенка, пока вас нет дома. Пока что никто даже не задумывался об этом… никто не хотел причинять вред маленькой девочке. Но ты думаешь, ваши стены надежны? Думаешь, среди охраны Воронова нет моих людей? Полиция будет с нами заодно. Ты уверена, что шайка твоих родственников справится с системой? Мы вас везде достанем.

На секунду у меня перехватило дыхание от понимания, что они еще не следят за нашим ребенком, они не знают, что Тая живет не с нами. Или… или это было не столь важно. А может, наоборот — знают, что мы хотим забрать ее домой. Господи. Почему это происходит со мной и именно сейчас?

— Ублюдок… какой же ты ублюдок. Как ты можешь так… как?

— Это моя работа. Ничего личного… Даша… — наклонился ко мне и провел пальцами по моим волосам, — когда-то ты ужасно нравилась мне. Ужаснооо нравилась.

— Да пошел ты. А ты мне нет. Ты уже тогда был козлом.

Пальцы Димы сдавили мое плечо так, что я дернулась от боли.

— Если ты скажешь ему хоть слово и не станешь мне помогать, твою дочь покромсают на органы. У нее редкая отрицательная группа крови. Здоровая девочка. Сейчас так мало здоровых детей.

— Твааарь, — зашипела я. — Ты не посмеешь.

— Если сделаешь то, что я прошу, никто не причинит вреда твоей семье. Мне не нужно что-то сверхъестественное, всего лишь информация, которую тебе под силу для меня добыть. Как только мы узнаем все о нашем человеке и получим информацию о перевозке оружия, ты будешь свободна. Я тебе обещаю. Вот флэшка, все запишешь сюда. Она самоуничтожается, если не ввести правильно пароль. Я пришлю его тебе смс чуть позже, когда буду уверен, что ты на нашей стороне.

— Я никогда не буду на вашей стороне. Когда я смогу рассказать Максиму — я это сделаю, и он найдет тебя и оторвет тебе яйца.

— Умница, Даша. Я знал, что ты согласишься. Я очень редко ошибаюсь в людях, — а потом наклонился ко мне еще ниже, — а еще лучше я знаю, за каким монстром ты замужем, и поверь мне, тебе лучше никогда и ничего ему не рассказывать, а то он снова превратит тебя в оттраханную во все дыры отбивную.

— Урооод, — ударила его по щеке и вышла из уборной, дрожа от ярости и стараясь успокоиться. Проклятый ублюдок. Он знал, куда надавить… знал, что у меня не будет выбора. И ту аварию… они ее подстроили. Все было спланировано.

С этого момента я начала им помогать. А точнее, я считала, что помогаю своей семье. Я верила, что, когда я дам Диме нужную ему информацию, он оставит мою семью и меня в покое. Мне не хотелось знать, чем именно занимается Максим… я не хотела в это лезть, как и не лезла раньше. Это не мое дело. Я его жена и его женщина, а не партнер по бизнесу. Я не верила и не желала верить, что МОЙ Максим, да, он МОЙ. Мой Максим способен на все то, что мне так красочно расписывал начальник Димы. Этот ужасный человек, который угрожает отнять все самое святое. Я не желала верить, что мужчина, который так нежно и изысканно ласкает мое тело по ночам, может выкалывать кому-то глаза и пытать до смерти. Теми же руками, которые гладят мое тело, и пальцами, которые я исступленно сосу и кусаю, пока он голодно долбится в мое тело сзади или, нависнув надо мной, врезается в меня со всей мощью, забросив мои ноги к себе на плечи. Они лгут. Он на это не способен. Я дам им то, что они хотят, и пусть убираются из нашей жизни.

Меня всунули в это болото насильно, заставили шпионить за собственным мужем, прислушиваться к телефонным звонкам и его разговорам с моим братом.

Сейчас, анализируя все более равнодушно, чем тогда, понимаю, насколько глупой я была, насколько легкомысленной и неосведомленной. В какой момент отношение Максима ко мне снова изменилось или это происходило медленно, и я не заметила? В какую секунду или мгновение он вдруг начал понимать, что я предаю его? Ведь я не считала это предательством. Я наивно полагала, что действую на благо семьи. Может быть, это произошло после нашего разговора о дочери…

Максим усадил меня к себе на колени и тихо спросил.

— Хочешь, заберем сегодня Таю домой? Ты готова, чтобы она жила с нами?

И мне стало страшно. Я вспомнила, что мне говорил Дима. Я представила себе, что за нашим домом следят и что пока нас нет, могут украсть ребенка или… не знаю, как-то навредить ей. Мы ведь часто уезжаем и мотаемся за границу. Девочка останется одна. А так она в доме Фаины под пристальной охраной с круглосуточной няней.

— Нннет. Мне кажется, еще рано. Мы не привыкли друг к другу. Нам надо немного времени.

Максим слегка ослабил объятия и пристально посмотрел мне в глаза.

— Почему рано? Малышка уже привязалась к тебе. Она целыми днями повторяет слово "мама", рисует тебя, зовет по ночам.

Сердце болезненно сжалось так сильно, словно его искололи иголками и вогнали их так глубоко, что уже не вытащить. Ужасно захотелось ему все рассказать. Сильно захотелось, до дрожи во всем теле… но я помнила каждое слово федерала, каждое мерзкое обещание и угрозы моей семье. Наверное, отвечая, я впервые возненавидела себя…

— Рано… мне… это мне надо больше времени. Я пока не уверена, что могу быть хорошей матерью. Не дави на меня, прошу тебя.

— Хорошо, — чуть прищурился, и взгляд царапнул меня холодком, — я не буду на тебя давить. Когда будешь готова вернуть нашу дочь домой, скажи мне.

— Я думала… может быть, Лиля уедет с ней куда-то на отдых, в какое-то крутое место, где ей будет весело. На пару недель или на месяц. С усиленной охраной… если ты переживаешь за нее… но детям надо развлекаться и…

Максим резко снял меня с колен и отошел к столу.

— Да. Я переживаю за нее. И нет, моя дочь никуда не поедет. Разве что со мной, когда я буду для этого свободен. Мне надо в офис.

Мой муж начал все больше времени проводить вне дома. И я поначалу радовалась, как ребенок, его возвращению, совершенно не замечая, как он меняется. Как отдаляется от меня. Пока вдруг не обнаружила себя, спящей в одиночестве. За это время я успела собрать материал для Димы на флэшку. Записать, с кем говорил Максим, что именно обсуждал с Андреем. И так же скачала несколько файлов с его компьютера. Мне обещали, что, когда я отдам эту флэшку, меня оставят в покое. И я ужасно этого хотела. Перестать врать, перестать бояться и не спать по ночам… смотреть в потолок, думая о том, что делаю отвратительные вещи у Максима за спиной. Но ведь я спасаю нашу семью. Все методы хороши. Разве он сам не говорил мне этого? Федералы оставят нас в покое, и все. Мы заживем как раньше. Заберем Таю домой. Оставалось только найти способ отдать флэшку, а Максим последнее время как назло никуда не отпускал меня одну. Либо под тройной охраной, либо запрещал выход из дома. Не давая мне никаких объяснений.

Все уже пошло не так… все уже разрушалось и рассыпалось в пепел, и это делала я. Я убивала нашу семью и даже не подозревала об этом.

ГЛАВА 5. Дарина

Всякая любовь хочет быть вечной. В этом и состоит ее вечная мука.

(с) Ремарк

Впервые за месяц безумного счастья и радостных пробуждений в его объятиях. Я целый день прождала, пока он вернется, и как только услышала шаги в его кабинете, тут же бросилась туда. Я ведь была уверена, что он скучал. Хоть и не звонил мне сегодня целый день. Максим выглядел иначе, чем всегда, словно напряженно о чем-то думал, он поцеловал меня в макушку и сел за письменный стол. Я подошла сзади и положила руки ему на плечи. На какое-то мгновение мне показалось, что он напрягся еще сильнее.

— Почему ты не отвечал мне? — уткнулась лицом ему в шею, наслаждаясь запахом его кожи и одеколона. — Я так сильно соскучилась.

— Правда? — не отрывая взгляда от компьютера и доставая сотовый из кармана. — И сильно ты скучала по мне?

— Невыносимо сильно.

Хотела отнять у него сотовый, но он взял его другой рукой и набрал номер. Мне ужасно захотелось вышвырнуть его в окно, но я сдержалась.

— Мне нужно обсудить важные дела. Иди к себе, Даша.

— Не хочу, — улыбнулась и кокетливо повела плечами, — с тобой хочу побыть. Я не буду мешать тебе.

Перебралась в кресло, достала сотовый, чтобы посидеть в интернете, и тут же пришла смска от Димы.

"Время истекло. Флэшку надо отдать сегодня. Я больше не могу тянуть время. Найди возможность выйти из дома. И напиши, где встретимся. После семи вечера я уже ничего не смогу для тебя сделать".

Максим поднял голову от ноутбука и, что-то говоря в сотовый, посмотрел на меня… тяжелым и колючим взглядом. Я улыбнулась, и он перевел взгляд на монитор, затянулся сигаретой и отхлебнул из бокала виски.

Я стерла смску и спрятала сотовый в сумочку. Посмотрела на мужа, он все еще работал, прижав сотовый к уху и размеренно клацая пальцами по клавиатуре. У меня оставалось ровно два часа до встречи. Я несколько раз прошлась взад и вперед по кабинету, но он был настолько занят, что даже не поднял глаза. Разговаривал, делая пометки. Я не вслушивалась, что именно он говорил. Я лихорадочно думала о том, каким образом и под каким предлогом я могу выйти из дома, не вызывая подозрений, и чтобы он не запретил мне встречу. И я придумала. Я позвонила Карине, при нем.

Мы мило болтали, и я пригласила ее попить со мной кофе и поговорить о ее новом парне, с которым она переписывается в интернете. Андрей говорил, что ее теперь не оторвать от ноутбука, и появились некоторые проблемы с учебой. Карина ужасно обрадовалась.

— Да. Дааа, я хочу посидеть с тобой и поговорить. Когда? Давай прямо сейчас?

Я думала о том, что могу передать флэшку Диме прямо в кафе в туалете или на лестнице и даже не вызову подозрений.

— Я отпрошусь у Максима и перезвоню тебе.

— Ооооо, дядя Максим — это серьезно. Удачиии.

Я подошла к мужу, он мельком посмотрел на меня и вернулся к разговору.

Расслабленный, потягивает виски из хрустального бокала. Сигарета дымится в пепельнице. Он наконец-то посмотрел на меня. Нет, не раздраженно, хотя я явно ему мешала. Он прикрыл сотовый ладонью:

— Иди к себе. Я освобожусь и сходим с Кариной вместе. Одну я тебя не отпущу. — усмехнулся так, что я вздрогнула снова от его красоты, — по городу маньяки бродят, слыхала?

И снова вернулся к разговору. Черт, пару часов. У меня нет так много времени. Я знала только один способ привлечь его внимание к себе. Но еще никогда не была инициатором, всегда он.

Слегка затаив дыхание, я подошла вплотную к столу и принялась расстегивать пуговки на блузке. Реакция была мгновенной, поднял глаза от ноутбука, снова перевел взгляд на монитор и тут же на меня. Смотрит с интересом, продолжая разговаривать. Отставил бокал в сторону. Я спустила материю с плеча, потом с другого, и легкий шелк облаком упал к моим ногам.

Синие глаза стали чуть темнее, всего на тон, а мне стало нечем дышать, но он не прервал беседу. Тогда я расстегнула бюстгальтер и подошла еще ближе, внимательно наблюдая за его взглядом. Цвет глаз менялся очень быстро, они стали цвета сизого неба, а зрачки расширились. Я опустилась перед ним на колени и нагло потянула за ремень на его брюках. Увидела насмешливый взгляд, но не остановилась, потянула змейку вниз. Железное самообладание — продолжает беседу, но, когда мои пальцы обхватили его член, голос слегка дрогнул. Я собиралась это сделать. Сотрясаясь от страсти и от невыносимого желания сводить его с ума, как и он меня. Провела языком по бархатной, налитой кровью головке, и его пальцы сжали мои волосы. Не прекращает беседу. Я надеялась, что он бросит трубку на рычаг и отымеет меня прямо здесь, на столе, от предвкушения я вся взмокла. Лаская его, я сошла с ума сама, совершенно забывая о том, зачем начала эту игру, чего хотела. Но Максим продолжал говорить, иногда другой рукой он что-то писал в ноутбуке. Можно подумать, что его совершенно не трогает то, что я делаю… Можно… но твердый и возбужденный член говорил об обратном, когда я посмотрела ему в глаза и вдруг поняла, что он внимательно наблюдает за мной горящим взглядом. Ему нравилось. Не просто нравилось, моментами он напрягался до такой степени, что я видела, как пульсирует вена у него на лбу.

Увидеть перед глазами покачивающийся член, налитый кровью, со вздувшимися пульсирующими венами и поплыть только от одного его вида, чувствуя, как выделяется во рту слюна, как сводит скулы бешеным желанием принять его во рту. Сумасшедшая и совершенно бесстыжая с ним. Забывая, зачем все это затеяла… зачем пришла к нему в кабинет.

Закатить глаза, когда вошел глубоко в горло и толкнулся в него каменной головкой, дернуться от его стона волной возбуждения. Сотовый не отбросил, но меня схватил, как в тиски, сдавил мою голову, нагибая вниз, проталкиваясь глубже.

Чувствовать, как останавливается, потираясь о гортань, продолжая о чем-то беседовать по сотовому, и снова поршнем долбится в рот, стискивая мои волосы на затылке, а меня разрывает животной похотью, дикостью такой же неконтролируемой, и я жадно сжимаю его мошонку пальцами, царапая ногтями, сдавливая член у основания, чувствуя, как намокают мои пальцы от текущей изо рта слюны тонкими паутинами, потому что он не дает перерыва.

И мне невыносимо нравится это. Жадно заглатывать и всасываться губами, грязно причмокивая, давая ему возможность скользить по шершавости языка и сходя с ума от каждого его стона, принять сильно, глубоко и удержать за упругие ягодицы, впиваясь в них ногтями и изнемогая от нахлынувшей волны возбуждения. Не выдерживая больше ни секунды, отодвинула полоску трусиков и вошла в свою плоть пальцами другой руки, ощутила, какая мокрая я внутри. Язык чувствует каждую скользящую по нему вену, а пальцы вбиваются внутрь, и меня ведет от грязных картинок, в которых это не пальцы, а его член вдирается в меня глубоко и больно. Представляя себя распластанную на полу и его, бешено вбивающегося в мое тело, удерживающего мои ноги за щиколотки, разодрав их в разные стороны…

Тихой мольбой, выпуская член и сжимая его рукой.

— Я хочу тебя…

В эту секунду он отключил сотовый и швырнул его куда-то на пол. Дернул меня вверх, к себе, задрал юбку на пояс, посмотрел на мои разведенные ноги, провел пальцами по мокрым складкам и тяжелым взглядом мне в глаза, ухмыляясь уголком рта. Взял свой мокрый после моего рта член, сжимая у основания, и кивнул на него. Пошло предлагая взять то, что я хочу… сделать это самой. К щекам тут же прилила кровь.

Закусив губу, я медленно опустилась на его плоть. Тело охватила эйфория, когда поняла, насколько сильно он скучал по мне, насколько желает меня, потому что мой муж запрокинул голову и хрипло застонал, закрывая глаза. И тут же резко их открыл, сдавил мои бедра, приподнял меня вверх, выходя полностью, и сильным движением вошел в меня снова, глубоко и больно, и я задохнулась от чувства наполненности, от того, что он начал двигаться внутри, разрывая меня на мельчайшие части дикого удовольствия. Наклонил к себе и впился в мой рот, очень грубо. Грубее, чем обычно. Кусая почти до крови, не давая мне отвечать, скорее, насилуя мои губы.

— Зверски хочу тебя, — сказал, прервав поцелуй, и я застонала, подаваясь бедрами ему навстречу, а он сдавил мою шею, удерживая меня на вытянутой руке. — До боли, — и хрипло добавил. — Твоей боли.

Я обхватила руками его запястье, ослепленная его захватывающей дух красотой именно сейчас, в эту секунду, когда ощущала его в себе и видела эти искаженные похотью черты, всхлипнув от очередного резкого толчка внутри.

И уже через мгновение схватилась за широкие плечи, впиваясь в них ногтями, когда он начал буквально насаживать меня на себя. Сильная рука сжимала до синяков бедра, а другая впилась в мои волосы, заставив изогнуться назад и выпятить грудь с торчащими от возбуждения сосками, причиняя мне боль… и я чуть не взвыла от того удовольствия, которое смешивалось с этой болью, заставляя стонать, всхлипывать, беспрестанно повторяя его имя, сжимая его руки чуть выше локтей, наслаждаясь стальными узлами мышц под кожей и чувствуя, как мною управляют, как тряпичной куклой.

Открыла затуманенные страстью глаза и, всхлипнув, громко застонала, в изнеможении глядя на его широко открытый рот, напряженный взгляд и резко заострившиеся черты лица… Мой зверь… Только мой… Да, бери меня, своди с ума, убивай своими прикосновениями.

Наглая и уверенная рука коснулась клитора, сильно надавливая на него пальцами, и я закричала его имя, падая в пропасть, распадаясь на миллионы частиц, слыша, как он рычит мне в унисон, и чувствуя, как изливается в мое тело.

* * *

— Это был важный разговор, малыш. Очень важный.

Приподнимая мое лицо за подбородок и глядя мне в глаза… а я все еще слабая и пьяная после этого бешеного секса.

— Хотела, чтобы ты посмотрел на меня… убрал свой телефон и заметил, что я рядом.

Усмехнулся уголком порочных губ.

— Я не просто тебя замечаю. Я тебя чувствую. Что? Так сильно хочется поехать с Кариной самой, поэтому решила применить запрещенные приемчики?

Говорит шутливо, но я все еще вижу этот холодный блеск в его глазах. Наверное, злится, что я вынуждаю его разрешить мне. Злится, что не согласна подождать и поехать с ним.

— Нет, я соскучилась. Очень. И я хотела… тебя.

Наклонилась, чтобы поцеловать, но Максим отошел к окну, поправляя рубашку и заправляя ее в штаны, застегивая ремень. Легкий укол разочарования. Деспот. Все хочет контролировать.

— Пожалуйста, Максим. Я никуда не денусь. Я буду там с ней у всех на виду. Что в этом такого?

— Мы могли поехать вместе. Но позже.

— Я… я думала, может, вечером съездим к Тае вдвоем?

Метнул на меня взгляд. Пронзительный, но непонятный мне своим выражением.

— Если ты настолько хочешь уехать сама, что даже сделала мне столь роскошный подарок, как я могу отказать женщине.

— Твоей женщине, — я ощутила привкус победы и улыбнулась.

— Моей женщине.

— Так ты меня отпустишь?

Прищурился и опустошил свой бокал до дна.

— Запомни, Дарина — я никогда тебя не отпущу. Даже если для тебя это будет выглядеть иначе. Свободу ты получишь только в трех случаях.

Подошел ко мне и провел рукой по моей щеке, лаская скулу большим пальцем и заставляя меня изнемогать от этой ласки.

— Первый — это если я сдох.

Поправил прядь волос за мочку уха.

— Второй — это если я тебя разлюбил.

Где-то внутри больно кольнуло… словно он допускал, что может разлюбить меня… Я уже этой мысли допустить не могла.

— И третий, если мертвой будешь ты.

— Но ведь этого не случится? — тихо спросила я.

А он поправил мою блузку и застегнул пуговицы одну за другой.

— Чего именно ты боишься больше всего?

— Первого… — не задумываясь ответила я.

Усмехнулся, но как-то отчужденно и холодно, меня как будто обдало легкой морозной волной.

— Мне кажется, что второе и третье намного страшнее.

И поцеловал меня в лоб.

— Иди… пообщайся с Кариной, раз ты так сильно этого хочешь.

ГЛАВА 6. Дарина

На самом деле человек по-настоящему счастлив только тогда, когда он меньше всего обращает внимание на время и когда его не подгоняет страх. И все-таки, даже если тебя подгоняет страх, можно смеяться. А что же еще остается делать?

(с) Ремарк

Я надеялась, что эта встреча последняя, что на этом ложь будет окончена и позже я смогу рассказать Максиму правду. На душе повис тяжелейший камень и давил мне на сердце. Мы встретились с Кариной в кафе в центре города.

Она показалась мне повзрослевшей за какие-то считанные месяцы, вдруг стала такой серьезной, красивой, и в глазах появился блеск. Такой обычно появляется у влюбленных или у сумасшедших. Мне кажется, мои глаза точно такие же.

— Я влюбилась, Даринкааа, я влюбилась.

Я рассеянно ей улыбнулась, оглядываясь по сторонам.

— В кого?

— Это… это пока секрет. И мы скоро увидимся.

Я посмотрела на девушку и отпила свой апельсиновый сок.

— А вы что еще не виделись?

— Не спрашивай… это покажется бредом… но мы не виделись. Мы переписывались много месяцев.

— Я думаю, что мне это бредом не покажется.

"Я в туалете, жду тебя там. Времени мало". — смска заставила вздрогнуть и сдавить сотовый.

Выдохнула. Как он проскользнул мимо меня? Или пришел раньше и ждал все время?

— Я в туалет. Прости. У меня последнее время ужасное несварение желудка. После этой аварии все наперекосяк. Вернусь, и расскажешь мне про своего загадочного любимого по переписке.

Карина кивнула и увлеченно уткнулась в сотовый. Наверное, с этим парнем переписывается. Ничего, скоро все это закончится, и тогда я уделю ей внимание. Всем уделю и выдохну наконец-то. Спокойным шагом пошла в уборную, посматривая на охрану, стоящую у входа в кафе, и еще одного типа у барной стойки. Максим обещал, что не будет так настойчиво следить, но ничего не изменилось. Они буквально сидели у меня на голове. Толкнула дверцу и вошла в туалет. Меня тут же сгребли в охапку и прижали к стене. Почувствовала чей-то рот на своих губах. Хотела дернуться, но Дима прошептал мне в губы.

— Не дергайся. Так не видно ни моего, ни твоего лица. Флэшка?

Я сунула ему в ладонь.

— Возьми и подавись.

— Вкуснее давиться твоим язычком. — прикусил мою губу, беря меня за руку, потянул ее к своему паху.

— За ширинкой потайной карман. Расстегни и положи туда.

— А не пошел бы ты, — а он снова к моим губам.

— Я сказал, положи и можешь уходить.

Лихорадочно дернула молнию на его штанах, кривясь от отвращения, просунула туда пальцы, и Дима, сукин сын, демонстративно громко застонал и ткнулся в мою руку своим членом.

— Урод. Оторву на хрен.

— Не оторвала ж. Умница. С тобой свяжутся позже.

— Что значит свяжутся?

— То и значит. Все. Давай. Уходи и хвост свой уводи. А вообще жаль, что все так… я о тебе каждую ночь думаю.

— А я о тебе — представляю, как ты сдохнешь, когда он узнает.

— О чем? О том, что ты лезла мне в ширинку?

— Ублюдок.

— Давай иди. Здесь не так уж приятно торчать.

Меня трясло от какого-то отвратительного чувства, что что-то не так во всем этом. Что-то происходит, и я не понимаю, что именно. Вышла из туалета, поправляя волосы, и села обратно за стол.

— Ты очень бледная, что-то случилось?

— Ннннет. Плохо себя почувствовала, но это ерунда. Иногда голова и желудок болят.

Улыбнулась Карине, потом посмотрела на свой сотовый.

— Чееерт, совсем забыла, мы с Максимом хотели забрать Таю и поехать с ней в парк. Прости, Кариш, прости. Я такая рассеянная. Фаина говорит, что это последствия.

Карина совершенно не обиделась, она была поглощена своим собеседником в смартфоне.

— Ничего страшного… я обязательно расскажу тебе после встречи.

И мне стало стыдно, что я даже интерес не проявила. Бросила взгляд на туалет и решила, что ублюдку не помешает постоять возле унитаза еще немного.

— Покажи мне своего красавца.

Карина смущенно улыбнулась и протянула мне свой сотовый. От неожиданности я отпрянула назад. Нет, не то чтоб я была расисткой или имела какие-то предубеждения, но парень с откровенно арабской внешностью немного смутил. Просто Карина казалась мне как-то не в теме. Хотя я слышала, что наших девочек привлекают восточные парни.

— Его зовут Халид. Он учится в университете и мечтает стать ветеринаром. Он очень добрый и живет в Америке. Скоро приедет, чтобы встретиться со мной.

Я выдохнула и опять посмотрела на часы.

— Очень симпатичный мальчик. Надеюсь, ты не разочаруешься. Прости, милая, мне надо идти.

Я попрощалась с ней, обняла и поцеловала в обе щеки.

После передачи флэшки облегчения не наступило. Казалось, я сделала что-то мерзкое и неприятное. И губы жгло после мерзких поцелуев Димы. Как он мог мне нравиться? Он отвратительный слизняк. И мне до безумия хотелось домой. К Максиму. Сказать, что я передумала, и мы заберем Таю домой.

Хочу увидеть его, убедиться, что все хорошо. Я быстро поднялась по ступеням, распахнула дверь кабинета и глубоко вздохнула. Максима там не оказалось. Поблескивал экран монитора, и все еще дымилась сигарета. Я пошла в спальню, толкнула дверь. Тишина и полумрак. Решила вернуться обратно в кабинет и дождаться его. Ноутбук был все еще открыт, и я подошла к столу, наклонилась вперед, рассматривая заставку — на ней нас трое. Мы где-то все вместе на берегу моря. Счастливые, улыбающиеся. Теперь все точно наладится и изменится. Позади раздался шорох, и я обернулась. Мое дыхание участилось. Мой муж стоял позади меня, облокотившись о косяк двери. У него был странный взгляд, непроницаемый. Он слегка прищурился, осматривая с ног до головы.

— Как быстро вернулась. Опять по мне соскучилась?

Я кивнула и улыбнулась, но он не улыбнулся в ответ. Закрыл кабинет изнутри на ключ.

— Ну что, расскажешь, как прошла встреча с Кариной?

Я несколько раз моргнула, еще не придавая значения странному звучанию его голоса. В нем были совсем иные нотки.

— Располагайся поудобней, — кивнул в сторону кресла, а сам налил себе виски и положил в стакан лед, — поделишься, что рассказывала Карина?

Я присела на кожаное кресло, еще не понимая, почему мне так тревожно и что именно меня пугает.

— Все хорошо. Она познакомилась с парнем. Кажется, даже влюбилась.

Остановился напротив меня, широко расставив ноги.

— Этим вы занимались весь вечер?

— Чем?

— Обсуждали ее парня?

Я кивнула, а Максим забрал у меня сумочку, обошел кресло и стал позади меня. Его горячие ладони легли мне на плечи. Приятно принялись разминать их и потирать затылок. Я даже разомлела от касания его пальцев. Тревога начала отступать, и я прикрыла веки.

— Так значит, скучала по мне, да?

— Мммм, очень сильно, невыносимо скучала.

Его пальцы запускали ворох мурашек по моей коже, и дыхание начало прерываться от предвкушения, что он на этом не остановится.

— Серьезно?

Пальцы гладят мою шею нежно и вкрадчиво.

— Тебе уже лучше. Желудок не болит?

— Нет.

Мягко улыбаясь, и вдруг ощутила дикое напряжение во всем теле, и ласкающая мое горло рука схватила меня за волосы на затылке, мгновенно до дикости больно дернула назад. От неожиданности и острого жжения в корнях, мои глаза широко распахнулись, и на них навернулись слезы. Я не говорила ему… я говорила Карине… О Боже…

Ощутила, как губы Максима прижались к моему горлу, к бешено пульсирующей венке и прошлись по натянутым мышцам кончиком языка.

— Мне больно, — тихо прошептала я.

— Больно? — переспросил, покусывая мою кожу на затылке, но не ослабляя хватку.

— Очень… — пальцы слегка разжались, поглаживая зудящие корни.

Может быть, Карина сказала, что я плохо себя чувствую. Да, скорее всего. Но почему тогда в его голосе не было заботы? Почему он так больно сжал мои волосы?

— Я не хотел причинить тебе боль, любимая… Я хотел всего лишь спросить, насколько ты счастлива со мной здесь? Ты чувствуешь мою любовь к себе?

Я кивнула и медленно выдохнула. Может, это опять какая-то ревность.

— Деньги… тебе хватает денег, драгоценностей, подарков? Ты в чем-то нуждаешься?

— О нет… ни в чем, — искренне выдохнула я и задрала голову, чтобы увидеть его лицо, — я нуждаюсь только в одном — в тебе.

В эту секунду его рука сдавила самое горло с такой силой, что у меня глаза вылезли из орбит и кислород перестал поступать в горло.

— Антон, — крикнул и тут же распахнулась дверь, но я не видела, кто вошел. Я пыталась оттянуть его руку, сдавливающую мне горло так, что начало темнеть перед глазами. И я видела его лицо, видела почерневшие радужки и стиснутые челюсти. Страх вспыхнул под кожей и рассыпался по всему телу адреналином.

Я начинала понимать. И от каждой мысли, которая приходила мне в голову, я понимала все сильнее и ужасалась масштабам того, что может произойти. Можно подумать, я знала… я могла только предполагать.

— Поверни к нам ноутбук и нажми на пуск. — ослабил хватку и наклонился к моему уху, — сейчас мы посмотрим, как и для чего ты нуждалась во мне, Дашааа.

Я посмотрела на его лицо такое ослепительно идеальное, до боли в груди. Что я чувствую? Не знаю, что-то очень мощное, завораживающее, парализующее мою волю. Былое чувство, словно каждое слово может погрузить меня в зыбучие пески, вернулось. Как я могла считать, что не боюсь его?

"Он ловко манипулировал тобой, он дал тебе уверенность, он заставил расслабиться и позволил не бояться."

На экране я увидела себя, прокравшуюся в кабинет и включающую компьютер, вставляющую в него флэшку. От ужаса сердце чуть не выскочило из груди.

— Это не то, это… я все… я объясню.

Схватил снова за волосы и толкнул вперед, удерживая одной рукой.

— Заткнись и смотри дальше. Самое интересное впереди.

Там, на экране я выглядела воровкой. Это было отвратительно настолько, что я всхлипнула.

— В чем дело? Тебе не нравится то, что ты видишь? Может скажешь, что тебя подставили или заставили? Или для любовничка старалась? А взамен что? Трахнет или вылижет до суха, как ты любишь? Только не говори, что за деньги.

— Нееет… Максим, пожалуйста. Все не так, — зарыдала надсадно и громко.

— Смотрим, я сказал. А ты выйди вон, — рявкнул на Антона, и тот быстро покинул комнату. Теперь я видела себя, едущую в машине и постоянно поглядывающую в свой сотовый. Дальше кафе, и я с Кариной, а потом туалет и… О боже. Меня лапает и целует Дима, и я засовываю руку ему в ширинку. Я судорожно ловила ртом воздух, не в силах поверить тому, что вижу на экране, и тому, как это выглядит там.

— Все… все не так. Мне пришлось. Меня шантажировали и…

Максим расхохотался оглушительно громко.

— Ты ведь уже знала, кто я и кто твой брат. Неужели ты думала, а точнее, думаешь, что я решу, будто ты поверила, что Вороновы не могут выдернуть сердце даже самому дьяволу?

— Я боялась.

— Не того боялась, — дернул за волосы назад еще сильнее, — надо было бояться, что я узнаю. А я знаю все, что он тебе сказал. От тебя воняет им за версту. Каждый кусочек твоей кожи, твои волосы пропитались его запахом. Его вонючим и дешевым одеколоном.

Я наконец-то смогла вздохнуть, но в груди болело и саднило. Я посмотрела на Максима. Вот теперь мне стало по-настоящему страшно. В его глазах не осталось ничего человеческого, там все затянуто черной пеленой ненависти и презрения.

— Когда ты его целовала, ты не забыла рассказать, что только что отсосала мне и не подмылась после того, как я тебя трахал? Или может, его это возбуждает?

Пальцы сдавливали горло все сильнее, и у меня перед глазами поплыли круги.

— Я не… не целовала. Это он… это все не так.

— Ну да, а в ширинку к нему ты полезла тоже из страха? И как его член? Сравнила оба? Нравится мой или его?

Резко отпустил мою шею, и я уронила голову на грудь, сама схватилась за саднящее горло обеими руками.

— Вот она — настоящая ты. Лживая и лицемерная тварь, которая влезла мне в душу. Я просто идиот и настроил замков на песке, а моя Даша умерла, разбилась на машине, и не нужно было ее воскрешать. Вместо нее появилось чудовище… Но во всем есть свои плюсы, теперь я могу не скрывать, какое чудовище живет и во мне. Я вас познакомлю поближе. Твои друзья тебе не лгали — я зверь. И я научу тебя бояться и давиться от страха собственной кровью. Чтобы от тебя воняло ужасом, как его одеколоном от твоих волос. Пошли, пообщаешься со своим любовником. Последняя встреча. Больше такого шанса не будет.

Схватил меня за руку и потащил к лестнице. Но я еще не боялась… я все еще не верила, что это происходит на самом деле, как не верила тому, что он зверь. И напрасно, потому что уже через секунду я увижу то, что не забуду никогда в своей жизни… А еще я не понимала, что настал конец всему, и мой мир расколется на куски. И мы оба будем на краю пропасти балансировать на волоске от смерти. Самое жуткое, что мы будем по разные стороны друг от друга… и сколько бы я не тянула руки, их скорее обрубят, чем возьмут в свои.

ГЛАВА 7. Дарина

Самый легкий характер у циников, самый невыносимый у идеалистов. Вам не кажется это странным?

(с) Ремарк

Дима висел на веревке в подвале нашего же дома. Связанный, с кляпом во рту, с загнанным взглядом. Я зажмурилась, чувствуя позывы к рвоте.

Меня окутывал, разъедал мне мозги запах мочи и сырости. Я словно ощущала вибрацию того ужаса, который испытывал Дима. Я хотела вырваться и бежать прочь, сломя голову, куда глаза глядят, но ледяные пальцы мужа сжимали мою руку все сильнее. Он повел меня дальше. Толкнул дверь ногой, и я вздрогнула, у меня сердце дернулось так сильно, что казалось, я сейчас упаду в обморок. Я не верила своим глазам. За одной из дверей сидела женщина с ребенком, она прижимала мальчика к себе и рыдала навзрыд. Это была не жена Димы. Я не знала кто это, но мой муж не собирался держать меня в неведении.

— Любовница Димочки. И его бастардик. У Димочки тоже есть самое дорогое. И он не хотел бы с этим расстаться.

— Максим… не надо, ты что? Это же… это же ребенок и женщина.

— Ну он же тронул мою женщину, а я всегда люблю возвращать долги. А ты б тоже родила ему бастардика, а, Дарина?

Я ничего не ответила. Убеждать его сейчас в чем-то было совершенно напрасно. От него несло спиртным, и я видела осоловевшие и в то же время безумные глаза. Посмотрела на Диму, привязанного к крюку на потолке, он уронил голову на грудь, и из его рта текла кровь, она залила подбородок, грудь. На полу виднелись бордовые пятна. Я пошатнулась и сдавленно всхлипнула. На теле несчастного багровые кровоподтеки, нет живого места. Из-за меня. Я должна была знать и предвидеть, что так будет. Когда я подняла глаза на Максима, он улыбался. Триумфально, его ноздри хищно трепетали. Он наслаждался тем, что я увидела, моим ужасом, граничащим с шоком. Боже… я не верила, что это происходит на самом деле. Так не могло быть.

"А ведь ты прекрасно знала, что он такое. Тебе говорили, и ты вначале поверила, а потом… потом он тебя трахнул, и ты забыла обо всем, кроме того, как сладко стонать под ним и извиваться обезумевшим от похоти животным".

— Максим, отпусти женщину и ребенка. Я прошу тебя, — от ужаса мой голос срывался на шепот.

Но он меня не слушал, набрал чей-то номер, и я услышала, как он отдает приказ:

— Бабу и пацана вывезите в лес, вы знаете, что делать. А этого урода резать по кусочку, пока не заговорит, кто за всем этим стоит. Данила слишком слаб, и он бы зассал пойти против нас, если бы не имел очень сильной спины и чьих-то ушей с загребущими лапами.

Максим пошел к выходу, словно забыв обо мне, а я закрыла рот обеими руками, глядя, как женщину и ребенка схватили люди Максима и куда-то потащили.

А к Диме зашли несколько фигур в черных одеяниях, с немецкими овчарками на цепях. Псы скалились и рычали. Плотоядно высовывали языки, слизывая с пола кровь, принюхивались к добыче.

— Подожди, — я бросилась следом за мужем, но меня парализовал его взгляд, настолько ледяной, что я почувствовала, как тонкие иголки покалывают мое тело. Он знал, что я это сделаю. Знал, что побегу и буду умолять. Значит, есть надежда, маленькая, ничтожная. Значит, он хотел, чтобы я умоляла. Этот спектакль для меня, и, черт возьми, я сделаю все, чтобы он не закончился смертями этих людей.

— Пожалуйста, Максим. Не надо. Я умоляю. Останови их. Это же люди. Пусть он оступился, пусть он перешел тебе дорогу, но зачем так жестоко?

Он обернулся, и его улыбка была похожа на оскал волка, который готов рвать добычу на куски.

— Жалкая попытка добиться от меня еще чего-то, испытать на мне свои силы, как ты делала все это время. Поиграться с бесхребетным идиотом. Я достаточно выполнял твои просьбы и капризы. Теперь моя очередь получать удовольствие. Он лишится пальцев. За то, что посмел к тебе прикасаться, и за то, что посмел заключить со мной позорнейшую сделку. Думал, что играет с честным игроком и получит свой куш, выиграв пари. А ставка была на жизнь, и я выигрывал в любом случае.

Я задохнулась, у меня потемнело перед глазами. Что значит пари? Что значит ставки? О чем он говорит вообще? Я не могла ничего понять… ничего.

— Мальчик был настолько глуп, что решил показать мне, какая она, моя жена, на самом деле. Заключил со мной пари, что если ты предашь меня, если ты станешь его шлюхой, то я отдам ему некие бумаги, которые так жаждет получить покровитель Данилы Петровича. Но разве с дьяволом заключают сделки? Если бы он проиграл, то остался бы хотя бы жив… Но он, мать твою, выиграл. Снял для меня самые пикантные моменты вашего свидания.

— Что будет с ним? — обреченно спросила и облокотилась о холодную стену. Максим обернулся ко мне.

— Как забавно. Тебя волнует, что будет с ним, а что с тобой будет? Ты об этом не думала?

Не знаю, я не могла спросить, наверное, я слишком боялась его ответа. Тот, кто с таким изощренным садизмом отдавал приказы причинять страдания, что он мог сделать со мной, той, кто его предала? А я предала, в его глазах я не просто предала, а еще и… Хоть и мотивы были совсем иными, чем считал мой муж.

— Ты убьешь его, да?

Максим смотрел на меня сверху вниз. А я отметила про себя, что на нем моя любимая светло-синяя рубашка. А на воротнике большое пятно крови. Максим закурил сигарету, посмотрел на меня, медленно пуская колечки дыма.

— Теперь нам надо узнать, кто на самом деле дергал за ниточки этого безмозглого идиота. С него сдерут кожу живьем. Ты можешь остаться и понаблюдать за тем, как это будет происходить. Ты так верила, что я чудовище, и я решил тебя больше не разочаровывать. Каждому да воздастся по вере его. Вот он Зверь. Самый настоящий прямо перед тобой. Можешь начинать молиться.

Черные зрачки заблестели, а ярко-синяя радужка стала еще более насыщенной, в предвкушении расправы, а я содрогнулась от ужаса. Онемела. Только сейчас я осознала, что передо мной не просто Зверь. Передо мной действительно хищное животное. И никто и ничто не остановит его, даже я.

— Максим, пожалуйста. Не убивай его. Это моя вина. Я должна была рассказать тебе о шантаже, рассказать о том, что они требовали от меня. Прийти к тебе и…

Он приложил палец к моим губам и даже провел им по нижней, слегка оттягивая ее вниз.

— Ооо, неужели в твою голову начали приходить умные мысли, а самое главное, как вовремя, Даша. Прям как раз, когда надо. Ты должна была сказать мне, что давно мечтала раздвинуть перед ним ноги, еще со школы. И что бегала, как шавка, и выполняла его поручения, потому что текла по нему. Ты даже не брезговала и под меня ложиться, брать в рот, подставлять мне свои очаровательные дырочки, лишь бы я, как лох, начал тебе доверять. А оказывается, моя девочка сохла по своей первой любви. Пожалела, что целку ему не отдала, а, Дашаа?

Он схватил меня за волосы и рванул к себе. Его глаза впились в мое лицо, поджигая изнутри, заставляя корчиться в агонии ужаса, потому что в них я прочитала смертный приговор. Всем им… а возможно, и мне. Я никогда его таким не видела… но именно в этот момент я поверила всему, что говорил Дима. Поверила тому, что он мог меня… мог меня убивать и насиловать. Вот этот Максим мог.

— Я защищала нас. Нашу семью… он сказал, что они убьют нашу дочь, что тебя убьют и Андрея.

— Бред. Они так же до этого показали тебе, какие мы звери, или это было неубедительно?

— Я хотела помочь им, я…

— Димочка позвонил мне еще до вашей первой встречи, до той самой, которую ты выпросила таким изощренным способом. Он сказал, что ты его девка и что сливаешь им информацию. Я не верил. Я пригрозил ему смертью за ложь. Но он, мать его, сказал правду. И за это он сдохнет мучительной смертью.

Максим ударил по стене кулаком в миллиметре от моего лица, и я зажмурилась, затаив дыхание. Его пальцы все еще сжимали мои волосы на затылке, не давая пошевелиться.

— Он сдохнет. Не говори ни слова. Он просто сдохнет. И пусть скажет спасибо, что так быстро. А ты будешь на это смотреть. Как я смотрел это видео, где ты лезла к нему в штаны. Суууука. Как мне это развидеть?

Я вцепилась в его рукав, меня трясло, как в лихорадке, зуб на зуб не попадал.

— Хорошо… хорошо, я ужасная, как ты считаешь, и Дмитрий… и он ужасен, но женщина с ребенком? При чем здесь они? Отпусти их. Не становись…

— Кем? Зверем? Так я и так Зверь, Дарина.

— Прошу тебя. Только не женщина и ребенок. Ты сам отец… представь, что это твоя маленькая принцесса… Максиииим.

Я с надеждой смотрела на него, Господи, пусть сжалится над ними. Я не хочу, чтобы погиб ребенок. Я не хочу на это смотреть. Я не хочу… чтобы ОН это сделал с ними. Пусть накажет меня. Я предатель. Я виновата.

Максим отшвырнул мою руку и посмотрел на меня исподлобья. Какой тяжелый, невыносимый взгляд, как гранитный камень, плита могильная. Дернул сильнее за волосы, и я запрокинула голову, посмотрела в его глаза, и впервые они мне показались страшными.

— Зачем мне оставлять их в живых? Ради чего? Знать, что пока он дышит, ты думаешь о нем и мечтаешь о том, что между вами могло быть, и не было? Нееет. Он сдохнет. Мучительно и очень больно.

Последние слова он прорычал мне в лицо, отшвырнул к стене и пошел к двери, я хотела броситься за ним, но Максим вдруг щелкнул пальцами, и из темноты показалась охрана.

Запереть ее здесь. Пусть смотрит. Выпустите, когда закончите допрос.

В этот момент я услышала жуткий вопль и повернулась к стеклу, у меня подогнулись колени. Дмитрий бился на веревке, корчась от боли. Псы тянули его за штанины, злобно рыча и пытаясь сорваться с цепи, чтобы впиться жадными пастями в окровавленную плоть. Я не смогу смотреть на это… я не смогу. А потом закричала женщина, ее схватили и потащили туда, где висел Дима. И я не выдержала.

— Нееет. Максим. Не уходи. Умоляю. Я на все согласна, только пощади женщину и ребенка. Я сделаю все, что ты пожелаешь. Все, чтобы ты не захотел. Отпустите их. Не становись детоубийцей. Не надоооо. Это могла бы быть наша…

— МОЯ. НЕ НАША. ТОЛЬКО МОЯ ДОЧЬ.

Рявкнул мне в лицо, и я упала на колени, обхватила его ноги руками. Прижалась к ним всем телом, подняв на него заплаканное лицо в мольбе:

— Пожалуйста, отпусти их. Я во всем виновата. Они просто люди. Просто женщина и мальчик. Пожалей. Меня не жалей, а их пожалей… Отпусти, заклинаю тебя. Ради дочки, отпусти.

Рывком поднял меня с колен и притянул за локти к себе.

— Значит, согласна на все? Предлагаешь мне сделку?

Я подняла голову, надеясь, на сострадание, надеясь, что смягчила его, но нет, он смотрел на меня с холодной решимостью, сжав челюсти с такой силой, что на них играли желваки.

— Сделка, — повторила, едва шевеля губами.

— Уверена, что согласишься играть по моим правилам и во всем подчиняться мне? Выполнять все мои капризы?

Я подняла на него лицо, залитое слезами, испытывая жалкую надежду, что он сжалился, и его тронули мои слезы. Но Максим ухмылялся. Он словно наслаждался моей болью. Его глаза хищно блестели.

— Никогда нем думал, что мне доставят радость твои слезы. Но я ошибался. Нет ничего вкуснее, чем смотреть, как тебе больно. Так на что ты готова ради того, чтобы я отпустил их?

— На все, отпусти женщину и ребенка, и я сделаю все, что ты захочешь.

Он меня заставил смотреть себе в глаза, удерживая за подбородок.

— Ммм. Реально согласна. А ты не думала, что это может быть больно? Что быть моей игрушкой и шлюхой это вовсе не быть моей малышкой и женой? Откуда ты знаешь, какой я с блядями? Я буду драть тебя, когда захочу и куда захочу в любую дырку, в любой позе и в любом месте. Ты уверена, что хочешь узнать о моих самых мерзких фантазиях и исполнить их? А хочешь? — он увлекся, его трясло от возбуждения и словно предвкушения. — А ведь я сейчас дам тебе выбор. Убью их всех троих, а тебя отпущу. Дам свободу. М? как тебе? Отпущу тебя завтра, когда их тела похоронят где-то за городом.

Я судорожно глотнула воздух.

— Отпусти их, пожалуйста…

— Неужели это "да"? Больше права выбора не будет. Я буду играться с тобой, пока ты мне не надоешь и мне не захочется тебя вышвырнуть. И как раньше никогда не будет. Ты теперь бесправное никто. Моя кукла. И ты будешь выполнять все мои приказы. Самые разные.

Я кивнула и закрыла лицо руками, услышала сквозь гул в голове.

— Антон, завяжите ей глаза и вывезите отсюда. Дай ей денег и вели убираться из города. Начнет трепаться, ей и ее пацану отрежут языки. Этого… эту мразь пытать, пока не откроет имена.

Максим спрятал сотовый в карман и посмотрел на меня, я уже не содрогалась от ужаса, я была близка к обмороку. Все мои страхи, все мои опасения и самые жуткие кошмары воплотились наяву.

— Вот и все. Ты все же выбрала меня, моя девочка. Не важно, как я выдрал этот выбор, но он состоялся, — наклонился к моему уху, — теперь я буду трахать тебя, как последнюю бл***дь. Как захочу, куда захочу и где захочу… И еще… ты больше не увидишь мою дочь. Матери-шлюхе не светит общаться с моим ребенком. Ты здесь для того, чтобы развлекать меня по первому зову. Пока мне это не надоест и не вышвырну тебя, как отработанный материал.

ГЛАВА 8. Дарина

Раскаяние — самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить.

(с) Ремарк

Ну вот и все. Что теперь будет со мной? Что будет дальше со всеми нами? Как жить в этом кошмаре? Я ведь совершенно не знаю Макса. Я не помню его. Мои сведения обрывочны. Либо жуть, которую рассказывал мне Дима, либо то ошибочное приторно-горькое сумасшествие, которым окутал меня мой муж, заставив обезуметь от любви к нему. Влюбиться в него заново с такой силой, что этот ураган сметал все доводы рассудка. Стало страшно, что как тогда уже не будет. Погасло то ослепительное солнце в его глазах, которое грело меня. Максим любил меня прошлую. А настоящую… настоящую он так и не понял, не принял и возненавидел. Первые дни я боялась, что он поступит со мной как когда-то, как в тех сведениях из больницы, которые мне показали. Боялась побоев и насилия. Но ничего подобного не происходило. Максим больше не ударил меня ни разу. Ооо, я действительно плохо его знала, потому что никто не говорил и не предупреждал, что он может пытать меня психологически, извести так, что я не буду знать, куда себя деть. Я осталась одна. Как те, кто ждут приговора в камере и считают секунды, которые кажутся им бесконечными. Так и я. Я ждала его приговора. Наверное, ему нужно время, чтобы остыть и решить, как поступить со мной дальше. В сердце теплилась надежда — ведь он меня любит, возможно, пощадит, и меня не ждет та же участь, что и других его женщин. Ведь я не другая — я его жена.

И тут же голоса сомнения, наперебой внутри криками и шепотом, стонами и всхлипами. Ты теперь никто. Ты только называешься женой. Он отнял у тебя даже возможность видеться с дочкой. Ты уже не та Дарина и никогда ею не будешь, а она не вернется в тебя. Есть ТЫ. А ты причинила ему боль, ты предала его. И насколько эта боль была сильна, судить может только он, а тебе придется ждать его приговора.

Но ведь он говорил, что любит меня. НЕ МЕНЯ — ЕЕ. Меня он любил лишь потому, что я внешне на нее похожа.

Я ничего для него не сделала… тогда как она любила его, поддерживала, она была с ним в трудные минуты и прощала его, а ты… ты только предавала, ты отталкивала его и его дочку. Ты сделала все, чтобы убить его любовь. От отчаяния я вся задрожала. Чего мне ожидать от Зверя, которому причинили боль, которого обманули и который считает, что ему изменяли? И Зверя, который понял, что женщины, которую он любил, все же нет. Неужели он меня убьет?

Так уже было один раз и может быть снова. Но тогда меня оболгали, а сейчас… я сама во всем виновата. У меня есть лишь один шанс — вернуть его чувства или пробудить новые. У нас состоялась сделка. Он предложил, а я согласилась. На самое отвратительное и унизительное положение при нем. И это мой шанс. Пусть грязный, отвратительный, но шанс.

Только чем это все закончится? Стать его игрушкой, рабой… а если посмею быть непослушной, он меня начнет ломать. А если именно в этом и есть мое спасение. В покорности. Разве я не могу быть равным противником в этой игре. Если я изучу его? Если пойму его и стану ЕЮ, может, у меня получится вернуть все обратно?

Самое дикое в этой ситуации было то, что мои чувства к нему никуда не пропали, не исчезли, и несмотря на увиденную мною жестокость, они лишь обострились. Было в этом нечто острое, запредельно-притягательное и умопомрачительно порочное. Меня влекло к нему, швыряло к его ногам. Меня пленила и манила боль от его сильных рук, жадные поцелуи до синяков. Максим очень сильный мужчина, властный, порабощающий своим давлением, и вместе с этим страшный и опасный, как дикий зверь. Ему невероятно подходила эта кличка — ЗВЕРЬ. Она отражала всю его сущность. И что-то неправильное и странное во мне тянуло именно к этому человеку. И несмотря на весь кошмар происходящего, разве при словах: "Теперь я буду трахать тебя, как последнюю бл***дь. Как захочу, куда захочу и где захочу…", меня не пронизало необъяснимым возбуждением вместе со страхом? Волна бешеного адреналина, узел внизу живота и желание, чтоб трахал именно так, как сказал.

Видела его взгляд, его синие, темные, как грозовое небо, нагнетенное тучами, глаза и возгоралась от одной мысли, что он по-прежнему, после всего, меня хочет. И тут же вспомнился Дима, подвешенный на страшном крюке, испуганная женщина, ребенок и те фотографии… те люди с выколотыми глазами, которые посмели перейти дорогу Максу Воронову. Зверю.

Меня может ждать то же самое, и никто не остановит моего мужа. Ни брат, ни Фаина… никто. Ведь они до сих пор не вмешивались и не вмешаются. Фаинаааа… Сердце подпрыгнуло, заколотилось. Фая, она может мне помочь, она единственная, кого он послушает. Она скажет мне, как там моя маленькая девочка. Я бросилась к сотовому, набрала ее номер, но услышала, что моя сим-карта заблокирована для исходящих звонков. Швырнула мобильный. Он не даст мне ни с кем говорить. Раньше особо не давал, а теперь и подавно.

* * *

В дверь постучали, и я вздрогнула, а потом сама себе зло усмехнулась. Зверь стучать не станет. Вышибет к такой-то матери, если решу закрыться. Зашел его пес, который вечно немой тенью шастал везде за мной по дому.

— Максим Савельевич приказал вам собираться. Через пару часов у вас самолет.

— Самолет куда?

— Вы улетаете сегодня в Прагу.

Я кивнула и пропустила служанку с двумя дорожными чемоданами. Она принялась складывать мои вещи, перебирая гардероб и не интересуясь мои мнением. Я смотрела, как аккуратно в стопочку складываются мои платья, чулки, нижнее белье, украшения.

— А джинсы, майки?

— Максим Савельевич велел только платья, юбки. Никаких брюк, джинсов и костюмов. Мне перечислили, что именно сложить. Не волнуйтесь.

Даже так? Перечислил, что сложить? Он что, знает из чего состоит моя гардеробная? Я сама не знаю, а он знает все вплоть до цвета моих комплектов нижнего белья. Я для него как на ладони, а он для меня как за семью замками, и когда срываешь один, за ним появляется еще два. Разве наше соглашение заключало в себя отъезды куда-то, неужели я теперь во всем буду бесправной марионеткой? Это слишком. Я человек. И пора бы ему об этом напомнить.

Прошла быстрым шагом мимо девушки, которая продолжала собирать чемоданы, и направилась в кабинет своего мужа.

— Я не поеду ни в какую Прагу. И тем более, как заключенная в той робе, что ты подобрал для меня.

Выплеснула едва открыла дверь и замерла, так как он был не один. Несколько парней, которых я обычно у нас дома не видела. Они что-то тихо обсуждали, и мой муж чертил какие-то линии на бумаге. Бородатый здоровяк кивал и тыкал в бумажку толстым пальцем.

— Вот здесь будет ряд машин и здесь. Вы не приближаетесь и займете позиции за деревьями, чтоб эти суки вас не видели. Выжидать будете с ночи. Если я не поднял руку, то вы не дергаетесь… Все свободны.

Потом медленно повернулся ко мне, зажимая зубами сигарету, чуть щурясь от дыма, кивнул бородачу на дверь, и мрачная компания удалилась. Они на меня даже не посмотрели, и я знала почему — он мог бы им за это выколоть глаза. Не знаю, но эта мысль промелькнула в мозгу и стало не по себе.

Как хорошо он выглядит, по сравнению со мной заплаканной, с припухшими глазами, взъерошенными волосами и в домашнем платье. Максим чисто выбрит, никакой щетины. И я бы никогда не подумала, что ему настолько идет эта гладкость. Его волосы блестят и зачесаны назад, на нем светло-голубая рубашка. Из-за этого цвета его глаза кажутся не темно-синими, а льдисто-голубыми. Рукава рубашки закатаны, и я судорожно сглотнула, когда посмотрела на его руки. Такие сильные, жилистые, широкие запястья с большим циферблатом часов, и у меня что-то затрепетало внутри от взгляда на них. В кабинете витает запах его парфюма и сигарет. Его красота сейчас кажется вкрадчиво опасной, как у ленивого зверя, греющегося на солнце. Но я почему-то не доверяю этому обманчиво спокойному виду. Мне кажется, зверь в полной боевой готовности кинуться на жертву и растерзать.

Он окинул меня взглядом с ног до головы. Уничижительным взглядом. Не выпуская сигарету из зубов, и я вдруг ощутила себя жалкой, ничтожной и совершенно неподходящей такому мужчине, как он.

— Закрой дверь на ключ.

От звука его голоса внутри оборвалась какая-то струна, и дрожь прошла по телу.

Непроизвольно подчинилась, но с порога не двинулась.

Он отвернулся и собрал все бумаги на столе, аккуратно сложил в ящик, сбил пепел в пепельницу. Отодвинул ее на край стола, закрыл ноутбук и смахнул невидимую пыль со столешницы. Все движения размеренно спокойные. Но чем аккуратней и медленней двигались его руки, тем больше я ощущала, как раскаляется в кабинете воздух. На меня не смотрел, совершенно игнорируя мое присутствие. Словно я пустое место.

— Никогда больше не смей врываться в мой кабинет без стука и без приглашения. Это не твоя спальня. Тебе здесь делать нечего.

Сказал довольно тихо и спокойно, но меня обожгло его холодом.

— И еще — ты поедешь, куда я скажу и когда скажу.

Наконец-то посмотрел на меня, и мне захотелось исчезнуть, стать невидимой, прозрачной. Взгляд, полный презрения, словно я отвратительное насекомое. Нет, не опасное и не ядовитое, а именно отвратительное.

— Я долго думал, как поступить с тобой. Я мог бы насрать на все. На свою семью. На твоего брата, да на всех и наказать тебя так, как ты того заслужила. Но… я этого не сделаю. Многое изменилось. Как и я сам. Ты моя жена, а мы теперь играем в большие игры, а не машем ножами и пистолетами. И я дорожу всем тем, чего мы достигли за это время. Ты обязана сопровождать меня везде, присутствовать на встречах с моими партнерами, светиться перед прессой. И никаких скандалов. Ты будешь делать все, что я скажу. И столько времени, сколько мне это будет нужно. Возможно, пару месяцев, возможно, год. Поверь, твое общество и твой богатый внутренний мир мне больше не интересны. Потому что там пусто. Там звенит какими-то непонятными мне ценностями и приоритетами. Мне плевать на твои желания, чувства, на твои проблемы. Да и на тебя плевать. Меня интересуют мои желания, мои проблемы. Пока мне все еще интересно, чтоб ты удовлетворяла некоторые из них — ты будешь это делать тем способом, который выберу я.

Перевоплощение было мгновенным, и голубые глаза стали опять темно-синими. А меня шатало от его дикой сексуальности, и в то же время поднималась волна ненависти и боли. Все это смешивалось в адский коктейль. Даже сейчас, когда его голос холоднее жидкого азота, он проникал мне под кожу и заставлял сердце биться намного быстрее.

— И ты думаешь, мой брат не узнает о том, что ты будешь со мной делать?

Усмехнулся, глядя на меня, и затушил пальцами сигарету. Бросил в пепельницу.

— А что я буду с тобой делать, Дарина?

— Думаешь, они не вмешаются, если ты будешь бить меня и насиловать?

Он расхохотался. Сразу же после моих слов. Запрокинул голову и смеялся оскорбительно громко так, что у меня руки сжались в кулаки.

— Думаешь, я буду тебя бить и насиловать? Серьезно? А ну подойди ко мне.

Я отрицательно качнула головой, а он перестал смеяться, достал из пачки еще одну сигарету, опустился в стоящее возле стола кресло и снова закурил.

— Подойди, Дарина, чтоб я не вставал и не подходил к тебе. Ты ведь так не хочешь, чтоб тебя били и насиловали.

Стало страшно… страшно, что он говорит это серьезно, но в тот же момент я уловила блеск в его глазах, и по телу прошла ответная дрожь мурашек. Медленно подошла и стала напротив Максима.

— Ко мне подойди.

Я сделала еще один шаг, а он схватил меня за платье и подтащил к себе. Резко задрал подол и посмотрел вниз, а я шумно выдохнула и ощутила, как сердце больно забилось в груди и дышать стало намного сложнее.

— Снимай, — щелкнул резинкой моих трусиков. Я хотела отбросить его руку, но он схватил меня за бедро и удержал сильнее. — Снимай, я сказал. Давай. Сама снимай. Условия сделки ты помнишь.

Я стиснула челюсти и стянула с себя трусики, позволила им упасть вниз и повиснуть на щиколотках. Максим резко коленом раздвинул мне ноги и совершенно неожиданно, удержав меня за поясницу, вошел в мое тело указательным пальцем на всю длину.

— Т-ц-ц-ц… как думаешь, ты всегда течешь, когда боишься, что тебя изнасилуют? Или это впервые?

Толкнулся пальцем внутри и вытащил его из моего тела, рассматривая на свету, как он блестит от моей влаги.

— Мокрая, дрожащая от ужаса несчастная жертва. Так ты зачем пришла? Чтоб сказать, что не хочешь ехать в Прагу? Или чтоб я тебя избил и изнасиловал?

Вытер палец о подол моего платья, продолжая смотреть на меня снизу вверх, но при этом маленькой и ничтожной чувствовала себя я. А мне хотелось провалиться сквозь землю. Колени предательски дрожали. Я чувствовала себя униженной до такой степени, что на глаза навернулись слезы.

— Я хочу видеть твои соски, они тоже боятся насилия? И поэтому так сжались. Покажи мне свои соски, Дарина. — голос звучит низко, но угрожающе безапелляционно. — Сейчас.

Как пошло, отвратительно откровенно и так… так обжигающе возбуждает. Я расстегнула пуговицы на груди и позволила платью сползти с плеч. Ткань предательски зацепилась за твердые кончики. Они затвердели еще сильнее от его взгляда. Усмехнулся и пустил дым в мою сторону.

— Расстегни мне ширинку и сядь сверху. Я хочу, чтоб ты ублажила меня. Сама. Давай отрабатывай условия сделки. Если мне понравится — дам поблажку. — и снова усмехнулся, а у меня по всему телу прошла дрожь ярости и… да, да, да, да, я испытала возбуждение. Не знаю почему. Не знаююю, я ничего с ним не знаю и не понимаю.

— Расстегивай.

Кивнул на свою ширинку и посмотрел мне в глаза, никогда и ни у кого я не видела настолько тяжелый взгляд. Порой невыносимый своим давлением на волю, психологически ломающий.

— Нет. Я не стану этого делать.

— Станешь. Расстегнешь ширинку, раздвинешь ноги, сядешь на мой член и будешь скакать на нем, пока я не кончу. Я так хочу. А ты не хочешь узнать, что значит нарушать условия сделки. Тебе не понравится то наказание, которое за этим последует.

Наши взгляды скрестились, и я физически почувствовала, что проигрываю, он все равно заставит. Найдет способ и сломает, и это только начало. Проверка на прочность. Максим раздвинул ноги и, откинувшись на спинку кресла, снова легким небрежным кивком показал на свой пах.

— Приступай.

Он склонил голову набок и облизал нижнюю губу. Расслабленный, довольный собой, упивается собственным превосходством. Я не знала, что чувствую в этот момент: ненависть, страх или патологическое возбуждение, глядя на красноречиво выпирающую выпуклость под ширинкой его элегантных серых брюк.

— Максим… пожалуйста, мы ведь можем иначе.

— Закрой рот и делай, что я сказал. Я хочу так. Расстегни, — зарычал так, что зазвенел бокал на столе и стекла в шкафу и окнах. — Я просто сказал тебе расстегнуть. Сделай то, что я сказал. Не надо разговаривать. Разговаривать будешь, когда я скажу.

Я ощутила первые отголоски страха, наклонилась, расстегнула его штаны, моя грудь колыхалась, пока я возилась со змейкой, и я знала, что он на нее смотрит.

— Подними платье, возьми член рукой и садись на него.

Смотрит вниз на свою плоть и на мои пальцы, которые обхватили его эрекцию, невольно прошлись по узловатым венам и бархатной головке.

— Сядь, — рявкнул, уже не сдерживаясь, и я ввела в себя его горячий и каменный член, а он дернул меня за волосы сзади, заставляя изогнуться и принять его полностью. А потом схватился за поручни кресла.

— Работай, Дарина. Сначала медленно.

Увидев его взгляд, я и ужаснулась, и содрогнулась от похоти одновременно. Безумие, расплавленное в ненависти, и дикое желание. Отражение в синем ядовитом безумии — я на нем, одетая, истекающая соками, униженная и раздавленная. Такая беззащитно жалкая перед этим дьяволом, красивым, как смертный грех.

— Двигайся, черт возьми, шевелись. Давай. Не надо играться в девственницу.

Приподнялась и опустилась обратно. Тяжело дыша, смотрела на его лицо, на то, как заострились черты, и на эту сигарету между полных губ.

У меня сильно тянет низ живота и пульсирует плоть. Потому что знаю, ЧТО он может творить этими губами. Я ощущаю его каждым кусочком плоти. Такой непривычно огромный для меня, так сильно наполняет изнутри. Всхлипываю от этой наполненности с каждым движением, поднимаясь и опускаясь, краснея, когда он смотрит туда, где его плоть входит в мою. Дрожа всем телом от того, как растягивает изнутри.

Какое же красивое у него лицо в этот момент. Он даже не подозревает насколько… разве мужчина может быть настолько красивым? Дьявол. Самый настоящий. Порочный. Извращенный. Животное. Сексуальное до такой степени, что, лишь глядя на то, как исказились его черты от наслаждения, хочется унизительно быстро кончить. Он убрал сигарету, швырнул в пепельницу, а я невольно наклонилась, чтобы сомкнуть свои губы на его губах, но он резко схватил меня за волосы и дернул назад. Не давая даже коснуться себя.

А меня трясет от этого напряжения, возбуждения и… разочарования. Оно живет отдельно от того безумия, которое разрывает меня на части. Слишком чувствительно плоть трется о его каменный член, скользит набухшим клитором по стволу, по вздувшимся венам, и от каждого трения темнеет перед глазами.

— Быстрее, — хрипло приказом.

И я ускоряю темп, грудь подскакивает, и соски разрывает от тряски. Они ноют от желания, чтоб он к ним прикоснулся, но Максим не трогает меня. Он впился в поручни кресла и смотрит на меня бешеным взглядом.

И я по-прежнему опускаюсь на него сама. Быстрее и быстрее. Не прекращая смотреть ему в глаза затуманенным взглядом, смотреть на то, как стекают капли пота по бледному лицу и пролегла складка между бровей. Сдерживает похоть, словно сжимает ее в кулаке. И я вижу, как он борется с собой, как сильно вздымается его грудь. Как рвано дышит сквозь стиснутые зубы. Мне хочется, чтобы он не выдержал, чтобы жадно насадил на себя… безумно хочется. Когда сама, не то… не так. Хочется его властных толчков, хочется его мощи.

— Тыыы, — выдыхаю, — трахни меня тыыы… пожалуйста.

Закатывая глаза и проводя руками по груди. Я этот щелчок услышала сама. Словно воздух взорвался. Макс приподнялся с рыком, сдавил мои бедра, дергая меня к себе, зарываясь лицом между моими грудями, и хрипло застонал:

— Твою мать, Дарина…

Закричала, чувствуя, как схватил за бедра и начал сильно и жестко насаживать на себя. Резкими рывками. Быстро, настолько сильно и быстро, что меня выгибает назад и я захлебываюсь стонами, ощутив его рот на своем соске. Оргазм взрывается огненной вспышкой внизу живота, обвивая все тело, и я бьюсь на нем, как в агонии, судорожно сжимая его член стенками лона. Извиваясь, крича его имя. Скорее беззвучно… открывая рот и хватая воздух. Не отпуская его бешеный, дикий взгляд. Кончая под него долго и жадно. И тут же услышала, как громко застонал он сам, как сильнее и жестче насадил на свою плоть, как горячими струями излился внутри. Прикрыла пьяные глаза и смотрела из-под дрожащих ресниц, как исказилось его лицо в момент оргазма. Пожирала этот оскал взглядом и ощущала, как скручивает изнутри, словно обожженная смертельным ядом. Знать, что он меня хочет. Знать, что горит так же, как и я.

Рука Максима сильнее сжала мои бедра, и я услышала сдавленный хриплый стон, он ударил по венам, как инъекция героина, мгновенно опьяняя триумфом и мазохистским удовольствием.

Муж разжал пальцы, давая наконец свободу, и я увидела, как он запрокинул голову на спинку кресла, еще подрагивает после оргазма, глаза полузакрыты.

— Свободна, — не открывая глаз, спихивая с себя, — молодец.

Лениво приоткрыл глаза, застегнул штаны и потянулся к сотовому, мне сделал знак рукой, чтоб убиралась. Встал с кресла и пошел к окну, раздвигая шторы и поворачиваясь ко мне спиной.

Я выскочила из его кабинета. Грязная, униженная, с мокрыми от его семени бедрами. Верно, зачем бить и насиловать, если можно вот так унизить. Можно показать мое место и дать почувствовать себя шлюхой. От обиды по щекам катились слезы…

На секунду мне захотелось, чтобы все умерли в тот день: чужая женщина, ее ребенок. Да просто все. А я снова завоевала доверие своего мужа… вернула его нежность… вернула того мужчину, который дарил мне свою любовь.

Но это было невозможно. Время не поворачивается обратно, оно неумолимо бежит вперед, оставляя наши ошибки в прошлом и утаскивая их жестокие последствия в будущее. И это ничем не изменить.

ГЛАВА 9. Дарина

То, чего не можешь заполучить, всегда кажется лучше того, что имеешь. В этом состоит романтика и идиотизм человеческой жизни.

(с) Ремарк

Прошла неделя, как мы прилетели в Прагу, а мне кажется, что целая вечность. Оказывается, у нас здесь есть огромный красивый дом, больше похожий на замок или викторианскую крепость, он полон обслуги и охраны. Бесконечные коридоры, шикарные комнаты, веранды и балконы. Я могла бы восхищаться окружающей роскошью, но я словно попала в лабиринт без выхода. Лабиринт, в котором я просто маленькая ничтожная кукла, окруженная вниманием обслуги, и такая одинокая. Свободная, но в тот же момент скованная по рукам и ногам. Моя жизнь за последние месяцы изменялась настолько стремительно, что я уже не знала, в какой момент мне ждать очередного удара. Мои эмоции, чувства, мечты — все стало иным и все крутилось только вокруг моего мужа.

Чем больше он от меня отдалялся, тем сильнее меня тянуло к нему. С яростной силой, с диким унизительным безумством. Я тосковала по его прикосновениям, по его взгляду, по его улыбке. Меня ломало. Даже по его так раздражающему меня ранее слову "малыш". Понимала, что все это я держала в своих руках и потеряла нелепо, по собственной глупости. Максим был рядом и в тот же момент стал настолько недосягаемым, что мне казалось, мы и не были никогда с ним близки. Чужие люди. Совершенно. И в его глазах ледяная бездна безразличия. И если я сделаю шаг к нему навстречу, я неминуемо сломаю шею, там, на дне его синих холодных глаз. Разобьюсь насмерть об осколки его безразличия. Я даже не представляла, насколько близка к истине.

И пока что просто чудом не наступила на острые края этих самых осколков и не порезалась в мясо. И мое тело, моя душа, она жаждала вернуть то, что было. Жаждала его. У меня элементарная ломка, как у наркомана, которого насильно сдернули с иглы. На которую сами и подсадили. И пути обратно нет совершенно. Я накрепко сижу на этом личном сорте смертельного яда. И без новой дозы я просто живой труп. Подобие человека, личности и самой себя. Это ужасно на самом деле. Неужели так было и раньше? Кто ты, Максим Воронов, ты разве не человек? Почему моя любовь к тебе настолько страшная, что я сама ее боюсь?

Это как болезненное озарение. Я хочу его ласки, я жажду его взгляда, я согласна даже на грубость. Только пусть заметит, что я рядом. Просто посмотрит на меня. Один раз. Неужели в нем ничего не осталось? Совершенно ни одной эмоции ко мне? Пусть наказывает, но не равнодушием. Мне больно, черт возьми. Но кому это интересно? Точно не моему мужу, который занят встречами с партнерами, светскими вечеринками, ночными поездками за город. Без меня. Мои желания обернулись моим же наказанием. Словно все обернулось против меня. Я хотела, чтобы он оставил меня в покое, и он оставил в тот самый момент, когда я уже жаждала его присутствия. Не просто жаждала, я без него задыхалась… Оказывается, можно дышать присутствием человека и начать задыхаться, когда его нет рядом.

Я ожидала жестокости, физического насилия, да чего угодно, но не ожидала холодного безразличия. Оказывается, это гораздо больнее, это невыносимо, от этого хочется выть и кусать губы до крови. Быть для него всем и стать никем. Пустым местом. Просто женщиной с его фамилией, которой посчастливилось родить от него ребенка, женщиной, которая оступилась и упала, а обратно ей уже не подняться. Потому что он не позволит. Такие, как Максим, не умеют прощать. Они мстят безжалостно и долго, мстят опустошая, выворачивая наизнанку. А я хотела поговорить, я хотела объяснить, чтобы он понял почему, но ему не важно. Нет никаких "почему", есть голые факты. Я посмела поступить по-своему, я предала, я лгала. Зачем? По какой причине? Это не имело никакого значения. Моему мужу наплевать на причины. Для таких, как он, есть черное и белое… Нет, черное и серое. Белого не бывает. А точнее, была я, в прошлой жизни. Так мне говорили, так я чувствовала, но я уже не та.

На мои просьбы о встрече мне отвечали, что он занят, на мои мольбы поговорить, переданные через его секретаря, мне говорили, что Максим сейчас не может ответить, он говорит по второй линии. Мои попытки прорваться сквозь стену его молчаливой охраны заканчивались тем, что меня просто насильно выставляли за дверь его апартаментов. Бесконечные банкеты превратились в пытку, в утонченное издевательство, в игру. Я стояла рядом с ним, держала его под руку, я улыбалась репортерам и его деловым партнерам, но я никогда не удостаивалась даже взгляда. Меня не существовало. Я умерла для него. Меня отсылали в свою комнату после торжественной части, и дальше я могла лишь слышать их голоса, угадывать, фантазировать и скулить от одиночества. Постепенно это начало сводить с ума.

* * *

Очередной банкет. Классическая музыка, умопомрачительные наряды, вышколенные официанты и мой муж — ослепительный, до неприличия сексуальный в элегантном костюме с неизменной сигаретой в зубах, окруженный своей свитой. Порочный самец, готовый к спариванию с каждой самкой. И женщины… много женщин… без лиц и без имени. Словно сучки возле единственного кобеля, который выбирает, кого отыметь сегодня. Они порхают вокруг, всегда близко и навязчиво. Одна кружит с ним в танце, другая салютует ему бокалом, третья призывно улыбается, четвертая…

И я гадаю, с кем из них он уже переспал и когда это было. Меня разрывает от ревности, от непонимания, как вдруг все изменилось, и я перестала иметь какие-либо права рядом с ним. Захотелось вцепиться в патлы сучке с короткой стрижкой, которая вилась рядом с ним и кокетливо строила глазки, даже хватала под руку и что-то шептала на ухо. Они любовники? Он сейчас ее трахает? Если да, то я… я просто вырву себе все волосы. Только я этого даже не узнаю. Ведь мне запрещено входить в его апартаменты, мне запрещено появляться в банкетном зале. Мне все запрещено. Как он сказал: я лишь выполняю роль, просто тень, от которой нельзя избавиться, но и терпеть тоже невыносимо. И я подглядывала, смотрела издалека на веселье.

А потом вдруг что-то лопнуло внутри, когда брюнетка в очередной раз вцепилась в его локоть своими когтями, и он накрыл ее руку своей ладонью. Я выскочила в коридор, тяжело дыша, чувствуя, как сейчас взорвусь… И пытаясь себя сдержать.

* * *

Я вернулась к себе, медленно подошла к зеркалу, глядя на свое отражение, и мне невыносимо захотелось его разбить. Потому что там лицо… которое принадлежит нам обеим. Лицо, которое любят, а меня, сидящую под этой кожей, ненавидят. А потом я ощутила эту волну злости.

Несколько секунд я смотрела себе в глаза. Чего я хочу? Внимания любой ценой. Так что мне мешает ЭТО сделать? Напомнить о себе. Заставить сравнивать с ними. Ведь он любил меня, хотел. Это не может исчезнуть, даже не смотря на ненависть и презрение ко мне. Так чего я жду? Я женщина, я имею иное оружие. Распахнула шкаф с вещами, схватила ворох платьев и швырнула на постель. Он заметит меня. Сегодня. Сейчас.

Я вошла в залу триумфально, с гордо поднятой головой. Не посмеет прогнать при всех. Возможно, потом накажет за своеволие, но прогнать не сможет. Меня заметили сразу, да и как не заметить в таком наряде? Я выбрала самое соблазнительное платье, самое дерзкое, которое никогда бы не решилась надеть. Я даже не знала, каким чудом оно вообще попало в мой гардероб.

Тонкий черный трикотаж с серебристыми вкраплениями, с разрезами по бокам до самых бедер. Открытая спина, плечи и полное отсутствие нижнего белья. Я распустила волосы, я помнила, как он любил это делать, трогать мои локоны, наматывать на пальцы. Он говорил, что они ему нравятся даже вот такими, не длинными.

И тут же волна мужского внимания, волна едкого любопытства. И я ощутила эти взгляды, эту заинтересованность и блестящие глаза. Ощутила так же и женское раздражение, когда ощущают соперницу на эмоциональном уровне. Как мигающую опасность.

Максим танцевал с той сучкой с короткой стрижкой в обтягивающем черном мини-платье, он единственный, кто еще не заметил моего появления, на долю секунды позже чем остальные. Как раз в тот момент, когда я подала руку его партнеру из США и непринужденно ответила ему по-английски на комплимент, Максим обернулся и… улыбка исчезла с его губ. Она стерлась так же мгновенно, как и почернел взгляд его синих глаз. Осмотрел меня с ног до головы и стиснул челюсти. Он в ярости. Все еще кружит в танце свою партнершу, но не сводит с меня глаз. Наблюдает, как я беру бокал с шампанским из рук его партнера, как кладу руку тому на плечо, когда он любезно предложил потанцевать.

Фрэнк молод, очень симпатичен, у него модная стрижка, безупречно сидящий на нем костюм и этот умопомрачительный налет Голливуда. Он мог бы сниматься для обложек журналов.

Вскоре мы поравнялись в танце с Максимом и его партнершей, которая смотрела на меня с нескрываемым триумфом, и американец, широко улыбаясь, сказал моему мужу:

— Если бы я знал, что у тебя такая красивая жена, Макс, я бы приехал заключить с вами договор намного раньше. Ты счастливчик и редкий сукин сын, отхватить такой бриллиант.

— Еще какой счастливчик. Но я совершенно нежадный счастливчик. Развлекайся, Фрэнки. Моя жена обворожительна во всем.

— У вас свободные отношения? — удивился американец. — Если это так, то я бы украл тебя у него и забрал себе, чтобы никогда и никому не отдать.

Я криво усмехнулась.

— Но ты женат, насколько я знаю.

— А разве это помеха?

Я его почти не слышала, смотрела, как Максим сжимает стриженую за талию, как крутит ее в танце и как его ладонь ложится ей на ягодицы.

Когда-то мой муж тоже не хотел меня показывать кому бы то ни было… но, наверное, все изменилось. С Максимом ни в чем быть уверенной нельзя.

— Алекс, как и все женщины в этой зале, попала под очарование вашего мужа, — продолжал шептать американец, подливая масла в огонь моей ревности.

— И кто такая эта Алекс?

— Владелица судостроительной кампании, а также некоторых нелегальных бизнесов. Говорят, она связана с русской мафией и с перевозкой оружия. Но… это лишь сплетни. Хотя она похожа на роковую женщину. Дважды вдова.

Я отпила шампанского и посмотрела на женщину, танцующую с Максимом, еще раз.

Красивая той ядовитой красотой, от которой у мужчин сносит все планки. Яркая, сочная. Старше меня, но стройная и гибкая, как пантера.

— Похоже, они были знакомы и раньше. Вчера она присутствовала при подписании контракта и стала официальным совладельцем акций вместе с господином Вороновым.

Я взяла еще один бокал шампанского и осушила его до дна. Знакомы раньше… Насколько знакомы, что Максим решил взять ее в бизнес? Пусть я ничего в этом не понимала, но ощущение, что я за бортом, что я вне каких-либо его дел, а эта дрянь — да, просто сводили с ума.

Американец продолжал кружить меня в танце уже до неприличия долго. А мой муж удалился вместе со своей давней знакомой за массивными дверьми залы. У меня закружилась голова, ревность может резать нервы на куски. Я словно видела его глазами других женщин и как никто знала, как он может соблазнять и лишать воли, как может крутить женским сознанием. Куда они пошли? В его кабинет? Или он повел ее в свою спальню? Я чувствовала, как бледнею, как тошнота подступает к горлу.

— С тобой все в порядке?

Я повернулась к американцу, и от мыслей, ударивших в голову, захотелось сотворить что-то дикое и ужасное:

— Конечно. Хочешь посмотреть со мной дом? Мой супруг показывал тебе веранду в левой части здания? Там великолепный вид на озеро.

Как же ловко я опутывала себя кошмаром, сама ступала на эту зыбкую почву и не понимала, к чему меня это приведет, не осознавала, что играю с огнем. Так близко подобраться к бездне могла только я, ничего не знающая, глупая дурочка. Я просто… я просто хотела его внимания, я вне себя от ревности, боли и одиночества. А он… он так жесток со мной.

Американец пошел со мной по бесконечным коридорам. Он восхищался роскошью и красотой нашего дома. Сокрушался, что уже давно мечтал купить себе недвижимость в Праге, но теперь его ничто не остановит. Он обязательно найдет дом по соседству с нами. Мы вышли на веранду, и я попросила слугу принести нам еще по бокалу шампанского. Я старалась не обращать внимание на охранника, сверлящего меня взглядом. Пусть доложит своему хозяину. Прямо сейчас. Немедленно. Пусть скажет, что я здесь одна с американцем, и он обнял меня за талию и рассказывает о том, как прекрасен рассвет в его родной Филадельфии, и он как-нибудь пригласит меня туда погостить.

— А меня пригласишь погостить?

Вздрогнула и едва сдержала улыбку, аж сердце в груди перевернулось.

В горле тут же пересохло, и еще один глоток шампанского погнал кровь по венам еще быстрее. Максим зашел на веранду с бокалом виски.

— Ну так как — пригласишь или нет?

Спросил у американца, но посмотрел на меня.

— Приглашу. Отчего не пригласить.

Американец вроде начал чувствовать, что что-то не так. Потому что взгляд Максима заставил меня всю съежиться и мгновенно пожалеть, что я вообще все это затеяла.

— Но твоя жена не против погостить у меня одна, если ты отпустишь, — и в этот момент я поняла, что американец говорит что-то совсем не то и не так, и ему б замолчать, а он своими шутками все только портит… Я и сама не думала, что все вдруг обернется чем-то настолько неприятно-серьезным.

— Чего ж не отпустить, — ответил тому по-английски и резко дернул меня к себе за локоть, прошипев уже по-русски, — пошла к себе в комнату. Быстро.

— Максим… не надо.

— Я сказал, вон пошла. К себе. Сейчас.

ГЛАВА 10. Дарина

Только несчастный знает, что такое счастье. Счастливец ощущает радость жизни не более, чем манекен: он только демонстрирует эту радость, но она ему не дана. Свет не светит, когда светло. Он светит во тьме.

(с) Ремарк

Я сидела в своей комнате почти до рассвета. А когда осмелилась выйти, внизу уже стихли все голоса. Вышла к лестнице и прислушалась — все разошлись. Стало не по себе от мысли, что и он ушел… Возможно, с той дрянью с короткими волосами.

— И как чувствовать себя гостеприимной хозяйкой? Чего в спальню его не привела?

Максим появился из темноты совершенно неожиданно. Вышел ко мне из мрака и, схватив под локоть, дернул к себе. Нависая надо мной скалой и сжимая цепкими пальцами мою руку до боли. Ярость вибрировала в воздухе, и я физически ощущала эти волны гнева. Его волосы растрепались и прядями падали на бледное лицо с заостренными чертами. Я чувствовала запах его тела и виски. Одет, как и вечером, во все черное. И сливается с темнотой, как внешне, так и внутренне. Рубашка распахнута на груди, и я поймала себя на мысли, что мне хочется к нему прикоснуться хотя бы кончиками пальцев. Как же невыносимо он красив… как же неправильно и невозможно быть таким вот… И как всегда дух захватило. Я ведь так по нему соскучилась. Так изголодалась по его телу, по его ласкам.

Судорожно сделала глубокий вздох, понимая, что он со мной заговорил. Спустя недели молчания, недели презрения и одиночества. Пришел ко мне… Зачем? Наверное, я не хочу знать ответ на этот вопрос.

— Или ты хотела, чтобы он трахнул тебя на крыше?

— Нет.

Выдавила из себя я.

— Что нет? Нет — не на крыше или нет — не хотела?

— Не хотела. Я ничего не хотела. Я… я просто.

— Что? Ты просто, что, Дарина?

Втолкнул бесцеремонно в спальню обратно и с грохотом захлопнул дверь. Адреналин тут же расплескался в крови, заставляя дрожать от страха.

— Шлюха? Предлагаешь себя моим гостям? Ты это хотела сказать?

Я отрицательно качнула головой, чувствуя, как меня накрывает волной страха.

— Хотела заставить меня ревновать, да? Поиграться. Проверить — работает или нет? Ну как? Проверила?

Он сделал шаг ко мне, и я в ужасе попятилась назад.

— Вырядилась как…

Он приблизился ко мне вплотную и стер большим пальцем помаду с моих губ.

— Так отчего в спальню не привела?

— Мне на крыше больше понравилось. В спальне скучно и банально.

Выпалила нагло.

— Ты ведь водил ту сучку в свой кабинет, или где там ты ее имел? Мне плевать. Я хотела на крыше. Ты же добрый. Ты вроде мною поделился.

Боль в щеке вспыхнула до того, как я поняла, что он меня ударил. Инстинктивно прижала руку к пылающему лицу, почувствовала во рту солоноватый привкус собственной крови.

— Если бы я тобой поделился, тебя бы трахали у меня на глазах те, кого я бы выбрал.

Схватил снова за локоть и толкнул к стене.

— Не побоялась у меня перед носом флиртовать с ним? И ты знаешь, чем окончился этот идиотский флирт? Представляешь, чем?

Зашипел мне в лицо и ударил кулаком по стене.

— Ну давай. Угадай. Ты же умная девочка.

Я зажмурилась. Не хотела говорить и думать об этом не хотела.

— Дааа, ты уже знаешь ответ. Его труп найдут только в том случае, если он всплывет, а так его, скорее всего, сожрут рыбы. Ты хотела его смерти, ааа, Дарина? Хотела, чтоб твой флирт стоил ему жизни?

У меня запершило в горле, и я, всхлипнув, быстро отрицательно закачала головой, в которой нарастал гул… и по телу прошел жуткий холод.

— Ты убил его? — я не узнавала свой голос. — Ты не мог этого сделать. Это бесчеловечно.

— Конечно бесчеловечно. А я не человек. Я — Зверь. Ты забыла? Я животное, которое тебе показал Данила Петрович. Он имел наглость уйти с моей женой, имел наглость посчитать, что ему позволено при мне лезть к тебе, пялиться на твое тело, которое ты, как последняя шлюха, выставила всем на обозрение. А стоило все же убить именно тебя один раз… чем всех их по очереди.

Я в ярости посмотрела ему в глаза:

— Он всего лишь был любезен со мной. Всего лишь. А ты убил его за это. Ты не зверь, ты чудовище.

О, каким же заблуждением было считать, что Макс спустит мне это с рук. Но убить несчастного американца… только за это?

— Он позарился на то, что принадлежит мне. За это и поплатился… А ты поплатишься за то, что предлагаешь другим то, что принадлежит мне.

Он резко впечатал меня в стену. Закружилась голова от его близости и от осознания, насколько далеко он может зайти в своей ярости. А меня он способен убить?

— Какая разница? Я ведь не нужна тебе. Ты презираешь меня и отталкиваешь. Ты избегаешь моего присутствия, что тебя так задело? Отпусти меня. Дай уйти к брату или к Фаине. Я больше так не могу. Не могу быть для тебя никем. Это больно.

Наши взгляды скрестились, и на секунду мне показалось, что я достучалась, что в этих холодных глазах мелькнет жалость. Я ошибалась. Как всегда… Нет, я совершенно его не знала.

— Правда? Ты даже знаешь, что такое боль?

Схватил за горло и сдавил ладонью, тряхнув так, что волосы упали на лицо.

— Ты ни черта не знаешь о боли. Ты холодная и пустая… ты… в тебе ничего нет.

Я обхватила его запястье пальцами, пытаясь освободиться. С ужасом понимая, что это уже не игра, и меня уже никто и ничто не спасет. Я звала его любыми способами, и он пришел. Чтобы наказать и поставить на колени. Пришел, чтобы сломать. Внезапно разжал пальцы. У меня подогнулись колени, но он не дал мне упасть, подхватил за талию и прижался губами к моей шее, жадно зацеловывая те места, где его пальцы наверняка оставили следы.

Я почувствовала головокружение, по телу пробежали разряды тока и дикое возбуждение. Непроизвольно погрузила пальцы в его волосы и закрыла глаза. Я не знаю, как это назвать, но этот страх меня отрезвил и в то же время столкнул в омут утонченного порочного желания позволять ему что угодно, лишь бы прикасался ко мне. Вот так, как сейчас. Его пальцы на моей коже, обжигая льдом и пламенем. Болью и нежностью.

Максим поднял голову, и я увидела, как он облизал губы. В тот же момент он схватил меня за волосы и заставил смотреть в его безумные и такие яркие синие глаза:

— Я каждый раз пытаюсь смотреть в твои глаза и вижу в них ничто. Такое глубокое, страшное и совершенно чужое мне ничто. Ты… словно окунаешь меня под ледяную воду снова и снова. Только твой страх настоящий. Только его я чувствую так же, как чувствуют ненависть. Иногда мне хочется исполосовать твое тело до мяса, иногда порезать тебе лицо, чтоб для всех ты была уродливой, и никто не смел на тебя смотреть. Думаешь, я не делаю этого, потому что боюсь твоей родни? Или боюсь, что кто-то узнает. Мне насрать на всех. Ты принадлежишь мне. Я не делаю этого, потому что когда-то поклялся себе, что, чтобы не случилось, я не причиню тебе боль… Физическую. Не трону и пальцем. А лгать себе — это самое последнее, что может позволить Зверь. Человек — да. Зверь — нет.

Его взгляд мешал окунуться в панику и одновременно погружал во тьму его порочных желаний. Мне было страшно, и в тот же момент я понимала, что я в его власти, мне остается только покориться ему.

— Если ты настолько ненавидишь — дай мне уйти, пожалуйста.

— Не сегодня, — пробормотал, опуская взгляд к вырезу моего платья, — сегодня я хочу тебя трахать. Я голоден. Ты меня возбудила.

Я увидела, как он сунул руку за пояс штанов и в ней сверкнул небольшой раскладной нож, и уже через мгновенье мое платье сползло к моим ногам. Он так ловко сделал надрезы, что я даже не успела вздрогнуть, как оказалась совершенно голой. Я попыталась отшатнуться, но он удержал за плечо. Железная хватка, как клещами.

— Ты хотела внимания? Секса? Ты их получишь.

Прежде чем я успела ответить, он швырнул меня на постель. Я вцепилась в простыни руками, пытаясь отползти, сжаться, спрятаться. Но это бесполезно. Мой палач сорвал с себя рубашку, расстегнул на ходу пряжку ремня и неумолимо приблизился ко мне.

— Не надо, — прошептала жалобно, униженно прикрывая грудь руками. Посмотрела на ремень и вся похолодела. Он засмеялся в ответ. Не весело. Засмеялся так, словно насмехался надо мной или над собой.

— Что? Думаешь, буду бить тебя? Правда, думаешь так?

— Нет? — тихо переспросила я.

— Возможно, и буду, — хищно оскалился. — А возможно, на хер отправлю тебя к твоему американцу кормить червей на дне водоема.

— Не надооооо.

Улыбка исчезла с его лица, и он притянул меня к себе за щиколотки. Я попыталась вырваться, толкая его ногами, цепляясь за простыни, стаскивая их с постели.

— А ты знаешь, мне нравится, как ты вырываешься. Давай. Вырывайся. Меня это заводит. Можешь покричать. Громко и протяжно. Когда ты кричишь, мне тоже нравится.

О да, я уже поняла, что лишь возбуждаю его своей борьбой и непокорностью. Он, как истинный психопат, наслаждался моим страхом, слезами и мольбами не трогать. В него словно дьявол вселился. И чем больше я пыталась вырваться, тем сильнее он вдавливал меня в постель.

— Что? Таки насилую тебя, да? Таки против твоей воли, как ты всегда и думала обо мне? А насрать. Если ты все равно считала меня всегда подонком, что я теряю? Зачем мне обманывать твои ожидания?

Навалился сверху, прижимая к постели всем телом.

— Смирись. Я все равно сейчас возьму тебя. И ты можешь причинить себе максимум дискомфорта или покориться мне и… и покричать последний раз от наслаждения.

— Я тебя ненавижу.

— Ненавидь. Плевать. Мне теперь плевать, что ты чувствуешь, ты понимаешь это? И когда кончишь, можешь тоже постонать мне о ненависти.

Он навис надо мной, накрывая ладонями мою грудь, сжимая соски, безжалостно выкручивая их, заставляя извиваться и умолять прекратить. Но вместе с болью меня накрыло дикое возбуждение. Когда его губы нежно обхватили сосок и язык затрепетал на самом кончике, бережно, словно жалея, меня подбросило навстречу ласке, и с губ сорвался предательский стон. Какой контраст между грубостью и нежностью. Из крайности в крайность. Горячая вода и ледяная. В этом весь он. Клубок противоречий. Почувствовала, как он раздвигает коленом мои ноги, как сжимает бедра жадными руками, и подалась навстречу в унизительном желании отдать все, что он хочет взять.

— Решила покориться, малыш? — хрипло выдохнул мне в губы. — Правильный выбор…

Погружает в меня сразу несколько пальцев, исторгая из моей груди хриплый стон.

— Оооо, ты уже давно покорилась. Мокрая, горячая, возбужденная до предела.

Я упираюсь ему в грудь, пытаясь прекратить пытку, убрать его пальцы, дарящие боль и наслаждение. Утонченная смесь похоти и страха. Но он сломал сопротивление, завел мои руки за голову и стянул своим ремнем, привязывая к спинке кровати. Я распята, я связана, и теперь я вся в его власти. Чувствую, как Максим приподнял меня за ягодицы, и невольно прогнулась навстречу. Ремень больно впился в кожу на запястьях, но я уже не чувствовала боли. Тело дрожало на грани взрыва. В неосознанном порыве потянулась к его жестоким губам, и он целует бережно, нежно. От каждого прикосновения начинаю таять, плавиться, растворяться, и тут же почувствовала, как его пальцы сжали мне горло снова. Пока не сильно, ровно настолько, чтобы стало трудно дышать. Я открыла глаза и встретилась с его горящим взглядом.

— Я способен задушить тебя голыми руками… Разве ты не видишь, до чего довела меня, малыш? Ты не видишь, что я в отчаянии и готов сорваться… Ты даже не представляешь, над каким обрывом мы оба висим…

И снова эти пальцы во мне, они выжигают невидимые узоры, как клеймо принадлежности хозяину. Он знает мое тело намного лучше, чем я сама. И я закрываю глаза, изнемогая, балансируя на грани пропасти, позволяя проникать все глубже и глубже, чувствуя жесткое трение о костяшки его пальцев, он намеренно задевает клитор, приближая меня к оргазму. Еще секунда и меня разорвет в самом ярком и примитивном взрыве наслаждения.

Внезапно он остановился и снова посмотрел мне в глаза, удерживая за щеки, не давая отвернуться:

— Неужели ты испытываешь удовольствие, когда я с тобой вот так? Ты хотела, чтоб я с тобой, как со шлюхой? Чего ты вообще хотела, Дарина? Кто ты, мать твою? Куда ты дела МОЮ Дарину?

И снова нежно ласкает там внизу, где все пылает от грубых вторжений и отзывается на самое легкое прикосновение.

Максим наклоняется над моими распахнутыми ногами и бесконечно медленно вылизывает горящую плоть, погружает в меня язык, исторгая из моей груди хриплые стоны, заставляет корчиться от наслаждения и безумного желания кончить под этими нежными губами. Ладони накрывают мою грудь и резко сжимают, исторгая вопль удовольствия. Но он не дал мне взорваться. В тот же момент его член ворвался в меня до упора. Я широко распахнула глаза, задыхаясь от болезненной наполненности, и увидела, как он навис надо мной, удерживая вес своего тела на руках. Каждый его мускул напряжен и рельефно выделяется под кожей цвета бронзы. От его порочной красоты и дикой силы захватывало дух.

— Теперь между нами только боль. Ты ее чувствуешь? Чью боль ты чувствуешь, Даша? — прохрипел и, сжав мои бедра, принялся неистово вдалбливаться в мое тело. — Я на грани, я готов сорваться. Открой глаза. Посмотри на меня.

Открываю глаза и содрогаюсь от красоты его бледного лица.

— Не останавливайся, — едва шевелю пересохшими губами и опять чувствую, как его пальцы сжались на моем горле, дыхание перестало попадать в легкие.

— Всего лишь сдавить сильнее… и моя боль превратится в бесконечность, а твоя закончится.

Его ноздри трепетали, а черные пряди волос упали на лоб, покрытый капельками пота. И я поняла, что полностью принадлежу ему.

Внезапно Максим сильно сжал пальцы, а я широко распахнула глаза, пытаясь сделать вдох, и в этот момент меня накрыло обжигающей волной. Оргазм разорвал легкие в крике, наполняя их долгожданным кислородом, и я зарыдала, содрогаясь и извиваясь под ним, теряя саму себя, отдавая ему контроль над моим телом и разумом. Позволяя ему решать, когда мне дышать. Я невольно искала его губы, и наконец-то почувствовав их вкус, его язык у меня во рту, захлебнулась от невероятного чувства принадлежности ему. Внутри снова закипал ураган, потому что мой муж двигался во мне не переставая, пронзая как насквозь, его твердый и огромный член одинаково дарил как наслаждение, так и страдание. Слишком большой, чтобы выдержать такой натиск, и в тот же момент я бы сошла с ума, если бы он остановился. Пусть сминает мою волю жестокими руками, оставляя на моем теле синяки и метки.

Как жадно и неистово он целовал мою шею, царапая зубами нежную кожу, спускаясь ниже, прикусывая соски и снова причиняя утонченную боль, а я рвалась навстречу этим ласкам. Еще и еще. И хотела, чтобы больнее, чтобы жестче, сильнее до бессознательного состояния. Кричала и молила не останавливаться, кричала и просила перестать, кричала, что я его ненавижу, но кричала под ним, как он мне и обещал. Каждый нерв вибрировал от возбуждения, каждая клеточка жаждала прикосновения. Уверена, что только с ним такое возможно. Ни с кем другим так не будет. Я обхватила его торс ногами, чувствуя, как внутри разливается его семя, жалея, что не могу в этот момент прижать его к себе руками, впечататься в его тело, как единое целое.

Полумертвая от наслаждения, сквозь туман почувствовала, как он отвязал мои руки, как целует мои слезы и гладит волосы. Этой ночью Максим остался в моей постели, и я наконец-то уснула. Пусть обнимает меня крепче.

Я больше не хочу сопротивляться этому урагану, больше не хочу отдаляться от него, не хочу отталкивать. Я люблю. ДА. Я его люблю. Вот такого дикого, страшного, неистового… Я проснусь утром в его руках и буду молить его о прощении. Молить дать нам еще один шанс. Во мне больше нет пустоты. Во мне есть он… И я не хочу никакой свободы.

Но утром его рядом не оказалось… И я даже представить не могла, что еще одно мое желание сбылось… Что он меня отпустит… Навсегда… И это будет самая дикая боль из всех, что я когда-либо испытывала.

ГЛАВА 11. Дарина

Только если окончательно расстанешься с человеком, начинаешь по-настоящему интересоваться всем, что его касается. Таков один из парадоксов любви.

(с) Ремарк

Это была странная тишина. Не так в доме, как внутри меня. Словно все звуки замерли и испарились. Словно жизнь остановилась, а я еще не поняла этого.

Наверное, это был самый первый момент, когда я ЕГО почувствовала. Даже не его, а отсутствие… почувствовала, что его нет рядом, и дышать стало не просто тяжело, а в груди все сдавило железным обручем. Я вскочила с постели… и ноги подкосились от слабости, а все тело ломило от того, что Максим творил со мной ночью. Болело по-настоящему, как после серьезной тренировки. Следы его пальцев на бедрах, следы поцелуев на груди и на боках, и даже на внутренней стороне бедер. И при воспоминании, как я орала под ним и извивалась бесстыже, как распутная девка, вся кровь приливала к щекам. Ощущение, что меня вывернули наизнанку и взяли даже то, что брать не разрешалось. Отдалась вся ему, отдалась до последней клеточки и кусочка плоти и души… и через эту отдачу очистилась, стала прозрачно понятной самой себе.

И пусть отношения с моим мужем больше напоминают хождение по лезвию опасной бритвы, я ни за что не хочу себе чего-то другого. Я с ним хочу, его хочу, для него. Я действительно вся принадлежу ему. На каком-то ином уровне. Словно в моей душе и сознании прописан особый штрихкод, и считать его может только этот мужчина. Я испытывала мучительное возбуждение от этого риска — любить самого Зверя. Синяки на запястьях все еще напоминали о том, как он связал меня, а я орала и выла от наслаждения. Как животное, как осатаневшая от похоти самка. Вспоминала, как сдавливал мою шею, и становилось страшно и в тот же момент пронизывало током от возбуждения… Какая-то часть меня точно знала — не сожмет до конца. Знала и доверяла ему. Та часть… которая была ЕЮ. Той Дашей. Она ведь сидит во мне. Где-то глубоко. Разбитая и искалеченная, разорванная на куски той аварией. И я нахожу кусочки от нее, складываю в кривые пазлы, а картинка выходит странно нецелостной, и я снова теряю саму суть… Только одно невозможно потерять — мои чувства к нему. Я люблю его, как и она. Может, еще не настолько самоотверженно, не настолько глубоко, но я все постепенно вспомню.

Но он пришел ко мне. Наконец-то. Возможно, вот эта его месть вернула нас обратно, где мы были вместе. Ведь он меня любит. Иначе не ревновал бы так дико. Обмываю тело под струями воды, дотрагиваясь кончиками пальцев до следов нашего безумия, до каждой отметины. Понимая, что я улыбаюсь… впервые счастливо улыбаюсь. Все саднит там, внизу, и его семя еще во мне. И я больше не хочу, чтобы все заканчивалось. Я хочу быть с Максимом. Хочу его любого. Хочу познать, какой он и самые темные уголки его души. Я больше не боюсь быть с ним… мне страшно остаться без него. Наглый, циничный, опасный, страшный, но мой. Я знаю, что он мой. Это тоже прописано глубоко внутри. Наверное, это и есть любовь, когда находишь удовольствие даже в боли. Любовь. Я задумалась о том, что впервые настолько глубоко, настолько сильно ощущаю значение этого слова по отношению к моему мужу. И от каждой мысли о нем в животе начали метаться бабочки. Я впервые ощутила их существование настолько отчетливо в себе.

Вспоминаю его взгляд, и сердце бьется быстрее и жить хочется. Боже. Как же хочется жить. На полную силу. Захлебнуться жизнью.

Я хочу сказать ему об этом. Найти его, поехать к нему и сказать. Нарушить эту тишину внутри. Она мне не нравится. Я кричать хочу, чтоб простил меня, чтоб дал шанс нам обоим. Кричать, что я люблю его, и не обязательно что-то вспоминать. Не обязательно возвращать ТУ Дашу, я и есть она. Мы слились в одно целое.

Я оделась и спустилась вниз. Ужасно хотелось есть. Хотелось смеяться или плакать. Меня разрывало от самых разных эмоций. Меня никто не разбудил… я помнила только, что уснула на нем, уткнувшись лицом ему в шею. Заснула, убаюканная его руками и поцелуями. Обвила его всего собой, вдыхая любимый запах.

Позавтракав в одиночестве, я вышла в залу. Опять почувствовала странную тишину. И вдруг поняла — в доме почти нет охраны. Вот этих молчаливых, вечно снующих, как тени, фигур в темной одежде. Они всегда незримо присутствовали во всем доме, а сейчас никого из них не осталось. Даже слуг стало меньше. Постепенно из глубины поднималось чувство тревоги, не подающееся контролю. Я услышала голоса и резко повернула голову на звук. Несколько носильщиков выносили из дома чемоданы моего мужа.

Тревога поднялась куда-то к самому горлу.

— Куда вы все это уносите? Мы, что, уезжаем опять? Эй. Вы меня не слышите?

Парни удивленно на меня посмотрели.

— Насчет ваших вещей мы распоряжения не получали. Максим Савельевич распорядился только о его багаже.

— В смысле — багаже?

— Он уже уехал в аэропорт, а мы паковали оставшиеся вещи. Они поедут следом.

— Как это уехал? Куда уехал?

Они переглянулись и пожали плечами.

— Нас в известность никогда не ставят.

Я совершенно ничего не понимала. Я даже еще не успела испугаться, несмотря на ощущение той самой тишины, которая наваливалась все сильнее и сильнее… начала звенеть где-то эхом и пульсировать в висках.

— А почему вы не уносите мои вещи?

— Нам не давали такого распоряжения. Максим Савельевич о вас не упоминал.

Бросилась по ступенькам вверх, в его апартаменты, открыла дверь и увидела стерильную чистоту. Распахнула все шкафы — ничего не осталось. Точнее, все на своих местах, кроме его присутствия, которое я привыкла чувствовать кожей. Эта образовавшаяся пустота начала давить в затылок, раздирать ребра, подбираясь прямо к сердцу, чтоб сдавить в холодные тиски. Только запах его одеколона и сигарет. Совсем легкий, исчезающий и растворяющийся с каждой секундой. Дышать становилось все труднее, словно я захватывала воздух, а выдохнуть не могла. Я ведь на самом деле задыхаюсь. У меня темнеет перед глазами… Как будто перекрыли кислород. Я словно ощутила пальцы Максима на горле. Только сейчас они давили с такой силой, что я судорожно хватала воздух… И внутри набирает обороты ощущение какой-то фатальности происходящего.

Он уехал. Куда-то. Без меня. Не предупредив. Ничего не сказав… Неужели эта ночь ничего не изменила? И все по-прежнему? Я пока не могла поверить, что он меня бросил… или отпустил? Нееет. Он ведь говорил, что никогда не отпустит.

Бросилась вниз, не веря в происходящее, распахивая двери комнат, столовой, кабинетов, библиотеки. Как сумасшедшая, которая носится вихрем по пустому зданию.

— Дарина.

Обернулась. Увидела Антона. Помощника Максима, который обычно всегда был его второй тенью.

— Мне велено сопроводить вас обратно домой и выполнить любое распоряжение.

— А… А Максим Савельевич тоже уехал домой?

Спросила в надежде, даже сердце замерло в ожидании ответа. Как же жалко это, наверное, выглядит.

— Нет. Он уехал по делам бизнеса, и мне не велено сообщать вам куда именно.

Не надо так нервничать. Просто выдохнуть, просто попытаться сделать еще один вздох. Он и раньше уезжал. Иногда без меня. Ведь бывало такое. Он просто все еще злится. Просто я наговорила много всякой ерунды… просьбы отпустить и всякую чушь. Надо ему сказать, что я так не думаю. Надо, чтоб он посмотрел мне в глаза и понял, что я никуда не хочу… никакой свободы.

— А мне ничего не передавал? Совсем?

— Максим Савельевич сказал, что дальше вы будете общаться с его адвокатом. Он свяжется с вами, когда вы вернетесь домой.

— Каким адвокатом? — мой мозг отказывался что-либо воспринимать. Отказывался слушаться меня.

— Адвокатом вашего мужа. Насчет имущества, опекунства над ребенком и других вопросов, которые у вас могут возникнуть в процессе развода. Адвокат вам разъяснит пожелания своего клиента.

— Что? Какого имущества? Какого развода?

Антон смотрел на меня с недоумением.

— Я думал, вы знаете. Максим Савельевич сказал мне, что вы разводитесь. Пока что я буду работать на вас. До его дальнейших распоряжений.

Я уже не дышала. У меня кружилась голова. Я попыталась схватиться за что-то, но в руках сжала только воздух, который совершенно не поступал в легкие.

Я ничего не понимаю… это какое-то безумие. Это насмешка, новая игра или… Я должна собраться. Я должна найти его и поговорить. Я должна сказать, что не хочу никакого развода. Что… что мне это все не нужно. Я просто злилась и боялась.

Я хочу быть с ним. До ломоты в костях, до боли во всем теле и в каждой молекуле.

Я хочу узнавать его. Все до мелочей. Узнавать даже самые страшные его черные стороны и любить их.

Нет. Я не верю. Он не мог меня бросить.

Нет, он не мог вот так меня бросить. Ничего не сказав. После всего, что было, после этой ночи… Не мог. Ведь я заслуживаю хотя бы объяснения, хотя бы пары слов. Если только ему не наплевать на меня до такой степени, что любые слова просто слишком много для надоевшей жены, которая его предала, которая ничего не сделала, чтобы удержать. Но я ведь не успела. Мне нужно было время. Немножко. Совсем чуть-чуть. Я бы смогла, я бы стала той, о ком он мечтал. А о чем он мечтает? Что я о нем знаю, кроме того, что мне было позволено знать?

Схватила сотовый. Да, у меня на столе лежал мой сотовый. Мне его вернули. Я начала лихорадочно набирать номер мужа, но мне отвечал постоянно автоответчик. Я металась по дому, по пустому дому и зверела от отчаяния. От непонимания, что мне делать дальше. От полного ощущения одиночества. Так, словно я вдруг стала без него круглой сиротой. Брошенной хозяином собакой.

Каааааак? Он ведь говорил, что не отпустит. Что скорее убьет? Он ведь погрузил меня в алую пучину своей страсти и заставил захлебнуться ею. Это и свело меня с ума. Его любовь ко мне. Неужели просто слова все это? И снова его номер на повторе, а там проклятый голос, от которого я ору и впиваюсь ногтями в волосы.

Оставил меня в чужой стране. Совсем одну. Он решил и сделал так, как хотел. Показал, насколько я больше ничего для него не значу.

Нет. Я раньше не знала, что такое ненависть. Отчаянно болезненная, такая, от которой головой о стены биться хочется и кататься по полу. Сволочь. Какой же он… Никакие физические страдания не сравнятся с этой агонией, когда я ощутила, как он оторвал меня от себя. Отодрал с мясом так, что я мгновенно истекла кровью, подавилась ею и барахтаюсь, тону в собственной боли. Совершенно одна. И стало страшно, что потом будет еще хуже… Страшно оттого, что где-то внутри я точно знала, что будет. Знала на сто процентов.

Я набрала номер Андрея, но он не ответил. Позвонила Карине и тут же отключилась. Что мне сказать ей? Что меня бросил муж?

Потом вцепилась в телефон и позвонила Фаине. Может, она что-то знает? Она ведь всегда меня поддерживала, и она была близка с Максимом. У нее живет наша дочь.

И больше ни одного запрета. Телефон разблокирован. Звонить можно куда угодно.

Вот и все. Спектакль окончен. Гаснет свет. Для меня настал полный мрак.

Он отпустил меня, и оказалось, что я очутилась в полной темноте без него.

Разве я не этого хотела? Или он бросил. Вышвырнул, как дранную суку. Надоедливую, проблемную, изменчивую и лживую. Не простил. И ни черта я его не знала. Вообразила, что любит… вообразила, что владею его сердцем. Начала радоваться, строить планы… А оказывается, он уже вчера знал, что выбросит…

Фая ответила мне сразу же.

— Фаина, это Даша. Привет. Прости… прости, что мешаю. Максим… он уехал. Куда-то… не сказал куда. Фаина… он… он хочет развестись со мной, — сказала, и слезы потекли по щекам. Горло перехватило тисками. О Господи. Если мне сейчас так больно, что будет завтра? Как я это смогу выдержать?

— Да… Он сказал мне. Ты теперь свободна, как и хотела. Он исполнил твое желание.

Я судорожно выдохнула в трубку.

— Нееет. Я не хотела… я не то хотела. Я… о Боже, я запуталась. Я не хочу его терять. Я люблю его.

— Максим больше не хочет продолжать ваши отношения, и это самое лучшее, что он мог для тебя сделать. Поверь, я знаю, что говорю.

— Конечно… вы все и всегда знаете, а я ничего не знаю. Мне никто не сказал, какой он. Никто не предупредил, чего мне ждать. Никто не поговорил со мной. Я…

— Прости, Даш. Может, и не поговорили. Да ты и сама особо не стремилась к разговорам. А у меня работа и дочка твоя. Ей мама была нужна. Мне пришлось ею стать… вместо тебя.

Внутри меня расползалась пустота. Черная, липкая, засасывающая воронка отчаянья.

— Да… прости. Прости, я знаю.

— Возвращайся домой… Она ждет тебя. Максим сказал, что ты можешь ее забрать. Что ты имеешь на это полное право. Все хорошо будет… Как-нибудь. Со временем.

Она отключилась, а я так и осталась стоять на улице, под пронизывающим ветром, под завывание сквозняков в пустующем доме. Фая только что дала мне понять, что я плохая мать. Это было упреком или ее попыткой переключить меня, заставить думать о другом. Да, я плохая. Хуже, я не мать, потому что не помню мою девочку. Потому что даже если и люблю ее, то недостаточно. Снова набрала номер Максима и, услышав автоответчик, в ярости швырнула его на землю.

Я… я постараюсь все изменить. Постараюсь исправить. Я найду его. Поеду домой, заберу нашу дочь. Я узнаю о том, какой была. Узнаю каждую мелочь. Я стану для него ею. Я стану для него кем угодно. Кем он захочет. Я верну его… Сделаю все, чтоб вернуть.

И в очередной раз горько ошиблась… Никогда мне ею не стать… Ведь она бы точно знала, что если он принял решение, изменить это НЕВОЗМОЖНО. Это конец.

ГЛАВА 12. Макс

Чем больше ты стараешься добиться человека, который тебя не ценит, тем больнее для тебя будут удары его равнодушия.

(с) Ремарк

Я уже все решил, и менять что-то слишком поздно, да и не нужно. Пожалуй, это самое правильное решение за всю мою жизнь, и оно ослепило меня в тот момент, когда я сдавил ее горло и понял, что еще секунда и я не смогу остановиться. Я жажду сдавить сильнее, жажду сдавить настолько сильно, что у меня свело скулы. Я просто дико устал вариться в своих иллюзиях, плавиться в них живьем. Другая ОНА. Нет больше той Даши, нет и все. Она умерла, погибла в той автокатастрофе. Надо похоронить и идти дальше. Сердце она мне уже выдрала и раздавила своими ножками. Хладнокровно так, играючи. И совершенно не понимая, что убивает меня. А я готов утянуть ее за собой… но я бы себе этого не простил. Я дал нам предостаточно шансов, и все они ни черта не стоили. Она не любит меня… А если и любит, то это суррогат, и мне ничтожно мало иметь пыль от счастья, когда я имел весь космос и звезды. Мало даже ее тела, мало секса.

Ночью, пока она спала в моих объятиях, я смотрел в темноту и больше не видел света в конце тоннеля. Видел только тьму. И себя в этой тьме. И самое смешное — я знал, куда идти дальше и в каком болоте себя утопить. Я гладил ее по волосам и прощался с ней. Знал, что будет больно, не просто больно, а я начну подыхать без нее, но это конец. Ничего не вернуть. Я должен ее отпустить. Бессмысленно принуждать, держать взаперти и трахать каждый раз, когда хочется выть без ее ласки. Ненавидя себя, унижая ее и при этом растаптывая те крупицы нежности, которые давали мне свет и надежду.

Не удержался, долго вдыхал ее запах перед тем, как уйти, целовал ее пальцы, плечи, ее веки и чувствовал, как печет глаза и расплывается мгла, как будто размазывает ее нежное плечо, сверкающее белизной поверх моей груди. Да, я плакал. Жалкий слабак. Потому что назад дороги нет, и мы окончательно потеряли друг друга, и самое страшное — в этом некого винить. Ни ее, ни себя.

Было бы проще иметь виноватых, казнить их. Разорвать на куски, мстить. Но их не было. Были только мы вдвоем и между нами обрыв. Бездна и пустота внизу. Глухая и настолько глубокая, что не видно дна. Меня еще долго будет ломать без нее. Возможно, я буду искать встречи, пытаться увидеть хотя бы издалека. Дохнуть от тоски по ее голосу, по ее улыбке. Я уже тоскую. Еще не переступил порог этого дома, а меня корежит от понимания, что я уже мертвец.

Поцеловать ее лоб. Как же чудовищно она похожа на саму себя и в то же время совершенно другая. Я должен это сделать ради нее. Жестоко, хладнокровно разорвать порочный круг и отпустить. Навсегда. Когда выходил из ее спальни, обернулся и чуть не завыл от отчаянья, и с каждым днем будет больнее. Но ведь и этому придет конец. Рано или поздно.

Я уехал перед рассветом. В гостиницу. По привычке приказал Антону докладывать мне о каждом ее шаге. Точно знать — кому звонит, с кем говорит, когда собирается уехать. А еще я… я буквально допрашивал Антона о ее реакции на известие о разводе. Заставлял повторять снова и снова о ее бледности, о слезах на глазах. О том, что не верила… Мне это приносило короткое облегчение, какое-то дьявольское торжество. А когда уехала, я физически ощутил ее отсутствие. Ощутил, как от меня оторвали кусок мяса. И чем больше времени проходило, тем херовей мне становилось. До боли в костях хотел ей позвонить, хватал гребаный сотовый, по памяти набирал несколько цифр и отшвыривал проклятый аппарат подальше.

Сорвался ближе к вечеру. Напился до чертей и поехал в ночной клуб. Все по наезженной дорожке, все, как когда-то, когда ее не было в моей жизни.

Бляди без конца и края, виски, курево. Оставалось только нюхнуть… но я еще туда не скатился. Пока.

* * *

Она отвратительно сосала. Как-то бездарно. Раздражая меня тем, что член вяло висит между ног и не реагирует на причмокивание силиконовых губ красного цвета. Только рвотный рефлекс и желание отпихнуть ее на хрен подальше от себя. То ли я мертвецки пьян, то ли шлюха никакая.

— Ооо, кого я вижу. Разве ты не покинул это местечко несколько лет назад. Звеееерь.

Я поднял голову и увидел силуэт женщины с короткой стрижкой в длинном серебристом платье с разрезами по бокам.

— Хочешь помочь этой соске, становись на колени, детка, и открывай ротик.

Но гостья схватила за волосы девку и отшвырнула в сторону. Я ухмыльнулся, мой пьяный мозг, затуманенный виски, плохо соображал. Женщина уселась ко мне на колени и обняла меня за шею.

— Так весело, что не узнал меня? Или так грустно?

Я посмотрел на нее, все слегка расплылось перед глазами.

— По хрен. Так ты отсосешь? Если нет — пошла вон.

Женщина тихо засмеялась, и смех показался мне знакомым.

— Какой же ты неисправимый, похотливый кобель, Зверь. Те времена, когда я у тебя отсасывала просто, чтоб угодить, давно прошли. Я уже не та, и ты давно не тот. Меня прислали к тебе… поговорить. Ты в состоянии связать пару слов или мне прийти в другой раз? Серьезные люди хотят предложить тебе серьезное дело… Но, если ты не в форме, найдем кого-то другого… а твоя семейка может заказывать себе места на кладбище.

Схватил ее за горло молниеносно. Так, что услышал хрип и приблизил к себе. Узнал. Алекс. Можно было бы свернуть шею… но ее последние слова въелись в мой пьяный мозг.

— Проблески сознания — это уже хорошо.

— Мать твою, какие люди. Разве ты пару дней назад не имела возможности поговорить?

— Все меняется… Несколько дней назад ты был слишком занят своей женой и проблемами с ней.

Я стряхнул ее с колен и, встав с кушетки, пошел в туалет, со спущенными штанами. Подошел к раковине, открутил воду и сунул голову под холодную струю. Несколько минут ледяного душа, и я уже почти в форме. Натянул штаны, тряхнул мокрыми волосами и вернулся в гостиную.

Она развалилась на кушетке, закинув ногу на ногу, и, прикурив длинную сигарету, посматривала на меня кокаиновыми зрачками. Опасная сучка. И я пока не знал, кто ее хозяин. Но кажется, она пришла рассказать мне об этом.

— Что тебе надо? Давай говори и вали отсюда. У меня иные планы на вечер.

— Мммм, всего минуту назад ты хотел, чтоб я тебе отсосала.

Она встала с дивана и подошла ко мне, обвила мою шею руками.

— Мы можем совместить приятное с полезным.

— У меня не стоит на тебя. Так что давай о полезном. Не то я сверну тебе шею за назойливость.

— Не свернешь. Тебе любопытно, зачем я пришла. Не забывай, у нас были общие дела, и мне не плевать на тебя. Когда-то я даже тебя любила. И простила за то, что вышвыривал и пинал, как драную собачонку.

Я в упор не помнил, что она когда-то была моей любовницей.

— Ты само благородство… Так кто там и о чем хотел со мной поговорить?

— Зарецкий Анатолий Владимирович… Это имя тебе о чем-то говорит?

И в эту секунду я протрезвел окончательно.

* * *

Когда я вышел от Зарецкого, а точнее, когда меня вывезли со старого склада с завязанными глазами и высадили посередине города, я уже знал, что соглашусь. Знал, что этот подонок получит от меня то, что хочет. В кармане уже несколько дней лежат бумаги о разводе. Шустрый адвокат подготовил их в считанные секунды, составил договор. Я даже не читал, распорядился насчет имущества и дочки.

Я буду не просто тосковать, я с ума сойду без моей принцессы. Да, я говорил, что не позволю ЕЙ тронуть моего ребенка… говорил и в тоже время понимал, что никто кроме нее не позаботится о Тае.

Да, Даша не стала мне женой, но она все же искренне любит нашу дочь. А там, куда я собирался отправиться, мне уже никогда не встретиться ни с ней, ни с моим ребенком.

* * *

Я крутил между пальцев лезвие. Такие уже не продают почти. Времена бритв, куда вставлялась опасная штукенция, которой суицидники вскрывали себе глотки и запястья, канули в далекое прошлое. Крутил, ударяя подушкой пальца по самому краешку, слегка разрезая кожу. А хочется не слегка. Хочется так, чтоб до мяса и кровью этот столик залить. Но я держу себя в руках. Не могу ни черта сделать. Даже психовать не могу. Пулю в висок и то не могу. Прижали меня, как гребаного мотылька к дощечке, и булавками пристегнули. На каждой ноге по несколько гирь. У каждой имеется свое имя, каждая мне дороже жизни. И я ни черта не могу сделать.

И почему-то именно сейчас все мысли только о ней. Хотя зачем "почему-то", все мысли о ней, потому что я знаю — это наш конец. И воспоминания взрывают мне вены, рвут в лохмотья нервы. Все с самого начала. С самой первой встречи. Помню, увидел ее мелкую совсем, спряталась от меня, готова была сражаться или удрать. Глазищи в пол-лица. Смешная, забавная и маленькая такая. Вором меня назвала. Нет, малыш, это ты была воровкой. Ты у меня все украла. Нагло из-под носа выдрала вместе с сердцем, душой, мозгами. Вместе со всем, что было моей сущностью. Изменила меня до неузнаваемости и всего как через мясорубку пропустила. Я-то простил уже, а ты… предпочел бы, чтоб никогда не узнала, на что я согласился. Лучше твоя ненависть.

"— Даша, значит? — спросил я и снова музыку включил.

Она кивнула с полным ртом. Забавная такая.

— Да-ви-на.

— Как? — я засмеялся, надкусывая сэндвич и выруливая на дорогу.

Она проглотила последний кусок бутерброда, запила какао и повторила:

— Дарина. А тебя как звать? Вор тебе не очень подходит.

— Ты назвала меня Вором?

Щеки вспыхнули, глаза прикрыла, и ресницы длинные на щеки тени бросают.

— Да. Как еще? Ты не представился.

— Тебе кличку или имя?

— Ну я же тебе имя сказала.

— Макс.

Мне показалось, что она произнесла мое имя беззвучно и откинулась на сиденье, с наслаждением сунув шоколадную конфету в рот. Откусила половинку и, завернув в бумажку, хотела спрятать в карман. Внезапно резко повернула голову — я очень внимательно на нее смотрел, периодически бросая взгляды на дорогу.

— Ешь, мелкая, не жалей. Я еще куплю.

И она несколько конфет жадно сразу засунула, с трудом жует, уголки рта в шоколаде, а у меня щемящая нежность по всему телу патокой растекается".

Тогда ты меня и сделала. Не через несколько лет, когда я уже на грудь твою голодным зверем слюни ронял, а вот именно когда ты совсем девочкой была. Нежной и хрупкой с забавной физиономией. Перепачканная шоколадом. Я себе еще коньяка подлил. Расфокусированным взглядом посмотрел на сцену, где отплясывала стайка голых девиц. Настолько одинаковых, что казалось их отксерили. Копипейсты одного роста с сиськами десятого размера и утиными губами. Такими одинаковыми рожами сейчас пестреют соцсети. Иногда мне кажется, что их матерей оплодотворил какой-то серийный осеменитель, похожий на Зверева и Памелу Андерсон вместе с Кардашьян в одном флаконе. Адский коктейль. Аж самого передернуло. Я был мертвецки пьян, настолько пьян, что не сразу попал в бокал янтарной жидкостью и разлил коньяк на стол. Последний раз я так нажирался, когда… и вспоминать не хотелось. Вдоль позвоночника прошел разряд болезненно острого электричества. Я осушил бокал до дна и посмотрел на дисплей своего сотового телефона — они обе там. Такие родные и красивые. Мои девочки. Как напоминание, что я никогда больше не вернусь к ним и не верну свою прошлую жизнь. Напоминание о том, что счастье для таких, как я, скоротечно.

"— Я не кукла Барби. Нечего на меня цеплять юбочки и платьица.

Ты красивее всяких кукол в тысячу раз, ты настоящая, ты настолько прекрасна в чистоте своей, как же ты этого не видишь?

— Да, ты — бомж Даша с кучей вшей, грязная, ободранная и похожая на девчонку, только если сильно присмотреться.

— Присмотрелся? Значит, все же похожа. Я не буду носить все это дерьмо.

Я усмехнулся. Будет, еще как будет. Я же видел, как заблестели ее глаза. Иногда этот блеск с ума меня сводил, потому что понимал, не как на друга или брата смотрит. Она уже тогда соблазняла… тогда знала, как действует на меня.

— Либо ты одеваешься, как человек, либо ходишь голая. Выбирай.

Осмотрел ее с ног до головы и снова усмехнулся, а она разве что искры не метала из глаз.

— Это не выбор, а идиотский ультиматум.

— Смотря как воспринимать. Ультиматум тоже в какой-то мере выбор. Иногда не бывает даже этого. Цени — я предоставил тебе альтернативу. Так что решай, мелкая. Можешь ходить голой, заодно рассмотрю, на хрена тебе все эти лифчики с черными кружевами, которые ты себе накупила.

Сказал и сам охренел… потому что понял — я смотрел на ее маленькую грудь, идиот. И не раз. Смотрел и понимал, что притронуться хочу. Ласкать хочу, вырастить ее для себя и прикасаться к нежному телу.

— Я могу и так показать, — фыркнула, глядя исподлобья.

— Боже упаси. Давай оставим это специфическое зрелище на "лет через пять", вырастут и покажешь, — заржал, пряча собственное смущение. Да, бл*дь, она меня смущала. И вышел из ее комнаты, а она отправила мне вслед горшок с цветами. Сумасшедшая дурочка"

А ведь у меня в жизни никогда не было вот этих самых простых моментов, чтоб смеяться, чтоб не думать о том, как свернуть кому-то шею или сделать ответный ход да так, чтоб руки по локоть в крови. Любовь не начинается со взгляда в вырез платья, с желания раздвинуть ноги… она начинается вот так обыденно и совершенно предсказуемо. С улыбки, с каких-то фраз, с морщинок на носу, с нескольких веснушек, с запаха волос. Когда и зверски оттрахать хочется, и в тоже время косички плести, на руках качать и телек вместе смотреть с чипсами и кучей вредной дряни. И я смотрел. Садился с ней на пол по вечерам вместо каких-то клубов и смотрел, ржал с мультфильмов, исподтишка дергал ее за ухо, чтоб подпрыгнула, обливал колой и надевал на голову ведерко с попкорном. Соответственно, получая сдачи. Иногда так и сидели с ведрами на голове и пытались отобрать друг у друга пульт. Я был счастлив, я был так неописуемо с ней счастлив, что потом… когда впервые вкусил ее тела, меня прошибло ею, как в тысячу двести двадцать вольт, пронизало неоновыми молниями, и все, и я прирос мясом к ее мясу. И никогда меня от нее не отодрать. Разве что от меня одни кости останутся…

"— А мне нравится твое имя. Я хочу произносить его вслух. Максим, — сжал горло крепче, и ее глаза распахнулись шире. Испугалась, маленькая? Мне самому страшно, веришь? Я боюсь себя намного больше, чем ты, а ты злишь, намеренно или случайно, но злишь. Не мешай кирпичи складывать, не мешааай, маленькая, они обвалятся, и обоих, на хрен, задавит. Подалась вперед, но я удержал на месте.

— Что еще нравится? — голос как чужой, вниз по ее шее к груди, и судорожно сглотнуть, увидев, как соски натянули материю топа.

— Все. В тебе все нравится, — задыхается и тоже на мои губы смотрит.

— Ты меня не знаешь, — а ладонь уже сжала ее затылок, удерживая, чтоб в глаза смотрела, а другой рукой костяшками пальцев по скуле вниз к груди, каждым цепляя сосок. Инстинктивно… потому что уже соблазнила. Потому что хочу трогать.

— Это ты себя… — выдохнула от ласки, слегка прогибаясь в спине, а меня током прострелило, — не знаешь.

Усмехнулся почти зло и склонился к ее губам:

— И какой я? Какой? — хрипло, глядя в полупьяные глаза с моим отражением.

— Целуй меня, пожалуйста, не останавливайся, целуй меня, — так естественно, что крышу снесло снова, к ее рту, а ладони уже накрыли грудь, натирая твердые соски через материю топа большими пальцами. Такие тугие и чувствительные, каждое касание с ее всхлипом. Стонет мне в рот, а я понимаю, что еще один стон, и я сам кончу в штаны, представляя, как бы она стонала, когда брал бы ее".

Я достал из кармана кожаной куртки конверт, свернутый пополам, и вытряхнул из него содержимое на стол. Разложил бумаги в ряд и осушил бокал до самого дна. Не глядя поставил сбоку на стол. Вы когда-нибудь подписывали бумаги с собственным смертным приговором? Так, чтоб четко осознавать, что после поставленной вами подписи вас уведут в камеру пыток и начнут вырывать вам ногти. Жечь волосы, резать тело и заливать в него кислоту, выкалывать вам глаза и отрубать без наркоза части тела. Ваша смерть не будет гуманной — она будет одной из самых мучительных в мире. И вы видите все пункты этого ада у себя перед носом и понимаете, что, если не подпишете, возможно, они будут намного страшнее, потому что пытать уже будут не вас, а тех, кто вам намного дороже собственной жизни. Я снял обручальное кольцо, покрутил его в пальцах и положил на середину одной из бумаг.

Мой сотовый уже в который раз дергался в припадке от беззвучного звонка. И я знал, кто это. Меня поторапливали, а я хотел растянуть эти минуты зависания между двумя смертями. Минуты, когда выбор еще не сделан, когда она еще не свободна, когда я по-прежнему дышу ее дыханием даже на расстоянии. Несколько минут до агонии. Несколько минут размышлений, и размашисто ставлю свою роспись на бумаге. Расхохотался, не выдержал. Оглушительно громко так, что на меня начали оборачиваться. Но это мое заведение, и мне по хрен. Захочу — все они уберутся к такой-то матери, и я останусь один. Продолжая хохотать, сунул кольцо в конверт вместе с бумагами и ответил на звонок:

— Да. Я согласен. Через неделю вылетаю. Кто меня встретит?

Отключил звонок и вышел из заведения на душный июльский воздух, насыщенный едким запахом бензина и городским смогом, с примесью сладковатого аромата духов и пота. Поднял голову и посмотрел на небо — усыпано звездами. Россыпью, как драгоценными камнями.

"— Ты понимаешь, что теперь я не отпущу тебя никогда, маленькая.

— Никогда-никогда?

— Никогда-никогда.

— А если разлюбишь?

— Видишь там, на небе, звезды?

— Вижу… а ты, оказывается, романтик, Зверь.

— Когда все они погаснут…

— Ты меня разлюбишь?

— Нет. Когда все они погаснут — это значит, что небо затянуто тучами. Ты не будешь их видеть день, два, неделю… Но это не говорит о том, что их там нет, верно? Они вечные, малыш. Понимаешь, о чем я?

— Нет… но сказал красиво.

— Все ты поняла. Довольная, да?

— Да-а-а-а-а".

И все же отпустил. Все гребаные звезды на своем месте. А я ее отпустил. От одной мысли об этом сердце переставало биться. Оно замирало в судороге безысходного отчаяния и слепой ярости, а потом снова медленно начинало набирать обороты. Просто орган для перекачки крови. Дырявый, покрытый рубцами, поношенный, обросший льдом с буквами ее имени под тонкой стягивающей плоть коркой крови.

У меня не было выбора. Да и меня уже нет на этом свете… точнее, есть где-то там в прошлом и каком-то необозримом будущем. Но не в настоящем. Я сел в машину и надавил на педаль газа. Поправил зеркало дальнего обзора и поймал в нем свое отражение — густая борода в пол-лица, мутный взгляд исподлобья и челка, падающая на лоб. Достал из кармана паспорт, открыл и выцепил взглядом свое новое имя. Произнес его про себя, но от каждого слога тошнота подступала к горлу. Ересь басурманская.

Снова достал сотовый.

— Здаров, Саня. Подзаработать хочешь? Конечно, хочешь. Не ссы. Ничего криминального. Заедешь ко мне — я передам тебе конверт. Отвезешь его моей же… Отвезешь его Дарине Вороновой. Когда? Через десять-пятнадцать минут. И еще… телку мне найди. Брюнетку со светлыми глазами. Высокую и худую. Молчаливую и сговорчивую… Не бойся — не покалечу. Я разве просил цену? Все. Жду.

Вытащил симку и выкинул в окно. Вставил новую. Зашел в альбомы и стер все фотографии. Долго не мог стереть ту, что стояла на экране, поглаживал лица обеих, стиснув челюсти, а потом решительно стер. Очистил корзину и бросил сотовый на соседнее сиденье.

Повернул резко руль и выехал на трассу.

ГЛАВА 13. Дарина

Первый человек, о котором ты думаешь утром и последний человек, о котором ты думаешь ночью — это или причина твоего счастья или причина твоей боли.

(с) Ремарк

НЕДЕЛЕЙ РАНЕЕ СОБЫТИЙ В 12 ГЛАВЕ.

Я ехала в машине и думала о нем и о Тае. Словно отматывала назад каждый миг, каждый кусочек по памяти. Восстанавливала ее личико и его лицо. И каждый раз, когда видела перед глазами ее образ, меня переполнял восторг, боль отходила на второй план. Меня распирало благоговейной гордостью и непониманием, как я могла воспроизвести такое чудо на свет, как могла совершить такое таинство и волшебство. Маленькая девочка, как продолжение меня самой и воплощение моей любви к Максиму. Я думала о том, как приеду, как обниму ее, как буду целовать ее, прижимать к себе и… мне казалось, что я не заслужила этого счастья за то, что не помнила ее, за это Максим и бросил меня. Ни женой ему не стала, ни матерью нашей дочке.

А ведь она мой ребенок. И это странное чувство охватывает все мое существо от того, что не помню ни ее первых шагов, ни улыбки, ни первого слова или звука. Но в тот же момент я испытывала к ней это пронзительное чувство, эту всепоглощающую и сильную любовь. Абсолютную и не требующую понимания или осознания, и от того еще более странную. Маленький комочек, любящий меня безоговорочно и совершенно бескорыстно. Лишь потому что я есть. И ей не важно, как я выгляжу. Она просто любит. Вспомнила ее взгляд, полный восхищения, полный восторга и радости.

И это было последнее, что я увидела в эту секунду — ее глаза. Последнее, потому что на встречную полосу вырулила белая машина, я даже не успела рассмотреть, что именно за машина, инстинктивно повернула руль в сторону, чтобы уйти от столкновения. Моя "мазда" вылетела на обочину, понеслась вперед, я только и успевала крутить руль, чтоб не врезаться в деревья, и все равно врезалась. Меня выкинуло вперед, я почувствовала сильный удар головой, у меня тут же потемнело перед глазами. Стало жутко страшно… показалось, что вдалеке я слышу выстрелы. Почему я их слышу…

Я не видела и не знала, кто стреляет… Только яркие вспышки света, детские ладошки в своих руках и обрывки образов. Как при быстром просмотре кинопленки, которую лишь иногда ставят на паузу, показывая самые значимые моменты. Они проносились перед глазами в чудовищном калейдоскопе.

Но ничего более невероятного со мной еще никогда не происходило и не произойдет. Я видела свою жизнь. Все, что забыла. Я прожила каждый момент с особо яркой чувствительностью. Я слышала собственный смех, крики боли, слезы. И ко мне пришла боль. Она была самых отчаянных и разных оттенков. Она впивалась во все части тела с особой жестокостью и грызла их. Боль от тоски, боль от дикой первой любви, непонимания, насилия, наслаждения, счастья. И у этой боли было имя — ЕГО ИМЯ. И дикое одиночество, когда это имя поблекло. В ушах свистела плеть Бакита, там я видела искаженное безумием лицо Максима, видела свои слезы в его глазах, видела его в крови… Этот кошмар пролетал наяву, он сжирал меня и заставлял обезуметь. Я слышала собственный крик и плач.

Я прочувствовала каждую секунду того жуткого насилия, которое он совершил надо мной. Я заново возрождалась. Я проклинала его и снова любила. Господи, какой же бешеной была эта любовь. Мучительной, изнуряющей, обездвиживающей. И в тоже время окрыляющей и самой желанной. Моя любовь к Максиму. Самой яркой и самой жуткой эмоцией из всех, что доводилось испытать человеку. Даже любовь к дочери возрождалась из любви к нему. Осознание обрушилось, как торнадо, закрутило в водовороте, оно резало меня по венам, по мясу, по нервам и сухожилиям.

Наполняло меня такими чувствами, которые можно сравнить лишь со смертельной агонией. И вот он у моих ног, сломленный, поверженный, беспомощный и слепой. И я знала, что ему больнее, чем мне, как бы чудовищно это не звучало. Я чувствовала своим сердцем каждую из его ран, словно они были моими. Потому что мы всегда и все делили с ним пополам. Я его самая лютая слабость. Его чувства ко мне делают его страшным и беспомощным одновременно. Дикая любовь, катастрофически разрушительная и приносящая страдания, и в тот же момент самая желанная, самая невероятная. Никто и никогда не сможет любить так, как он.

Я знала, какая она внутри хрупкая — его душа. Какими лезвиями она изрезана, какими ранами и шрамами изуродована. Сколько предательства он пережил. И я опять рассматривала эту страшную изнанку, открытую моим мужем только мне. Обнаженный, раскрытый, развороченный передо мной до костей. Безумно любимый Зверь. И никто не знал его таким… он бы не позволил. Только мне. Только я. И от того, настолько любим мною. Потому что МОЙ ЗВЕРЬ. Мое наказание, моя лють, моя жизнь. И МОЙ ВЫБОР. Мое счастье с привкусом крови. И даже боль от него окрашена тонами наслаждения. Потому что она только наша. Бесконечная, как и любовь. И нет без него смысла ни в чем. И меня нет. И мира этого нет. Неба нет… и звезд. Наших. Тех, которые никогда не гаснут, даже если их не видно. И все стало понятно, все выстроилось в том порядке, в котором должно было быть. В свою солнечную систему, вращающуюся вокруг него. Вокруг моей черной бездны и персональной тьмы, освещенной нашими чувствами.

И снова вихрем вперед… в настоящее. В понимание, что он не со мной, в понимание того, какой ад я должна буду пройти, чтоб вернуть его обратно. Потому что разочарован. Не простит. Не поймет. Самые страшные страдания Зверь причиняет тем, кого любит. Потому что я породила ее в нем. Он в агонии. И эта агония страшнее, чем у кого бы то ни было другого. Он разрушает сам себя, он крошит себя до основания и до самого скелета, а потом переламывает собственные кости в пыль.

Для кого-то было бы счастьем не встречать на своем пути такого, как Максим, никогда. Потому что любовь к нему похожа на самую мучительную и бесконечную пытку.

Но я бы ни за что не отказалась ни от одного своего шрама… Вот почему я была настолько пустой, настолько обескураженной… я их не чувствовала. Мои отметины, мои татуировки из собственного мяса. Невозможно быть живым без прошлого. Я бы ни за что не отказалось даже от самых жутких проявлений его любви и ненависти. И только сейчас я осознала, что потеряла его. Что он прошел все круги ада, прежде чем принял решение, и теперь… я не знаю, какому дьяволу мне молиться, чтобы достучаться до самого ада в душе Максима Воронова и быть настолько самоуверенной, чтобы надеяться, что он впустит меня туда обратно. Я день за днем методически убивала его любовь ко мне. И если у меня получилось… если та… неизвестная мне Дарина все же смогла, то мне остается только вскрыть себе вены — он не вернется.

Максим отпустил меня. И я не знаю, что лучше — его ревность, ярость и злость или вот это благородство, отдающее равнодушием. Наверное, только со мной он был способен на столь бескорыстный поступок. Я причинила страдания и обманула самого Зверя, и при этом все еще жива… Прощение… Он не знает такого слова, и я много раз убеждалась в этом лично. Я больше не смогу вернуть его доверие.

Но я буду не я, если не попытаюсь это сделать.

Со свистом втянула воздух и распахнула глаза. Выла сирена скорой помощи, возле меня суетился Антон и Фаина… Я в машине, на носилках. Рыдаю навзрыд так, что кажется сейчас задохнусь. Фаина сжала мою руку и тревожно всматривалась в мое лицо.

— Вспомнила… да? — тихо спросила она, даже не спросила, я видела в ее глазах уверенность в этом и какое-то сожаление, словно она предпочла бы, чтоб этого не случилось.

— Мне больно… я задыхаюсь… мне так больно.

— Я знаю… — повернулась к Антону, — серьезных повреждений нет. Мелкая царапина и гематома на лбу. Мы сделаем пару снимков, посмотрим. Но я думаю, здесь ушиб и испуг.

Она гладила меня по голове, но я не могла успокоиться, я слишком наполнилась эмоциями и воспоминаниями, меня раздирало на части. Я захлебывалась и судорожно цеплялась за нее, как за спасательный круг.

— Я должна идти к нему… — неуверенно прошептала и тяжело вздохнула, глотая слезы, — должна все ему сказать, но я даже не знаю, где он.

— Я дам тебе адрес… — тихо сказала Фая. — Раньше он бы не стал говорить с тобой, с той, кем ты была. Сейчас есть шанс. Мизерный, но он есть.

Самое странное, что я не чувствовала перемен. Я по-прежнему оставалась сама собой, только теперь больше не пустой, а до краев наполненной эмоциями, они давили на меня, ломали, выворачивали наизнанку.

— Сейчас я могу не опасаться за тебя… могу быть уверенной, что ты найдешь нужные слова, и что он… что он не причинит тебе вреда.

До какой степени он возненавидел ТУ меня? До какой невозможной грани дошел, если Фаина начала опасаться за мою жизнь? Неужели из-за Димы? Из-за того, что я… но ведь меня заставили. Боже. Это какое-то безумие, все, что происходило в последнее время, какой-то сюрреалистический сон. Я должна идти к Максиму и говорить с ним. Я просто обязана это сделать.

* * *

После всех проверок и анализов, пока меня готовили к выписке, Фаина сидела со мной в ее кабинете. Мы долго молчали, она давала мне время подумать, свыкнуться с тем, что я вспомнила, принять саму себя и осознать все, что произошло в последнее время с нами всеми.

— Почему ты сказала мне, что принятое им решение лучше для меня?

— Потому что он… он больше не вернется к тебе. Я увидела это в его глазах. Я хорошо его знаю. Но… все же хочу верить, что тебе удастся…

— Я поеду к нему, и мы поговорим.

Ооо, какой наивной я была в тот день и верила, что я смогу достучаться сквозь его броню. Это ведь мой мужчина, мой Зверь, мою любимый. Он увидит, что я все вспомнила, увидит, как я сильно его люблю и… и все станет на свои места. Только Фаина смотрела на меня по-прежнему с жалостью, и мне это не нравилось.

— Я вот даже не уверена, что тебя впустят в его дом. Охрана может не дать приблизиться ни на шаг.

— Пусть только попробуют. Я его жена.

— Он уже всем сообщил о разводе… По крайней мере так сказал мне Антон. Насчет того, говорил ли он с Андреем, я не знаю.

Проклятые бумаги. Я не хочу о них слышать. Не хочу ничего знать. Я не давала своего согласия.

— Я ничего не подписывала и разводиться с ним не собираюсь.

Так жалко, так безнадежно это звучит, и я слышу эту безнадежность.

— Это же Макс. Всего-то купить бумаги. И кого волнует твое согласие.

— Хорошо. Пусть так. Пусть он это сделал сам. Я хочу, чтоб он сказал мне это в глаза. Посмотрел и сказал, что отказывается от меня.

* * *

Он снял дом за городом. Больше похожий на крепость. Максим любил огромные здания и много места. А еще любил глушь, полное уединение. Подальше от цивилизации.

Я добиралась сюда больше двух часов, по ухабистым, размытым дорогам, без указателей. Здание пряталось в самой гуще деревьев, в лесопосадке в сорока метрах от трассы. Я остановилась возле массивных высоких железных ворот и посигналила. Никто и не подумал их отворить, хотя уверена, они видели в камеры мою машину и номера.

Я бросила взгляд на себя в зеркало, на пластырь на щеке. Бледная, с синяками под глазами, гематомой на лбу, ненакрашенная… Может, в таком виде не стоило являться к мужчине, который привык к самым роскошным женщинам. Плевать. Я не пришла его соблазнять. И я не одна из этих роскошных женщин — я его жена.

Вылезла из машины и подошла к воротам, позвонила в домофон.

— Откройте ворота, — железным тоном, не терпящим возражения. Неприятно укололо где-то внутри то, что никто не спешил особо ни отвечать, ни открывать. Значит, и правда, сообщил, что развелся со мной. Жена Зверя стала бывшей, и с ней можно не церемониться?

— Не велено кого-то пускать. Только по приглашению.

Сказано с вызовом и полной уверенностью в своей безнаказанности.

— У меня пожизненное приглашение, я — Дарина Воронова, и я пока еще жена Максима Савельевича. Когда я въеду в этот дом после перемирия, вы останетесь без работы. Я вам обещаю… а может, и еще без чего-то, ведь нрав вашего хозяина ох как крут.

Какое-то время в домофоне не раздавалось ни звука, а потом все же меня впустили на территорию особняка. Чужой дом. Враждебный. Словно ощетинился и выставил иголки. Здесь, в его стенах, нет ничего, напоминающего обо мне.

Передо мной открыли парадную дверь и пустили меня внутрь. Я швырнула одному из плебеев моего мужа свой плащ и с гордо поднятой головой вошла в дом, и последовала навстречу Антону, который выглядел озабоченным и даже бледным.

— Где мой муж?

— Кто дал вам этот адрес? Фаина?

— Какая разница? Ты решил меня допросить?

— Мне приказано вас сюда не впускать.

— А мне плевать на то, что тебе приказано. Я все еще Дарина Воронова и все еще жена твоего хозяина. Так что подожми хвост, убери клыки, прижми уши и отойди в сторону, и, может быть, я дам тебе лизнуть мою ногу, когда войду в этот дом в следующий раз.

Антон несколько секунд смотрел на меня, но я не отвела взгляд, и он попятился назад, слегка склонив голову. Вот так. Знай свое место.

— Я доложу, что вы здесь.

— Не надо таких церемоний, я сама найду Максима. Ты свободен.

Антон замялся, беспомощно посмотрел на двух охранников, потом снова на меня.

— Я думаю, все же лучше предупредить, и Максим Савельевич сам выйдет к вам.

Я не стала возражать, но не осталась стоять внизу, а пошла следом, стиснув пальцы, заламывая их, чувствуя, как начинаю нервничать все больше, как покрываюсь бусинками пота. Когда мы дошли до массивной двери, судя по всему от кабинета, и та захлопнулась у меня перед носом, я вздрогнула, в очередной раз понимая, насколько меня здесь не ждали.

И в эту секунду я услышала голос своего мужа, полный ноток раздражения и презрения.

— И что? Мне плевать. Вышвырни ее за дверь. Я сказал, что никого не хочу видеть.

— Это Дарина… ваша жена.

— Бывшая, — я закрыла глаза и стиснула челюсти, я должна это вытерпеть, — моя БЫВШАЯ жена, а значит — НИКТО. Пусть убирается.

— Она не хочет уходить и требует встретиться с вами немедленно.

— Требует? — он расхохотался. — И что? Тебя это испугало? Я сказал, выставить ее за дверь. Выполняй.

В эту секунду я решительно распахнула дверь.

— Я сама уйду после того, как поговорю с тобой. Не волнуйся.

ГЛАВА 14. Дарина

Как можешь ты кого-то любить, не любя его таким, каков он есть на самом деле? Как можешь ты любить меня и в то же время просить меня полностью измениться, стать кем-то другим?

(с) Ромен Гари

Максим оттолкнул от себя Антона, и тот, миновав меня, вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь.

— Как неожиданно. Мадам Воронова собственной персоной. — царапнул мое лицо злым взглядом, затягиваясь сигаретой. В кабинете плотной завесой повис табачный дым. — Надо уволить парочку тупых ублюдков, сидящих внизу.

Опустила взгляд и увидела в его руках бутылку. Он не спрятал ее и не скрывался. Отхлебнул из горлышка виски и кивнул мне на кабинет.

— Входи, если пришла.

И смотрит на меня из-под нахмуренных бровей. Взгляд чуть поплывший от алкоголя. Он пьян. Насколько, не знаю. Но пьет, судя по его виду, далеко не первый день.

Смотреть больно. Особенно от понимания, что ни обнять, ни поцеловать. Ничего не смею и ни на что не имею права. Как же пусто и дико было без него все эти дни. И я в эту секунду осознала — а ведь я не смогу без него. Я просто загнусь от отчаяния и тоски. Даже сейчас, когда между нами пропасть, я начала дышать, увидев его рядом. Не изменился совершенно. Даже этот внешний бардак ему к лицу. Расстегнутая черная рубашка, не заправленная в штаны. Заросшее щетиной лицо, всклокоченные волосы и осоловевший взгляд с каким-то лихорадочным блеском. Он все равно дьявольски красив. Каждый раз рядом с ним чувствуешь трепет, чувствуешь, как мысли уносятся туда, где его губы с запахом виски сминают мой рот, а грубые руки разрывают на мне одежду.

— Принесла мне подписанные бумаги лично? Или есть какие-то просьбы и пожелания? Давай, вываливай, что там тебе надо при разводе. Я заранее на все согласен, лишь бы это поскорее закончить.

Я соскучилась даже по его грубости и сарказму, даже по его болючим словам, и сердце бьется так больно о грудную клетку. Это же мой Максим. Все, что он говорит — это отдача. Это отголоски его собственной боли. Ему больно, я ведь это знаю.

— Нет. Я ничего не принесла. К тебе пришла, Максим. Увидеть тебя хотела.

Сделала шаг навстречу, но он остудил мой пыл презрительным взглядом прищуренных от дыма глаз.

— Увидела? Дверь там.

— Я хочу поговорить, — огромным усилием воли проигнорировала его попытку выгнать меня.

— Мало ли, что ты хочешь. Сделай одолжение — избавь меня от своих капризов и пожеланий. Ближе к сути. Подписала документы? Есть какие-то требования? Если нет, то освободи этот кабинет. У меня нет времени для тебя.

Плевать. Пусть гонит сколько угодно. Я же знаю, что все эти ножи и бритвы, которые он выставил, чтоб ранить меня за причиненную ему боль. Ведь я всегда могла его успокоить… ведь там, где-то, есть незащищенное место, где-то есть хрупкие лезвия, о которые я, если и порежусь, то не до смерти, и сломаю парочку из них. Все еще окрыленная глупыми надеждами.

— Максим… ты видишь меня? Посмотри мне в глаза. Посмотри… ты ничего не видишь?

Ухмыльнулся, отпил из бутылки еще несколько глотков. Челка закрыла ему глаза, и он откинул ее назад.

— Что такое? Ты покрасила волосы? У тебя новое платье? Помада? Насрать. Ничего нового. Я там все уже видел-перевидел. Мне надо подпись. Нет ее? Я ждал предостаточно, и мне начинает надоедать разговор ни о… — что-то вдруг заметил и, сделав шаг ко мне, схватил за плечо, и развернул к свету. Брови сошлись на переносице, и он тронул пальцем пластырь.

— Что это? Откуда это взялось, я спрашиваю?

— Машина съехала в кювет. Ничего страшного. Царапина.

— Царапина?

Я кивнула.

— Заживет… — прошептала и накрыла его руку своей, стиснула пальцы, — я все вспомнила. Максим, я… я вернулась. Слышишь?

Смотрит мне в лицо, сдавил мою руку в ответ, и меня опалило жаром, все тело покрылось мурашками. Какие же сумасшедшие у него глаза. Какие пронзительно синие. Как же сладко тонуть в них, погружаться в его дикость. И от вспыхнувшей надежды дернулось сердце.

Но он отшвырнул мою руку, и его рот презрительно скривился.

— И что? Ты думала, я запищу от восторга? Мне уже насрать, что ты там вспомнила. Это не имеет никакого значения.

Это просто защита, это просто злость. Он на самом деле так не считает. Он ведь только что так сильно сжал мою руку.

— Ты… ты ведь хотел этого. Хотел, чтоб я все вспомнила, чтоб вернулась к тебе. Ты ведь ушел, потому что я стала другой… И вот я здесь. Моя память вернулась. Все вернулось. Все наше. Все…

— Мне нет до этого никакого дела.

Отхлебнул виски еще раз и сунул еще одну сигарету в рот.

— Не имеет больше никакого значения, что ты вспомнила. И если это действительно так — ты прекрасно меня изучила за эти годы. Я ушел, не потому что ты была другой. Если бы я не хотел от тебя уйти, ничто не имело бы значения. Просто ты мне надоела. Все в тебе насточертело. Я больше тебя не хочу. Не люблю. Не вставляет. Не прет. Достаточно или продолжить?

Бьет. Как же больно бьет. Нет, не по лицу. Бьет в солнечное, в живот. В сердце. Полосует хаотично все мое тело.

— Ты… ты нарочно это говоришь, чтобы отомстить за то, что я… за то, что я говорила это тебе.

— Мстить? Тебе? — он хохотал, так хохотал, что поперхнулся дымом от сигареты и прочистил горло еще одним глотком виски. — Это скучно. Ты скучная. Эти слезы, эти дурацкие слова ни о чем. Ты слишком слабая и жалкая, чтоб мне было интересно тебе мстить. Давай быстро разведемся, Даша. Просто сделай одолжение — подпиши документы, и давай разбежимся кто куда. Избавь себя от этих унизительных сцен. Ты только падаешь в моих глазах еще ниже.

Затянулся сигаретой и выпустил кольца дыма в потолок. А я бросила взгляд на его пальцы — и сердце перестало биться, остановилось на мгновения, переполняя все тело болью. Он больше не носил обручальное кольцо. И мое собственное впилось в палец огненными шипами.

— Максим, — едва шевеля губами, — это не можешь быть ты… ты не можешь говорить мне все это. Это же я… я — твой малыш.

А он продолжал усмехаться уголком чувственного рта, а потом отвернулся и отошел к окну, распахнул его настежь.

— Ты. Я прекрасно вижу, что это ты. Я еще не так сильно нажрался, чтобы не отличать галлюцинации от реальности.

— Я… я ударилась головой и… и вся жизнь пронеслась перед глазами. Вся. И там… там столько тебя.

Выкинул сигарету в окно.

— Паршивый табак. Но мои сигары еще не заказали. На хер уволю этого тупого барана Леньку.

— Максим… я такая же как раньше. Я — твоя девочка. Не прогоняй меня. Дай мне еще один маленький шанс. Пожалуйста. О Божеее. Максим… ты меня словно не слышишь. Я. Все. Помню.

— Как трогательно. Как это пронзительно, что ты все помнишь. Самое интересное, что и я все помню. И ума не приложу, как мне все это развидеть. А, Даша? Если расшибить себе башку о стену, я смогу забыть?

Резко повернулся ко мне. И в ярко-синих глазах больше нет равнодушия, нет циничного отторжения. Только меня этим взглядом размазало по стенке. Какой же он смертельно тяжелый сейчас. И я иду ко дну… этот взгляд тянет меня в самую бездну.

Не выдержала и сделала шаг к нему. Но он остановил меня жестом.

— Не надо. Мне комфортно, когда ты стоишь там, где стоишь.

Неужели это маленькая победа? И я сделала еще несколько шагов, пока не приблизилась к нему вплотную, настолько близко, что от его запаха закружилась голова. Тут же возникло дикое желание обнять его, сломать стену отчуждения, целовать его щеки, покрытые щетиной, его ледяные глаза, отогреть его сердце, отдать все, что чувствую сама. Пусть захлебнется вместе со мной.

— Зачем забывать? Просто дай мне шанс.

— Шанс на что? Ничего больше нет. Понимаешь? Хочешь попинать труп?

Ударил еще раз и еще. Намеренно в самую больную точку. Он всегда это умел — убивать словами.

— Уходи, Даша. Здесь больше нет шансов. Ни черта здесь больше нет. Уходи, пока я не приказал тебя вышвырнуть отсюда на глазах у всех. Ты все вспомнила, говоришь? Так вот посмотри мне в глаза сама и пойми, что все кончено. Мне уже наплевать. Понимаешь? Плевать на тебя и на каждое твое слово.

Я долго смотрела ему в глаза, едва сдерживая слезы. Мои силы терпеть его удары уже иссякли:

— И ты спокойно говоришь мне это в глаза? Повтори… я хочу запомнить это. Каждое твое слово. Хочу запомнить после того, как сама простила тебя, после того, как склеивала нас по кусочкам и верила, несмотря ни на что. Ты не верил, ты ненавидел себя. Разве моя любовь не исцелила нас обоих? Скажи мне еще раз в глаза, что не любишь.

Он молчал, и я за эти секунды болезненно умирала и воскресала снова. Нет. Не скажет. Он ведь не откажется от меня. Он всегда говорил, что не отпустит меня. Схватил за плечи и слегка тряхнул, всматриваясь мне в глаза:

— Я тебя больше не люблю, а может, и никогда не любил. Ты для меня ничто, и звать тебя никак. Мне плевать на твои воспоминания. Мне насрать, что ты меня прощала — это были твои решения, и никто тебя не заставлял. А у меня прощать не получается. Для меня человек превращается в пыль, в грязь. А теперь пошла вон. Ты меня утомила.

Последние слова он проорал мне в лицо, и я вздрогнула.

— Почему? — всхлипнула. — Почему ты так поступаешь со мной? За что?

— Потому что я так хочу. Ничего больше. Никакого тайного смысла. Никакой философии и подтекста. Просто хочу, чтоб тебя не было рядом со мной. Мужчины до банального просты в своих желаниях.

— Ты лжешь. Я чувствую, что ты мне лжешь. Это не может быть правдой.

— Неужели? — снова хохочет. — Ты, правда, чувствуешь что-то? Серьезно? А оно на хер уже не надо, ясно?

Он мне казался не просто чужим, он казался мне совершенным незнакомцем, готовым проехаться по мне и не заметить, облив грязью.

— Я… не могу в это поверить. Не могу понять. Слышу тебя и… и ни одно слово мне не понятно. — мой голос сорвался, и по щекам потекли слезы.

— Новая болезнь? После потери памяти — потеря мозгов? Хотя. Они атрофировались у тебя сразу после аварии. И если память восстановилась, то с мозгами проблемы явно остались.

Я не выдержала, впилась в воротник его рубашки обеими руками, сдавила, притягивая его к себе. От слез и от его слов, которые и изрезали мне все вены так, что я не могла стоять на ногах, мне казалось, я умираю. Он превратил этот разговор в сплошное унижение, в мою казнь. И с удовольствием отрезал от меня куски мяса, причиняя боль, чтоб сожрать ее с упоением.

— Зачем ты это делаешь с нами? Зачем ты все разрушаешь? Зачем ты убиваешь нас снова? После всего, что было. Я люблю тебя. Я безумно тебя люблю. Мы ведь столько всего прошли вместе, и это пройдем. Дай шанс. Ради нашей дочки. Я знаю, что ты зол, разочарован, разбит. Знаю, что это моя вина. Но я сделаю все, чтоб мы опять были счастливы.

На какие-то доли секунд его глаза затуманились, словно отражая мою собственную агонию. Тусклая искра тоски. Не яркая и такая зыбкая. Но я схватилась за нее. Я впилась в нее всем существом. Обхватила его шею, прижалась к нему всем телом, зарываясь пальцами в его волосы, жадно прижимаясь губами к его шее туда, где пульсирует вена.

Я должна говорить не смолкая, я должна разжигать эту искру, резаться о его шипы, но не разжимать рук. Пусть я даже истеку кровью. Максим не ожидал, и его ладони обхватили меня, сдавили до хруста, до боли, и я со стоном покрыла поцелуями его скулу, шепча срывающимся голосом:

— Прости меня… прости. Люблю тебя… с ума схожу без тебя. Дышать не могу без твоего дыхания… все еще вижу наши звезды. Верни мне хотя бы одну, и я зажгу для нас миллионы.

Мужские ладони жадно прошлись по моей спине, зарылись в волосы, и я ощутила, как он вздрогнул всем телом и тут же схватил меня за запястья, и силой отстранил от себя. Сдавливая мои руки так, что от боли потемнело перед глазами:

— Погасли все звезды. Их больше нет. Ты их все закопала, и они сгнили. Мертвецы не оживают, Дарина.

— Не бывает так. Ты лжешь. Звезды не гаснут. Они вечные. Значит, не была твоя любовь звездами. Значит, ты никогда меня не любил. Любовь не проходит так быстро.

Сдавил мои пальцы еще сильнее, дергая к себе.

— Она умирает, как и все живое. Если ее методично убивать, если душить ее, сжигать, топтать, предавать. Она умирает, и все… понимаешь? И не важно, что ты этого не понимала, не важно, что ты меня не помнила. Ты меня предавала. Ты верила кому-то, но не мне. Ты играла в какие-то игры. Ты отобрала все наши шансы. Теперь ты пытаешься отковырять из-под земли какие-то звезды? А их больше нет. Ни одной. Я никогда не прощу тебя. Это конец.

— Я оступилась… я была не собой. Я тебя не знала. А они угрожали мне и…

— Зато ты прекрасно знала, что ты делаешь. Ты могла прийти и рассказать мне. Ты много чего могла. Но предпочла быть идиоткой, которая решила сражаться с ветряными мельницами или раздвинуть ноги перед моими врагами.

— Прости меня. Пожалуйста, Максим. Прости меня.

Как же жалко это прозвучало.

— Пусть бог прощает, для этого его придумали. А я… я не могу забыть. У меня все это дерьмо стоит перед глазами. Я, бл*дь, хотел бы потерять память, как ты. Забыть тебя там у стенки, извивающуюся рядом с этим… ублюдком. Хотел бы забыть, как ты орала мне о ненависти и презрении, забыть, как отказывалась от дочки. НО Я НЕ МОГУ. И не хочу. Ты каждый день снова и снова меня убивала. А теперь стоишь тут и просишь воскреснуть? Воскреснуть, когда сердце давно остановилось и уже не бьется для тебя? Думаешь, случится чудо, если вырвешь кому-то сердце и засунешь обратно в дырку, развороченную в груди? Отвечай, Даша?

Тряхнул так, что у меня перед глазами искры рассыпались.

— Не случится. Чудес не бывает. Оно мертвое, ясно? И никто, и ничто его не воскресит. Все во мне сдохло. Ничего не осталось. Все, что касалось тебя, исчезло. Ни чувств, ни сожалений. Пустота. Тишина. И "прости" твое такое ненужное и жалкое. Ты пришла это услышать? Так слушай. Вот она правда. Каждый раз, когда я тебя вижу, мне хочется утянуть тебя в могилу, свернуть твою шею. У меня в ушах твои слова, перед глазами твое лицо, которое мне хочется изуродовать.

Я чувствовала, как комната кружится, вращается, меня затягивает дикое отчаянье. И нет сил даже пошевелиться. Он уже тянет меня в могилу. Для этого не нужно бить или резать.

— Молю тебя, Максим. Ради всего, что было. Ради Таи.

Максим отшвырнул меня от себя и, схватив бутылку с подоконника, сделал несколько глотков.

— Ооооо, какой избитый женский трюк. Спрятаться за спину ребенка. Ты наконец-то вспомнила о ней? Интересно, а если бы я все же отобрал ее у тебя, ты бы за нее боролась?

Когда он произнес эти слова, я вдруг поняла, что все, что я сейчас говорю, уже не имеет никакого значения. Максим похоронил наши отношения, и пути назад больше нет.

Он скрестил руки на груди и с издевательской усмешкой смотрел на меня.

— И еще. Ты не знаешь самого важного — я собрался жениться. Так что давай, и правда, побыстрее все уладим. Без истерик.

Вот теперь он меня убил по-настоящему, вонзил нож мне в сердце и придавил рукоять, чтоб наверняка насквозь. Я перестала дышать. Я могла ожидать чего угодно, только не этого.

— Жени… ть… ся? — я никак не могла произнести это слово целостно.

— Да. Как только мы разведемся. Надеюсь, ты не станешь мне мешать. Ты ж вроде как любишь меня. Пожелай мне счастья, Дашаааа. Давай все сделаем по-хорошему. А то ведь можно и по-плохому. Например, я передумаю и отберу у тебя дочь.

Я пошатнулась и попятилась назад, меня трясло, как в лихорадке:

— Ты не посмеешь так поступить.

— Неужели ты так плохо меня знаешь, малыш?

И в эту секунду я содрогнулась от того, как пошло прозвучало это "малыш", как издевательски. Меня затошнило. Казалось, я сейчас упаду. В голове нарастал гул, дикий вой.

— Тебя провести до двери или найдешь выход сама? Я позову Антона. Тебе пора.

Я молча смотрела на него и тяжело дышала. Со свистом. На разрыв. В горле застрял ком, он не давал ни вдохнуть, ни выдохнуть, а сердце билось очень тихо, словно вот-вот остановится. Максим налил в стакан воды из графина и протянул мне.

— Попей воды, а то ты на смерть похожа.

Но я выбила стакан у него из рук.

— У меня много дел. Оставлю тебя одну, когда будешь в состоянии выйти — тебя проводят.

Смотрит с откровенной презрительной жалостью и не скрывает, что понимает, насколько сделал мне больно. Его зрачки расширились, а глаза блестели. Он наслаждался моей агонией, словил каждую предсмертную судорогу и дрожал от удовольствия. А мне стало страшно, что он сейчас уйдет и я его никогда больше не увижу. Что это и в самом деле конец.

Бросилась к нему, насильно обхватила руками за плечи, повисла на нем.

— Максиииим, пожалуйста, любимый. Не уходи, не гони меня. Я без тебя задохнуууусь. Умру, пропаду без тебя.

Да. Унижение, да, я уже не могла остановиться и рыдала, умоляя не оставлять меня. Потому что ничего у меня так и не вышло и потому что больше не будет никакого шанса вот так к нему подойти… Потому что я больше не я. Мне слишком больно, и эта боль управляет мною.

— Я бы с удовольствием посмотрел, как ты задохнешься, но у меня сегодня иные планы на зрелища. Как, впрочем, и завтра. Как бы не было приятно видеть твои слезы — мне пора.

Он вышел из кабинета, даже дверь не закрыл, а я согнулась пополам с широко открытым ртом, хватая воздух. Вот оно… я действительно задыхаюсь, и это действительно конец.

ГЛАВА 15. Дарина

Лишь глупые люди считают путь любви счастливым. Только тот, кто откажется от всего во имя Ее, сможет встать на Ее дорогу. И пройдя этой тропой до конца, он обретет не счастье, а боль. Но только тот, кто прошел по этому пути, может сказать, что жил.

(с) Мария Николаева, "Чужой путь"

Прошла неделя. Какая-то совершенно странная, непонятная неделя. Я даже не помню, что делала все эти дни. Как спала, во сколько вставала. Помню только личико Таи, помню, что играла с ней, одевала, возила в парк. Помню, как говорила с Фаиной по телефону и отвечала на звонки брата и Карины. Но все в каком-то сне, в какой-то дичайшей прострации. Как чумная. Мне казалось, у меня все болит, и я сама заболела. Как будто температура поднялась. Знобит постоянно. Но дочь отвлекала, перетягивала внимание на себя. Особенно тоскливо было по ночам.

Я брала в руки сотовый и подолгу смотрела на его номер, на смски, которые мы слали друг другу… И на последнюю мою. На которую ответа так и не последовало.

"Я не дам тебе развод. Я не подпишу ни одной бумаги. Хочешь, купи его себе, стань вдовцом, подделай. Плевать. От меня ты этой подписи не получишь"

Он не ответил… Я уверена, даже не прочел. Я боролась с адским желанием набрать этот проклятый номер и услышать его голос. Просто даже услышать, как он гонит меня, как презрительно усмехается. Боже… до каких унижений готова дойти влюбленная женщина? Я ужасалась тому, что выдавало мне мое растерзанное сердце, орало и кричало, билось в конвульсиях, приказывало идти к нему опять, умолять, стоять на коленях. Не просто стоять, а ползать там, цепляясь за него и прижимаясь всем телом. Но разум… разум не давал. Потому что да, он прав, я его слишком хорошо знала. Это было окончательное и бесповоротное "нет". Он принял решение. Я не знаю, что двигало им в этот момент. Говорил ли он правду, когда резал меня своими безжалостными словами? Но я знала только одно — обратной дороги нет.

Я все же набрала его… через три дня агонии. Когда от боли сдохло все. Даже гордость. От нее не осталось даже лохмотьев. Она истлела и потонула в моих слезах. Но номер оказался не просто выключен, мне сообщили, что его не существует. Неправильно набран. Как так? Я перенабрала еще раз и еще бессчетное количество раз. Не дозвонилась я и Антону.

Это было странно. Но я решила, что Максим просто сменил все номера телефонов, чтоб я его не доставала. Вполне в его стиле. С глаз долой — из сердца вон. К черту меня. К дьяволу осточертевшую идиотку, посмевшую оступиться… а потом понимание, что все хуже и глубже. Долой нас. Он просто разорвал нас обоих, а не меня.

В то утро, когда я очутилась в очередном нескончаемом кошмаре, я приехала к нему в офис… а там оказалась совсем другая фирма. Вот так просто за какие-то несколько недель. Наверное, тогда я впервые ощутила эти липкие щупальца страха, пощипывающие затылок, закрадывающееся в душу сомнение, какое-то необратимое ощущение, что я смотрю на картинку под каким-то не тем углом. Что от меня что-то скрывается. Самое главное. И оно… оно намного ужаснее всего, что я вижу сверху. Это лишь вершина огромного кровавого айсберга. И тогда я поехала к Андрею. Без предупреждения. Он должен знать, что происходит и почему закрыт офис фирмы. Должен знать, где Максим.

* * *

Когда нам обоим принесли по чашке кофе, я уже видела, что Андрей нервничает. Никто тогда не подозревал, что апокалипсис вселенского масштаба уже начался, и чудовищный механизм остановить практически невозможно. Никто и ничего не понимал. Даже мой самый умный и продуманный брат, который смог обвести вокруг пальца такую тварь, как Ахмед Нармузинов, пребывал в полной растерянности.

— Когда ты в последний раз видела своего мужа, Даша?

Какое безупречное внешнее спокойствие, а под коркой льда бушует огненная лава. Я слишком хорошо его знала, чтоб не понимать, насколько сильно он взволнован.

— Около недели назад.

— Ты что-то недоговариваешь? Вы поссорились?

— Мы разводимся. Точнее, он со мной разводится.

Андрей кивнул. Видимо, об этом он уже слышал, но не счел это известие достойным внимания.

— Я думала, ты все знаешь… думала, ты знаешь, где он.

— Я думал, это очередные сплетни. Максим не говорил со мной об этом. Мы последнее время не обсуждали его личную жизнь совсем. Эта тема стала табу.

— Фаина знала. Он говорил с ней.

— Мне никто не сообщил. Ни Фаина, ни Макс, ни ТЫ.

Посмотрел на меня с упреком, сдвинув брови. И я ощутила этот укол совести. Да, я никому из них ничего не сказала.

— Как и то, что ты все помнишь. Что происходит? Мы стали настолько чужими?

Я отвернулась и поднесла чашку ко рту, сделала маленький глоток, обожгла язык и почти не ощутила боли.

— Нет… не чужие, просто… мне надо было время. Переночевать с этим. День-два-три.

Андрей взял меня за руку и сжал мои пальцы.

— Может быть, я не самый лучший брат. Может быть, я не умею находить нужные слова, когда это необходимо. Может быть, я совершаю какие-то ошибки. Но я люблю тебя. Ты мне близка. Ближе всех. Понимаешь?

Я судорожно вздохнула, глотая слезы и чувствуя, как дрожит чашка в руках.

— Понимаю… просто скажи мне, где он сейчас, и я успокоюсь… я уже неделю не могу его найти. Пусть это окажется банальным побегом от бывшей жены, и я… я больше не стану его искать. Ты ведь знаешь, где он сейчас, да?

С надеждой посмотрела в глаза Андрею и похолодела изнутри, покрылась мелкими трещинками надежда, охватывая все мое существо внезапным приступом паники — НЕТ, ОН НЕ ЗНАЕТ.

— Его нигде нет. Ни в городе, ни за городом, ни за границей. Нигде. Как будто был человек и испарился. Исчез. Я не хотел пока никому говорить об этом… Но не могу тебе лгать.

— Может, если поискать получше…

Я от волнения пролила кофе себе на колено, и он отобрал у меня чашку. Поставил на журнальный столик.

— Я искал везде. Поверь. Я знаю, где найти своего брата. Знаю такие места, о которых не знает никто… Но он исчез.

— Как… исчез? — голос сорвался. Я еще не до конца осознавала, что это известие… оно ведь очень страшное. И меня постепенно охватывает ледяной паутиной ужаса. — Ты думаешь он… — вскрикнула, не произнеся этого слова, и сжала руку Андрея, вцепилась в запястье мгновенно похолодевшими пальцами. Мне показалось, что стены начинают давить на меня, а пол закачался под ногами.

— Не знаю, что думать… Знал бы, не стал бы скрывать от тебя. Но… он не просто пропал. Он кое-что сделал, прежде чем исчезнуть, — Андрей стиснул челюсти так сильно, что на них заиграли желваки, — он продал "Дженерал Логистик" и на этот раз по-настоящему. Подписал все бумаги и передал контрольный пакет акций. На станциях сменили коллектив. За какие-то пару дней ни одного знакомого лица.

Я не особо разбиралась во всем этом. Но мы все знали, что компания, проданная нам Царевым — это важное звено в бизнесе. Что на эту компанию ведется охота уже давно. Ахмед за нее поплатился жизнью.

— Продал? Ты уверен? Он… он не мог ее продать. Она ведь так важна для всех нас и…

— Продал. Я пока не знаю кому, — вскочил с кресла и нервно прошелся по гостиной. — Понимаешь, это подстава. Это просто предательство. — повернулся ко мне, — это конец всему. Точнее, начало конца. На территорию начнут ввозить оружие. Нашими линиями, нашими вагонами, фурами. Он продал долю… то есть мы теперь совладельцы. Ты понимаешь, что это значит?

Нет, я не понимала.

— Это значит — нелегальный ввоз происходит с нашего согласия. Что-то пойдет не так, и мы вне закона. Все, к чему стремились все эти годы, все, чего достигли — пшик. Пустой звук. Бандюки обыкновенные, террористы. Вот кем мы можем стать.

— Он не мог так поступить, — воскликнула я. — Его заставили. Может… О Божее. Андрееей. А что, если его убили? — я бросилась к брату и схватилась за его плечи. — Его ведь могли ради этого убить… — я зашлась всхлипами, и Андрей насильно заставил меня сделать несколько глотков воды. — Ты должен вначале его найти. Слышишь? Найди его и потом думай о нем все, что хочешь.

Брат отвернулся в сторону. Я видела его четкий профиль и сильно сжатые зубы.

— Я не знаю, что думать. Все это время наши отношения заставляли желать лучшего. После того, как ты переехала к нему, он со мной практически не общался. Считал, что я виноват в том, что у вас не складывается. Что я влез и вмешался в вашу жизнь.

— Но разве из-за этого… разве из-за этого продают свою долю? Какое отношение это имеет к семейному бизнесу? К делу Савелия?

— Черт его знает. Это же Максим. Я никогда не понимал до конца, что творится в его башке. Старался понять, иногда даже верил в просветления. Но… мать вашу, он каждый раз умудряется мне доказать, что зря я верил.

— Ты должен его найти. Он все объяснит. Он не мог… я знаю, что не мог.

— Что ты знаешь? Тебе только так кажется, Даша. Мы все его знаем ровно настолько, насколько он позволяет себя узнать.

Я была близка к истерике, меня начало трясти от непонимания того, что происходит.

— Найди его.

— Мы ищем. Но еще больше меня беспокоят последствия той сделки. Я должен найти способ вернуть контрольный пакет акций, иначе от нашей семейки и песчинки не останется.

— А если его заставили? Если его держат где-то и… и пытают, издеваются?

— Не думаю… я скорее склонен считать, что после того, как он продал свою долю, он просто замел все следы и исчез. По крайней мере все выглядит именно так, черт его раздери.

— Ты, правда, так думаешь? — я схватила Андрея за воротник пиджака, разворачивая к себе. — Почему? Вы ведь столько всего вместе прошли… Столько всего испытали. Он твой брат. Твоя семья.

— Да. Он моя семья. Он смог уйти от тебя и от дочери… а все остальное всегда имело для него второстепенное значение. — посмотрел на меня и привлек к себе, поглаживая мою голову. — Мы ищем, Даша. Мы ищем его всеми силами. Неужели ты думаешь, я бы отказался от этого засранца? Я просто понять не могу, какого черта происходит… и моментами меня накрывает дикой яростью.

А я отчего-то в этот раз ему не поверила. Отчего-то мне показалось, что Андрей не договаривает. Показалось, что знает намного больше. Потому что все его большое и сильное тело буквально подрагивало от напряжения. И это напряжение передавалось мне.

— Ты иди к дочке, Даша. Как только что-то узнаю, я тебе все скажу, договорились?

Нет, мы не договорились. Точнее, я с ним не договорилась. Я не уехала домой. Я сидела в машине и смотрела на высокий белый забор, окружающий дом Андрея… Волнение накатывало волнами одна черней и холоднее другой. Я сама не понимала, что происходит, и мне казалось, что я схожу с ума от этого непонимания.

"— Видишь там, на небе, звезды?

— Вижу… а ты, оказывается, романтик, Зверь.

— Когда все они погаснут…

— Ты меня разлюбишь?

— Нет. Когда все они погаснут — это значит, что небо затянуто тучами. Ты не будешь их видеть день, два, неделю… Но это не говорит о том, что их там нет, верно? Они вечные, малыш. Понимаешь, о чем я?"

Не может быть, чтоб они все погасли. Здесь что-то не так. Я ударила руками по рулю. Но что не так? Что ты натворил, Максим, и зачем?

Неужели ты сыграл для меня спектакль, чтоб я забыла и не искала? Разыграл мне театр одного актера, в котором был и палачом, и жертвой? А ведь это намного больше походило на правду… Где ты? Где ты спрятался от меня и от себя самого?

Я увидела, как Андрей вышел из дома один и сел в машину. Не знаю почему, но я поехала за ним…

* * *

За стеной раздавались мужские голоса, доносился запах кофе и сигарет. К хозяину приехал гость. Судя по всему, очень важный. Его привезла какая-то женщина. Ее голос Анечка тоже уже не раз слышала. Иногда эта женщина привозила других Сестер, которые потом становились Невестами. Но больше всего пугали гости-мужчины, ведь ее заставят их развлекать. Невеста должна быть усладой для всех воинов. Во имя этого ее кормят и не режут ей горло, как свинье. Потому что она святая, и Аллах подарит ей рай обязательно.

Анечке Вологдиной было всего шестнадцать, когда ее сюда привезли два года назад. Трудный возраст, неблагополучная семья, ссоры с одноклассниками. Крики в спину "тупая уродина". И обида, дикая обида на весь мир — почему у нее в жизни вот так, а у других все есть. У других манна небесная сваливается на голову.

Вот подруга ее, Ленка Бородина, у нее и мать свой бизнес имеет, и отец. Живут, в золоте купаются. А у Бобровой свой дом и семья из троих детей. Отец содержит, а мать всякие букетики делает по выходным. Проводит семинарчики. И все у них зашибись. Только у нее все плохо. У нее все ужасно. У нее дома мать варит суп без мяса на кухне злая, как собака, готовая весь мир взорвать, а отец смотрит какой-то сериал и хлещет водяру с граненого стакана. Денег нет от слова "сафсем". И никогда не было. Иногда они бухают вместе… Иногда громко орут матом или трахаются за стенкой. А ее тошнит от этих звуков и хочется блевать… ведь еще вчера мать трахалась с ремонтником Васей за пару сотен рублей на эту бутылку, которую поставила перед отцом на столе. И… он знал об этом.

Одна радость — интернет, и тот у соседей ловит. Тупые идиоты его не защитили паролем. У нее теперь одна отрада. Подружки ее новые "Черные Сестры". Особенно близка ей Юля… та, что теперь Гузель называется. Она обещает Анечке, что жизнь может быть совсем другой. И любовь может быть настоящей, крепкой и отчаянной, как в книгах. Вот ей семнадцать, и она, Гузель, уже замужем. Ребенка от мужа ждет. А муж ее в армии со злом сражается. С тем злом, которое из мамы и папы Анечки алкоголиков и неудачников сделало. Вот зло надо уничтожать. И ее муж так и делает, рискуя жизнью, убивает своих врагов.

Они договорились с Гузель встретиться. Она помогла Анечке сбежать из дома и денег дала на дорогу до пункта, где новоиспеченную Черную Сестру встретят единомышленники. Вначале было интересно, вначале было трепетно и адреналин шкалил. Веру сменила, имя новое получила. Красивое такое, звучное — Джанан. Встретила ее женщина во всем черном, но такая милая и приветливая. Башира ее звали. Она и кормила, и поила, и такие истории о любви рассказывала, о преданности, Коран ей читала. Анечка-Джанан поверила в свое счастье.

Кошмар начался намного позже. Когда девочек вывезли в Дагестан и передали их настоящему хозяину. Его имя называть было нельзя. Только господин. Но другие называли хозяина Шамиль. И Джанан делала вид, что не слышит его и не помнит. Осознание, что это конец и что на самом деле Анечка попала в ад, пришло тогда, когда из Сестер их посвятили в Невесты. И раздали солдатам. Бородатым, немытым, вонючим боевикам, которые потом менялись как перчатки. Уходили утром, а вечером приходили другие. Иногда задерживались в лагере на несколько недель… И юная Джанан не знала, что лучше — иметь постоянного мужа или чтоб каждый день был другой. Ей было больно и страшно всегда. Потому что они не считали ее за человека. Били часто, матом ругались, плевали на нее, мочились и тушили окурки о ее тело. Бывали и более ласковые… Но ей хотелось всегда только одного, чтобы все это закончилось и чтоб она поскорее попала в обещанный Аллахом рай.

А сейчас сверху доносился голос мужчины, он говорил по-русски без акцента. Гость Шамиля. Возможно, очередной муж для Джанан. Или для Зайны, или Йисы. Они вместе с ней сидели в подвале и ожидали, когда им разрешат подняться наверх. Для них это означало вкусную еду, наркотик, если повезет. А побои и секс… это можно стерпеть. Это не страшно. Намного страшнее, когда вдруг одна из них уходит и больше не возвращается.

— Я говорила, что здесь не так уж и паршиво. Можно переночевать, отдохнуть. Ты не соскучился по мне?

— Нет. У меня просто яйца болят, и я хочу трахаться. Мне сказали, тут есть девки кроме тебя.

— А я, значит, не подхожу?

— Ну как сказать… подходишь, когда ничего новенького нет. Так что насчет девок?

— Ублюдок. Но дааа, здесь для тебя приготовлены изысканные удовольствия и свежий, ароматный ужин. Ты любишь блондинок или брюнеток?

— Брюнеток. Секса хочу. Грязного и быстрого.

И тогда к нему вывели Анечку и еще двух Невест. Содрали одежду и выставили совершенно голыми. Мужчина не особо был похож на чечена. Хотя они уже давно все на одно лицо для нее. Но этот отличался. Он как будто из другого мира. Красивый, высокий, подтянутый. От него не воняет кровью и смертью. У него густая черная борода и очень темные глаза. Какие-то неестественно темные и от этого пустые.

Гость исподлобья посмотрел на трех полуобнаженных девушек, которые замерли, покорно склонив головы.

— Я разве просил привести мне детей? Они совсем зеленые.

— Запрещенные удовольствия. От того такие острые и вкусные. Расслабься, Аслан, и лови.

Она бросила мужчине пакетик с белым порошком. И Анечка затрепетала всем телом. Она знала, что там — там забвение, там счастье, там кристаллики любви и радости. Мужчина на ее глазах насыпал порошок на запястье и втянул носом. Закрыл глаза, и по телу прошла судорога удовольствия, мышцы расслабились.

— Девок уведи. Мне зелень не нужна. Найди мне постарше.

Женщина в парике (а Анечка видела, что это парик, когда та поправляла волосы, заметила резинку) кивнула девушкам.

— Они все здесь спелые. Да и какая тебе разница? Плевать. Хозяин разрешает.

Анечка с жадностью глянула на пакетик и бросилась к мужчине.

— Меня Джанан зовут. Мне почти девятнадцать, мой господин. Я уже взрослая. Очень взрослая. Я сделаю вам приятно. Я буду вашей невестой столько ночей, сколько пожелаете.

Мужчина посмотрел на нее и потрогал темные волосы девушки, накрутил локон на палец и погладил по щеке.

— Приятно, говоришь? Ну попробуй, — он усмехнулся, и его улыбка ей понравилась.

Анечка стащила с мужчины рубашку, целуя его шею, облизывая острым язычком его смуглую грудь, увлекая гостя на кушетку. Он наблюдал за ней из-под прикрытых век, пока она извивались змеей около его ног, ластилась, как котенок, и вдруг резко привлек ее к себе, долго смотрел ей в глаза, а потом, не спуская с нее взгляда, подозвал к себе вторую девушку — Зайну, когда та подошла, он схватил ее за горло и насильно поставил на колени.

— Давай, соси, а она пусть смотрит.

Пока вторая Невеста ритмично ублажала гостя ртом, он не сводил пустого взгляда с Анечки, он гладил ее волосы и трогал ее губы, потом сдавил ей скулы с такой силой, что на глаза слезы навернулись:

— Смотри, сука, смотри, я сказал. Смотри, как я при тебе других… смотри и знай, что потеряла.

Потом отшвырнул от себя блондинку и грязно выругался, притянул к себе Анечку, развернул спиной, толкая на ковер, и, привстав с кушетки, овладел ею, хрипло рыча и притягивая ее назад за волосы, заставляя прогнуться и принять его еще глубже. Она закусила губы. Надо терпеть. Ведь потом могут и порошка дать.

— Мать твою, — взвыл громко и смел с маленького столика бокалы и блюда с фруктами и шоколадом.

По его обнаженному телу проходили судороги удовольствия, вены выступили под бронзовой кожей. Девушка видела отражение в зеркале на стене. А потом он схватил Анечку за горло и начал давить. Сильно давить. Так сильно, что она хрипела и извивалась под ним, кричать не могла. Только билась и хваталась скрюченными руками за воздух. В этот момент он с рыком кончил, и его руки разжались, и Анечка рухнула на ковер, задыхаясь, хрипя и рыдая от ужаса. Она ползла к стене от своего мучителя и смотрела на него расширенными глазами, стараясь сделать еще один вздох.

Гость, обезумевший, со страшным искаженным лицом пепельного серого цвета, с проступившими венами на лбу смотрел то на свои руки, то на Анечку.

— Я ее… я ее чуть не задушил. Блядь. Ты почему не остановила? Я ее… твою ж мать.

— Живая она. Слышишь? Давай успокойся. Возьми еще анестезии. Все. Проехали.

Зайна все это время верещала, и женщина влепила ей пощечину.

— Заткнись.

Та тихо заскулила и отползла к Анечке, все еще хватающей широко раскрытым ртом воздух и сжимающей свою шею руками.

— Пусть их уведут отсюда. Убери их.

Анечка даже не обернулась на гостя, когда их затолкали обратно в подвал. Ей было страшно. Этот человек с бородой и пустыми глазами внушил ей самый дикий ужас. Он был настолько красивым, насколько жестоким и непредсказуемо опасным.

Но самое страшное ждало ее на утро, когда вернулся Шамиль. Он отдал Анечку своему гостю. Навсегда.

Она видела, как они обнимаются и пожимают друг другу руки. Шамиль называет его братом… Когда они сели в машину, мужчина с бородой бросил на колени Анечки, укутанной во все черное, с черным хиджабом на голове, шоколадку.

ГЛАВА 16. Дарина

На самом деле каждый из нас — театральная пьеса, которую смотрят со второго акта. Все очень мило, но ничего не понять.

(с) Хулио Кортасар, "Игра в классики"

Недоверие рождается внезапно. Просыпается где-то далеко в подсознании и тут же, подняв голову, начинает подтачивать вас сомнениями. Я всегда доверяла Андрею. Для меня он был самым уравновешенным, спокойным и рассудительным из всей нашей семьи. Я часто вспоминала тот первый день, когда мы с ним познакомились, когда увидела его и ощутила эту привязанность, это родство и понимание, что вот она самая надежная спина. Вспомнила и сейчас… ощутив привкус горечи во рту, с каждой мыслью о Максиме я ощущала этот привкус все сильнее.

"— Пусть останется, — хрипло сказал он, справившись с болью, приподнял меня, заставляя посмотреть на себя, и стиснул челюсти, когда увидел заплаканные глаза и синяки под ними.

— Не спала, да, сегодня?

Я кивнула и провела пальцами по его колючей щеке, потом посмотрела на повязки и почувствовала, как дрогнул мой подбородок…

— Царапины, мелкая. Заживет как на собаке. Почему дома не ждала? Как нашла?

— Я ждала. Сутки. Потом денег взяла у тебя в ящике… — замолчала, ожидая реакции после того, как призналась в том, что снова лазила в его комнате, — и поехала по больницам. Искать. Я все верну.

Он усмехнулся уголком рта и сам, видать, не заметил, как вытер слезу с моей щеки большим пальцем. Как нежно он тогда смотрел на меня. В его взгляде еще не было страсти, не было огня. Он был чист и не замутнен яростью. Там жила абсолютная нежность, на какую только мог быть способен Зверь. А я… как же безумно уже тогда я его любила.

— Вернешь. Как-нибудь. Видишь вон того парня?

Он кивнул на высокого темноволосого мужчину, который обнимал светловолосую женщину и девочку лет тринадцати и бросал взгляды в нашу сторону.

— Вижу, — тихо ответила, поправляя волосы за ухо и еще не понимая, что в этот момент обретаю нечто безумно важное, нечто, чего никогда у интернатской девчонки не было и быть не могло.

— Это Андрей Воронов, мелкая. Твой брат. Тот самый, чью фотку твоя мать прятала.

Я вздрогнула, все мое тело напряглось, задрожало, мне показалось, что я сейчас задохнусь от эмоций. В палате воцарилась тишина.

— Ну что, малыш, присмотрись. Похож он на того пацана с фотографии?

Я, тяжело дыша, смотрела на Андрея, а Максим на нас обоих по очереди.

— Похож, — едва шевеля бледными губами ответила я, — очень похож. И на маму похож. У нее глаза такие же… Карие. Большие, — судорожно вздохнула, — были.

А потом я стояла рядом с братом, и мы молча рассматривали друг друга. В совершенной тишине. Никто и ничего не сказал. Он просто протянул мне руку, и я вложила в нее свою, а Андрей привлек меня к себе и крепко обнял. Потом были разговоры, потом он спрашивал обо мне, об учебе, об интернате, хмурясь, когда я замирала и начинала заикаться, вспоминая те ужасы, что там творились.

— Никто и никогда теперь тебя не обидит. У тебя есть семья, и мы сожрем любого, кто просто косо на тебя посмотрит.

И я ему поверила. И никогда в нем не сомневалась.

Но воспоминания, связанные с Андреем, всегда отбрасывали меня к Максиму. Он заполнял меня всю. Все мои мысли, все мои надежды и планы. Мое прошлое и будущее. Он тогда уснул под действием препаратов, которые назначила ему Фаина, а я проскользнула в его палату и уснула там в кресле. К Андрею я ехать была еще не готова… Да и не хотела. У меня был свой дом. Нет, не та квартира, где я жила все это время. То лишь место пребывания. Мой дом — это Максим. Рядом с ним я чувствовала себя дома даже на улице. И здесь в больнице. Он проснулся ближе к утру.

Словно почувствовал чужое присутствие, повернул голову в мою сторону и замер — в кресле клубочком свернулась я, укрывшись его курткой. Почувствовала его взгляд. Приподняла голову, глядя на него и дрожа от страха, что прогонит:

— Я не могу без тебя уснуть, Максим. Можно я здесь посплю?"

Тряхнула головой и заметила, как Андрей выходит из здания вместе с какой-то женщиной и ребенком. На вид мальчику лет семь. Темноволосый. Он охотно взял Андрея за руку. Словно знал его далеко не один день. Да, я следила за своим братом. Мне казалось, что он чего-то не договаривает, что знает больше, чем мне рассказал, или узнает, но не скажет, чтобы уберечь. На это они были способны оба — и Андрей, и Максим. Принять решение вместо кого-то и сделать по-своему.

Стало неприятно внутри… Что это за ребенок? Андрея? Или чей? Почему его прячут, и никто из семьи о нем не знает?

Было трудно поверить, что у Графа мог родиться сын от связи, о которой никто не знал. Он слишком осторожен, слишком требователен к самому себе, чтобы с ним случилось нечто подобное. Тогда кто он — этот мальчик, который так комфортно чувствует себя в компании Воронова-старшего.

Это было больше чем любопытство. Это было едкое желание узнать. Оно захватило меня с такой силой, что я не могла от него избавиться. Они жили в элитной квартире в хорошем районе. Скорее всего, дом под охраной, внутри камеры и домофон. Тогда я уехала домой ни с чем. Но я постоянно об этом думала. Постоянно снова и снова возвращалась мыслями к этому ребенку. Не знаю почему.

Я вернулась туда опять, на следующий день и еще через день. Потом только поймала себя на мысли, что слежу за ними. Я поняла, в какой квартире живут, я так же поняла, что у них есть уборщица. Она приходит в первой половине дня два раза в неделю. Точнее, они. Наверное, работают от какой-то фирмы.

Я бы не решилась сделать то, что сделала, но иногда случай решает за нас. И это был именно такой случай. Их уборщица выбежала из дома в расстегнутой куртке, второпях, придерживая сумку, и помчалась к такси. Когда она уехала, я увидела пластиковую карточку работника "Полиш корпорейшн". Конечно, я ее подняла и уже на следующий день с милой улыбкой показывала карточку консьержке, которая не видела ничего, кроме экрана своего планшета.

— Только вчера был кто-то от вас, — проворчала недовольно.

— Верно, но у вчерашней работницы случился форс-мажор, и она, не окончив уборку, ушла раньше. Поэтому меня прислали сегодня — закончить. Наша фирма очень порядочная и нам важно, чтобы клиент был доволен, мы всегда исправляем свои ошибки бесплатно и…

Я ей надоела. Она, судя по всему, смотрела какой-то сериал у себя в планшете, и я явно мешала и раздражала.

— Вот ключ. Отметьтесь в книге и оставьте ваш паспорт.

Чееерт. Паспорт? Какой паспорт, что за бред. Демонстративно порылась в сумке.

— Ох, простите, я его не взяла. Мы постоянно здесь убираем. Это просто формальность.

— Мне нужен паспорт. Без паспорта впустить не могу.

Хорошо, надо всего лишь успокоиться. Я достала свой личный паспорт и протянула ей.

— Вот, пожалуйста.

Она даже в него не посмотрела. Положила в ящик и уставилась в свой планшет. Ну и отлично.

Я поднялась наверх, нашла квартиру и открыла дверь. Не знаю, что я искала. Ничего необычного здесь не было. Много игрушек, чисто, пахнет свежестью. Открыты окна в гостиной. На подоконнике цветы.

Я открыла несколько ящиков в письменном столе в одной из комнат, но ничего там не нашла. Потом вошла в детскую. На стенах картинки с животными, сами стены разукрашены в пастельно-голубой цвет. Висят портреты ребенка. Одного, без родителей. То с лошадкой, то с тигром игрушечным, то с автоматом. Я вначале пробежалась по ним взглядом вскользь и хотела выйти из комнаты, но меня как будто прибило по голове, и я все же вернулась к портретам. Ничего особенного в мальчике не было. Ничего, кроме пронзительно синих глаз. И я эти глаза уже где-то видела. Сорвала портрет со стены и поднесла к лицу. Пальцы тут же вспотели, и руки стали предательски холодными. Я положила портрет на тумбу. Потом я открывала все ящики столов, шкафов, тумбочек, пока не нашла папку с документами. Так смешно. Реально смешно. Все люди одинаковые, предсказуемые, статистически выдающие одно и тоже. У меня есть папка с документами дома. Не такая же, но есть. И наверняка есть у многих людей.

Я лихорадочно ее распахнула. Нашла свидетельство о рождении. С трепетом его открыла. Яков Левкович. Там, где имя отца, прочерк. Имя матери Ева Левкович. Мне кажется, я где-то слышала эту фамилию, но где, вспомнить не могла.

Да, ребенку чуть больше семи лет. И это ни о чем никому не говорит. Что ж, у Андрея есть свои тайны, и, может, это ребенок какого-то его друга, знакомого. Просто помогает. Я отложила свидетельство и хотела было спрятать папку, но она выпала из моих рук, и все бумажки ворохом из нее посыпались. Я принялась лихорадочно их собирать, пока одна из них не заставила меня застыть на месте.

Я перечитала ее огромное количество раз. Не знаю сколько. Наверное, сидела и перечитывала, и перечитывала, чувствуя, как на спине выступает холодный пот.

"Ребенок: Яков Левкович, предполагаемый отец: Максим Воронов. Комбинированный индекс отцовства… Цифры прыгают перед глазами. Вероятность отцовства 99,9999995%.

Предполагаемый отец не исключается, как биологический отец тестируемого ребенка. Исходя из результатов исследования, полученный путем анализов перечисленных локусов ДНК, вероятность отцовства составляет 99,9999995%…"

Дальше я словно погрузилась в прострацию, медленно сложила все бумаги, сфотографировала тест, точнее, его копию своим сотовым. Сложила папку на место. И вышла из квартиры.

— Эй, паспорт забыла? И у тебя тоже форс-мажор?

Я подошла к консьержке, забрала паспорт.

— Ключ отдай.

Отдала ключ и пошла к двери.

— Чумная какая-то.

Я была не просто чумная, я была в состоянии шока. Ни одной мысли в голове кроме той, что этот мальчик — сын Максима. От кого, почему его прячет Андрей? Я не знала, но я собиралась это узнать немедленно и прямо сейчас.

Я поехала к Андрею. Влетела в его офис, расталкивая охрану, впервые злая до такой степени, что казалось просто взорвусь. Брат, едва увидев меня растрепанную, бледную, приказал сотрудникам освободить кабинет.

— Что случилось?

Подал мне стакан воды, но я отставила его на стол, расплескав половину на бумаги, но Андрей даже не обратил внимание.

— Ты бледная, как смерть. Что-то узнала о Максе?

— Яков Левкович, — выпалила я. — Кто такой Яков Левкович? И почему никто не знает, что это сын… сын моего мужа?

Брат громко выдохнул и допил остатки воды сам.

— Верно. Никто не знал. До этого дня. — Андрей сел напротив меня за стол, закурил. — Начал заново и никак отвыкнуть от этой дряни теперь не могу. Александре не говори, — стряхнул пепел, — я так понимаю, следила за мной? Не доверяешь? Или… настолько чужими все стали. Какого черта происходит с этим семейством?

— Андрей… я сегодня узнала, что у моего мужа есть сын. Я хочу получить ответы. Сейчас хочу. Потом я отвечу на твои вопросы насчет того, что стало с нашей семьей… потом, когда вначале на них ответишь ты.

— Это Фиму расстреляли тогда в центре города. Я не убил его, как будто чувствовал, что пригодится. Он пришел ко мне с ребенком на руках, корчась от ломки и умоляя, чтоб денег ему дал… Никаких анализов мы тогда еще не проводили, потому что он не говорил, кто отец. Но я отказался ему помогать, отказался спонсировать его ломку. Вот и заявил, что я дядя. Конечно, никто не поверил. Сделали тест и… В общем, я мальчика забрал и сказал, что сам о нем позабочусь. Что конченому наркоману ни копейки не дам, потому что скорее ребенка уморит, чем откажется от очередной дозы. Он затаил злобу, через бывших напарников с людьми Ахмеда связался, поэтому и сорвалась тогда вся наша затея, когда Александра к заправке не приехала. Только Фима в последствии, как оказалось, и правда, к ребенку этому привязан, готов был на все ради того, чтобы его вернули. Я пообещал, что верну… знал, что лгу, но пообещал, что отдам. Хотел запустить пулю в лоб твари, только подумал, что должников лучше держать в живых. Некоторое время. Особенно если в твоих руках крючок, на котором тот плотно сидит.

И когда мы с Максом и Изгоем думали, как использовать ту информацию, которая у нас оказалась об Ахмеде и покушении, то мне сразу Фима на ум пришел. Собаке собачья смерть. А мальчик? Пока что он был в больнице. Я хотел убедиться, что он здоров и что моему племяннику ничего не угрожает. Просто не время пока. И вот, в очередной раз, когда Фима умолял дать увидеть ребенка хотя бы одним глазком, я сказал, что согласен, но только после выполнения одного задания. Тот согласился, не задавая лишних вопросов.

Ему заранее даже такую же татуировку набили, как у меня на руке была — для формальности. Для протоколов опознания и экспертиз всяких. Понятно, что все, кто был вовлечен в это дело, прекрасно знали об этой спланированной мистификации. И именно об этом мы и толковали тогда с генералом ФСБ. Чтобы похоронили без шума, никаких СМИ, усиленная охрана и ограниченный список "гостей". Фиму приодели… Одежда, обувь, темные очки… Я зашел тогда в задние бизнес-центра и сразу же вышел… Только это был не я… Шагал, делая вид, что забыл что-то в машине. Это заняло секунд десять. Фиму сразу же сняли. Расшибли голову всмятку, и вторым выстрелом в лицо. Это, можно сказать, везением было. А Якова я спрятал.

Он закончил монолог и закурил еще одну сигарету, а я откинулась на спинку стула, чувствуя, как задыхаюсь.

— Сестру Фимы Ева звали? Где она? Что с ней?

— Родила и покончила с собой. Макс ее бросил, она на коксе сидела, а потом вены порезала. Фима за это и мстил твоему мужу.

— Почему… почему ты не сказал никому?

— Не знаю… — Андрей отвернулся, — у вас и так неприятностей хватало. Ты в коме, он в шоке. Куда еще ребенок чужой.

— Это чудовищно.

— Здесь много всего чудовищного происходит, Дарина. Мы все здесь чудовища. И я, и твой муж, и Изгой. Все. Даже ты… потому что не напрямую спросила, а следила за мной.

— А ты бы сказал? Ты о ребенке сколько лет молчал. Ты и о Максе мне многого не говоришь. Так поверхностно. А я знать хочу. Все хочу знать. Я не дура какая-то бесхребетная, не овца. Не надо мной управлять, как своим стадом.

— Я не управляю тобой. Я уберечь хочу, после всего, что было, после аварии. Уберечь, понимаешь?

— Не надо меня беречь. Правду мне скажи. Где он?

— Пока не знаем. На след напали, но он тут же оборвался. Я ковыряюсь, ищу и найти ни черта не могу, как слепой котенок. Как в каком-то гребаном лабиринте. Мы последний раз говорили совсем недавно о наших делах, о бизнесе, а потом я узнаю, что он линии продал.

Андрей нервно расстегнул пуговицу рубашки у горла. Вот сейчас он не врал. Я видела, что не врал.

— Он мне письмо оставил.

Андрей сунул руку в карман пиджака и, ударив ладонью по столу, подвинул ко мне смятую-перемятую бумагу. Видимо, ее в порывах ярости пытались выкинуть и так и не выкинули.

— Читай. Может, ты что-то поймешь. Как по мне, какой-то бред героиновый.

"Извиняться не стану, объяснять ничего тоже. Так надо было. Не все такое, каким кажется. Не все там, где находится, и не все там, где написано. Плевать, что ты об этом думаешь. Мне вообще на все плевать. Чужие мы с тобой как были, так и остались. Найти — не найдешь, а найдешь — ни черта не изменишь.

Мое все ей отдай. Похорони и дальше живите. Все нормально будет"

У меня руки дрожали, пока я это читала. На самом деле, и правда, ничего не понятно, но отчего-то ужасно больно. Как будто он прощается со всеми.

— Надо искать, — сказала я и посмотрела на Андрея.

— Ищем. Только у меня руки связаны. Не знаю, какой ход сделать и что предпринять. Сжечь это письмо хотел… только что-то в нем не то. Посмотри… вот эти слова насчет кажется и видится.

— Как будто оправдывается?

— Как будто хочет, чтоб заметили, что именно не то.

ГЛАВА 17. Дарина

— Знаешь, чего мне хочется? Хочу, чтобы было так, будто наши жизни начались с того момента, когда мы впервые встретились. Как ты думаешь, такое возможно?

(с) Убей меня нежно

От Андрея я уходила, ощущая себя, как в тумане. Ни одной мысли собрать не могла. Только письмо его перед глазами пляшет, все буквы выстраиваются в чудовищный лабиринт, и я сама ничего не могу понять.

— Даша.

Вздрогнула, когда увидела Глеба. Программиста Андрея, кажется.

Он по сторонам осмотрелся и меня поманил. Я еще из здания выйти не успела.

— Здесь видеокамер нет. Я поговорить хотел.

Мы раньше с ним особо не пересекались. Знаю, что с Кариной он как-то общался. Даже нравился ей. Симпатичный парень, и глаза такие умные, светлые. Много раз слышала от Андрея, насколько он гениален и как верен нам всем. Только оговорка про камеры насторожила… Кто нас мог увидеть? Разве что охрана и Андрей.

— Я… знаю, где Максим. В Махачкале он.

— Что?

— В Махачкале ваш муж. Выехал под чужими документами в военную часть по контракту.

— Как? Под какими документами, в какую часть? О Боже. Зачееем?

— А вот этого никто не знает. Выехал, и все. Официально с частью. Реальный человек. Все документы в норме, я по базе пробивал, везде фото Макса, не подкопаешься. Это не за один день планировалось. Такие вещи требуют долгие месяцы усилий.

— А что Андрей собирается предпринять?

— Пока ничего. Пока пробивает через своих, кто такой Богдан Нестеров и почему именно под его именем.

— И кто он такой?

— Я вам сброшу все на мейл. Всю информацию.

— Не боишься, что Андрей узнает?

Рассмеялся и совсем на мальчишку похож стал.

— Я с ними столько времени работаю, что уже перестал понимать значение слова "страх".

— Что он там делает? У тебя есть хоть какие-то предположения?

— Нет. Никаких. Только мне все это не нравится. Мне это кажется каким-то началом. Какой-то декорацией чего-то другого, и я пока не нашел чего именно.

Потом вдруг осмотрелся по сторонам и тихо сказал:

— Не вытащат они его оттуда. Чтоб не узнали, не вытащат. Там закрытая часть. Разве что обвинить его в том, что подделал документы и не является сам собой. Арестовать и вывезти. Это рискованно и слишком радикально… при нынешних проблемах Вороновых с властями и разногласиями с ФСБ. Это может обернуться крахом. Поэтому Андрей пока ничего не может предпринять. Надо принять решение, а для этого нужно время. А вы… вы сможете.

— Я? Как?

— У… У Нестерова по документам есть жена и дети. Можно выправить документы, и вас пропустят в часть. Вы можете попытаться. Уговорить его… не знаю. Мне кажется, именно вы много всего можете.

Как сильно он ошибается. Ничего я уже не могу. Плевать ему на меня… Но мне не плевать на него. И я… я все же попробую. Еще раз.

— Сделай для меня документы, сможешь?

— Только у жены Нестерова двое детей.

Он посмотрел на меня, а я на него.

— У меня тоже будет двое детей.

Я вернулась в офис к Андрею, прошла широкими шагами через его кабинет и, сев обратно в стул напротив, отчетливо сказала:

— Я хочу усыновить Яшу Левковича. Хочу, чтобы мальчик жил со мной. И хочу это сделать… ВЧЕРА.

* * *

Проснулась от того, что снова стало пусто. Физически почувствовала, что его нет рядом. Вскочила в какой-то дикой панике, шатаясь и тяжело дыша. Ушел? Снова?

Это был всплеск истерики, до дрожи, до непроизвольного стона отчаяния, оседая на пол.

А потом увидела, как влез в окно. Ругаясь, сжимая в зубах несколько садовых ромашек. А я истерически рассмеялась, а потом заплакала в голос, бросилась к нему на шею.

Сильно прижал к себе, зарываясь мне в волосы.

— Ты что, маленькая? Испугалась одна? Снова страшно?

И целует хаотично, быстро, гладит голую спину, волосы.

— Не уходи. Никогда больше… — с рыданием, ударяя его кулаками по груди, — вот так не уходи. Я же тоже задыхаюсь. Я же так сильно задыхаюсь, Макс. Ты не видишь, как я задыхаюсь по тебе?

Обхватил мое лицо за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза:

— Тшшш. Тихо, малыш. Вижу… все вижу. Хватит задыхаться. Будем дышать вместе. Я обещаю. Одевайся. Нам пора.

— Куда? — чувствуя, как шатает от слабости и счастья… пусть только смотрит вот так… с этой ядовитой нежностью, от которой сердце сжимается до боли.

— Туда, откуда не возвращаются, — сказал очень серьезно. Возможно, для кого-то это бы прозвучало мрачно, но не для меня… я видела свое отражение в его зрачках, я чувствовала, как он вытирает мои слезы пальцами.

— Идем, — ответила я, не отрывая от него взгляд.

— Не боишься?

— Нет. Я же с тобой.

— Больше нет права выбора. Вот с этой минуты, — все еще сжимает мой подбородок.

— У меня его и не было никогда.

Прижал к себе снова. До хруста.

— Не было. Потому что Моя.

Макс привел меня туда, где я ожидала оказаться с ним меньше всего — в местную покосившуюся церковь. На нас свадебный наряд. Я в платье белом очень похожем на подвенечное, а он — настоящий жених. Белый костюм, бабочка, белая рубашка и глаза такие синие-синие.

А церковь страшная, с выцветшими стенами, потрескавшимися иконами и с одним единственным колоколом. Но мне это место вдруг показалось нереально прекрасным. Сказочно красивым. Как в Раю или в той самой сказке, в которую он заставлял меня не верить.

Я увидела там Андрея, Карину, Фаину, улыбающихся, с букетами цветов, и еще несколько наших друзей, которые заулюлюкали, увидев нас.

— Зверь, брачная ночь обычно бывает после венчания, а не до. Мы заждались, — крикнул кто-то из них, а у меня щеки вспыхнули.

Я сильно сжала руку Макса и почувствовала, как снова болит в груди, как хочется зарыдать в голос. Я просто только сейчас поняла значение каждого слова, сказанного Максом перед тем, как мы пришли сюда.

От счастья я не могла выдавить ни звука. Я сдерживала слезы, глотала их. То улыбалась, то чувствовала, как дрожит подбородок, как трясутся руки.

Перед тем, как Макс надел мне на палец кольцо, я задала ему один единственный вопрос:

— Мой? Правда мой?

— Весь… маленькая. Больше, чем свой.

— Я люблю тебя… — вырвалось само, и почему-то над головами зазвенел колокол, пугая голубей, которые с шелестом вспорхнули с окон.

— Этого мало… Дыши мной, — шепнул на ухо.

* * *

Задыхаясь от слез, села на постели, прижимая руки к груди. Это было так реально, это было настолько по-настоящему.

Как будто я снова там, с ним. Счастливая, такая счастливая, что страшно становится и завидуешь сама себе. Я поеду в эту часть. Поеду, и никто меня не остановит. Спрятался от нас. Решил исчезнуть. Решил в войнушки поиграть. Плевать. Не знаю, что он там решил, но я заставлю его вернуться. Возьму детей и применю тяжелую артиллерию. Сделаю все, чтоб уехал со мной. У меня одной, может, и не вышло бы. Но втроем у нас получится.

Даже сон вот приснился. Это точно к счастью. Взяла в руки сотовый и нашла значение — видеть себя в свадебном платье. Улыбка пропала с лица и похолодело все тело, онемел затылок.

"Видеть себя или кого-то в свадебном наряде — к смерти или похоронам".

Отшвырнула сотовый. Бред. Сущий бред. Никаких суеверий. Все хорошо будет. Вот сейчас умоюсь, оденусь и поеду с Яшей знакомиться.

ГЛАВА 18. Дарина

— Но ведь я не его… Брови Карсона удивленно выгнулись. Он нащупал серебряную цепочку на моей шее. Я задержала дыхание, когда он взял сердечко от "Тиффани" и, показав мне, произнес:

— А вот это говорит об обратном.

(с) Дженнифер Арментроут "Не оглядывайся"

Я долго думала над словами Глеба. Он торопился, но говорил быстро и отрывисто. И я не сразу поняла смысл всего им сказанного. А когда поняла, я ужаснулась — если Андрей не придумает способ вернуть себе компанию, он может объявить Максима вне закона. Я пока отчетливо не понимала, как он это сделает, но здесь слишком много всего стоит на кону. И Андрей все равно не раскрылся мне до конца. Ведь он все же нашел Максима. А не раскрылся, потому что еще не решил, как поступит, а, следовательно, я могла ему помешать.

Но о Яше он мне все рассказал. Мальчик жил с няней круглосуточно. Из родственников у него никого не осталось. В те мгновения я не думала об этом ребенке, как о личности, я думала о нем, как о ступени к своим планам вернуть Максима.

А еще я не хотела углубляться в то, что он на самом деле родной сын моего мужа… представлять себе ту женщину, с которой он спал. И пусть они потом расстались, но это были долгие отношения. Отношения, от которых родился ребенок. Оправиться от такого удара непросто. Да, все это было до меня. И ретроактивная ревность — это глупо, но представлять, что кто-то родил твоему любимому человеку ребенка — больно и вызывает самые противоречивые чувства. Но мне сейчас было не до них. Я эгоистично хотела выправить все документы и уехать за Максимом. Это стало навязчивой идеей фикс, убеждением, что я смогу. Каким-то спасательным кругом, за который я уцепилась и надеялась, что не утону в пучине отчаяния и неизвестности.

Только я очень сильно ошибалась и даже не предполагала, что этот малыш станет для меня намного большим, чем просто средством достижения цели. Я тогда переступила порог квартиры, сжимая в руках большого плюшевого медведя, не зная, что дарят маленьким семилетним мальчикам. Жанна провела меня в гостиную. Няней оказалась женщина лет тридцати, не особо приятная. Она мне сразу не понравилась. Я почему-то думала, что если долгое время работаешь с ребенком вот так, как она, то, наверное, успеваешь привязаться к нему или полюбить, но я этой любви не заметила.

Она привела ко мне Яшу, держа за руку. Он не вырывался, не проявлял никаких эмоций по отношению к ней, как и она по отношению к нему. Может быть, я придираюсь, может, так и должно быть. Только у меня неожиданно болезненно сжалось сердце, когда я увидела вот это обоюдное равнодушие. Может, со стороны ребенка оно и могло быть уместным, но никак не со стороны взрослого человека. Жанна подвела мальчика ко мне.

— Яша, это тетя…

— Не тетя, — оборвала ее я, — Даша. Меня зовут Даша, и я пришла к тебе в гости. Давай знакомиться.

Мальчик молчал, только поднял на меня невероятно огромные синие глаза. И у меня кольнуло где-то в груди. Остро кольнуло так, что я даже вздрогнула. Он так невыносимо похож на Максима. Как две капли воды. Те же черные волосы, тот же упрямый взгляд, та же линия капризных полных губ. Маленькое повторение. Я пыталась отыскать в его лице другие черты, но их не было. Может, где-то что-то неуловимое, если бы знала мать… А так я видела перед собой Максима, и от этого сходства мурашки ползли по коже. И все мысли о том, что он чужой, о том, что от другой женщины, и это всего лишь способ вернуть моего мужа, куда-то улетучились. А ведь и я себя заставила сюда идти. Я тоже не хотела иметь с этим ребенком ничего общего и, скорее всего, не имела бы… а может быть, и сама не рассказала о нем Максиму. И от этих мыслей не по себе стало. Стыдно. Очень и очень стыдно. Особенно, когда смотришь в глаза самой невинности и понимаешь, насколько человек способен на подлость, а еще страшнее — на равнодушие.

— Ты любишь плюшевых медведей?

Я протянула ему игрушку, он взял, сдавил пузо медведя тонкими пальцами и продолжил все так же смотреть на меня. Без эмоций. Совершенно отрешенно. Принимая мое внимание как должное, но абсолютно ему не нужное. Даже в этом похож на своего отца… А ведь маленький такой. Не может быть ему все равно. Эмоции скрывать научился.

— Ты уже в школе учишься? — спросила и опустилась перед ним на корточки, чтоб глаза в глаза смотреть. Так удобней, так не возвышаешься над ребенком горой и не давишь его своим превосходством.

— Нет, не учится. — ответила за него Жанна. — Учителя домой приходят, к школе не готов пока. Есть некоторые проблемы. Психолог говорит, что у ребенка проблемы с развитием и вообще ему надо в спецучреждение, он нервный, неусидчивый, с расстройством…

— Мне это не интересно, — я ее перебила, — особенно здесь и сейчас.

Повернулась к мальчику и увидела, как вспыхнули синие глазки. Понравилось, видать, как я ответила нянечке его. Ведьма. Да, малыш, я тоже заметила, какая она ведьма.

— Ничего. Догонишь и пойдешь в школу.

Потом решила не тянуть кота за хвост, не притворяться и не ходить вокруг да около.

— Тебе рассказывали, что у тебя сестричка есть?

Синие озера удивленно округлились.

— Да-да, есть маленькая сестричка. Ее зовут Тая.

Он даже оживился, и пальцы, сжимающие мишку за пузо, начали шевелиться.

— И папа есть. Настоящий. Правда, он сейчас уехал по работе и не знает, что я тебя нашла для него и хочу привезти к нам домой.

Сказала, и у самой сердце сжалось — равнодушие из его глаз пропало, они стали такими бездонными, полными надежды и тоски. И я себя вспомнила… как надеялась, что мать и отец приедут за мной в интернат. Что когда-нибудь у меня семья появится, что пить оба бросят, одумаются, заберут домой.

— А ты? Ты моя мама?

Это была та секунда, когда я забыла, зачем пришла сюда, зачем вообще решила забрать этого мальчика. Он, словно, ударил меня прямо в сердце, расколол его на части и забрал себе кусок. Вот так молниеносно всего лишь парой слов.

— Я же тебе рассказывала, что твоя мама умерла, Яша.

Если бы я могла, то пригрела б ее об стенку. Резко обернулась к Жанне, но она не смотрела на меня, а смотрела на мальчика. Смотрела, как смотрят на надоедливое насекомое, которое нельзя по какой-то причине раздавить. И мне ужасно захотелось раздавить ее саму.

— Если ты захочешь, я стану твоей мамой.

Он ничего мне не ответил, а я забрала его в тот же день. Пока Жанна собирала игрушки, документы, вещи, она причитала, что Яша плохо спит по ночам, что она умаялась за это время и что она у него уже седьмая няня — никто не выдерживает. Ребенок трудный и очень вредный. Наверное, это особенности его национальности. Евреи — они такие настырные уже с детства. Все это при нем, все в каком-то раздражении. Когда в очередной раз сказала, что мальчик нервный, я не выдержала:

— Послушайте, нервная здесь вы. И национальность совершенно не при чем, если человек полон гнили, как вы. Вам за что платили? Чтоб вы ухаживали за ним, а не обсуждали и поливали грязью. Тем более при нем. Жаль, ваш работодатель не знал, что вы из себя представляете.

— Я представляю? — она закудахтала, как курица. — Я? Да я самый лучший педагог в нашем городе. Я работала в милицейском детском саду, я…

— Свободны вы. Я сама его вещи соберу. Андрей Савельевич с вами позже свяжется.

— Неблагодарные, с таким тяжелым ребенком работала, и на тебе, вот так увольнять. Терпела этого обоссанца…

Это был мой предел. Предел, за которым исчезает нормальный человек и появляется фурия… Та самая, готовая раздавить мерзкое насекомое. Вот эту самку Богомола на длинных ногах в круглых очках и с пучком волос на макушке. Потрясти за эти волосы и шваркнуть пару раз о стенку. Я схватила ее за шиворот и вытолкала в коридор.

— Одно слово, и ты сама обоссышься в штаны, когда я тебе язык отрежу. Ясно? Пошла вон отсюда.

— Ненормальная. Я жаловаться буду.

— Кому? Маме или бабушке? Пошла. Обещаю — лицензии работать с детьми я тебя лишу.

Едва за ней закрылась дверь, Яша улыбнулся, потом посадил медведя на стол и начал помогать мне складывать игрушки.

Домой мы приехали ближе к вечеру. Мальчик все время оглядывался по сторонам, округляя глаза и рассматривая дом. Видно было, что ему нравится и он поражен всем, что его окружает.

— Огромный, — сказал Яша и поднялся по ступеням. — А тут привидения живут?

— Нет, — рассмеялась я, — здесь живем я и Тая, а еще наш обслуживающий персонал. Но если очень хочешь, мы заведем здесь и привидений.

— А я буду спать в дальней комнате? Как обычно спят приемные дети?

Поднимается по лестнице с этим огромным медведем в руках, а у меня внутри все сжимается от его вопросов. Ведь они ужасны. Наверное, та домомучительница так ему говорила. Откуда только берутся такие твари?

— Нет. Ты будешь спать там, где захочешь. Выберешь себе комнату сам.

— Правда?

— Правда.

Тае он понравился в первую же секунду, как она его увидела. Столько визга и восторга я еще у нее не замечала. Весь вечер она была занята и почти не требовала моего внимания, потому что они то собирали кубики, то строили домики из покрывал и стульев, то играли в ее игрушки. И мне было так удивительно видеть, что в маленьком мальчике, по сути выросшем без ласки и любви, ее оказалось намного больше, чем в любом взрослом.

— Тебе не скучно играть с Таей? — спросила я, наведываясь к ним в очередной раз.

— Нет. Не скучно. А она, правда, моя сестричка?

— Правда. Твоя сестричка.

— Ааа папа… он знает, что я здесь? Вы ему рассказали?

— Пока нет. Но я непременно расскажу, когда смогу к нему дозвониться.

Лицо ребенка погрустнело:

— А вдруг он будет против?

— Не будет. Он обрадуется. Я в этом уверена.

Как ни странно, но я и в самом деле была в этом уверена. Знала точно, что Максим бы не бросил своего сына. Не позволил бы ему пережить то, что пережил сам. Потом я их обоих уложила спать. Таю с собой, а Яшу в той комнате, что он выбрал рядом с нашей. Когда собралась выйти и потушила свет, он вдруг тихо попросил:

— Не тушите свет, пожалуйста, и не закрывайте дверь.

Я включила ночник и слегка прикрыла дверь, пожелав ему сладких снов, пошла к себе. Сегодня Глеб должен был прислать мне всю информацию по Богдану Нестерову.

ГЛАВА 19. Дарина

В любви всегда кто-то один в конце концов заставляет другого страдать и лишь иногда, очень редко роли меняются.

(с) Франсуаза Саган

И Глеб сдержал слово. Я рассматривала собранный им материал. Везде фото Макса в военной форме. Я совсем не разбираюсь в том, как работают фоторедакторы, но Глеб сказал, что многие фото постановочные и отфотошопленые. Но очень профессионально, и увидеть это не представляется возможным без должной аппаратуры. Там же я увидела Светлану Нестерову с двумя детьми. Сыном и дочкой. По возрасту дети не особо подходили, но Глеб меня уверил, что все это не проблема и документы будут выглядеть так, что не придерешься. Единственная проблема, которая у меня возникнет — это выезд за пределы города, да так, чтоб Андрей ничего не узнал об этом и не смог помешать.

— Как я это сделаю?

— Есть один человек. Когда-то имел дела с Воронами, работал в одном из ресторанов, но соскочил и занялся другим бизнесом. Сейчас на фуре ездит. Дальнобойщик. Кое-чем приторговывает нелегально. И у него огромные неприятности после того, как товар за спиной у Графа провез. Он между двух огней и собирается удрать. В Дагестан. Чечены вроде как прикроют его зад. Если припугнуть, а я скажу, чем припугнуть, он вас вывезет в своем фургоне.

— Откуда его знаешь? Откуда ты вообще все это знаешь?

— Знаю. Работа у меня такая. Наркоту он возил. Из-за этого в шею его и погнали. А теперь он сильно накосячил. Связался с чеченами. Если Графу это станет известно — не жилец этот Лева.

Я услышала вдруг какой-то звук, похожий на плач, и скрип половиц. Оглянулась назад — никого нет.

— Я тебе потом напишу. Мне отойти надо.

Звук повторился, и я тихонечко вышла в коридор.

Он стоял там в одних трусиках с простыней в руках и смотрел на меня отчаянно-несчастно-виноватыми глазами.

— Я все уберу. Я все вынесу и сам постираю. Я уберу…

Посмотрела на простыню, а она мокрая, и трусики на нем мокрые. Сам дрожит весь. Замерз. И мне вдруг до слез стало его жалко, так жалко, что я ощутила, как сердце зашлось. Присела на корточки перед ним.

— Тебе не надо ничего убирать. И бояться не надо. Никто тебя не накажет. Пойдем, вместе отнесем это в стирку, помоем тебя, и пойдешь спать.

Он не верил, что слышит это, и едва я попыталась взять его за руку, тут же вырвал ее и шарахнулся от меня назад.

— Я больше не буду. Не надо меня наказывать и запирать в темноте. Я не буду писаться. Это случайно и один раз. Я уже давно этого не делал.

О боже. Меня всю затрясло, я резко обняла его за худенькие плечи и повернула к себе.

— Посмотри мне в глаза. Глупости какие. Никто тебя не накажет, никто нигде не закроет. Обещаю. Хочешь, я скажу, где стиральная машинка, и ты сам все отнесешь, а я здесь подожду? Или я сама отнесу, а ты пока помоешься и переоденешься?

Он кивнул, и я забрала у него мокрую простыню, потом кивнула на ванну.

— Иди помойся, закройся шторкой, а я отнесу грязные вещи и принесу тебе чистые трусики и пижамку.

Пошел к ванной, боязливо на меня оглядываясь. Такой тонкий весь, прозрачный, коленки торчат и косточки позвоночника. И я вдруг ощутила дикую радость, что забрала его к нам домой. Никто его больше не обидит.

— Можешь не закрывать там дверь. Никто не войдет. Снаружи она тоже не закрывается. Если хочешь, забери с собой ключ.

Он таки ключ забрал, а я понесла простыню в стирку, предварительно заглянув в комнату и забрав все белье. От одной мысли, что эта тварь Жанна или кто-то другой наказывали и запирали его за то, что он мочился в кроватку, меня дергало от ярости. Узнаю, кто это делал, сама лично где-то запру без трусов на голом кафеле.

И вспомнила, как сама когда-то спать боялась… как пряталась под кроватью и нож воровала, чтоб если что…

"— Замерзла, мелкая? Давай греться, я чайник поставил.

— Нет, не замерзла, это ты не все детали туалета купил.

Он расхохотался. Во весь голос. Посмотрел на мою грудь, и у меня вся краска к лицу прилила.

— А есть что прятать? — он продолжал смеяться, а я нахмурилась.

— Дурак.

— Да ладно тебе. Не злись, малыш. Кофту набрось и пошли ужинать.

— Меня Даша зовут.

— А мне пофиг, как тебя зовут. Мне так пока что нравится.

— Память плохая, да, Макс? Всех баб "малышами" величаешь, чтоб не перепутать? Не хочу я есть. Спать хочу.

Он усмехнулся и еще раз окинул меня взглядом.

— Иди спи, — кивнул на пустующую комнату, — в той комнате постелено уже. Ты всегда днем спишь?

— Когда получается. Спать же надо.

— А ночью не пробовала? Говорят, помогает.

— Нет. Я не сплю ночью. Никогда.

— У каждого свои тараканы. Иди. Мне пару звонков сделать надо и к вечеру свалить. Сидеть будешь, как мыша, поняла? Вынесешь что-то из квартиры — найду и закопаю живьем.

— Я не воровка.

— Мне плевать, малая. Можешь быть хоть серийной убийцей, но не в этом доме.

Ночью я сквозь сон услышала, как он подошел к комнате и распахнул дверь. Усмехнулся. Я эту усмешку даже спящая различила, скрутилась в клубок в углу комнаты, голову на колени положила. Максим подошел осторожно, наклонился, намереваясь поднять на руки, чтоб перенести в кровать, а я ему к груди лезвие ножа приставила.

— Не тронь.

Расхохотался и вдавил мою руку с кухонным ножом сильнее.

— Малыш, никогда не бери в руки оружие, если не намерена им воспользоваться. А хотел бы тронуть — давно бы тронул, и ты об этом знаешь.

Да, я знала, нож сама отдала, позволила себя на кровать перенести и укрыть одеялом, а когда свет потушил и уйти захотел, попросила посидеть со мной, пока не усну… И он не ушел. Остался. Просидел со мной до утра".

В ту ночь я Яшу к нам в комнату забрала, постелила на диванчике, отдала ему свой планшет и наушники, чтоб он смотрел мультики, пока не захочет спать.

— Спасибо.

Удержал меня за руку, когда я укрывала его одеялом.

— Вы добрая.

— Нет, я не добрая. Я просто тоже боюсь спать одна. Поэтому предпочту спать с мужчиной в одной комнате.

Он засмеялся и пристроился под одеялом, переводя взгляд на мой планшет.

— А когда папа приедет, вы ему не расскажете, что я такой…

— Какой?

— Что я плохой и…

— Ты не плохой, Яша. Ты очень хороший мальчик. А всякие мелкие казусы у всех бывают.

— Но вы не расскажете?

— Никому не расскажу. Честно-пречестно. А еще я думаю, что пока он вернется, мы вообще забудем про это.

* * *

Лев Петрович пересчитывал купюры и складывал в коробки из-под чая. Уже долгие годы он хранил деньги именно так. Самое надежное место — это у всех на виду. Он торопился покинуть свое жилище. Скоро за ним придут. Он один из тех, кому удалось сбежать во время кровавой расправы над кавказскими после того, как те перевезли товар в обход Графа и Зверя. Никто не знал, что товар он перевозил. Никто, до недавнего времени. А сейчас надо бежать. Вороны такое не прощают. Если пронюхают, останется Лев Петрович без глаз. Пусть они у него маленькие и некрасивые, но все ж родные. И пока что слепцом становиться он не планировал. Только от одной мысли об этом у него поджимались яйца и тряслись поджилки. Ему надо уносить ноги, пока цел. Он свои деньги получит и может бежать за границу. Чечены обещали убежище за то, что товар провез. У себя спрячут, а там и в более интересные места уехать можно.

Денег ему хватит на несколько жизней. Лучше удрать, чем ждать, пока Вороны к нему в дом нагрянут. Особенно этот… Зверь. Он совсем ненормальный. Лев всегда его боялся. Он сложил вещи в сумку и бросил взгляд на часы. Сделка и обмен товаром состоится через сорок минут, неподалеку отсюда. Так по мелочи он и сам приторговывал. Ничего особенного: гашиш, марихуана, иногда кокс и то редко. Трусливый помощник Левы притащит аванс, и можно уматывать. Чем дальше, тем лучше. Новые документы у него уже есть.

В дверь номера тихо постучали, и Лев насторожился, а потом усмехнулся. Наверное, одна из шлюшек пришла. Подопечная Артура. Он иногда присылал своему кредитору сладких юных малышек. Лева ему за это гашиш привозил израильский. Мелкими дозами. Тот ему и денег, и девочек.

Лев распахнул дверь и чуть не присвистнул, на пороге стояла молодая женщина. Слишком красивая для шлюхи. Утонченная, невероятно привлекательная. Может быть, новенькая?

— Тебя Артур прислал?

Она кивнула, и он тут же затащил ее за порог и захлопнул дверь. Осмотрел с ног до головы. Длинные темно-каштановые волосы ниже плеч, голубые глаза, стройная точеная фигура. Лицо настолько ослепительное, что Льву захотелось зажмуриться. Чертов сутенер, знал, как задобрить. Но где-то в глубине подсознания мелькнула мысль, что он ее уже где-то видел. Он ее знает. Только не мог вспомнить где. Лев протянул руку, чтобы тронуть темные, шелковистые на вид волосы, и она невольно отшатнулась, в эту секунду он заметил кольцо у нее на пальце. В горле моментально пересохло. Дьявол. Вот же черт. Чееееерт. Он видел точно такое же у этого ненормального, у Зверя. Простое золотое кольцо с птицей и цветком в клюве. Лев медленно перевел взгляд на лицо женщины и судорожно сглотнул. Твою ж мать. Провались он к дьяволу, если это не Дарина Воронова, жена Зверя собственной персоной. У него? Какого-то черта, какого-то гребаного дьявола стоит на пороге его номера, и часы на стене словно начали тикать обратным отсчетом до его смерти.

— Ээээ… вы… эээ… у меня? Я не знал. Я… О боже.

— Узнал, да? Вот и хорошо, что узнал. И к черту церемонии. Давай сразу к делу. Когда ты собирался уехать?

— Никуда я не еду, я… Что за странная информация. У меня обыкновенный рейс в Закарпатье.

— Заткнись. Я все знаю. И куда едешь, и почему, и кто товар заберет, и когда. Мне надо на твоем фургоне вместе с детьми в Дагестан выехать. Так, чтоб не знал никто. А ты именно туда и собрался. Мне надо, чтоб ни одна живая душа не узнала, что я уехала.

Лев в ужасе посмотрел на женщину. Да она с ума сошла. Чтобы он вывез ее, а потом без башки остался? Все понимали, чтобы случилось, если про это прознает Зверь. Он же с него кожу живьем снимет.

— Не бойся. Никто ничего не пронюхает. Ты можешь мне доверять. Вот, держи.

Она сунула ему в руки сверток. Деньги. Несомненно, деньги. И немалые.

— Аванс. Получишь больше, когда пересечем границу. Не пожалеешь. Обещаю.

И Лев побледнел еще сильнее. Отрицательно качнул головой. А что, если это провокация?

— Я не знаю, о чем вы говорите. Понятия не имею. Я никуда не еду. И никакого товара у меня нет. Вас кто-то ввел в заблуждение.

Голубые глаза молодой женщины потемнели.

— Знаешь. Все ты прекрасно знаешь. И я знаю. Вывези меня отсюда. Никто ничего не пронюхает. Если не вывезешь — я сообщу Воронам, сколько ты провез наркоты и сколько денег за это получил, и тогда ты по-настоящему узнаешь, что такое страх. И не только страх. Ты узнаешь, как пахнет паленным твоя собственная задница.

Лев попятился назад и в нерешительности остановился. Он смотрел на эту женщину, и она пугала его не меньше, чем ее чокнутый муж, которого боялись абсолютно все, даже чечены. Может, она от него убегает. Если тот по следу пойдет и Леву поймает, то это будет самая страшная смерть из всех, что можно себе представить.

— А если я сделаю то, о чем вы просите, ваш муж сдерет с меня кожу живьем.

— Мой муж ничего тебе не сделает, так же, как и мой брат. Но если ты не поможешь мне, то я солью тебя им без сожаления, и сама позабочусь, чтобы с тебя содрали кожу живьем.

Женщина сделала шаг к нему, и Лев почувствовал, как каждый волосок на его теле становится дыбом. В голове нарастала яростная пульсация ужаса.

— Решайся. Либо мы вместе выезжаем отсюда, и я потом отблагодарю тебя, либо по тебе отыграют панихидку через пару дней, а точнее, по тем частям тела, что от тебя останутся. Если вообще что-то останется.

Лев мысленно выругался матом. На кой хрен он задержался? Чертова ведьма вынуждает его идти на преступление, после которого Льва найдут где угодно, даже в Аду. И он прекрасно это понимает, но также боится, что, отказавшись, наживет себе еще больше неприятностей. Откуда она свалилась на его голову. Это ведь кто-то навел. Кто-то из своих, кто знает, что Лев удрать собрался и куда.

— Давай. Думай быстрее. Как ты считаешь, через сколько за тобой придут? Через сколько после того, как я сообщу, что это ты провез наркоту? Ты не успеешь моргнуть, как превратишься в кусок мяса. Разве ты не знаешь, что перед смертью тебя будут пытать? Два дня мне дашь на сборы. Обещаю, что за эти два дня тебя никто не тронет и никто о тебе не узнает.

Черт с ней, с этой сукой. Хочет, чтоб он ее вывез — он вывезет. Надо было записать их разговор, да он не подумал. Записать и потом, если что, мужу ее под нос сунуть, если тот вдруг искать соберется. Дрожащими руками достал мобильный и набрал номер своего помощника.

— Лева это. Ты где? Тормози там. Выезжаю не сегодня, а в четверг. Да. Так вышло. Да плевать мне. Пробей, чтоб менты не дергали. Я в долгу не останусь. И Руслану сообщи, чтоб встречали меня не сегодня, а в четверг ночью.

Он посмотрел на бледную женщину и снова судорожно сглотнул. Такая же ненормальная, как и ее муж. Хотя кто знает, может быть, и правда, надо ей выехать, и Зверь об этом знает. Только Льву от этого не легче. Он теперь точно вне закона будет. Особенно, если она таки от семейки своей удрать решила. Люди Вороновых найдут его в два счета. Поднимут на ноги всех, в том числе и полицию.

— Какие у меня гарантии, что со мной ничего не случится за то, что я вас вывезу?

— Никаких, кроме моего слова и твоей собственной осторожности. Но если спалишься, я за тебя заступлюсь, и в живых останешься, да еще и при деньгах.

— Ладно. В четверг встретимся. Только не здесь. На окружной ждать вас буду. На попутках добирайтесь. Возле заправки красной с белым стоять буду час. Если не появитесь, уеду.

— Появлюсь. Но если не появишься ты — я сделаю все, чтоб тебя похоронили, — ее ангельское личико при этом не выражало ни одной отрицательной эмоции, — на какой-нибудь свалке. Слышал о страшной смерти дочери макаронника? Ты можешь узнать на личном опыте, каково это — сдохнуть живьем в ящике под землей.

ГЛАВА 20. Андрей

— Ты держись, Макс. Я уже Фаину набрал, едут нам навстречу на неотложке.

Чувствуя, как тяжелеют веки, я смотрел на Андрея, а потом, собравшись с силами, тихо спросил:

— Какого хрена не пристрелил меня там или не бросил, а, Граф?

Увидел, как он сжал челюсти, глядя в лобовое стекло, а потом повернулся ко мне и посмотрел в глаза:

— Ты — мой брат. Братьев не бросают.

(с) У. Соболева. Реквием. Черные Вороны

Я отключил очередной звонок и нервно хлебнул коньяк. Еще один квест, который мне подсунул Макс. Чтоб его. Неожиданный, такой гадский квест без всяких подсказок, шансов и попыток. Я ощущал себя тупицей, младенцем, который тыкается и не поймет, какого черта происходит вокруг. И все это вершина. Задницей чувствую, просто вершина огромного айсберга, который может потопить всех нас. Когда-то это уже было. Нечто похожее, когда мы подсунули Ахмеду левую компанию с похожим названием. В тот раз все понарошку, а в этот все по-настоящему. Компания продана, и едва я это понял, как меня током прострелило.

Притом ладно б сам мне сказал, предупредил, но нееет. Куда там. Сделал и свалил, оставил самого расхлебывать все это дерьмо.

Ощутил себя полным идиотом. Мне сверху позвонили и спросили, с каких пор за моей спиной начали наркоту и стволы провозить, или у меня теперь новая политика. Зарецкий, сука, звонил. Лично. В нашу последнюю встречу я отказался работать с ним, а теперь он был дьявольски зол, что я работаю с кем-то другим. И пронюхал, падаль, раньше, чем я узнал. Опасная, скользкая тварь, способная на что угодно, лишь бы свое получить. Когда-то отец предупреждал меня, чтоб я держался от него подальше.

"Осторожен будь, сын. Эта падла по головам пойдет ради своей цели и бабла. У него знакомств много, еще когда Союз не развалился, он в Грозном торчал, дела там какие-то вертел, поставки налаживал. Перед войной еще. А потом, как все там завертелось, вроде как не при делах был… но у меня сведения есть, что у него там связи остались".

Мои люди бросились все проверять, там документы в норме, все те же шестьдесят процентов, только в этот раз и счета, и обороты денег, и документация настоящие. Я несколько раз проверил. Потому что понять не мог, что это на самом деле происходит. Что мне не мерещатся автографы брата, которые он щедро напихал на каждой странице договора.

Я в очередной раз все же верил, что Макс не мог. Что это какая-то очередная фикция, что слово отца, его дело имело значение для нас обоих. Так лицемерить нельзя. Я же видел, как все это было важно для нас обоих такое долгое время.

И еще один тяжелый период. Период полного непонимания и отчуждения между нами. Вроде только семью собрали из ошметков, зажили нормально, Даша в себя пришла, а она, эта семья, оказывается, держалась на честном слове.

Да даже не на слове, а на самой Даше и держалась. После того, как шанс Максу второй дала, переступила через все, перепрыгнула через пропасть к нему навстречу. Вспомнил, как впервые ее увидел… Рядом с ним. Даже сестру свою я узнал благодаря этому засранцу.

"— На ноги поднимусь и отдам все долги. Много их скопилось. Вокруг Ворона хватает шакалов.

Я смотрел на его бледное лицо, на перевязанную голову и синяки под глазами и думал о том, что вот этот человек, которого я считал врагом еще вчера — мой брат.

— Просьба у меня к тебе, Андрей. Я сейчас не один живу, а с девчонкой. Ты не подумай ничего — она мелкая. Чуть старше твоей дочери. Съезди к ней, пообщайся. Заодно пусть за ней присмотрят. Одна она там.

— Это случаем не то голубоглазое чудо, которое сидит в коридоре? Она уже весь медперсонал успела на уши поставить. Макса все ищет… Смотри, под статью не попади, братец. Кто она тебе?

— Мне — никто. Зелень люблю только в денежном эквиваленте. А тебе сестра, — посмотрел мне в глаза, — Дарина. Отец не сказал, что у тебя родня есть? Он знал. Девчонка одна осталась. За мной увязалась после очередного рейда по лабиринтам твоей биографии.

Я рывком сел на кровати, чуть подавшись вперед:

— Моя мать умерла до того, как твоя Дарина свет увидела. Так что в лабиринте ты, по ходу, немного заблудился.

Он мне тогда еще раз под дых поддал. Ощутимо болезненно. Если б не ранение, я б вернул и челюсть свернул.

— Не умерла она. Некоторые хотели, чтоб ты в это поверил. Чтоб не искал. Есть у меня настоящее свидетельство о твоем рождении. Другая у тебя мать была. Когда наш отец забрал тебя, она запила сильно, сошлась с козлом одним, родила ему троих. Умерла всего пару лет назад. Светлана Ильина ее звали. Двое братьев твоих потерялись по интернатам, а младшая дома пряталась. Из детдома сбегала постоянно. Папаша ее, сожитель матери твоей, избивал девчонку, алкаш гребаный. Я ее с собой забрал. У меня уже пару недель живет.

Я побледнел. Сам ощутил, как вся кровь от лица отхлынула. И в этот момент распахнулась дверь, и уже через секунду я увидел, как в перебинтованного Зверя вцепились чьи-то пальцы. Худенькая темноволосая девочка, как вихрь, ворвалась в палату вместе с кем-то еще и бросилась к нему, всхлипывая и обнимая за шею.

Она ничего не говорила, только мокрой щекой прислонилась к колючей щеке Зверя. А он здоровой рукой прижал ее к себе".

Уже тогда я увидел этот блеск в ее глазах. Вот эту фанатичную преданность до сумасшествия. После смерти отца я вел записи. Записывал свои мысли, чувства, иногда наговаривал аудио, но чаще садился перед пустым экраном и закрывал глаза, а когда открывал — передо мной текст, набранный вслепую. Сохранял в своей папке, спрятанной под паролем. Когда Даша пришла ко мне просить и умолять, я еще не знал, как поступлю. Меня разрывало на части от понимания, что под ударом вся семья, и в тоже время я ощущал каким-то десятым чувством, что Макс в опасности, что он вляпался в какое-то очередное дерьмо "я все сам" и теперь не может оттуда вырваться. Потому что "сам" далеко не всегда работает.

Я мог все решить радикально. Мог заплатить нужным людям, разоблачить подделку документов и арестовать Богдана Нестерова. Привезти насильно домой и уже на месте разбираться — какого хрена происходит. Я даже связался со своим знакомым из спецслужб. Когда-то нас свела Настя. Тому нужна была кое-какая услуга. Салтыков Виктор Иванович. Известный и уважаемый человек. Мы встретились на нейтральной территории.

— Здесь все не так просто, Андрей Савелич. У вас сейчас большие проблемы. Вас пробивают высшие структуры и ищут к чему придраться. Один неверный шаг, и найдут. Кто-то очень заинтересован вас либо ликвидировать, либо заставить плясать под свою дудку. И мой вам совет — не давайте врагам козыри в руки. Отбытие в военную часть под чужими документами может быть растолковано, как попытка террористического акта. Особенно с учетом того, что вашими линиями осуществились две перевозки незаконного товара. Это может окончиться очень плохо для вашего брата.

— Я вас понял, Виктор Иванович. Спасибо за информацию.

Нажал мышкой на одну из папок с названием "недоверие". Я придумывал им названия. Потом мог долго не перечитывать, некоторые не трогал совсем. Особенно те, где писал отцу. Налил еще одну порцию коньяка и погрузился в это недоверие… Погрузился в собственное противоречие. И я не знал, с каким самим собой я согласен больше.

"…Только Дарина, собрав в кулак последние силы и пройдя через разочарование и отчаяние, смогла поверить Максу опять. Этих двоих связывает что-то вне человеческого понимания. Их чувства нельзя назвать любовью. Скорее, зависимостью неизлечимой. Полное растворение друг в друге — никто из них собой уже не был. Часть каждого вросла в нутро другого так, что не выжить уже друг без друга. Я это в больнице понял, после того, как Дарину увидел. Примчалась к нему, сердцем почувствовала, что случилось что-то, все вдруг неважным стало, чувства оголились, и наружу вырвалось лишь настоящее — полное осознание того, что не отдаст его никому, даже из лап смерти вырвет. Решила все для себя. Что он ее, а она его. Никакая жестокость, никакие унижения и разочарования не смогли убить эту абсолютную и бескомпромиссную готовность быть с ним. Рядом. Всегда и при любых обстоятельствах. Кто-то назовет это слабостью, кто-то смирением, найдутся и те, кто злорадно назовет Дарину дурой, потерявшей последнюю гордость. Только книги пишут и кино снимают именно о такой любви. О ней мечтают по ночам наивные молоденькие девочки, не понимая, какая она на самом деле страшная. Своей силой, для которой грань между добром и злом давно исчезла. Она неподвластна им самим, и в один момент из счастья может превратиться в проклятие. Они нашли в себе силы вернуться друг к другу. Начать жить заново. Да. Заново. Потому что в ту ночь они умерли, оба. Не мне их судить. Каждому из нас суждено прожить только одну жизнь, другой не будет, поэтому и выбирать тоже только нам, как и отвечать потом за этот выбор.

Стало немного легче, когда увидел, что сестра улыбается. Как смотрит на ребенка, светясь от счастья, даже Макс преобразился, появилось в нем то, чего раньше не было — готовность не только брать, но и отдавать. Каждый раз, корда смотрел на племянницу, в душе нежность разливалась вперемешку с горьким сожалением, ведь рождение своей дочери мне увидеть не удалось. Потерял много, не вернешь уже, потому и признал их право на это счастье.

Только лукавить не стану — не скажу, что рад за Дарину. Потому что отрицания во мне больше, чем радости. Опасения, что повторится все это. Такие, как Максим, не меняются, и я, в отличие от Дарины, верить ему пока не мог. Остался тот самый осадок на душе, горький и тяжелый, которым так щедро одаривает разочарование.

Мы продолжали общаться, собираться в честь семейных праздников, вели общие дела, но время беззаботных шуток, счастливых взглядов и ощущение единого целого прошло. Молчание становилось неловким, слова — взвешенными, прощания — сдержанными. Мы не возвели вокруг себя стены, слишком многое нас связывало, только в отношениях появилась натянутость, когда, находясь с человеком в одном помещении более нескольких часов, чувствуешь, что лучшим выходом будет — разойтись каждый в свою сторону, чтобы не позволить нарастающему напряжению разрушить остатки былого единства.

Можно простить друг другу все, только простить — не значит забыть. И я пока не готов был забывать. Понял, пытался принять, но забыть — нет. Не удастся. Время покажет, как мы будем с этим справляться. Каждый в себя приходит по-своему, как и смысл жизни обретает свой. И если для кого-то из нас он состоял в любви, то для меня превратился в месть. Ахмеду. Рациональную, продуманную и просчитанную. И старая как мир поговорка о блюде, которое нужно подавать холодным, зазвучала для меня по-особому. Кажется, я даже почувствовал, каким неповторимым является этот вкус — вкус мести. Остро-пикантный, с горьковатым послевкусием разрушенных судеб."

Я молча смотрел на яркие блики от огня в камине. Они бросали причудливые тени на стену и пол. За окном все еще бушевал ураган. Дождь, гроза. Как будто сама природа бесновалась вместе со мной.

Можно простить друг другу все, только простить — не значит забыть. И я пока не готов был забывать. Понял, пытался принять, но забыть — нет.

Эта фраза вертелась у меня в голове снова и снова.

Минуты, часы, дни… а легче не становилось. Наоборот, что-то внутри обрывалось все больше и больше. Откалывалось осколок за осколком. И не собрать нам себя в целое. Все слишком изменилось. Но пока что я готов защищать брата до последнего. Я не собирался от него отказываться. И так бы поступил наш отец. Он бы не бросил сына, несмотря ни на что.

А я… плевать, что я ослеплен яростью, которая душит меня вот уже несколько недель. Неконтролируемая черная ярость и злость. Все смешалось. Я не мог поверить, что Макс пошел на это, и в тот же момент понимал, что именно он способен принимать самые радикальные решения и плевать на мнение окружающих. Одна часть не верила, что предательство возможно, а другая упивалась триумфом… она выла и орала… и насмехалась надо мной. Подсовывала мне примеры из прошлого, где мой брат подставлял не только меня, а и многих других, где рыл под меня яму, где собирался свергнуть и уничтожить нашего отца.

Разве так не бывает, когда человек получает слишком много доверия и предает. По сути я отдал ему все. Свою сестру, власть, в надежде, что Максим единственный, кто сможет достойно управлять компанией вместо меня, пока я занимаюсь другими делами, а тот воспользовался моментом и разрушил все, что мы создали с отцом? Черт, нет. Я не хотел об этом думать. Но эти мысли сами лезли мне в голову. Но что оставалось очевидным — семью этот упрямый осел все же развалил. Вначале свою, а теперь… теперь, мне кажется, разваливается и все остальное.

Иногда приходила в голову безумная мысль — отказаться от него. Срезать нарыв болезненно и быстро и избавить всех от Зверя. Всех. Пусть это больно… вашу мать, как же больно. Другая часть разрывалась на куски, особенно когда я видел, насколько страдает Даша. Ощущал физически ее боль и отчаяние.

А в голове пульсирует "Ты — мой брат. Братьев не бросают".

"— Зверь, живой?

Бежал к нему, пригибаясь под пулями, прячась за столбы.

— Живой, — крикнул он и посмотрел на рану в ноге, — если до больнички доберусь в ближайший час.

— Где твоя пушка?

— Выронил, когда плечо зацепило.

Я швырнул ему пистолет.

— Давай. Прикрой. Будем уходить.

Макс "снял" одного из итальянцев, который целился в нас из-за рухнувшей панели, пока я пробирался к нему под пулями. На какие-то доли секунд я подумал о том, что если сейчас Макс нажмет на курок, то никто не узнает, что это он меня замочил. Но я почему-то был уверен, что он этого не сделает.

Я рывком поднял его с пола, Макс застонал от боли в ноге и грязно выругался сквозь зубы.

— Уходим. Спина к спине. Я тащу — ты отстреливаешься. Машины прямо у входа.

— Всех наших порешили, — простонал Макс, с трудом передвигая ногу и сканируя помещение. Я остановился. Несколько выстрелов. Моих. Его. Итальяшки полегли на цементированный пол, и под ними растекались лужи крови.

— Я посчитал, там человек пять осталось, рассыпались, твари, или у окон пасут — будут стрелять, когда выйдем.

— Бядь. Суки. Уехать не дадут.

— У меня пару "цитрусовых" в кармане. Так что…

Макс усмехнулся в голос.

— Цитрусовые — это тема.

— А то.

Я вытащил его на улицу, и мы, прислонившись к стене, тяжело дыша, осмотрелись по сторонам.

— Ублюдки. Всех положили, — с яростью сказал я, — ну что, готов к последнему рывку, Зверь?

— Давай, — Зверь посмотрел мне в глаза. Секунды, за которые вдруг пронеслось в голове, что все могло быть иначе, если бы… он закашлялся и сказал, что ему хочется закурить, а потом добавил:

— Швыряй и погнали.

Я бросил одну за другой гранаты-"лимонки" в здание и, схватив Зверя, снова потащил к машине. Раздались несколько взрывов, а мы уже сорвались с места на тачке кого-то из наших, визжа покрышками, виляя на поворотах.

— Ты держись, Макс. Я уже Фаину набрал, едут нам навстречу на неотложке.

Он смотрел на меня из-под прикрытых век, а потом, словно собравшись с силами, тихо спросил:

— Какого хрена не пристрелил меня там или не бросил, а, Граф?

Я сжал челюсти, глядя в лобовое стекло, а потом повернулся к нему и посмотрел в глаза:

— Ты — мой брат. Братьев не бросают"

Тихо приоткрылась дверь, и я резко обернулся. В проеме стояла Карина. Бледная и взволнованная. По ее щекам катились слезы.

— Что случилось. Ты чего?

Каждый раз, когда ее слезы видел, колотить начинало самого, возвращался в те проклятые дни, когда ни черта не мог сделать и не мог остановить этот поток отчаяния. Так и хотелось вместо Лены… Чтоб только слезы дочери не видеть.

Когда-то Лексе об этом говорил, она меня сильно к себе прижимала и шептала:

"Сумасшедший… меня бы не было, сына нашего не было… нет… нельзя было тебе. На тебя у Бога другие планы были".

Я иногда думаю, если б не моя девочка, я бы так и не познал окончательно всего смысла этой жизни. Карина подошла ко мне, кусая губы, вся в нерешительности, испуганная и такая несчастная.

— Даша исчезла. Я боялась говорить. Я… не хотела, но она исчезла, и я не знаю, где она. На звонки не отвечает. Днем ездила туда, а там нет никого. И Таи нет. Пусто в доме.

Судорожно всхлипнула, глядя мне в глаза и видя, что я пока ничего понять не могу.

— Я там вот что нашла… Пап, не могла раньше. Не могла… А потом так страшно стало вдруг. Страшно, что с ней случится что-то, и стыдно, что тебе не сказала.

Протянула мне бумагу и тяжело вздохнула. Я стиснул челюсти и осторожно, как будто ядовитую змею, взял из ее рук записку. Они оба нанялись мне писульки писать. Ставить перед фактом. Муж и жена — одна гребаная Сатана.

"Андрей, прости. Я не могла иначе. Я должна попытаться забрать его оттуда, и никто кроме меня и детей этого не сделает. Он просто заблудился, потерялся, сбился с пути. Я знаю, что смогу его вернуть, а ты, пожалуйста, не думай о нем плохо. Постарайся. Мы с Таей и с Яшей поедем его возвращать домой. Я не вижу иного пути. Не ищи меня, не мешай, пожалуйста. Я справлюсь. Он меня послушает".

Да, конечно, послушает. Именно поэтому он под видом наемного солдата отправился в какую-то задницу мира, чтоб ты его нашла и вернула обратно, пока он преданно служит Отчизне с парой лимонов зелени от продажи компании. И я все еще не знаю, кому он ее продал. Все через офшоры и подставных лиц. Никак не выйду на владельца. И мне, кроме всего этого, не хватало искать сестру с детьми в Дагестане. Чтоб скучно не было совсем.

— Почему ты сразу не сказала?

— Не знаю… хотела, чтоб у нее все получилось.

Женская солидарность рулит и выруливает уже с этого возраста. Так, ладно. Надо успокоиться и подумать, как быстрее вернуть эту сумасшедшую домой. Тоже мне, жена декабриста. В часть она поедет мужа возвращать.

— Иди к себе. Мне надо со всем этим разобраться.

У меня не было сил сейчас ни на злость, ни на что. И даже на слезы ее не было сил.

— Пап…

— К себе идти, я прошу тебя.

— Прости меня… я не знаю, почему не сказала. Все плохо, да? Плохо?

— Милая, просто иди ляг, я со всем разберусь, но мне для этого надо побыть одному, мне надо собраться с мыслями, сделать нужные звонки.

Когда она вышла, я схватил сотовый и набрал Изгоя.

— Прости, что ночью. Срочно надо выехать в Дагестан. Дашка сбежала с детьми Макса искать. Я, конечно, сейчас всех на уши поставлю, но ты на всякий случай отправляйся в часть. Она, скорее всего, прямо туда едет. Возьми мой транспорт, чтоб быстрее, и жди ее там, не дай засветиться в части. Мне все это не нравится.

— Черт. Как она это сделала, ее ж ведут постоянно.

— Не знаю. Какая-то мразь помогла.

— На чем она могла уехать?

— Проверять будем все поезда, автобусы, самолеты. Я сейчас подниму на хрен всех. Но… мне кажется, мы ее так просто не найдем. Она хитрая и наверняка позаботилась, чтоб ее так быстро не остановили. Я, конечно, готов свернуть башку Зверю, но он будет прав, если свернет башку мне за то, что я дал ей уехать.

— Хорошо. Я тебя понял. Я вылетаю в Дагестан. Будь со мной на связи. Если найдешь ее раньше — дай знать. И не переживай, там спокойно. А к границе она не поедет.

Я постукивал пальцами по столешнице. Кто? Кто мог ей сказать о том, что мы нашли Максима? Кто знал из тех, кто с ней в контакте, и когда могли контактировать? Перебирал в голове каждого, с кем общалась Даша.

Ослепило молниеносно, как затылок прострелило. Через час я уже придавил его к столу и навис над ним в диком желании размозжить его башку о столешницу. Чертов хлюпик, математишка, лузер очкастый.

— Какого хрена, а? Айтишник? Какого хрена ты влез? Кто тебе платит? Кто нанял? Как давно? Я ж с тебя всю душу вытрясу.

Глеб дергался подо мной и пытался меня сбросить с себя, но я сдавил его горло изо всех сил. Гаденыш, столько времени рядом и сукой оказался. На кого только работает, гнида?

— Я тебе кадык выдеру лично, если не скажешь, какая мразь тебя подкупила?

— Никтоооо… я сам… сам… Только она может… а вы — нет… А ей это надо. Без него сдохнет… ты не видишь? Сдохнет онаааа…

Красный весь, задыхается, все еще вырваться пытается.

— А тебе какое дело? Ты что, ангелом хранителем заделался? М? Чего лезешь не в свое дело? За моей спиной?

Я приподнял его и ударил о стол, чувствуя, как разрывает от ярости, как трясет всего от едкого желания размозжить башку. А я его еще к семье подпустил, в дом к себе приглашал, Карина с ним, уродом, в кафе ходила и звала ее комп настраивать.

— И мое… дело… мое…

— Что? Что ты сказал?

Какое там его дело? Членом семьи себя вообразил. На хрен вышвырну на улицу.

— Она, — сипло, дергаясь, схватив меня сильно за руку, — сестра моя.

ГЛАВА 21. Дарина

Любовь не знает ни добродетели, ни заслуги. Она любит, и прощает, и терпит все потому, что иначе не может.

(с) Леопольд фон Захер-Мазох "Венера в мехах"

— А мой папа — он какой?

— Класивый, — тут же сказала Тая, и я рассмеялась. У нее это было любимое слово, и она часто вместо хороший говорила красивый, и вообще, если ей кто-то нравился, то это обязательно красивый человек.

— Твой папа очень смелый, сильный, упрямый и…

— Крутой? — дополнил Яша.

— О дааа, очень крутой, — согласилась я и снова уложила его голову к себе на колени. Мы почти подъезжали к месту назначения. Я договорилась, что Лева высадит нас не в городе, а неподалеку, а мы уже сами доберемся до части. Я почти не взяла с собой вещи, чтоб не тащить сумки. Только самое необходимое в рюкзаке для себя и детей и в сумку кое-что из еды. Оделась скромно, чтоб не бросаться в глаза. Голову накрыла платком. Чем меньше внимания к нам, тем лучше. Я не сомневалась, что Андрей будет нас искать, и очень надеялась, что у него это выйдет сделать намного позже. Не хватится сразу.

Пока ехали, я не могла нарадоваться, что Яша с нами. Эти дни, когда он появился в нашей семье, стали совершенно необыкновенными. И эта ведьма, которая называла его ненормальным, просто ненавидела детей. Кстати, мы с Андреем о ней позаботились. Она убралась из города в свою Тьмутаракань без лицензии, без права на работу и с огромной психологической травмой, так как мы заперли ее на трое суток в старом общественном туалете без света в одних трусах, босиком. Пребывание там пошло ей на пользу, так как выйдя оттуда, она не произнесла ни слова. Хотя, возможно, ее впечатлила угроза Андрея — зашить ей рот. Она ему поверила. И я тоже. Он очень переживал, что Яша столько времени прожил с этой тварью, и он ничего не заметил.

Я показала сына психологу. Да, я называла его сыном. Не знаю, у меня это случилось само собой. Я воспринимала его, как нашего с Максимом. Я реально ощущала его нашим, и он давал это прочувствовать. Такой ласковый, такой умный мальчик. Он всегда боялся чем-то помешать, боялся навязываться, спросить что-то лишнее. Оттого и молчал постоянно, но я не давала ему молчать. Мы много гуляли, ходили в кино и в детский театр, на каток и в Макдональдс. Пока я ждала наши документы, у нас было время познакомиться.

Психолог заверила меня, что все проблемы Яши обратимы. Конечно, ему нужно много любви и ласки, а остальное придет со временем. Прописала легкий препарат от невроза и витамины. Несколько раз мы с ним меняли простыни, но где-то через неделю все прекратилось само. Я слышала, как он встает и идет в туалет, следующим шагом стал выключенный ночничок у его кровати.

Но Яша все еще спал с нами в одной комнате, а мне это не мешало. Я помнила, как сама боялась спать. И никогда этого не забуду. Детские страхи — они ведь самые сильные, они живут в нас до самой смерти, и для них мы никогда не становимся взрослыми. Наоборот, это они растут и всегда бывают больше нас самих.

И сблизили нас именно они. Вот эти ужасы и кошмары. Мне снилась та девочка… Та, с моего детдома, которая повесилась после того, как ее… Часто снилась.

* * *

— Но я точно знаю, когда рассказываешь о своих страхах, они перестают быть настолько ужасными. Потому что ты ими делишься с кем-то другим, и он забирает половину себе. Ты можешь поделиться со мной.

— Иногда они убивают… — прошептала она очень тихо, но я услышала.

— Если боишься — да, убивают, — ответила ей шепотом.

— Нет… они убивают тех, кто рассказывает.

Я почувствовала, как по коже поползли мурашки.

— Если ты расскажешь о них, то мы можем бороться с ними вместе.

Она усмехнулась… Это было жутко — услышать этот смешок в темноте. Так смеются не тогда, когда весело. Так смеются, когда уже ни во что не верят.

— Думаете, вы самая умная? Придете, пожалеете, скажете идиотские слова о страхах, и вам все расскажут, а вы поставите где-то галочку, что утешили несчастного ребенка? Вам плевать. Всем плевать. Не притворяйтесь.

Она повернула ко мне бледное лицо, наполовину закрытое растрепанными темными волосами.

— Что вы знаете о страхе? Убирайтесь отсюда. Оставьте меня в покое, — она не кричала, шипела, как перепуганный зверек, который отчаянно пытается защищаться, нападая.

— Тебя кто-то обидел? — увидела на ее плече кровоподтек, и она тут же поправила ночнушку.

И снова этот смех, вместе со сдавленными рыданиями. Надо будет поговорить с Натальей Владимировной и отправить девочку к психологу.

— Расскажи мне. Может быть, я смогу защитить тебя. Если молчать, то ничего и никогда не изменится.

— И так ничего не изменится. Они будут приходить и рвать на части, а потом дарить конфеты и пирожные, ленты и заколки, иногда кукол и деньги. Ничего не изменится. Убирайтесь вон.

Я судорожно сглотнула, а сердце забилось быстрее. Куклы… заколки… Девочки иногда получали такие подарки. После того, как…

Я встала со стула и сделала пару шагов к ней.

— А иногда они дарят новые платья, обещают, что это больше никогда не повторится, и если ты никому не расскажешь, то у тебя будет много новых платьев и вкусной еды… — все так же тихо, но она перестала всхлипывать и теперь смотрела на меня расширенными глазами, полными слез.

— Откуда вы знаете?

— А еще они всегда приходят ночью. Ты лежишь в своей кровати, укрытая с головой, и слышишь шаги по коридору, думаешь: "Пусть это не за мной. Пусть сегодня кого-то другого." А утром… утром ненавидишь себя, когда одна из вас приходит с пустыми глазами, в которых отражается желание умереть. Иногда ты прячешься под кроватью, сжимая пальцами вилку или нож, и прикидываешь, как сильно сможешь ударить, когда тебя схватят… И иногда ты думаешь, насколько сильно ты ударишь саму себя, чтобы больше не мучиться.

Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и я видела, как дрожит ее подбородок.

— Они увели тебя, да? Пришли ночью и увели, а все молчали и так же трусливо прятались, делали вид, что спят.

— Уходите, — прошептала она, и я видела, как в полумраке блестят ее мокрые от слез щеки.

— Они били тебя. Он бил. По голове… или головой о стену, когда…

— Уходите. Немедленно уходите.

Но я не ушла, я села рядом с ней на кровати и резко прижала ее к себе. Очень сильно и грубо, к своему плечу, поглаживая по голове, она вырывалась, а я держала, пока она не затихла.

— Я была там… Я слышала, как они приходят… Я считала тех, кто не вернулся. Мы больше не будем молчать. Слышишь? Мы должны рассказать и уничтожить их всех. Я могу помочь тебе. Сейчас уже могу. Ты только не бойся больше. Главное — не молчи.

Она не вырывалась, только сильно вцепилась в мои плечи, до боли. А мне казалось, я уже и не с ней говорю, а сама с собой.

— Мы заставим их пожалеть об этом. Посадим каждую мразь за решетку. Каждую, кто считает себя в праве нас калечить, а потом дарить кукол и конфеты. Ты только не молчи больше. Я утром расскажу Наталье Владимировне, и мы придумаем, что делать дальше. Никто не позволит тебя обидеть. Ты мне веришь?

Веришь… веришь… веришь… А потом я вхожу в ее комнату, и она болтается на простыне, болтается и тянет ко мне руки. Только лицо у нее до боли знакомое, потому что оно мое. Это я болтаюсь в петле и раскачиваюсь под потолком.

А за мной чья-то тень стоит с хлыстом в руках. Бакит, наверное. И я смотрю, и смотрю на тень эту, пока на нее не падает свет от лампочки под потолком… А с хлыстом не Бакит стоит — это Максим… Он улыбается и шепчет:

"Малыш…"…

* * *

— Даша, Даша, проснись.

И ручки теплые на щеках. Я с громким вдохом глаза открыла, а Яша меня тут же за шею обнял.

— Тебе сон плохой приснился. Опять.

Тяжело дыша, посмотрела на его личико и судорожно сглотнула слюну. В горле пересохло, и Яша протянул мне бутылку с водой.

— Спасибо, мой хороший.

В эту секунду машина начала сбавлять ход и затормозила где-то на обочине. С грохотом открылись дверцы, и я увидела Леву с его напарником.

— Приехали. Можете выходить. Дальше мы уже без вас. Там у нас договоренности нет, могут проверить.

Они помогли нам спуститься вниз, подали наши вещи, а я передала им вторую половину денег. Но Лев явно и без денег был бы рад от меня избавиться. Его от страха сильно потряхивало, и он суеверно боялся, что мой муж его найдет и надерет ему задницу. Разубеждать его в этом и говорить, что я сама ищу своего мужа, я не собиралась. Пусть боится. Ему полезно.

Дальше мы на попутке поехали по указанному адресу. Больше всего я боялась, что о моем приезде сообщат Максу, и он откажется нас видеть. Выставит нас обратно, скажет, чтоб выметались.

Все эти дни я старалась не думать о плохом. Мне казалось, что пройдет время и он меня простит. Остынет, забудет. Да, возможно, так было бы с любым другим, но не с Максимом. С кем угодно, чьи действия и мысли несли в себе определенную логику. У моего мужа нет этой логики. Он принял решение, и этого не изменит никто. Я поняла это, когда мне вручили бумаги о разводе, но тогда я все еще не помнила, кто такой Макс Воронов по кличке Зверь. В моем представлении это все же был просто человек. Просто мужчина, который разочаровался в своей женщине. Подсознание не воспринимало другой реальности, более жестокой, страшной — я люблю не человека, я люблю монстра. Я наивно тогда предполагала, что я страдаю. О, это были не страдания, это лишь прелюдия, отголоски, далекое эхо приближающегося апокалипсиса, агонии моей души. Насколько меняется восприятие. Все та же бумажка о разводе. Клочок нашего прошлого с подписью о вынесенном приговоре будущему. Я перечитывала эту бумагу день за днем, минута за минутой, я часами смотрела на нее и искала между колючими шаблонными словами некий смысл, и не находила. Ничего. Только неожиданное дикое одиночество. Я говорила с ним, я видела его, и это больше не тот Максим, которого я знала — это равнодушный, бесчувственный Зверь. Ничего человеческого. Ни грамма. Исчезло все — даже те жалкие крохи, которые были в нем в момент зарождении нашей любви, от нее остался лишь пепел с тлеющими углями.

И я чувствовала себя разломанной куклой, с обугленными конечностями и сгоревшими волосами. Куклой, выброшенной из окна за ненадобностью. Ей оторвали ручки, ножки, открутили голову, и сделал это тот, кого она любила больше всего на свете.

Я летела в пропасть. Час за часом, все ниже и ниже. Иллюзии, мечты, эфемерное счастье, жалкие надежды, унизительные желания. Все это не имело больше никакого значения — он отказался от меня. Я не значу в его жизни ровным счетом ничего. А значила ли?

А как же его слова "Я никогда тебя не отпущу", "Я не позволю тебе уйти" и жестокие ответы на вопросы — он не просто позволил, он вытолкал тебя из своей жизни, вышвырнул за борт. Тебя больше нет. Я, как раненный зверь, кружила вокруг этой бумаги, в которой был заключен весь смысл последних лет моей жизни, которую я так надеялась вспомнить и вернуть. Я не решалась взять ручку и поставить подпись рядом с его инициалами. Когда он расписался там, что он чувствовал? Ему было хоть немного жаль того, что мы потеряли? Хоть чуть-чуть ему было больно? Он страдал? Или подписал это между делом, вперемешку с многочисленными контрактами, которые его секретарь клал к нему на стол?

Он мучился, как я? Как быстро он принял это решение? Неужели только потому, что я стала другой? Но тогда это не любовь. Разве любовь может исчезнуть? Все его чувства — суррогаты любви. Он не простил. Только почему-то мне казалось, что дело не в прощении. Как говорит сам Максим: ненависть — это чувства, и пусть тебя лучше ненавидят, чем презирают или остаются равнодушными. Он прав. Его ненависть я бы пережила легче. Ненависть, ревность, безумие, но не ледяное равнодушие. С каким изощренным, садистским удовольствием он смотрел, как я страдаю. Лучше бы бил, как тогда, после плена Бакита. Лучше бы насиловал, рвал тело в клочья, но не душу. Боже, я истекаю кровью. Каждая клеточка моего тела содрогается в предсмертной пытке. Ведь любовь не умирает. Он ошибся. Настоящая любовь не может умереть, она может лишь исходиться кровью, разрываться и покрываться шрамами, стонать и выть в агонии, но не умирать. И в этом и заключается весь ужас.

Я словно наяву видела его бледное лицо, сухой блеск в жестоких глазах и взмах руки, когда он перечеркнул наше прошлое. Все кончено. Тогда я считала, что мне плохо. Я даже не предполагала, что истинная боль еще и не маячит на горизонте. Это словно понять значение воздуха в самую дикую жару, значение дождя в засуху или ценность хлеба в голодомор. Я чувствовала тоже самое. Потребность в нем. Сумасшедшую, унизительную и неуправляемую. И эта потребность заставила меня поднять себя за шкирку с земли и ползти к нему, ползти, чтобы спасать эту самую любовь.

Я, настоящая Я, никогда бы его не отпустила. И я не отпущу. Не дам ему упасть. Лучше упаду сама и разобьюсь…

Но мои дети, наши дети давали мне надежду, что в этот раз не прогонит. В этот раз, увидев нас всех, он все же раскроется, его зверь будет покорен. Ведь втроем мы — сила.

ГЛАВА 22. Дарина

Какой смысл вести торг со временем? И что такое, в сущности, длинная жизнь? Длинное прошлое. Наше будущее каждый раз длится только до следующего вздоха. Никто не знает, что будет потом. Каждый из нас живет минутой. Все, что ждет нас после этой минуты, — только надежды и иллюзии.

(с) Ремарк

К части мы добирались на трех попутках, доехали только вечером. Тая ужасно устала и капризничала, а Яша держался молодцом. Он очень хотел увидеть отца и больше всего боялся, что тот в нем разочаруется.

Воодушевленная скорой встречей, какая-то по-идиотски окрыленная я с радостью просунула документы в окошко на пропускном пункте.

— Я жена Богдана Нестерова. Мы приехали к нему в гости. Вот наш пропуск.

— Одну минуточку.

Парень за стеклом что-то набирал в компьютере.

— Как вы сказали? Нестерова или Настырова?

— Нестерова. Богдан Федорович Нестеров.

— Простите, но в нашей части такой не числится.

— Как не числится?

У меня все похолодело внутри.

— Ну вот так — не числится. Может, вам указали не ту часть?

— А… а как мне узнать, в какую часть надо?

— Не знаю. Подъезжайте в военкомат завтра утром.

— А где он находится?

Парень все же проявил любезность и написал мне адрес на бумажке. В этот момент в будку к нему зашли.

— Ооо, Авдотьев, ты не знаешь Нестерова Богдана Федоровича? Он вроде как у нас должен служить.

— Нестерова?

— Ага.

— Нестеров… Нестеров… а это не тот, которого на границе боевики подстрелили пять лет назад?

Я смотрела то на одного, то на другого. И сердце гулко билось у меня в горле.

— А ну глянь в архивных записях. Или в погибших.

— У меня нет доступа.

— Дай я посмотрю, у меня есть.

Второй военный наклонился к компьютеру, что-то быстро набрал, ловко щелкая длинными костлявыми пальцами.

— Вот… Нашел. Смотри — Богдан Федорович Нестеров. Застрелен. Тело выдано жене…

Черт, вот черт.

Я схватила свои документы и рванула вперед, через дорогу, вместе с рюкзаком. Не оглядываясь, быстрым шагом, размахивая рукой, чтобы остановить проезжающую машину. На счастье, она затормозила, и мы забрались в салон грузовика.

— Вам куда?

— В город.

— А куда именно?

Я посмотрела в окно — за нами никто не шел и не бежал.

— Не знаю. Мне надо будет квартиру снять или комнату.

В голове все смешалось, какая-то каша получилась, какой-то ненормальный винегрет. Что значит застрелен? Все документы ведь в норме, все хорошо. Как так? Что за бред?

— Даша… а разве папу зовут Богдан? Ты говорила, его зовут Максим.

— Говорила, да. Его зовут Максим, просто он по работе взял другое имя.

Водила бросил на меня насмешливый взгляд, но ничего не сказал.

— А куда мы теперь, если папы там нет?

— Найдем, где переночевать, а завтра решим, куда ехать.

— Мы вернемся домой? Без папы?

Я не знала, что ему на это ответить. Я вообще ничего не знала и очень растерялась. Такого поворота не ожидал, видимо, никто. Даже Глеб. Ооо. Глеб. Надо ему позвонить. Я купила новую СИМ еще до отъезда, и у Глеба был мой номер.

Лихорадочно порылась в сумке, стараясь не разбудить уснувшую Таю. Достала сотовый и набрала номер по памяти.

— Алло. Глеб.

— Даша.

Узнав голос Андрея, я оцепенела и застыла, не зная, что ответить.

— Даша, не бросай трубку. Слышишь? Ты должна вернуться обратно. Немедленно. Там все не так, как ты думаешь. Даша. Уезжай оттуда. Садись на первый же автобус до аэропорта. Позвони Славику, он поехал тебя искать. Я сброшу тебе номер.

Он не говорил, он кричал… А я думала о том, что приехала в никуда и в ничто. Приехала искать то, чего нет, и теперь должна ни с чем вернуться домой. А я не хотела. Я не верила, что это конец. На документах и фото в сети везде был Максим. Там были снимки и этого города, а значит, он здесь. Где-то здесь, пусть под другим именем.

— Даша. Уезжай. Позвони Славику.

Я отключилась и несколько секунд держала сотовый в руке. Андрей не прекращал звонить, потом я услышала звук входящей смски и выключила сотовый, сунула его в сумку.

Я все же еще поищу. Поспрашиваю. Господи. Почемууу. Я же так ждала этой встречи. Так искала, так надеялась.

— У меня знакомая комнаты сдает, могу туда отвезти, да? — говорит с акцентом, обращаясь ко мне.

— Отвезите. Мне нужна комната на ночлег.

* * *

Мы переночевали в каком-то обветшалом частном доме. За стеной раздавались голоса и смех, гавкали и выли собаки во дворе, блеяли овцы. Я долго не могла уснуть и прислушивалась к малейшим шорохам за дверью. Утром нас разбудили петухи.

Я подскочила на постели и тут же разбудила Таю и Яшу. Надо было сходить в город, купить что-то поесть… И брать билет на автобус. Нам все же придется ехать домой. Ни с чем. От одной мысли об этом отчаяние накрывало с такой силой, что мне хотелось разрыдаться.

Неподалеку от частного сектора мы нашли базарчик, купили молока, сыра и лаваш.

Потом зашли в лавку со сладостями и пряностями. Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг вытащила фото Макса-Богдана Нестерова и показала продавцу:

— Вы когда-нибудь видели здесь этого человека?

Он как раз откусил кусочек булки с маком и тут же ею поперхнулся, сунул фото мне обратно. Закричал что-то на своем, громко, как ворона, указывая нам на дверь, размахивая руками. Его глаза округлились словно от страха или паники.

Мы выскочили на улицу, и я поняла, что не расплатилась с ним за сладости.

— Сумасшедший дядька, — сказал Яша, и я усмехнулась. Действительно сумасшедший. Только что его так напугало? Он ведь был очень любезен, пока я не показала снимок. Может, увидел форму, и это его насторожило. Мало ли.

Мы поели на скамейке прямо на улице, затем добрались на маршрутке на автостанцию.

Я раздумывала несколько минут, смотрела на детей. Если б поехала сама, могла бы еще поискать его, поездить по городу, сходить в военкомат. Что-то предпринять, но малыши устали и явно ожидали другого. Надо ехать домой, а там думать, где искать Максима. Заставить Андрея сказать правду. Я купила билет на автобус в аэропорт.

Через час мы уже ехали в тесном и душном автобусе, я достала наушники и сунула один себе в ухо, второй в ухо Яше. Тая снова уснула, ее укачало, и она посапывала у меня на плече, а мы с Яшей смотрели скачанные мультики и тихо посмеивались над пингвинами с Мадагаскара.

Я, наверное, задремала сама, когда Яша уснул, склонив голову мне на плечо. Мне снилось наше знакомство с Максимом. Снилось, как я сидела под кроватью, когда он в дом к нам влез.

Через пару секунд он уже держал меня за шкирку, извивающуюся и царапающуюся, как дикая кошка. Тряхнул пару раз, чтоб я успокоилась.

— Эй. Угомонись. Угомонись, я сказал.

Он посветил мне в лицо, и я зажмурилась.

— Я милицию вызову, — пропищала, как мышь, а Максим рассмеялся и тряхнул меня снова.

— Ты кто? Зачем в чужом доме прячешься?

— Это мой дом, — я пыталась смотреть на него, но он слепил меня фонариком, — а ты вор.

— Не вор. Родственник.

— Нет у нас родственников, — снова попыталась вырваться, и Максим поднял меня повыше и осветил с ног до головы.

— Есть. По линии матери. Я за документами пришел. Не знаешь, где мать все документы хранила?

— Отпусти меня — скажу.

— Заорешь — вырублю. Усекла?

Я кивнула, и он поставил меня на пол, продолжая светить в лицо.

— Нет у нее документов. Пропили они все. Даже паспорта свои пропили.

В этот момент вернулся отец.

Я хотела улизнуть, но Максим сцапал меня за шкирку и прижал к себе, чтоб не брыкалась.

— Тихо ты. Кто там? — шепотом спросил.

— Отец вернулся, — прошептала я разочарованно. Он должен был не скоро прийти, только на следующий день после попойки у его друга.

— Дашка, сучка, спряталась? Найду — патлы выдергаю. Водки принеси. Дааашкааа.

* * *

— Эй. Вы куда свернули. Это не дорога в аэропорт. Ээээй.

Меня разбудили крики.

— Он не в аэропорт едет, эй, люди. Вы что, не видите? Мы границу проехали, мы в Чечне почти.

Началась возня, крики. Потом раздался выстрел, и я от ужаса шумно выдохнула, тут же прижала к себе детей.

— Все заткнитесь. Заткнуться, я сказал, если хотите в живых остаться.

— Ты, гнида. Тут же дети, — завопил один из пассажиров, и в этот момент раздался еще один выстрел. Он упал навзничь с круглой красной дыркой между глаз. Раздались истошные вопли, визг, люди начали ломиться в конец автобуса, а я закрыла глаза детям руками. Тяжело дыша, пытаясь успокоиться. Надо просто дышать, просто сидеть тихо и дышать.

— Если кто-то еще дернется — прострелю голову, и плевать — женщина это или ребенок. Заткнулись все. Будете молчать, никто не пострадает.

Тая начала хныкать, но я прижала ее к себе.

— Тшшш, тихо маленькая, тихо, моя звездочка.

Автобус продолжал ехать и теперь скакал по каким-то ухабам. Люди сидели тихо, у кого-то плакал маленький ребенок. Террорист за рулем включил радио, а второй держал нас на прицеле.

— Сотовые телефоны сбросили на пол. Без лишних движений. По очереди. Ты, в красной кофте, сотовый давай.

Водитель в это время сам кого-то набрал. Я видела, как он поднес телефон к уху.

— Аслану скажи, что автобус взяли, через полчаса будем возле ущелья. Пусть нас там встречают.

Люди по очереди сбрасывали сотовые в кучу, а я думала о том, что у меня маленький аппарат, не смартфон, и его не найдут. Надо его осторожно переложить Тае в карман кофточки и застегнуть на змейку.

Андрей говорил, что Славик где-то в городе, если получится ему позвонить…

— Ты. Да, ты, сучка. Давай свой сотовый.

— У меня нет, — тихо сказала я, — не кричите, вы ребенка разбудите.

— Насрать. Сотовый давай. Не то я ее не только разбужу, а еще и пристрелю.

— У меня нет сотового. Муж не разрешает пользоваться. Строгий он у меня. Можешь сам поискать.

Он зыркнул на меня из-под маски, обтягивающей все его лицо, и пошел дальше вдоль рядов. Я погладила Яшу по голове и постаралась немного успокоиться. Между сиденьями виднелась кем-то выроненная газета. Потянулась за ней и положила к себе на колени.

Первый же заголовок заставил судорожно сжать челюсти.

"Боевики обстреляли военный городок. Несколько террористов убиты. Ответственность на себя взяли…

Вместе с руководителями преступной террористической группировки Шамилем и Асланом Шамхадовыми. И ниже фото, при виде которого у меня отнялись руки и ноги, а сердце превратилось в камень.

Двое мужчин в камуфляжной одежде улыбались в камеру, у обоих густые усы и борода… И одного из них я узнала. Я бы узнала его даже в маске, даже с сожженным лицом.

Перед глазами потемнело, и газета выпала из рук. Аслан Шамхадов и мой муж, Максим Воронов, оказались одним и тем же человеком.

КОНЕЦ 7 ЧАСТИ


Оглавление

  • ГЛАВА 1. Макс
  • ГЛАВА 2. Макс
  • ГЛАВА 3. Дарина
  • ГЛАВА 4. Дарина
  • ГЛАВА 5. Дарина
  • ГЛАВА 6. Дарина
  • ГЛАВА 7. Дарина
  • ГЛАВА 8. Дарина
  • ГЛАВА 9. Дарина
  • ГЛАВА 10. Дарина
  • ГЛАВА 11. Дарина
  • ГЛАВА 12. Макс
  • ГЛАВА 13. Дарина
  • ГЛАВА 14. Дарина
  • ГЛАВА 15. Дарина
  • ГЛАВА 16. Дарина
  • ГЛАВА 17. Дарина
  • ГЛАВА 18. Дарина
  • ГЛАВА 19. Дарина
  • ГЛАВА 20. Андрей
  • ГЛАВА 21. Дарина
  • ГЛАВА 22. Дарина