загрузка...
Перескочить к меню

Вторая и последующие жизни (сборник) (fb2)

файл не оценён - Вторая и последующие жизни (сборник) 595K, 160с. (скачать fb2) - Владимир Васильевич Перемолотов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Владимир Перемолотов Вторая и последующие жизни

Вторая и последующие жизни

Часть 1

Не всякое объявление привлекает взгляд избалованного рекламой современного человека, а особенно если тот не в настроении. Всякие там «купи», «только у нас и только сейчас», «скидка»… Это уже не работает, так как занимаются этим, наверняка, совсем обыкновенные люди, без огонька в глазах. А обыкновенному человеку ничего необычного не выдумать — ни велосипеда не изобрести, ни Америки не открыть.

Но бывают специалисты, в которых живет гений. И этот гений, взяв обычные слова, так их свяжет между собой, что все там заиграет, заискрит и пустится в пляс.

Прямо по направлению к кассе.

Вот такое примерно гениальное объявление я увидел, проходя мимо магазина. Есть один такой рядом с моим «пенсионерским», ну таким, где пенсионерам скидки делают.

Настроение случилось не из лучших, скверное настроение — с соседями поругался, пенсию задержали, политики — сволочи через одного, да и тот «один» тоже, гм… Все обещают, обещают, обещают… Дожить бы только до того времени, когда они соберутся и обещания свои начнут выполнять. Дожить бы, от злобы не лопнуть… Тут ведь точно одной жизни не хватит. Так вот шел и думал, потому, собственно и зацепило меня объявление.

«Вторая жизнь на выбор. Почти даром».

«А вот интересно, — подумал я, ощущая себя горшком с желчью. — „Даром“ — это сколько моих пенсий? Если за первую я вовсе не платил, то сколько они предполагают слупить с меня за вторую? И в этой самой второй жизни те же политики мне на голову гадить будут, или совсем другие?»

С этим соображением я шагнул в магазин. Честно скажу — поскандалить захотелось, показать миру, что еще существую.

Магазин как магазин. Ничего странного. Кондиционер работает, музычка легкая, иностранная играет. Все как у людей. Разве малость с авангардизмом перехлест в оформлении прилавков — слишком, на мой взгляд, много красного и черных зигзагообразных линий. Вообще это слегка походит на заставку к древней компьютерной игре про фашистов… Я потихоньку начал из себя выходить. При советской-то власти такого бы не допустили! Сталина на них нет! Совсем уж хотел было высказаться, но тут поймал взгляд продавца. Мужик примерно моих лет, ну, может, чуть помладше. Тот улыбнулся и в этом легком движении губ я прочел: «Ну, молодежь… Ну, нравится им так… Но мы-то с вами знаем, что почем…»

А вот почем, кстати?

Я перевел взгляд выше его головы, на рекламный баннер. «Если вы думаете, что живете, то возможно вы ошибаетесь…»

— Интересная у вас реклама, — начал разговор. Он посмотрел наверх, пожал плечами.

— Зато отражает суть.

— Суть чего?

— Суть того, что вас заинтересовало. Я имею в виду вторую жизнь.

Продавец постучал слегка пальцами по коробочке, что держал под рукой. Коробочку охватывала синяя пластиковая лента. Я усмехнулся, подумав, что если порвать ленточку и открыть ее, то оттуда, как в сказке, выпрыгнет заяц, украшенный такой же синей ленточкой, а если удастся поймать его и порвать и её, то появится утка… И так до яйца, разумеется тоже с ленточкой. Вряд ли он понял, что я имею в виду, но в ответ я получил улыбку и решил, что скандалить пока погожу.

Вместо этого я спросил его, как это все происходит, и тот привычной скороговоркой затараторил о психополях, о фазах сна, о Н и М волнах, о квантах сновидений… Его голос журчал, внушая уверенность и где-то рядом, за перегородкой низкий мужской голос повторял — да, конечно, разумеется, безусловно… Подготовились ребята. Так ловко лапшу на уши развешивают, что хоть кепку покупай с тремя козырьками.

Похоже, что раньше ему попадались либо очень глупые, либо очень умные люди. Умные все понимали (не знаю, понимал ли продавец сам, то, что говорит) и вопросы отпадали за ненадобностью, глупые, наверное, пугались наукообразности терминов и, чтоб не показывать своей глупости, больше помалкивали. Я послушал его минуту, а потом сказал.

— Вы знаете… Я покупатель старой формации. С высшим советским образованием. Так что пока я не пойму, как это работает, я на это не подпишусь.

Он остановился, с облечением вздохнув. Интересно, в самом деле с облегчением, или мне показалось?

— Ну, если без медицины, физики, и математики, то все просто. Вы ложитесь спать и проживаете во сне жизнь. Чужую жизнь по сценарию, который сами выберете.

— Полная иллюзия? — спросил я. — Цвет, вкус, запах, тактильные ощущения?

Отрицательно покачав головой, пожал плечами. Видимо я оказался не первым из тех, кто донимал его детскими вопросами, и у него уже висела на языке готовая, обернутая в снисходительную улыбку, фраза.

— Я не ослышался? Вы сказали «Цвет, вкус, запах, тактильные ощущения»?

Пришел черед мне пускать в ход голову. То есть я улыбнулся и кивнул. Тут мой визави совершенно по-одесски ответил.

— И это вы, таки, называете иллюзией?

— А как вы это называете?

— По-моему это называется настоящая жизнь. Цвет, вкус, запах, тактильные ощущения…

Я с нескрываемым сомнением посмотрел на загадочную коробочку, в которой все это как-то умещалось. И цвет, и вкус…. И все-таки, сколько это может стоить? Смотрелась коробочка достаточно дешево. Наверняка все в Китае делалось, как это у нас издревле водится.

— Это жизнь?

— Это — коробка, — доброжелательно поправил меня продавец. — А вот внутри неё — жизнь.

— «Внутре её неонка…» — пробормотал я. Он услышал и улыбнулся. Видно тоже читал классику.

— Внутри жизнь. На выбор. В этой коробке одна.

Он махнул в сторону стеллажа, уставленного такими же коробочками. Их лежало и стояло так много, что и впрямь казалось, что каждый из ныне живущих китайцев почел обязанностью сделать такую вот коробочку и отправить её в адрес магазина.

— Там — другие…

— И как это все…

— Работает? — проницательно опередил меня он. — Просто и эффективно.

На прилавке появилось что-то напоминающее лампу дневного света — длинный матовый цилиндр с витым шнуром.

— Этот цилиндр — под подушку, голову на подушку. Шнур, разумеется, в розетку.

— И?

— И всё. Баиньки… Будете спать и видеть интересные сны, ничем от обычной жизни неотличимые.

Он очень по-доброму улыбнулся.

— А когда я проснусь? Что будет, когда я проснусь?

Продавец пожал плечами.

— Не знаю. Могу сказать только одно — вы проснетесь живым и отдохнувшим. Ну и возможно даже несколько лучшим, чем ложились.

— Это как?

— Это просто. Есть люди, которые помнят сны, а есть такие, что вспоминают только какие-то отрывки. У вас останутся какие-то воспоминания или даже навыки…

Все-таки это какое-то разводилово, как и все в нашей теперешней жизни. Вот чует мое больное сердце…

— А если захочу быть в вашем сне китайским императором? Я смогу потом говорить по-китайски?

Он чуточку поскучнел.

— Если вы хотите выучиться китайскому языку, то у нас есть отличный гипнопедический курс. Но в соседнем отделе.

— Но гипнопедический…

— Но в соседнем…

— Но китайский…

Нет. Этот мужик мне определено нравился. Нет, не буду тут скандалить.

Продавец стал серьезным.

— Честное слово вы и без китайского языка останетесь довольны. Вы просто проживете еще одну жизнь. И во сне вы не будете помнить, что это сон. Вы будете просто жить. Именно та жизнь станет для вас на время сна единственной.

Сразу было видно, что говорит человек от души. Его слова о чужой жизни вызвали во мне определенный интерес, но я додумал мысль до конца. У чужой жизни должна быть и чужая смерть. А это могло оказаться немножечко лишним.

— И там я умру?

— Если это входит в сценарий — безусловно.

— Хорошенькое дело! — воскликнул я. Легкую дрожь в моем голосе он, надеюсь, списал на действия чересчур ретивого кондиционера.

— На самом деле в этом нет ничего страшного, — доверительно наклонился ко мне мой соблазнитель. Все-таки смерть штука глубоко интимная. — Умрете-то вы понарошку! Зато как здорово проснуться и осознать, что можешь прожить еще одну жизнь. Вот эту…

Он тряхнул коробочкой.

— И ту. И все те… — Палец его уперся в стеллажи за спиной.

— Ведь эта жизнь, та, что вы называете настоящей, от вас никуда не уйдет. Вы проживете её тут, как и положено.

Почувствовав мою нерешительность, продавец изящным движением пододвинул ко мне несколько листов бумаги.

— Почитайте…

— Это…

— Это договор. Мы же серьёзная фирма.

Я пробежал глазами договор. Так… Понятно… Понятно… А вот это — нет.

— Что это за пункт на счет вредных привычек?

Он проследил за моим пальцем и снисходительно улыбнулся.

— Вы курите?

— Нет.

— Ну, например если вы там научитесь курить, и тут захотите начать, то мы в этом никак не будем виноваты.

Насторожившись, я опустил договор на стол.

— А если я там стану инвалидом?

— Это, кстати очень популярный сон в определенных кругах, — оживился он. — Говорят, что после того как проживешь сон несчастным человеком настоящая жизнь кажется еще слаще.

— А все-таки…

Впервые я почувствовал, что слегка раздразнил его. Но длилось это только мгновение.

— Как вы можете стать инвалидом, если все неприятности, которые вы можете себе придумать, случатся в вашем воображении? Во сне…

Я молчал, ожидая продолжения.

— Стать инвалидом тут можно только в одном случае — если вы упадете с кровати. Хочу напомнить, что даже если вы там подеретесь с кем-то, то утром у вас даже синяков не будет.

— Это у меня… А у него? В смысле у противника?

Он устало улыбнулся, но не ответил.

— Зато как здорово проснуться и почувствовать, что снова можешь ходить, говорить. Этим частенько пользуются психотерапевты для корректировки отдельных черт личности.

Я насторожился. Ничего себе перспектива. Ляжешь спать мужиком — грузчиком, а проснешься — женщиной — укротительницей питонов. И это не самый худший вариант. Можно проснуться опять же мужиком, но с дурными наклонностями. Я не о курении, кстати, если кто не понял… Искуситель что-то почувствовал, и поспешил меня успокоить.

— Безусловно, базовые черты вашей личности останутся неизменными, но некоторые-то хотят совсем другого. Вот нам и приходится делать специальные медицинские и реабилитационные программы.

Он оживился.

— Вот, кстати, очень популярная программа. Называется «Расправа над Горбачевым». У людей вашего поколения пользуется особым спросом.

— Откуда у «людей моего поколения» деньги на такое роскошество? Я так понимаю это недешевое удовольствие?

— А это выдается по социальной карте. Частично оплачивается из бюджета. Я ведь и говорю — медики. Снижение социальной напряженности в обществе.

— Вам бы мою жизнь в сон превратить и чиновникам показывать в обязательном порядке. Вместо ужастика. Пусть у них все волосы повылезают.

— Зачем? У них иные предпочтения. Вы вот о себе подумайте. Ваша жизнь — ваши сны… А чиновники… На них Прокуратура есть.

— Ага… Очень они её боятся… — проворчал я, но вполне беззлобно проворчал. — Лучше бы пенсии вовремя выдавали.

Что-то привлекательное в этом проекте имелось. Да и человек это явно хороший. Почему бы не попробовать?

— Я не готов подписывать, но я готов попробовать.

— Разумеется… Я передам вас в руки…

— …палача…

Он улыбнулся.

— Нет. Всего лишь лаборанта.


Лаборант оказался лаборанткой — красивой девушкой лет двадцати. Вот сбросить бы лет сорок…

Её вотчина походила на зал стоматологической клиники — ряды мягких кресел с подголовниками и даже запах там стоял какой-то лекарственный, зубной. Профессионализма у неё оказалось поменьше. Бодрой скороговоркой красавица обрушила на меня кучу сведений. Я ухватился за первое же непонятное слово.

— Погодите, погодите, — остановил её я. — Что такое «пробник»?

— Если это не оговаривается особо, то погружение начинается с самого детства. Я вам сейчас поставлю пробник. С ними проще. В пробнике записан отдельный кусочек жизни.

— Вы тоже это так и называете — жизнь? — перебил её я.

Девушка очень мило удивилась.

— Разумеется. Как же её еще называть?

Я не стал спорить.

— А в пробниках, наверное, заложено самое интересное? Я посмотрел на неё взглядом типа «знаем мы все ваши маленькие хитрости».

— А кто знает, что для вас самое интересное? — Ответила она вопросом на вопрос. — Я ведь не знаю кто вы — заядлый рыболов, или напротив — закоренелый вегетарианец…

— О! У вас есть и такое разделение.

— У нас есть все, — скромно сказала девушка. Она с любовью провела ладонью по стеллажу. Пыли на пальцах я не увидел. Сразу видно, что любит человек свою работу.

Реализовать что ли детскую мечту?

— Если я захочу стать агентом 007? Джеймсом Бондом?

— Какие все мужчины предсказуемые!

Вон ты как! Мне захотелось смутить её. Она потянулась за коробочкой, но я остановил её вопросом.

— Эммануэль?

Только девушка не смутилась, а с любопытством спросила.

— Вы хотите побыть Эммануэлю?

Пришла пора смешаться мне.

— Нет… Что вы…

Теперь и она смутилась, покраснела. Поняла, что ошиблась.

— И все-таки…

Видимо, и тут я оказался не первым, кто додумывался до этого.

— Нет. Нельзя. Авторское право…

— А если Штирлицем?

— Аналогично. К нашему сожалению работать с залицензированными героями слишком дорого… Так что мы пока обходимся классикой и умеренно алчными молодыми авторами.

Я развеселился. «Умеренно алчные» это они хорошо придумали. Даже здорово!

— А если вдруг я сам захочу написать сценарий своей следующей жизни? Это можно?

Девица мило пожала плечами.

— Не возбраняется. Но профессиональный сценарист напишет, все-таки, гораздо лучше… Вам приходилось читать плохие книги?

— Я даже читал одну такую, от которой меня стошнило! — похвастался я, вспоминая любовный романчик, подцепленный от безысходности в какой-то гостинице, когда еще мотался по командировкам. Названия я, разумеется, не помнил. Любовь… Кровь… Отчаяние…? Что-то вроде этого. Ну, а что читать прикажете, если отравился и диарея мучает?

Я передернулся, вспомнив эту поездку, а она обрадовалась.

— Ну вот видите… А человек, наверное старался. Душу вкладывал… А если так получится с написанной вами своей жизнью? Если в самой середине начнет тошнить…

Я не ответил. Что тут ответишь?

Она, безусловно, права. Нужен ведь не только талант. Нужно еще и колоссальное терпение, чтоб прописать мир и людей рядом с собой. А с другой стороны кто-нибудь напишет черти чего, так ведь в таком сне и по морде получить можно и руку сломать и вообще…

Хотя, с третьей стороны… Это ведь какая терапия! Если у тебя соседи сволочные, то вставил их в сон и там-то уж разобраться с ними как следует… Свинцовую трубу там же во сне и оставить. А политики! Тем более, если продавец не соврал, то даже синяков не останется. Не-е-ет… В этом есть что-то притягательное! Есть!

— Ну, и кто у нас нынче в ассортименте?

— В первую очередь — классические герои… Пьер Безухов, Гильгамеш, Раскольников…

Я поморщился. Вот еще со старушками возиться, потом топор отмывать. Честно говоря, не самое веселое развлечение.

— Моисей?

— Да ради бога!

— Соловей Разбойник?

— Пожалуйста.

— Илья Муромец?

— Легко…

Легко им видишь ли… Неужели я ничего «такого» придумать не могу? А вот я вас ужо…

— А и тем и другим сразу?

Я думал, что уем девушку, но та не моргнув глазом, ответила.

— Можете. Если выберете сон абсурд.

— Это как? — несколько удивился я.

— Ну…

Она пошевелила пальцами, словно подбирала для ответа простые слова.

— Это такой сон, в котором может произойти все.

Еще непонятнее. Видимо я умудрился выразить это лицом, так как она сразу ответила на незаданный мной вопрос.

— Вообще все. Нет запретов, которые выставляет человеческая логика. Например, в нашем мире все падает вниз, а там…

Я кивнул, поняв, что она имеет в виду. А вот это действительно интересно. Водопад я могу себе представить, а вот водовспрыг — нет. Пока нет. И правда, посмотреть, что ли?

— Можно попробовать?

— Разумеется, — улыбнулся она. — Для того вы сюда и пришли. Вы хотите сон с Соловьем и Ильей?

Я задумался.

— Сколько это по времени?

— Объективно — несколько минут. А субъективно… Как захотите сами. В разумных пределах, разумеется. Я бы посоветовала… ну… полчаса…

Она протянул мне карточку с коротким перечнем пробников. Нда-а-а-а… Не особенно тут клиентов балуют. Что ж. Положимся на Судьбу. Я наугад ткнул пальцем в список. Главное, чтоб никакой политики.

— Ну что ж… Неплохой выбор…

Мне показалось, что она вздохнула с облегчением. Я уселся в кресло. Перед тем как включить машину девушка поднял палец, привлекая мое внимание.

— Хотелось бы напомнить правило. Вы должны вести себя там так, как повели бы в жизни… То есть поведение должно быть адекватным. Откиньтесь на подголовник…


…Я очнулся в каком-то странном месте, одетый в странную одежду. Из окна виделся пляж, несколько чахлого вида странных деревьев, а рядом со странным треугольным окном, как раз напротив меня сидел странный человек в такой же белой хламиде как у меня и с интересом меня разглядывал. Похоже, что и сам я выглядел необычно. Откуда-то я знал, что его зовут Тул Равий, а меня — Клавдий. Я посмотрел на руки. Это были мои руки. Даже шрам на большом пальце остался. Мелькнуло мгновенное удивление, но я тут же сообразил, что если это мой сон…

Господи я же сплю в пробнике! Осознание этого произошло мгновенно и тут же куда-то пропало, оставшись, впрочем, где-то на заднем фоне. Я действительно жил. Здесь и сейчас. Проверяя ощущения, постучал кулаком по подлокотнику. Умеренно больно. Нормально. И со слухом тоже все в порядке — с улицы в комнату залетел слитный топот, словно кто-то там маршировал. Любопытно…

— Что там? — спросил я машинально.

Мой сосед отставил чашу и тоже прислушался.

— Ничего там, — передразнил он меня. Видно, что нас связывают не менее странные отношения, чем все тут имеющееся. По крайней мере, ясно — этот тип меня не любит. А чего это я тогда с ним выпиваю? Я отхлебнул. Вино. Неплохое винцо, между прочим, мы во снах трескаем… Такое и с подлецами можно употреблять. Но это не главное. Почему это «ничего», когда я точно слышу, что кто-то там топает? Щурясь, я выглянул на залитую солнцем улицу. Тип не врал. За окном действительно ничего не было. То есть ни то чтоб совсем ничего, но то, что я видел, выглядывая из окна вот уже на протяжении пяти или восьми лет, — несколько олив, небо и море. Также виднелась крыша соседнего дома с нетающим второй год снеговиком на ней… Мимо дома, заняв всю ширину улицы, шел отряд городовых с обрезами. Впереди несли кадку с пальмой. Зеленая метелка раскачивалась, словно к танцу приглашала.

— Городовые идут…

— Всего лишь городовые… — разочаровался Тул.

— Не «всего лишь городовые», а герои, — поправил его я. — Наша опора в это смутное время.

То, что времена смутные и трудные, я откуда-то знал. Тул Равий согласно кивнул. А вот его самого я знал еще плохо, а это могло привести к знакомству с Тайной Канцелярией Его Превосходительства. Будь на его месте кто-то из своих, я бы посмеялся над этим, но…

Какое еще «превосходительство», черт побери? Что за Канцелярия?

Я отвлекся и едва не пропустил следующую реплику.

— Лучше б там ходил Кожаный Чулок.

Странно. В комнате нас только двое, но голос принадлежал кому-то третьему. Я обернулся. На каменной полке вместе с несколькими блестящими безделушками стояли красивые часы. Просто часы. Круглый циферблат в квадратной коробочке. Даже без кукушки, так что говорить там, вроде, было некому, но я на всякий случай спросил:

— Кожаные Чулки строем не ходят… А кто это тут ждет Кожаного Чулка?

— Сам ты дурак, — крикнули каминные часы. Я опешил. Неожиданно для меня за меня заступился Тул — кинул в них ботинком, но промахнулся.

— Хулиган, — отреагировали часы и спрыгнули в камин. Оттуда поднялось облачко пепла, но вместо того, чтоб осесть, оно как-то оформилось, уплотнилось и полетело прямо на меня. Я посторонился, и пепел-путешественник кирпичом улетел наружу, за окно.

— Вообще-то они правы, — вмешался Тул. — Я бы и сам тебе глаз подбил… Ну, если б у меня пальмовое масло имелось…

— Подумаешь… — обиделся на него я. — Масла у него нет… Много вас таких с кривым-то аппендицитом…

Слова про аппендицит почему-то так обидели моего визави, что тот аж затрясся весь. Пока он вибрировал, из кармана у него от тряски выпал маленький, игрушечный автомобильчик и на моих глазах превратился в машину Госавтоинспекции. Желто-синяя машина заехала прямо в комнату и распалась на две половинки, словно орех, выпуская водителя. Пожилой генерал-майор вежливо козырнул.

— Кривой аппендицит?

И не дождавшись ответа, потому, как и так все ясно, добавил:

— Непорядок…

— Он дурак, — непонятно о ком сказали из камина часы.

— Молчать! — приказал генерал-майор. — Молчать! Не тикать! Отключить батарейку!

На моих глазах человек из машины раздвоился и стал двумя людьми: генералом и майором. У одного оказалась одетой нижняя часть, а у другого — верхняя. Но трусы почему-то остались у каждого. Я как-то сразу сообразил, что это — цензура.

— Фу-у-у-у — сказали часы. — Время только полвосьмого, а этот уже двоиться начал… Трезвенник, называется.

— Во-о-о-о даёт! — ахнул Тул.

— Вот ты где, вражина, прячешься… — обрадовался снизуодетый майор. Пистолет системы «Кольт» выпорхнул из кобуры и влетел ему в руку. Тул присел за креслом, прикрыл глаза.

Выстрел!

То есть пистолет-то дернулся, но звука я не услышал. Вместо этого дымное облако возникло рядом с оружием и на нем, словно я смотрел комикс, обнаружилась надпись «БАХ!»

— Все равно дурак… — крикнули часы, уползая по каминной трубе вверх. Генерал от этого обиделся на всех сразу и подрался с Клавдием. Как этот тут появился, я не понял. Видно со спины зашел….

Дрались насмерть. Клавдий выиграл и пошел продавать её перекупщикам. Генерал рвал волоса и плакал скупыми мужскими слезами. Майор утешал его.

— Что ж это вы, батенька, плачете? Эвон у нас пистолет какой… Может, застрелим кого?

Пепельное облако, оставленное без присмотра, окутало пистолет, и тот в одно мгновение превратился в голубя мира, только черного. Спрыгнувший с потолка Сальвадор Дали, пошевеливая знаменитыми усами, подкрасил ему клюв, бросил на стол палитру и ушел сквозь стену. Там, в другой комнате, что-то обрушилось.

— Ходить научись, — крикнули ему в спину часы. — А то болтается туда сюда как известный предмет…

Я как-то некстати вспомнил, что эти странные часики — вот этих самых рук дело. Скандальная, все-таки конструкция получилась. Смазать их, что ли?

Не получилось. Часы сопротивлялись как могли. Царапались минутной стрелкой и обещали, что в следующий раз обязательно смажут стрелку ядом. Я плюнул и махнул рукой на смазку.

На вопли этого недоделанного будильника прибежали изобретатели паровоза братья Черепановы. Я их сразу узнал — по картузам на головах. Они словно цирковые клоуны жонглировали плотницкими топорами.

— Мужики! Дрова есть?

Дров в комнате не случилось. Вернувшийся от перекупщиков Клавдий высокомерно показал на оливковые деревья во дворе.

— Рубите их! Все равно кроме тени ничего не дают.

Братья, подхватив полы кафтанов, бросились к выходу, набегу разбрасывая облигации денежно-вещевого займа. Топоры полетели следом, обгоняя радужные, в интересных разводах бумажки. Те, полетав по двору, построились клином, и ушли в голубое небо, в котором виднелись сразу три одинаковые Луны.

Очнулся майор. В нем мгновенно сработал служебно-розыскной инстинкт.

— Стой! Стрелять буду!

До его-то пистолета пепел еще не добрался. Нажимая на курок, гаишник стал посылать в облигации пулю за пулей, однако пули не шли туда, куда их посылали, а собравшись в стаю, закружили по комнате, а потом и вовсе, набросились на пистолет и склевали его.

Братья тем временем, благополучно выскочили в окно. Земля оказалась совсем рядом, и они не ушиблись, а вот Джимии Картеру не повезло. Как и Чингачгук, что сидел рядом, облачен он был в полосатый арестантский халат.

То есть общая композиция оказалась такова. Сидит Картер. К его ноге на толстой, неопрятной даже на вид, цепи приковано ядро, а уж на ядре сидит Чингачгук. На халате индейца, очень похожем на те, в которых щеголяли боксеры-профессионалы, виднелась надпись «Привет от барона Мюнхгаузена»!

Бывший президент курил с индейцем трубку мира.

— Все люди — братья! — провозгласил экс-президент.

— А ты — собака!

Генерал выпрыгнул из окна и на лету трижды ударил того по голове.

— О, мой Бог! — воскликнул американец, падая в кусты акации. Там зашуршало, и из-за них выскочила группа абреков из города Чимкента. Они знаками требовали бакшиш. Я показал им комбинацию из трех пальцев. Неожиданно это подействовало, и они замерли, превратившись в черно-белую фотографию.

Чингачгук, такой безразличный к обстоятельствам курил трубку, и мысли его гуляли где-то далеко-далеко. Совсем рядом с великим Манито.

— Что, брат Чингачгук, все куришь? — спросил его, наконец, Манито.

— Все курю, — мысленно ответил индеец.

— Ну, а поработать? Кукурузу прополоть, томаты?

Индеец молчал.

— Или на худой конец морду кому-нибудь набить?

И это его не вдохновило….

Тем временем объявился забытый всеми за этой суматохой, Тул Равий. Из низколетящего облака выпала веревочная лестница и на ней возник он. Одной рукой герой держался за перекладины, а другой сжимал ананас. Ветер раскачивал его, отчего в воздухе висели гулкие раскаты, похожие на громовые. Тул вскрикивал от боли и испуга, но спускался довольно быстро и ананас не бросал.

— Брось ананас! — крикнул Чингачгук, пожелавший поживиться на дармовщинку.

— Ананас бросить? Не могу. Он же казенный!

Чингачгук приложил к глазам, на манер бинокля сложенные в трубочку пальцы, но видно оказалось плохо — в левом кулаке не хватало увеличительной силы. Тогда индеец приставил кулак к кулаку и посмотрел на ананас одним глазом. Видимость сразу улучшилась — бирка оказалась на виду. Точно. Казенный.

— Тогда бросай его в казенную часть!

Индеец указал пальцем на орудие, притащенное абреками для растерзания паровоза братьев Черепановых. На орудии сидели генерал с майором, уговаривая абреков принять даосизм. Абреки зло огрызались, но дальше этого не шло — рядом с ними сидел стонавший разнообразные ругательства Джимми Картер и зло вращал глазами. Голова его перевязана белым бинтом. На рукаве — кровь.

Бросить ананас Тул не посмел — предпочел, чтоб не потерять казенное имущество, броситься вниз вместе с ним.

Ананас разбился на несколько кусков, а Тул, ничего… Уцелел. От удара орудие выстрелило и поразило паровоз насмерть. Пораженный паровоз пустил струю дыма, и ухал в Шепетовку.

Когда дым рассеялся из обломков ананаса вышел Пришелец с Деревянной Ногой.

— Дайте мне дорогу и позвоните Кому Следует. Ведь я пришел!

Позабытые всеми каминные часы выбрались через трубу на крышу с криком «банзай» бросились вниз. Пришелец не моргнув ни одним из четырех глаз, распилил их на двенадцать наручных часов.

— Так будет с каждым, — торжественно возгласил он.

— А что будет со мной? — кротко вопросил Тул.

На лице его блуждала такая льстивая улыбка, что городового, что подкрадывался к пришельцу сзади, чтоб ударить его карданным валом от КАМАЗа между третьим и четвертым глазами стошнило. За что он был немедленно растерзан толпой абреков-патриотов, переметнувшихся на сторону Пришельца.

— Тебя я назначу царем и завмагом!

— Где нужно быть?

— Прошу быть в городе Гдове. Оттуда, — пояснил пришелец, — мы выступим на завоевание Вселенной.

Чингачгука от упоминания города Гдова просто всего перекорежило. Вселенную завоевывать также не имелось никакого смысла, поэтому заплевав Пришельцу глаза, герой вырвал его деревянную ногу и ударил ей же, его же по голове.

— Не сметь! — вмешался генерал. Городовые окружили его, внимательно прислушиваясь. Польщенный вниманием, милиционер забыл о неподвижно лежащем пришельце.

— Что вам, дети мои?

По рядам городовых прошел шепот.

— Батько… Батько…

И через мгновение толпа взорвалась криками.

— Веди нас в бой, Батька!

Это было удивительно и радостно.

Генерал с майором радовались. Чингачгук — удивлялся. А городовым не терпелось. Подхватив обрезы наперевес, они разгорячено подступали к генералу.

— Я согласен быть вашим вождем! — объявил он. — Но для начала мы расстреляем паникеров и шкурников, проникших в наши ряды!

Путем голосования и метания жребия из самой гущи народной избрали и тех и других. Для проведения торжеств по случаю намеченных репрессий избрали президиум во главе с Чингачгуком и, провиантскую комиссию, которую возглавил неизвестно как тут объявившийся майор Пронин. Едва все успокоились, как открылся канализационный люк и на площадь выскочил Аль-Капоне.

Стреляя в колодец, гангстер другой рукой задвинул крышку люка на место.

— Одним гадом меньше! — торжественно объявил он, с вызовом глядя на окружающих. Майор Пронин, любивший протокольную точность и юридически выверенные формулировки, поинтересовался.

— Где меньше? Там или тут?

Гангстер на провокацию не поддался.

— «Как сказал поэт Уитмен — чем стоять, давайте выпьем!» — предложил он, сообразивший, что не простые люди тут собрались. В его руке откуда-то появились бокалы и бутылка, но тут у него над головой вспыхнуло зарево и он замер. Картина превратилась в фотографию.


…Я выплыл из сна. Даже нет, не выплыл, а выпрыгнул. Мир изменился. Девушка смотрела на меня с любопытством.

— Странный сон….

— Конечно… Вы ведь и просили что-то такое. С цветом, звуком все в порядке?

— Да, — автоматически ответил я. — А что там дальше?

— Да примерно тоже самое… — она наморщила носик. — Бред, короче… Как общее впечатление?

Что и говорить только что прожитая жизнь и впрямь была не «как настоящая», а «самая настоящая»! Настоящей не бывает. И вроде бы не только у меня — за занавесками кто-то сопел и вскрикивал негромко. Наверняка ведь тоже жил там товарищ полной жизнью. Я вспомнил собаку, перебирающую во сне лапами, и кошку, что выпускала из мягких лапок острые когти. Может быть те, кто там, на соседних топчанчиках пристроились тоже также вот лапками перебирают? Заказал себе во сне мордобой и всех победил… Выбрал кандидата в депутаты попротивнее, пива выпил и в такой сон занырнул, а там уж… Нет. Ну его. Пусть хоть во сне без них. Вот если б что-нибудь абстрактное, возвышенное… Не может быть, чтоб не нашлось…

— А вот чтоб чувство какое-нибудь возвышенное испытать. В самом чистом виде.

Она задумалась, начала вслух перебирать.

— Любовь? Это вам в «Ромео и Джульетту» погрузиться надо.

Я промолчал. Чай не мальчик… «Декамерон» предложили бы, это еще куда не шло. Кстати. Не забыть поинтересоваться. Должен же быть. Все-таки классика.

— Чувство насыщения?…

Я отрицательно покачал головой. Есть не хотелось.

— Ну, а какой-нибудь экстаз творца можете предоставить?

Она нахмурила бровки и что-то перебирала в голове. Я ждал.

— Вы рисуете? — вместо ответа, наконец, поинтересовалась она.

— Пожалуй, что и нет…

— А на каком-нибудь музыкальном инструменте играете?

Девочка наклонила головку на бок и слегка прищурила один глаз. В улыбке её я уловил что-то странное. Не то чтоб целилась, но… То ли она собралась сделать мне удивительный подарок то ли от души посмеяться.

— Так… Бренчу иногда… — осторожно отозвался я. Мало ли что у неё на уме.

— Гитара?

Тут слышался не вопрос, а утверждение и я кивнул.

— Да уж не арфа…

— Ну-у-у-у-у… Хорошо. Играй вы на арфе всё оказалось бы сложнее… Откиньте голову.

Вот всегда она так.

Уже знакомое ощущение накатило и схлынуло.


…Пить хочется. Мягко и тепло… Жарко даже… Темнота. Где это я? Неужели в пустыне? А где тогда звезды?

Глаза открылись. А вот почему темно! Над головой кремовый потолок, вдалеке светильник, занавешенное окно. Это, пожалуй, не комната, а апартаменты. Богато тут живут. Так… А со временем у нас что? Окно хоть и занавешено, но чувствуется уже утро…Стол с вазой, полной цветов. Белые розы. Какая на фиг, пустыня? У стола, прислоненная к креслу, полулежит гитара. Хорошая гитара. Это даже отсюда видно… А чего еще отсюда видно? Вторую гитару видно… Больше я рассмотреть не успеваю. Рядом с ухом раздался тихий свистящий звук. Кто-то вздохнул. Я поворачиваю голову и вижу перед собой черноволосую головку. Носик, губки, ушки… Сережки. Девчонка. Она сонно хлопает глазами, улыбается и снова засыпает. Я пытаюсь вспомнить, как её зовут. Жюли? Или Катрин? Нет не помню… Чувствую какую-то несообразность. Ну, конечно! Девчонка накрылась с головой, и сопение должно бы прекратиться, но не тут-то было. Поворачиваюсь на другой бок. Так и есть. С этого бока обнаруживаю блондинку! Всклоченные короткие волосы, белая полоска незагорелого тела, там, где проходили завязки купальника. Разумеется, тело есть, а купальника нет. Несколько секунд верчу головой туда-сюда. От брюнетки к блондинке. От звездочки к звездочке… Вот вам и пустыня! А неплохо я устроился!

Не вылезая из-под одеяла, провожу по себе рукой. Конечно ничего, кроме самого себя. А чего я еще хотел при таком раскладе? Не скажу, что все это неприятно, но хотелось бы разобраться. Расставить, так сказать, точки, над «где нужно». Может быть где-то тут, рядом старшие братья и дядья прячутся с матримониальными намерениями. Брюнеты или блондины. Хотя это все равно.

Осторожно, чтоб не потревожить неизвестных подружек, выбираюсь наружу. И тут мне становится совершенно ясно, чем мы тут занимались и почему мне так хочется пить. На полу то тут, то там лежат, стоят, валяются с дюжину бутылок из-под шампанского, какие-то фрукты… Это я, наверное, не все еще увидел.

Очищая босую ногу от мякоти раздавленного банана, оглядываюсь, ища, чем прикрыться.

Не мудрено, что своих подружек я отыскал не сразу. Кровать оказывается такая огромная, что в этом нет ничего удивительного. Там, кажется даже лежит кто-то третий, но я разбираться не стал, только одобрительно покивал. Вряд ли где-то рядом с этими бутылками могут быть братья. Не сочетались братья с дядьями и шампанское… Если б виски или коньяк, то еще можно бы допустить, а шампанское — нет.

Ага. Вот он, халат…

Третья гитара мне попалась в коридоре. Завернувшись в халат, я пошел на кухню, прихватив её.

В кухне, огромный, словно фантастический монстр, меня ждал холодильник. Только это был добрый фантастический монстр. Я понял, что хочу есть. Напевая, я начал доставать из холодного инопланетного нутра яйца, бекон, масло… Конечно фрукты и шампанское на определенном этапе это здорово, но только на определенном этапе. Для повседневной жизни этого маловато. Чтоб пережить одни радости жизни и насладиться другими нужна добрая яичница из, как минимум, полудюжины яиц.

Улыбаясь той радости, с которой я сейчас расправлюсь со своим многоглазым произведением искусства я потихоньку начал напевать:

— Яичница… О моя яичница… Как же я хочу яичницу…

Мелодия показалась мне незнакомой. Незнакомой, но приятной. Я напевал, напевал, а в промежутках между музыкальными фразами бросал на сковородку масло, разбивал яйца… Но уже через минуту я понял, что не сковородку держу в руке, а гитарный гриф и медленно перебираю струны. Фантастика! Мелодия лезла из меня, словно бабочка из кокона. Пока еще не обработанная, не отшлифованная, но, безусловно, прекрасная!

Мне уже чудились за гитарным перезвоном вздохи скрипок, рокот валторн и женский квартет на подпевке… Мелодия оформлялась. Пришедшая неизвестно откуда, она становилась частью этого мира, и мои руки стали той дверью, через которые она просачивалась в наш несовершенный мир для того, чтоб сделать нас всех лучше… Словно Господь ткнул пальцем в темечко и вогнал в мой мозг это совершенство…


Вспышка и снова я в кресле.

— «Вчера». Маккартни и Леннон. А на самом деле просто Маккартни… — хрипло сказал я. Ощущение почти невыносимого счастья еще жило во мне, но таяло, таяло… — Интересно же вы представляете жизнь рок-кумиров…

Я собрался желчно посмеяться, но передумал. Я все еще помнил, что это я только что написал бессмертную мелодию. Я! Я!!!! А не кто-то другой. Захотелось еще раз ощутить себя… Ну хотя бы равным небожителям.

— А что еще у вас есть в этом роде?

Она посмотрел на стеллаж. Там было не густо.

— Бах, Моцарт…

Я покачал головой. Это конечно гении и таланты, но где уж мне оценить классику. Сколько в свое время прослушано классической музыки и книг прочитано, чтоб стать интеллигентно образованным, но… С книгами вот получилось, а с музыкой — не так чтоб очень. Не рояль наше поколение воспитывал, а радиоприемник.

— Тогда «Nights in White Satin».

— Это кто или что?

Она мечтательно вздохнула.

— Песня группы «The Moody Blues». Не слышали?

Ощущение принадлежности к людям, способным услышать, понять и принять в себя нездешнее совершенство еще жило во мне. Казалось, что теперь я могу больше, чем до этого пробника. Я задавил готовое вырваться изо рта «да». Не хватало еще подсесть на это.

— Ну, как-нибудь в другой раз. Именно в ней играют на арфе?

— Нет. Там играют на свирели…

Мечтательность ушла из её глаз. Кажется, я её разочаровал.

— Вы определились? Или у вас есть еще вопросы?

— А почувствовать себя Богом вы мне не поможете?

— Богом — это все-таки слишком. Но я, кажется, знаю, что вам нужно сейчас!

Она улыбнулась, посмотрела на столик рядом со мной. Там, похоже, остался пробник от предыдущего покупателя.

— А вам хотелось бы быть Главным и во всем белом? — неожиданно вкрадчиво спросила она. — Мир спасти… С плохими парнями разобраться…

— Ну, вообще-то не самая скверная перспектива… — признался я. Все-таки, сколько бы лет тебе жизнь не отсчитала, все равно внутри где-то прячется маленький мальчик. И я считаю, что нет в этом ничего неприличного, если время от времени выпускать этого мальчика пошалить…

— Вы историю любите?

— Люблю…

— Ну, вот это вам наверняка будет интересно. Один из наших сотрудников как раз для такого случая и написал… Головку опустите…


…День. Яркий день. Голубизна неба и оранжевая желтизна песка. Их разделяет белоснежная пенная полоса прибоя. Я уже по привычке смотрю на свои руки. Не узнаю. Вместо рук — рукава одежды… Скафандра! Черт! Я же космонавт! Советский космонавт! И не просто так я тут сижу, а вынужденно. Вынужденная посадка у меня. Девятнадцать витков вокруг Земли и тут сбой. Посадка в ручном режиме и вот я где-то тут. Жду помощи. Одно хорошо — земля под ногами и местные жители обнаружились…Один даже английский знает. Целых три десятка слов. Повезло мне. Правда, на рыбной диете сижу уже четвертый день. Но могло бы быть и хуже. А так — руки-ноги целы, язык ворочается. Общаюсь вот, актив выделяю.

— Полетишь с нами Бобо? В страну Советских людей?

Туземец осторожно гладит скафандр. Еще бы! Блестит! И железный к тому же. То есть стальной. Он-то сталь только в виде рыболовного крючка в своей жизни видел.

— Большое колдовство Белого человека!

В голосе — одна только почтительность. «Темнота, деревенская», думаю я без высокомерия, а даже с лаской. «Ну, ничего… Растрясем тут у вас мрак невежества… Дай только срок. Будет тут Тихоокеанская Советская социалистическая республика!..»

— Это не колдовство, Бобо… Это наука…

— Наука — это колдовство Белого человека?

— Наука — это наука… Её можно понять, изучить…

— Не понимаю…

Взгляд восторженный, но туповатый. Я для него, похоже, огромный, говорящий рыболовный крючок. Но ведь другого собеседника-то вовсе нет — никто тут никаких полезных языков не знает!

— Я вот марксизм тоже до конца не понимаю, только ведь точно знаю, что он не колдовство, а наука…

Хочется сказать еще многое, слова вертятся на языке, но неожиданно немею и выскакиваю из пробника. Никаких пальм, никакого моря и никакого песка.

Но и рыбы тоже нет.

На мой вопросительный взгляд лаборантка отвечает извиняющимся тоном.

— Извините. Ошиблась… Не тот вставила. Сейчас. Один момент…


…Кабинет я сразу узнал. Не мудрено — в скольких фильмах я его уже видел. Длинный стол, жесткие стулья в чехлах, белые шторы на окнах. Я там, кажется, Сталина при входе поминал, говорил, что нет его. Так вот ошибочка вышла. Есть он.

Сразу ловлю последнюю фразу.

— Основной закон жизни прост — чтоб полноценно жить ты должен быть либо сильным, либо незаметным.

Вместе с Отцом Народов за столом сидит все тогдашнее Политбюро и какие-то неразличимые генералы — петлицы, ордена… Вон Буденный и Калинин… Этих знаю. И Ворошилов! Невольно расправляю плечи. Мать честная как это я тут? Это совещание, а я-то тут причем?

— Может быть, нас когда-нибудь упрекнут в этом, — задумчиво говорит Сталин, — но есть ли у нас иной выход? В политике нет морали — только выгода. А если интеллигентным и моральным людям дать власть в стране, то они её обязательно развалят.

— Страшно быть ягненком в волчьей стае, — бормочет Калинин.

— Страшно, — согласился, услышавший его Генеральный, — но иногда удивительно выгодно…

Слышу хорошо, но вижу плоховато. Только сейчас я соображаю, что смотрю на мир через очки. Поправляю их, и сразу становится четче видно, но при этом получаю по рукам. Повернув голову, обнаруживаю по бокам двух конвоиров с трехлинейками. Опаньки… Это я арестован? За что ж меня так?

Я даже несколько теряюсь, только вот растерянным мне быть не полагается. Это они зря со мной так. Взмах руки, плавное приседание, переходящее в резкий удар и левый конвоир улетает к стене. Правого я, увернувшись, бью пяткой в плечо и тот пропадает за кадром… Те, за столом, привстают, но я готов к этому и грозно ору.

— Сидеть, алкоголики!

Причем тут алкоголики? Но они молчат, оседают, словно пена над пивной кружкой. На всякий случай я поднимаю изящный дубовый стул и, не напрягаясь, ломаю его двумя пальцами. Точнее даже не ломаю, а перекусываю, словно у меня вместо пальцев образовались кузнечные клещи. Чувствую, что могу, при желании прожечь взглядом стену, но останавливаюсь. Не все сразу. Им и этого довольно.

Предки молчат, и я понимаю, что это правильно. Кто они такие? Ничего не понимающие старые дураки, а я — я знаю все! Я из будущего. Я — попаданец! И я попал туда, куда и хотел. Май 41-го года! У них тут война на носу, а они сопли жуют. Не знают ничего и приличного оружия, как я понимаю, у страны тоже нет. Политики, блин!

Во мне вскипает злоба, но я себя контролирую.

Уже не опасаясь инцидентов, подбираю одну из винтовок и чуть подсогнув дуло, ставлю её в дверях так, чтоб створки не смогли открыться. Возвращаюсь к столу, отодвигаю стул и, закинув ногу за ногу, сажусь рассматривая их. Мимолетно проскакивает сожаление, что сижу в кроссовках, а не в хороших офицерских сапогах, таких начищенных и блестящих. Ну да ладно. Сапоги я себе раздобуду. Это все-таки задача не первостепенного плана. Пришло время объясниться. Чеканными фразами и голосом, который мне кажется медным, изрекаю:

— Я пришелец из далекого будущего. Появился я тут не просто так, а по делу. Вы тут совсем от рук отбились.

Это выражение мне нравится, и я с удовольствием повторяю его, глядя персонально на товарища Берия. Этот нервно трет знаменитое пенсне. Чует кошка…

— Совсем отбились от рук. Ну, это я поправлю.

Выходит, это у меня зловеще и многообещающе. Пользуясь тем, что они все еще молчат, я беру быка за рога.

— Что вы тут говорильню устроили? У вас война на носу, а вы, товарищ Сталин, ведете ошибочную политику. Отход от принципов демократического централизма и ленинских норм привели страну к такому плачевному положению, что слов нет приличных… Вам товарищ Ленин такую страну доверил, а вы что? Вы все? Что вы со своей разведкой сделали? Где старые, проверенные временем кадры?

Сталин пытается что-то сказать, но я жестом останавливаю его. Все его оправдания я наперечет знаю.

— Вы не доверяете им? А напрасно. Вы знаете, что 22 июня немцы внезапно и без объявления войны нападут на СССР? Не знаете? Ну так знайте! Нападут!

— Там предатель на предателе…

Ах ты змей пенсненосный… Указываю на него… Нет, не пальцем. Перстом. Но, похоже, что мой перст кажется ему дулом.

— А вы товарищ Берия помолчали бы… Ежовщину разоблачили, это хорошо, правильно… Это мы, потомки, одобряем. Но сами-то что? Чем вы там у себя в органах занимаетесь? Мы все про вас знаем! Все!!!

Каждое мое слово словно пригибает его к столу. Он не плачет, но при этом отчего-то становится похож на плакучую иву.

— В то время, когда весь Советский народ, вдохновленный решениями закрытого Пленума ЦК и используя диалектические методы марксизма, совершают открытия, которые дают нам надежду…

Я запнулся на слове и посмотрел на Калинина. Михаил Иванович бодро тряхнул седенькой бородкой. Поддерживает, значит, старый большевик.

— Нет. Не надежду. Уверенность в том, что дело мировой революции может быть успешно завершено, вы…

Все… Я их сломал!

— Научи нас, пришелец, — канючат они…

— Так что вы предлагаете?

Это уже сам Сталин. Понял, наконец, с кем дело имеет…

Меня переполняет ощущение собственной значимости, но они еще не до конца унижены, и я начинаю пророчествовать:

— Четыре долгих, кровавых года. Четыре!!!! Миллионы жертв! А почему?

Вопрос звучал риторически и они это ощутили в полной мере.

— Потому что дураки вы все. Кто знает, что такое логистика? А менеджмент?

Никто из них никто даже не шелохнулся.

— Так я и знал! Вы должны….


…Перед глазами искры, словно кто-то из охранников очнулся и врезал по затылку прикладом, но, слава Богу, обошлось. Надо мной всего лишь лицо лаборантки. Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Отчего-то мне кажется, что на этом милом лице недостает не то усов, не то пенсне. Быстро прихожу в себя, вздрагиваю, вспоминая, к чему только что прикоснулся.

— Вы передайте, будьте так добры своему товарищу, что закрытый Пленум потому и зовется закрытым, что о его материалах не оповещают кого попало. Да… И слова «менеджмент» и «логистика» тогда тоже вряд ли знали.

Она кивает.

— Вы говорите, что это ваш коллега написал?

— Да.

— Несладко же живется вашему коллеге.

Я закрываю глаза и несколько секунд лежу с закрытыми глазами, приходя в себя. А кому нынче сладко? В этой жизни грызут, так может в той полегче будет? Вот этот «снописатель»… Его ведь тут, похоже, гнобят со страшной силой, вот он и отыгрывается на персонажах. Это же как удобно — сосед мешает — придумай про соседа сон и «выспись» на нем так, чтоб наутро кулаки болели, политик не нравится, так…

Я вспоминаю только что испытанное ощущение тяжести в руке от винтовки.

— А про киллеров у вас есть что-нибудь?

Она улыбнулась.

— Ну как же… Это у нас самое ходовое…

Часть 2

….Отдыхать надо.

Отдыхать полезно.

Для отдыха всегда нужно находить время.

Это вам любой доктор скажет хоть терапевт, хоть стоматолог. Только вот ни один из их не ответит, как это можно сделать, если нет денег. Может быть, кому-нибудь в голову придет мысль: раз денег нет, то, значит, не работал, а раз не работал, то и не устал. Отчего тогда отдыхать?

Только любой пенсионер вам скажет, что так часто бывает, когда усталость есть, а денег нет, а отдохнуть хочется именно от такой пенсионерской жизни. Той малости, что от пенсии к концу месяца остается только на одно путешествие и хватит, точнее не на путешествие, а на круиз — на трамвае по большому кругу прокатиться и тут же обратно. Чтоб успеть до ужина таблетки принять.

И не я один так считаю.

Есть у меня друг. Мы с ним еще с тех давешних времен дружим, когда название нашей страны укладывалось всего в четыре заглавные буквы, зато писались они на пространстве от Тихого океана до Балтийского моря. С тех пор конечно много воды утекло, но дружба наша не иссякла. Встречаемся, плохими новостями делимся, справками о состоянии здоровья друг перед другом хвалимся…

В тот день, когда я впервые этот вертеп посетил, дружок мой как раз в круиз по санаториям органов движения поправлять здоровье отправился. Ну, вот две недели прошло, и вернулся мой приятель. Как тот приехал я тут же к нему. Радостью поделиться.

— Знаешь ли ты, Михалыч, что наука на месте не стоит? — спрашиваю. — Ведаешь ли, что есть место такое волшебное, в котором можно вторую жизнь прожить. Хочешь — миллионером, а хочешь комиссаром партизанского отряда или стахановцем.

— А женщиной можно? — ернически спрашивает товарищ, обновленными суставами похрустывая. — Стахановкой? Или медвежонком коала?

Михалыч человек недоверчивый. Жизнью ученый. Но вопрос действительно интересный.

— Не знаю, — отвечаю. — Но можно узнать, если захочешь. Сам спросишь.

— Ну, вот когда узнаешь — приходи… Обдумаю твое предложение…

Вижу таким способом его упрямство не своротить. Михалыч — он как очень крупная мышь. Чтоб его с места сдвинуть, большой кусок сыра показать надо. Вот тогда этот человек куда хочешь пойдет. И самое главное знаю я, какого сорта этот сыр должен быть.

Спрашиваю его: что ты о Первом и Последнем президенте думаешь?

Ответ-то я давно знаю, общий смысл, разумеется, и даже отдельные слова, что надеюсь услышать, себе представляю.

— Редиска он. Я хоть и полный обратный тезка этого гаденыша, — отвечает мой товарищ, — однако почтения к нему никакого не испытываю.

Угадал.

— А точнее?

Друг мой тогда зубами заскрипел, точнее остатками, ибо жернова жизни перетирают не только время, но и здоровье и несколько замечательных слов сказал, которые, к сожалению, я тут привести не могу в силу своего воспитания и их излишней экспрессии. Такими словами, я слышал, хорошие командиры в Войну батальоны в атаку поднимали.

— А про просто Первого?

Тут он повторил вышесказанное и еще кое-что сверх того добавил, включая два слова, о которых я когда-то знал, но теперь совсем позабыл, так как очень давно ими не пользовался. Сразу видно, что эта личность еще больший вал эмоций у него вызвала. Хотел я еще у него для сравнения про Гитлера спросить, но передумал — этот старый фашист личность известная, а повторяться пожилому человеку вряд ли захочется, да и новые слова я от него вряд ли услышу. Ненавидеть этого древнего гада так остро как первых двух уже нельзя. Гитлеровцы — они уже в далеком прошлом, в исторической памяти народа, а оба этих огородных сидельца в нашей личной памяти сидят. А так — все правильно. Верной дорогой идем, товарищи!

— А дорого бы ты дал, чтоб с ними один на один остаться, и у тебя в руках бита бейсбольная или садовые ножницы?

Михалыч только оскалился. Он-то как убежденный материалист в чудеса не верит, но на всякий случай говорит:

— Ножницы предпочтительнее… Уж я бы разгулялся. И мастерок строительный… Если его правильно наточить большая от мастерка польза может выйти!

Сказал и зажмурился и даже руки потер от недоступного удовольствия. А когда глазки-то открыл — огонек в глазках-то! Огонек! Словно четверть жизни с плеча сбросил!

Такой душевный подъем дорогого стоит. Что наша жизнь теперь? Так… Тьфу… Пенсионерское времяпрепровождение. На работу не берут, перед школьниками выступать не приглашают, значит остаётся сидеть и вспоминать, только на такие воспоминания никакого сердца не хватит… Одну великую страну наше поколение под мудрым руководством тех двоих просрало, а то, в чем нынче живем даже не страна, а так… Территория… Почти подмандатная. Во всех смыслах этого слова.

Так что все наши радости в прошлом.

Ну, было так совсем до недавнего времени.

Позавидовал я Михалычу по белому.

Скоро совсем, ну если малой копейки не пожалеет, получит товарищ свое удовольствие.

Сам-то я уже через это прошел. Получил радость… Не знаю, что и как они там это сделали, но наслаждение я получил огроменное. В том сне такой набор предметов оказался — куда там бейсбольной бите! Зерноуборочный комбайн, не хотите ли? И по полю на хорошей скорости! С ветерком за этим вертким пионером…

Чувствую, что порадую товарища, хотя сам такой острой радости ощутить уже не смогу (хорошая, добротная ненависть она ведь как первая любовь — не повторяется), а я три раза там уже по этому сюжету отметился.

— Ладно, — говорю, — Помогу я твоему горю, обращу его в радость, как воду в вино… Есть одно место… Покажу как родному… Будет там тебе и бита и садовые ножницы. Только пенсионное удостоверение не забудь…

А с тем Продавцом я не то чтоб подружился… Скорее общие точки соприкосновения нашел. Все-таки возраст близкий и образование советское. Он, между прочим, университет закончил. Тот самый. Не Марксизма-Ленинизма, разумеется…

Привел я к нему Михалыча, отдал из рук в руки и сел газетку полистать. Газету перелистываю, а в душе — тихая светлая радость за товарища. Через четверть часа выходит мой друг из-за занавески сияющий словно свежеснесенное яйцо Фаберже и руку ко мне тянет. Что он там в своей неизвестно какой по счету жизни с президентами делал, чем их на прочность испытывал, я спрашивать не стал, а просто пожал протянутую руку. Угодил, сразу видно…

Он, в еще не до конца пережитом восторге, мне прямо от двери заорал:

— Как я его гонял! Как эта тварь бегала! Как орала! А еще можно разочек?

Это, конечно уже не мне, а продавцу. Очень мой друг походил в этот момент мальчишку, только что спрыгнувшего с карусели.

— В принципе да, — ответил за меня Продавец. — Но я бы не советовал. Во всяком случае, не сегодня — слишком сильный эмоциональный накал вы испытали. Сердце поберегите. Вам сейчас что-то легкое через себя пропустить надо. Разгрузиться, так сказать.

С пониманием товарищ.

— Так вот за этим мы и пришли! — говорю я, складывая газету. — Хотелось бы на природе побывать… Есть у вас такое?

— Не вопрос! Надо только выбрать.

Он эдак ручкой махнул.

— По желанию трудящихся: есть отдых в Крыму, на байдарках по Сибирским рекам, Каракумы… С распеванием у костра песен советского периода.

— Это все у нас в прошлом и в натуре состоялось. Что-то более экзотическое предложить можете?

— Тайланд? Эмираты?

— Тьфу на них!

Продавец призадумался, что-то вспомнил и головой качнул удовлетворенно.

— Прошу за мной…

Мы прошли в служебные помещения. В коридоре за пластиковыми занавесями угадывалось биение чужих ненастоящих жизней. Слышался шепот, шуршание раздвигаемого пластика, сопение…

Я невольно заинтригованный сладострастным стоном отодвинул ближнюю занавеску. Ничего интересного. Мужик какой-то лежит почему-то к кровати привязанный и пустой экран у него в головах. Такого раньше не видел. Не успел я вопрос задать, как Продавец мне сам ответил:

— Это мы по договоренности с Институтом Сербского некоторых их психов сканируем.

— На предмет?

— На предмет пополнения нашего ассортимента. Хороший абсурд не во всякую голову придет.

— А экран?

— Так за ними пригляд нужен, — пояснил хозяин, — а то такого намыслят. Вот мы и подглядываем…

Я тут же представил прыщавого подростка около дырки в женской бане. И видимо что-то у меня такое во взоре просквозило. Продавец замахал руками.

— Нет, нет… Ничего скабрезного. Ну, сами посмотрите…

Он щелкнул каким-то выключателем и по экрану побежала черная линия… На наших глазах она задрожала, качнулась туда-сюда и в один миг стала синусоидой… Экран поголубел, налился небесной синевой…

Синусоида гигантским размахом уходила в безоблачное небо и терялась там, залитая солнечным светом. А я смотрел на неё, ведя взглядом по черной плавно изогнутой линии, вспоминая бедро Медеи Гивиевны и сокрушаясь внутренне, что математической функции недостаёт изящества живой женщины. Что делать? Где-то глубоко-глубоко внутри себя я остался поэтом…

Пока я предавался воспоминаниям, картина поменялась. График превратился в американскую горку и по нему, то съезжая вниз, то поднимаясь верх, скользили черные палочки.

— Что это? — шепотом спросил Михалыч нашего Вергилия.

— Тут не спрашивают. Тут смотрят…

В пару секунд палочки превратились в людей. Точнее в разбойников. Таких, знаете, патриархальных с бородами, кремневыми пистолетами и прочим. Они бодренько так соскочили с графика и, размахивая кистенями и шелапугами, на одной ноге запрыгали к воротам. На надвратной башне возникла женская фигура. Вся в белом, но явно негроидного типа. Эдакая Снежная Королева в экспортном исполнении.

— Ой, родненькие, что ж вы скачете… — запричитала дама с надвратной башни. — Чего это вам надобно… Ой лишенько-лихо…

Только кроме меня внимание на неё никто не обратил. Разбойники — это вам не дикая дивизия. Разбойники — это серьезно. Там у них, может, через одного — маркиз! Хотя насчет маркизов это я погорячился. Рожи еще те.

На глазах у всех банда доскакала до рва, построилась в два ряда — один над другим — и проорала слаженным хором.

— Дворяне есть?

— Сколько хотите, — ответил кто-то из старших командиров. Отвечать, глядя со стены вниз, было удобно и не страшно. Разбойники оттуда поражали не столько страхом, сколько необоснованной наглостью…

— Давай все, что есть…

— Это можно….

Ворота протяжно заскрипели, раскрываясь настежь. Нестройно шагая, из города вышло дворянское ополчение. Впереди, подпираясь костылем, хромала Снежная Королева, не престававшая причитать и постанывать, а следом за ней катилась пестрая толпа.

Неровно изломанной цепочкой шли мушкетеры какого-то короля. В промежутках между ними, поскрипывая при ходьбе, шли крестоносцы, нещадно блестя начищенными нагрудниками, а за ними неясной национальности витязи числом около тридцати.

Арьергард составляли мелкопоместные дворяне со сворами охотничьих собак. Два последних ряда торжественно несли на плечах здоровенный ластик.

Разбойники быстро отбежали на самый верх синусоиды. Связываться с ластиком им явно не хотелось.

Надсаживая горло, предводитель крикнул сверху.

— Эй, ополченцы, что ж это вы на нас ополчились?

Я покачал головой. Это действительно оказалось «черти что» с отсутствием здравого смысла, но, признаться, просмотренное мной в прошлый раз «черти-что» смотрелось получше. Интереснее что ли.

Я отвлекся на соседний экран. Там явно готовилось что-то явно милитаристское. Длинный класс, точнее учебная аудитория. Стриженые головы в хаки. Меж рядов прохаживается крепкий, сухощавый мужик. К нему так и хотелось прилепить ярлык «матерый диверсант».

Военный шел между рядов и вещал:

— Танки, товарищи, штука серьезная и борьба с ними требует специфических навыков и знаний. Записывайте.

Ликвидация танков, в случае их прорыва через боевые порядки, производится путем забрасывания шапками. Калибр шапки определяется на месте в зависимости от тактико-технических параметров вражеской техники. Опыт использования данной тактики, однако, подсказывает, что лучше всего в наших условиях для этого подходят меховые шапки. Конечно, если вам повстречаются израильские «Меркавы», то с ними лучше всего бороться панамками цвета хаки, но большая часть вражеской техники все-таки успешно нейтрализуется продукцией отечественных скорняков и меховщиков.

Технология. Показываю.

Военнослужащие выбегают навстречу танкам и грозят им картузами и фетровыми шляпами, зажатыми в левых руках….

Лектор изящно, вроде как, пританцовывая, пробежался меж рядов к доске и застыл в позе готовности к броску.

— Вражеские мехводы в перископы убеждаются, что это им не страшно, и начинают медленно продвигаться вперед. В этот момент военнослужащие (лучше 2–3 года службы) кидают в воздух картузы и когда те загораживают свет и резко снижают видимость, бросают в танки меховые шапки, скрытые до времени за спиной.

Он резко выбросил вперед левую руку.

— Шапки облепляют танки. Внутри, под броней стремительно поднимается температура. Танкисты начинают интенсивно потеть, что приводит экипажи к отравлению собственными испарениями…

— Господи! — пробормотал Михалыч и попытался перекреститься.

В следующем отсеке наш поводырь, наконец, остановился. Все тут было, как и везде, аппаратура, занавесочки… Только коек — две.

— Значит, экзотику вам подавай… Других пожеланий не будет?

— А эротическое что-нибудь есть? — встрял Михалыч. Он после сеанса с погоней за пионером как-то духом воспрянул, помолодел что ли.

— Все бы тебе о бабах…

Я отодвинул его плечом и на правах первооткрывателя этого чуда, сам определил, что конкретно нам нужно.

— Что-нибудь на природе… Ну, охота там… Рыбалка…

— Мир реальный? Фантастический?

— А можно? В фантастическом мире? — обрадовался я. — Фантастику я люблю…

Продавец чуть снисходительно, как потакающий малым слабостям человеческим родитель, кивнул.

— Конечно можно. Очень, кстати, популярный сюжет… «Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей»…

Он повернулся к Михалычу и добавил:

— А про все остальное… Есть у нас курс «Султанский сераль» и «Съемки порнофильма на конкурсе мисс Веселенная». Он, конечно, в широкий доступ не идет, пока обкатываем в тестовом режиме, но своим погрузиться предлагаем…

— Во-во-во-во… — обрадовался Михалыч. — Я точно свой! Во что-то такое хотелось бы погрузиться, причем с головой…

— Успеешь еще, — осадил его я. — Все бы тебе… Старый греховодник. Сперва здоровья поднакопим, а уж тогда…

— Прошу… — жестом руки Продавец предложил нам устроиться на кушетках, а сам отошел за занавеску. Я вопросительно глянул на Михалыча. Тот молча показал мне большой палец.

Через пару секунд появился и Продавец с новой коробкой.

Я присмотрелся к ней. Ничего не видно.

— Чем угощать будете?

— Тем, что заказывали. Пробник инопланетной охоты. Несколько расширенный против обычного пробника.

Наклонился к Михалычу и добавил негромко:

— Там внутри есть встреча с прекрасными человекообразными инопланетянками. Готовы?

Над головами щелкнуло, загудело…

Реальность как-то зависла, остановилась, замешкалась. Знакомое ощущение проваливания во что-то странное, не имеющее плотности и веса накатило и схлынуло, и я ощутил себя другим человеком, новой личностью, готовой воспринять чужую жизни как свою. Несколько секунд сознание сопротивлялось этому, но техника оказалась сильнее.


В этой жизни меня звали Савва и чужая жизнь, чужие воспоминания и чувства вмиг пронеслись сквозь мозг. Новое имя, новое время, новые ощущения… 22 век. Первая половина. Эпическое время — время подвигов!

Какое-то футуристическое помещение. Только через несколько секунд помрачение с меня спало и до меня дошло, что это кухня. Квартира, а в ней кухня. И сижу я в своей футуристической кухне с товарищем. Несколько секунд я еще понимаю, что это Михалыч — уж больно узнаваемыми жестами тот себя ощупывал и головой по сторонам вертел, а потом ощущение вторичности этой жизни куда-то ушло. И спроси меня сейчас кто я такой — отбарабаню: Савватей Милов, и год нынче 2231. Пятница. А передо мной — Мефодий Самопал. Друг мой, заядлый рыбак и охотник до разных приключений.

— А что, Савва, — спрашивает он как-то странно на меня поглядывая, — ты когда в отпуск собираешься?

В первые мгновения я подумал, что он и сам сейчас приспосабливается к ситуации, в которой мы оказались, но в следующее мгновение меня в тот же момент прошибает мысль, что работаю я экскурсоводом в музее космонавтики и так же состою в Обществе Любителей Охоты и Натуральных Наслаждений, и что отпуск мой, длинной в 43 дня ждет меня уж один Бог знает сколько времени.

— Да, — отвечаю, — черт его знает… Как приспичит — так и пойду. Уже, почитай, два года в отпуску не гулял.

— Это хорошо, — говорит Мефодий и присев к столу начинает выстукивать замысловатые перестуки своими заскорузлыми пальцами. Ну ни дать — ни взять доктор-костоправ.

— Чего ж хорошего? На износ ведь работаю! Хрустнет у меня что-нибудь в нужном месте в ненужное время — и все.

— А то хорошо, что, что есть у меня предложение.

Он ладошки сложил, потер их одну о другую, словно собирался огнь добыть, но вместо огня добыл он интересную мысль:

— Почему бы не собраться скоренько да не махнуть нам в Гундявые леса? Порыбачим. Опять же говорят на реке Делимбе плюмбум на нерест идет — так и икорки наберем… Ну и зверь-рыба к августа телу нагуляет.

Я — молчу. Он тогда с другой стороны заходит.

— Ну, а главное, решил я, Савва, охотой всерьез заняться. Поди-ка плохо! Ведь сам посуди, скажем, повезет гундю подстрелить, так и живи себе год, забот не зная. Любой зоомузей за неё столько энергетических единиц отвалит…

Он закалил мечтательно глаза.

— И сыт, и пьян и нос в табаке…

— Это ты, брат, хватил, — возражаю я ему, — Это ж чистое браконьерство. Гунди в те места на случку идут.

— Так и пусть себе идут, — перебил меня друг. — Кто ж узнает-то? Места там глухие, почитай на 900 верст никакого жилья нет.

— Ну нет, — говорю. — Там в егерях дураков не держат. Спутники орбитальные, дроны… Засекут. Так что если рыбачить, так рыбачить. Это дело доброе, а на гундю, да еще в случке идти? Уволь, брат. Сам не пойду, да и тебя…

Тут Мефодий на попятный пошел. Ручками замахал, ножками заерзал.

— Ну ладно, ладно… Не кипятись… Не хочешь идти так и не пойдем… Шучу ведь я.

Знаю я его шутки, между прочим. Случалось присутствовать. Он со своей страстью к стрельбе….

— И ружье не бери, а то не поеду. Мое слово — кремень!

А Мефодий глаза хитро так прищурил и говорит:

— Почему это не взять? Нешто на одной рыбе сидеть? Авось дюбангу подстрелим. От них там все лесничие ревмя-ревут. Заполонили, говорят все леса, летают… Всю шишку еловую с ананасов объели.

— Ну, ладно, — говорю, — это дело десятое, шишки там какие или веточки. А характер ты мой знаешь.

А он, морда браконьерская отвечает:

— А давай тогда в неисследованные районы махнем! Карта кислородных миров в тех местах у меня есть. Уж там-то никаких егерей нет!

И как подтверждение всему этому достает книгу и трясет ею прямо перед моим носом и говорит значительно:

— Здесь вот вся наша прекрасная будущность расписана…

И читает, будто я и сам прочесть не могу:

— Энциклопедия охотника. Охота и рыболовство на планетах девятой группы.

Поерзал он, устроился поудобнее и давай с первой страницы вслух читать.

Я-то пока хлеб резал, да банки открывал, только краем уха слушал, да кибер-самовар шипел шибко — контура у него расконтурились, вторую неделю отрегулировать собираюсь, все никак руки не дойдут. Но отдельные слова до меня долетали. Про зловредку вонявую, про пчельника-верхолаза, про канаёта с планеты Духан… Ну, сделал я свое дело, выставил на стол бутылочку «Радоновой», все чин-чинарем, а Мефодий как раз до Гундявых лесов добрался.

— В оба уха теперь слушай, — поднял Мефодий палец.

— Я что? Я — готов! — отвечаю. Закурил я трубку из когтя птицы Мох, другую трубку другу своему под нос сунул.

— Давай, — говорю, — Мефодий, запускай мотор своего красноречия!

И пустился Мефодий!

— Гундявые леса расположены в экваториальной области единственного континента планеты Мега-Мук. Широкой зеленой лентой тянутся они вдоль всего экватора. Густая растительность покрывает почти весь континент, оставляя только на северо-западе небольшой участок степи…

Посмотрел он на меня значительно.

— Чуешь, Савва! Небольшой участок!

Мефодий тряхнул книгой над головой, заложив палец между страниц, как закладку.

— Чую! — дохнул я дымом. Меня от его тона тоже забирать начало. Вот что умеет мой друг — то умеет! В самую глубину души нырнет и на той фисгармонии, что внутри, Баха сбацает!

— Реки, пересекающие континент широки, многоводны и изобилуют рыбой…

— Изобилуют, Мефодий, — подтвердил я, припоминая разговоры об отличной рыбалке у речки Дуболомки. И так мне хорошо от этих слов сделалось, что я даже глаза прикрыл, представляя себе тихие заводи Дуболомки и подступающий к берегу Хищный Лес. Разомлел я душой, как после доброй бани, а Мефодий как раз в ту секунду как гаркнет:

— Эх, Савва! Мать твою по периметру! Ведь живем-то только раз! Нешто всю жизнь как квашням сидеть? Ну её к дьяволу эту книжечку. Собирай вещи! Едем! Хочу там все руками пощупать и ногами попинать!

— Эка хватил! — говорю я. — Ведь не ближний свет…

Тут Мефодий зашипел, ну прям как мой самовар.

— А что ж, лучше, по-твоему, опять карпов-ушанов на Мордиграсе ловить?

Я вижу — завелся Мефодий, потому и говорю индифферентно.

— Что ж… Может оно и лучше…

— Надоело! — заревел друг мой в голос, да как кулаком по столу въедет. — У меня от ушанов изжога! А от рытья подколодных червей мозоли с рук не сходит!

Растопырил мой друг свои пальцы и трясет перед носом, будто бы его мозоли для меня Бог знает какая новость.

— А что за ушан без этих тварей?

Я «Радоновой» ему плеснул. Немного. На самое донышко. Друг её внутрь принял и успокоился малость.

Я тоже молчу, не возражаю. Да что тут возражать? Прав он на все сто. Без подколодного червя, обкормленного тутовым мякишем, ушана нипочем не возьмешь.

Тут Мефодий плечами передернул. Определенно вспомнил как мы в прошлом годе ловили этих самых ушанов, а подколодные черви выбрались из садка и набросились на него, пытаясь залезть во все отверстия, которые Природа не рассчитывая на этих тварей, оставила в Митрофане.

— Ладно, Савва, — говорит Мефодий, — и тоска у него в голосе наблюдается необычайная. — Ты как знаешь, а я еду!

Чувствую я, что жизнь шибко моего друга заела, ну и я тогда решился. Не бросать же его одного!

— Ну, раз ты так — то и я с тобой!

Повеселел Мефодий, сердцем возликовал.

Добрали мы с ним, что на столе стояло и тем же вечером собрались на скорую руку. Благо нищему собраться — только подпоясаться. В два счета сгоношили малый походный набор, уложили в трассер. Мефодий к своему другу Ереме Масленникову сгонял, карабин свой забрал, а я тем временем в Управление Внешней Охоты смотался — лицензию выправил.

Как ночь пролетела я не заметил, а вот утром собрались мы, как договорились, за полчаса до отлета на восьмой причальной платформе. Стоим, покуриваем. Ждем, значит, когда аппарат прибудет.

А вокруг — красота! Снизу Земля сквозь иллюминаторы высвечивается, над головой — звезды.

Наконец пришел корабль. Названием «Аркебуза». Люки раззявил, и вся наша братия числом человек в сорок мешки похватала и бегом места занимать — у всех ведь зуд охотничий начался.

А капитан на нас сверху поглядывает с тихой радостью во взоре. Пригляделся я к нему — ба! Старый знакомый! Тарквиний Красный!

Я как его увидал так сразу Мефодия локтем толк. Мефодий тож вверх поглядел и встал. Очень мы этого Тарквиния опасались. Странный он был какой-то и фобия у него любопытная была — не любил человек действующие вулканы.

И вообще каждый раз, как только кто-нибудь из нас с ним связывался, так что-нибудь случалось. В прошлом году, когда мы на выходные за карпами-ушанами на Мордиграс с ним летали, так Мефодия дверями защемило. До потери сознания. В позапрошлый раз… А-а-а! Да что там говорить. Каждый раз что-нибудь да происходило.

Ну, пока мы раздумывали лететь — не лететь, нас братья охотники в дверь внесли. А у нас с Мефодием принцип — мы как крокодилы обратного хода не признаем. Пришлось смириться. Как только устроились мы — корабль от причала отпихнулся и рванул куда-то.

Загудело тут, затряслось нутро «Аркебузы». Сомлели все, понять ничего не можем, а Мефодий забормотал, верный своему фатализму:

— Ну, вот, начались шуточки Тарквиниевы… Я, — говорит, — морально ко всему готов, даже к перелому голени.

Но вдруг — голос в салоне раздался властный, спокойный, даже ленивый какой-то. Это капитан на связь с салоном вышел.

— Так что не переживайте, уважаемые пассажиры. Посудина старая. Наводка на резкость опять же шалит. Минут десять потрясет. Вы уж, родные, потерпите, а там и на нормальный режим выйдем.

Тут все, как водится, заорали: — Не дрова везешь! Паразит! Еще раз так сделаешь либо бить станем, пока окраску не поменяешь, либо к действующему вулкану привяжем! — а Мефодий конечно громче всех орал. Даже из противоперегрузочного кресла вылезти умудрился и тут «Аркебуза» в какой-то немыслимый вираж вошла. Мефодий мой из кресла вылетел и покатился как перекати-поле по проходу между кресел.

Хорошо народ кругом сердобольный оказался — все свой брат охотник. Больше десяти метров ему прокатиться не дали. Поймали, на ноги поставили. На них-то он назад и добрался. В одной руке мешок, в другой — какие-то обломки. А сам злой как шукутун.

— Ноги-то целы? — спрашиваю, памятуя о его предчувствии.

— Ноги-то целы, — отвечает друг мой кисло, — а вот переводчик наш того…

— Успокойся, — говорю. — Нешто мы обойдемся без него? Ты, чай, со зверь-рыбой разговаривать не собирался.

Сел Мефодий в кресло, пристегнулся, и тотчас дрожь противная унялась, стук да бряк утих, а в глазах моих потемнело, потому как Тимон, этот сквилл в форме, этот гнусник крапчатый, безо всякого предупреждения в межзвездный тоннель вошел.

Пятьдесят два часа спустя вышли мы в очередной раз в свободное пространство около планеты. За это время народу в салоне сильно поубавилось — поссаживались люди. А до конечной остановки только мы с Мефодием добрались, да еще трое наших попутчиков — им-то дальше, у них пересадка тут.

Мефодий взбурлил, засуетился, попрощался с Тимоном как-то неразборчиво, вроде бы даже пообещал чего-то и к трассеру…

Как только «Аркбуза» ушла он реактор активировал, и…

Уже долгое время друг мой совершенствовал свой трассер, все собирался приспособить его для браконьерской охоты. Для того нужно было всего лишь увеличить мощность конвертера до 98 мегаватт. Увеличение мощности позволило бы трассеру перебрасываться за зону патрулей охотинспекции и выходить к планетарным системам, удаленным от точки старта до 190 парсек. Не он один терзался такими проблемами.

После открытия в секторе ЕК-34 целой группы планет с такой богатейшей фауной, что невольно возникала мысль о звездной системе — заповеднике, устроенный кем-то и когда-то исключительно для целей охоты и проведения времени в настоящих мужских забавах. Правительство тут же наложило лапу на эти богатства, но слухи просачивались и охотники, что профессионалы, что любители сочились слюной. Но им приходилось только облизываться. Охранялась система тщательно, а перебраться за пояс охраны на имеющихся прогулочных или личных трассерах было просто технически невозможно.

По рукам ходили какие-то схемы переделки стандартной аппаратуры. Мефодий, потратив немало энергетических единиц на них, пришел к выводу, что все это — фальшивки и вполне возможно распространяемые Правительственными структурами для таких же веселых и находчивых как он сам. Только это его не остановило, а напротив, раззадорило. Жизнь давно нас приучила к мысли, что если чего-то очень захотеть и при этом хорошо потрудиться, то все трудности будут преодолены и друг мой погрузился в самостоятельные изыскания. И вот доизыскивался….

Я не раз предупреждал его, что добром такое не кончится, вот и оказался прав на свою голову.

То, что случилось потом, не лезло ни в какие ворота.

Существуют, разумеется, космические катастрофы и аварии, но они всегда где-то в информационном пространстве происходят или в кино. Именно там бравые космолетчики борются с трудностями, преодолевают коварство Пространства. Но иногда, оказывается, и нам грешным что-то от Пространства перепадает. И даже в две руки.

Засвистело что-то, заскрежетало в кабине, и трассер наш подбитой птицей виз обрушился. Пару раз меня мимо Самопала проносило и я видел, что тот что-то на пульте управления пытается сделать, но куда там… То ли умения не хватило, то ли счастья…

Я в себя пришел, когда ткнул меня ногой товарищ.

— Вставай, — говорит, — дармоед, если жив еще. Сон — это та же смерть…

Ну, встал, огляделся. Радости мне это не доставило…

Короче говоря, попали мы. Кто-то, не будем показывать пальцами кто, где-то что-то недоглядел, недовернул и грохнулся наш трассер о твердь земную со всем нашим удовольствием. Я головой по сторонам повертел — получалось хреновое дело. Как на первый взгляд, так и на второй: отсеки, прижатые друг к другу чудовищной силы взрывом, потеряли герметичность, и синеватый дымок местной атмосферы проникал к нам, растекался по полу. Внизу газ собирался в плотную пелену тумана уже доходившего нам до середины икр.

— Как же ты машину вел? — спрашиваю. — Или тебя кто-то под руку толкал?

— Если б меня кто-то толкал, то мы бы с тобой по земле как два куска масла по бутерброду размазанные сейчас лежали бы. Тут, напротив, высокое мастерство!

— Ангел у нас, что ли образовался, — не слушаю я его. — Говорят у пьяных и влюбленных такие должны быть… А теперь, наверное, и дуракам по ангелу полагается… Тем, особенно, которые на неисправных трассерах разъезжают.

Григория мои слова развеселили.

— Если дураков добавить к влюбленным, то получится такая прорва людей, что ангелов на всех не хватит.

А ты представь, во что это выльется для небесной канцелярии!

Я представил, и мы как два старых дурня заржали. Потом я себя в руки взял.

— Их и не хватает. Вон сколько людей гибнет. Но хочу тебя обрадовать. На нашу долю досталось.

— На мою больше.

Он закатал штанину, показывая синяки и ветвистый синий след от удара током.

— Да я не об этом, — махнул рукой я. — Ангелы нам достались. По крайней мере, один на двоих точно есть!

— Ладно. Давай выход из этого… Этой неприятности искать…

Собственно, проблемы выйти не существовало, только вот очень не хотелось выходить туда, где это этим туманом дышать придется. Что он из себя представляет? И что случится, если его дозу внутрь принять? Хвост вырастет или вообще окочуришься?

Уселись мы друг напротив друга, смотрим, глазами лупаем. Понимаем, что ничего нам другого не остается. А страшно…

— Интересно каково это на вкус… — спрашиваю товарища.

А Мефодий поддает туман ногой и злобно так, словно я тут самый виноватый, отзывается.

— Может, если и попробуешь, то и рассказать-то уже не успеешь. Может это фосген какой-нибудь или вовсе хлорциан.

Он неловко, по-медвежьи, переступил ногами, словно туман мешал ему двигаться. А может это совесть у него в ногах путалась, ходить мешала. По его ведь милости…

Я уже сообразил, почему такая чехарда пошла. Вообще винить кого-либо, кроме самого Мефодия нельзя.

— Че-е-е-рт!

— Ты еще руки заломи. Устроил тут, понимаешь, плачь Ярославны… Давай-ка думать, как выбираться из этой каки…

— А чего тут думать? Открой дверь да выберись. С этого света на тот.

Нервы сдали у товарища. Он в озлоблении пнул стену.

Я, как в себя пришел, первым делом живучести нашего трассера удивился, а выходит напрасно. Стена, словно ждала сигнала, со скрипом её кусок выломился и заскользил наружу, словно кто-то тянул её на себя.

Чувство опасности взревело сиреной… Я схватил ствол, а Мефодий прыгнул назад, и шум его падения заглушил мой выстрел. Я стрелял навскидку в мелькнувшую в проломе длинную тень.

Неудержавшийся на ногах Самопал нырнул в туман как в воду. Только что без всплеска и кругов на поверхности.

Не выпуская карабина из рук, я бросился к нему, но друг мой вынырнул из сиреневого небытия самостоятельно.

— Кто стрелял?

— Христофор Колумб, — спокойно ответил я. Глупый вопрос заслуживает только глупого ответа. Увидев, что с другом все в порядке, я повернулся к пролому и засмеялся. Там, наполовину заскочив в корабль, лежал ствол какого-то дерева, исходивший тем же сиреневым дымом, что покрывал пол отсека.

За порогом чадили головешки поломанных деревьев. Плотный дым стелился по поверхности, пошевеливая своим обширным телом, когда его трогал ветер.

— Вот тебе, бабушка и хлорциан.

Самопал поднялся из дыма, как новое здание из развалин — спокойный, уверенный в своих силах и даже похорошевший.

— Принимай планету, Савва! Со всем содержимым, по описи.

Держа карабины наперевес, мы вышли наружу. Вокруг лежали обломки деревьев, на первый взгляд ничем не отличавшимися от земных.

— Записывай! Лес поваленный — один!

— Трассер искореженный — также один. — Откликнулся я.

— Космические гости в лице двух человек — одна пара! — продолжил мой друг.

— Космические гости идут отдельным списком. Как приглашенные на банкет, — возразил я.

Говорить-то мы говорим, точнее, треплемся, от нервного напряжения избавляясь, а природа кругом этому сильно способствует.

Виды вокруг — слов нет! Не природа даже, а отдохновение глаз.

— Тут нам самое место, — говорит. — Тут лагерь и раскинем. Речку нарекаю Дуболомкой…

Огляделся я. А что? Хорошее место! Вот лес, вон развалины наши, а вон там речка бежит… А вверх и вниз по течению деревья стеной. Под ногами у нас песчаный берег языком в воду уходит, а вода в Дуболомке до того прозрачная, что мы с Мефодием с первого-то взгляда и не разобрали где она начинается — так незаметно берег входил в неё.

Вытащили мы из трассера аварийный запас, и начали лагерь ставить шагах в двухстах от берега. Пока я с палаткой возился да охранную систему налаживал, Мефодий охотничий сезон открыл — удочки забросил да в воздух пальнул пару раз.

С местом мы точно не прогадали. Природа нам на это сразу намекнула — клев начался прямо сумасшедший. Поплавок только воды коснулся, как на него кто-то уже набросился. Мне за делами не видно, но чувствую, процесс идет — кряхтит Мефодий и восторженно поругивается. Потом дружок мой закадычный завопил. Басом. Я выглянул. Я тут тружусь, а мой дружок, оказывается, там с кем-то силой тягается. Удилище изогнулось и он в позе «упрямый колышек» наклоняясь к песку градусов под 30, упирается в берег конечностями и сопротивляется чьей-то агрессии.

Только упертость его ничего не давала — тот, кто сидел в воде стаскивал Митрофана к себе. Явно зверь-рыбу зацепил…

— Бросай, чудило! — заорал я. — Тебя сожрут, кто банкет готовить будет?

Послушался, бросил.

Только вместо того, чтоб помочь мне, как хороший друг другу помогает, он бошку свою в небо задрал и стал там что-то разыскивать. Я и сам из любопытства посмотрел — ничего. Ругаться с ним не стал, плюнул только выразительно. Только плюй — не плюй так всегда в первый день получается. Восторженный какой-то…

А потом слышу «бах!» и визг рикошета…

Гляжу я на Самопала, а тот на меня таращится.

— В кого попал? — спрашиваю, а потом и сам голову вверх деру. Ничего. Облака, ветер… Птиц и тех нет…

Мефодий от ошеломления бинокль достал, словно ни своим, ни моим глазам не доверяет. Руки у него ходуном ходят — ясно видно, что страшно крикнуть хочет — вон он, там! Туда смотреть…

Только как мы глазами по горизонту не мели и зенит не рассматривали, повода для радости не нашлось. Слова продолжали висеть гроздьями на кончиках языков, но повода сорваться для них не обнаружилось. Напряжение разрядил Самопал. В сердцах друг мой сказал такое, что в книжках говорят только отрицательные персонажи.

— Ты слышал?

— Не глухой, чай… — отозвался я, все еще пытаясь найти глазами загадочный кусок железа.

— Может птица? — предположил осторожный во всем Мефодий. — Или зверь…

Он еще чуть-чуть подумал.

— Или рыба…

— Я только одну птицу знаю, которая так кричит, когда в неё стреляют. Я её в музее транспорта видел: железнодорожный рельс её зовут. Ты что палить-то начал? Увидел чего?

Он плечами пожал.

— Ничего я не увидел. А стрельнул от восторга…

Ну что тут скажешь? Правильно ничего. Все плохое, что я о своем друге могу сказать, он уже знает. От меня же…

— Предлагаю считать это рикошетом по металлу, — говорю я. Мефодий с интересом смотрит на меня, ничего, впрочем, не понимая.

— Будем считать, что ты, брат, чуть не сбил космический корабль пришельцев.

И снова мой друг промолчал.

— Мы ведь отдыхать прибыли? Ну и давай отдыхать, разыгрывая поиски чужого разума на фоне девственной природы. Рикошет имел место? Имел! Факт есть факт. Его надлежит отметить, но всерьёз не принимать.

— А что надо воспринимать всерьез, — спрашивает он на автомате. Ну так я его к этому вопросу и подводил.

— А всерьез надо воспринимать разбивку лагеря и подготовку банкета.

Размечтался я.

Мефодий как про лагерь услышал, бросился птерокар собирать. Собрал, конечно.

А как собрал, так его после этого как шилом ткнули, орет в полном восторге:

— Давай, Савва на разведку мотнемся. Обозрим угодья с воздуха! Может на твою летающую рельсу наткнемся!?

Это он мне так сказал. Чего там разведывать? Планета пуста как карман перед получкой и есть уже хочется. Я уж лучше бутербродами с тунцом займусь.

— Нет уж, Мефодий. Давай сам. У меня тут и так дел в двух руках не унести… Только через полчаса чтоб как штык тут стоял. Как Сивка-бурка, вещая каурка… Как…

Он, разумеется, недослушал и умотал в зенит.

Ну, конечно, вернуться опоздал. Появился где-то через час, и выражение лица его источало такую обиду, что впору было ему утиральный платок подать и сопли вытереть.

Оказывается, полоса невезения, начавшаяся утром, когда его чуть не утащила в реку зверь-рыба, продолжилась и в воздухе…

Сперва чуть какие-то птицы его не заклевали, потом воздушным течением его чуть в вулкан не затянуло — есть тут оказывается такой…

Повезло ему только раз, да и то не до конца.

Километрах в десяти отсюда, когда он, снизился, на него напал кипятильник. Живет тут, оказывается, такая тварь — кипятком плюётся, за то так и назван. Струя перегретого пара прошла в десятке сантиметров от птерокара и только крутой вираж спас моего друга от второй порции кипятка. Вот на этом везение и прекратилось — этот маневр обошелся нам в ящик пива, который непонятно каким образом оказался в машине…

Я только головой покачал. А ведь говорили — банкет, банкет… Какой теперь банкет? После этого известия страшно захотелось пить и именно пива.

Мефодий ругался, а машина стояла, сложив желто-оранжевые крылья на небольшом пригорке. Под её полупрозрачными крыльями уже началась та мелкая жизнь, которую на Земле называют муравьиной. Трава шевелилась, скрывая длинные тела червей и суставчатых многоножек, блестевших, словно металлические цепочки. В тени крыла уютно устроилась компания летающих пауков доктора Брюса-Ли.

Пауки, раздув пузыри, висели в воздухе как воздушные шары времен завоевания атмосферы. Слушая друга, я понял, что совершенно напрасно теряю время. Отдыхать надо, раз уж на природу выбрался, а не разной фигней заниматься, с кухней да сортирами возиться. Это все как-то как-нибудь само собой устроится.

— Дьяволы! — выругался Самопал. — Ну и планетку ты выбрал…

— Я?

— Ты, конечно… Стоит отойти, как обязательно кто-нибудь в аппарат нагадит!

Достав «пищалку» он провел ей перед собой, обрезая ультразвуком паутину. Шары качнулись и начали подниматься. Пауки лихорадочно зашевелили лапами, разбрасывая невесомые нити в разные стороны. Они ловили друг друга, собираюсь в группу. Это длилось 2–3 секунды. Собравшись в большой розовый комок насекомые, подхваченные ветром, двинулись к ближайшему болоту.

Так мне обидно от его слов стало, просто не передать… Но тут Мефодий в моих глазах реабилитировался.

— Садись, Савва, поедем жадного кипятильника убивать. Твой выстрел — первый!

Мефодий смахнул с седла насекомое, похожее на десятисантиметрового медведя.

Огражденные от ветра пластмассовой оболочкой, мы поднимались под слаженные взмахи птерокаровых крыльев. Кабина то затенялась ими, то освещалась стоящим довольно высоко солнцем.

Это мелькание странным образом подействовало на меня, доводя обычное, человеческое желание выпить холодного пива до эпического чувства жажды.

Настроив автопилот, Самопал отпустил штурвал. Видимо почувствовав мое настроение, вытащил из-под сидения две банки пива, протянул одну мне, другую, дернув за колечко, открыл сам и пожаловался на горькую судьбу.

— Вот такая наша невезуха. Осталось только две банки. От всего неприкосновенного запаса.

Я злорадно усмехнулся. Вот ведь друг называется. Наверняка ведь хотел припрятать и потом сам воспользоваться неприкосновенным запасом. Авария — она все спишет.

— Он, наверное, нему уже прикоснулся….

— Не думаю. Уж больно тот ящик хорошо падал. Прямо ему в поганую рожу.

— Бедное животное!

— Не жалейте его, Савва. Эта тварь на ящик пива богаче нас.

Я только молча пожал плечами.

— Я не жадный, — продолжил Самопал. — Меня только мучит то, что не знает зверь, что с ним делать. Пропадет продукт. Я почесал затылок. В моей голове это никак не укладывалось.

— Что ж он, совсем дурак, этот твой кипятильник? Банка есть банка — это и бревну понятно, что там и для чего…. А на банке пупочка, специально чтоб нажать… Догадается.

Пришла очередь Самопала пожимать плечами.

— Ты трассер наш водить можешь? Или на фисгармонии играть? А там ведь тоже все понято — кнопку нажми, клавишу надави…

Я крякнул досадливо.

— Ну, вот видишь…

— Ничего я не вижу. Сравнил фисгармонию и банку пива. Ты не забывайте, что любую вещь делают для того, чтоб ей можно было пользоваться, а значит попроще. Ничего, догадается…

— А давай проверим у кого из нас ума больше?

— Это как?

— А посмотрим, справилось ли это, во всех плохих смыслах этого слова, животное с банками или нет?

— А давай… Я в кипятильнике как в себе уверен. Тварь сообразительная… Все может быть…

Уже на подлете мы увидели, что в лесу вытоптана изрядная поляна. Снизившись, я разглядел разбросанные по траве блестки.

— Кажется банки? — поинтересовался я.

— Похоже, — согласился Самопал.

Мы спустились еще ниже и ветер, поднятый взмахами крыльев начал перекатывать пустые жестянки по мятой траве.

— Похоже, тут кто-то здорово кутил, — заметил я ехидно. — Мне кажется, он все-таки догадался.

— У… морда… — мрачно пробормотал Самопал. Других слов у него уже не нашлось. Блёстки в траве действительно оказались банками. По краям поляны стояли лишенные листьев деревья, и голые ветки кустов служили этой картине достойным обрамлением. Тут явно гуляли пьяные Силы Природы.

— Пьяный кипятильник — это наверное страшно? — предположил я, представив, как по деревьям хлещут струи перегретого пара.

— Наверное, — согласился Самопал. — Точно могу сказать только одно. Охоту эта тварь нам испортила….


…Картина дернулась, застыла, Самопал сделал несколько механических конвульсий, и я вынырнул из пробника. Надо мной повисло лицо Продавца.

— Ну как?

— Ну и где приключения? — спросил Михалыч со своего места. — А где прекрасные инопланетянки?

— Все прекрасное у нас как водится впереди…

— Жаль… Было бы что вспомнить.

Продавец почесал голову, выглянул за занавеску.

— А, ладно… Народу мало…

Вселенная вокруг снова замерла, снова ощущение провала во что-то…


…Как ночь прошла — не помню. Но голова не болит, ум ясный и похмелиться не тянет. Значит, все правильно мы вчера сделали. Вовремя остановились.

Вижу друг мой какой-то не такой. Не в себе что ли…

— Ты ночью как? — спрашивает Мефодий — спал?

— Спал, — отвечаю. — Аки младенец. А ты что, по девкам что ли шлялся?

— И не слыхал ничего? — допытывается Мефодий внимания на мою подначку не обращая.

— Да что с тобой, Мефодий? — спрашивая я уже озабоченно. — Случилось чего? Так ты не томи меня, сказывай все сразу.

Засмущался тут Мефодий, покраснел, как красна девица и говорит нехотя.

— Ты знаешь, морока какая-то на меня нашла. — Всю ночь вполглаза спал. Все казалось, бегает кто-то вокруг лагеря и кричит: «Товарищи! Товарищи!» И жалобно так, аж сердце заходится.

— Это у тебя от переедания, — отвечаю я ему. — А может быть ты «Максимку» на ночь почитал?

— Какого еще «Максимку»?

— Писателя Станюковича произведение, — говорю, — Ка Эм.

— Да нет, — досадливо отмахнулся Мефодий, — ты ж меня знаешь: я на охоте серьезной литературы в руки не беру. Так… Сказочки почитываю.

Так идем мы, о литературе беседуем до первого выхода из лагеря. Защиту отключили. Вышли за охраняемый периметр и тут кусты раздвигаются и навстречу нам выходит красавец лев. И на морде его написано редко встречающееся в мире животных выражение неописуемой радости.

— Стой приятель, — говорит ему Мефодий. Спокойно говорит, ибо чувствует, что я позади не просто так стою, а на льва все три своих ствола направил.

— Я тебе не девочка Элли, а приятель мой не Тотошка.

Сразу стало ясно какие это он сказочки на ночь глядя почитывает.

А лев, вместо того чтоб зарычать и прыгнуть или, на худой конец убежать, вдруг открывает пасть и говорит:

— Товарищи!

Согласитесь — услышать такое ото льва довольно неожиданно. А он, собака, на этом не останавливается.

— Родные мои, — говорит. Тут Мефодий от неожиданности садится на землю. Рядом со мной. Я-то сел сразу как «товарищи» услышал.

— Сколько же я вас ждал, — продолжает зверь, но уже всхлипывая. Сидим мы с Мефодием обалдевшие до крайности, но стволы держим прямо, согласно третьего параграфа Охотничьего устава, в зверя целим… Видя наше обалдение тот улегся шагах в 20-ти и говорит миролюбиво.

— Вы б, товарищи, ружьишки бы в сторонку куда-нибудь направили.

— Ну-ка, Савва, — говорит тогда Мефодий. — Ущипни-ка меня, а то мне тут черти что кажется.

— И не проси, Мефодий, — отвечаю я. — Не могу я устав нарушать. Хищник в десяти шагах. По уставу не могу я ружье опустить. Я зверя на мушке держу.

Лев встрепенулся и спрашивает.

— У вас какие-то затруднения, товарищи? Если хотите, могу вас оцарапать.

— Нет, спасибо, — машинально отвечает Мефодий. Тут его слегка отпустило. На меня глазом покосился и объясняет.

— Про говорящих птиц знаю. С одним таким попугаем можно сказать, лично знаком, но чтоб крупный хищник…

— Нет, — возражаю ему я — Это все галлюцинация. Мы с тобой видно пыльцой надышались. Сейчас кленник зацвел вот нас и придавило не по детски…

Лев тут поднялся, раздраженно себя хвостом по бокам хлестнул, взрыкнул.

— Вот, — довольно говорит Мефодий. — А вот и отпускать нас стало. Тут, главное продышаться…

Но тут хищник снова на человеческий язык перешел.

— Ничего странного, товарищи, тут не происходит. Я такой же человек, как и вы.

Со стороны льва это было очень смелое заявление. С минуту молчали мы, друг друга разглядывая.

— Да ну, — сказал, наконец, Мефодий, потому как молчать — не важно, человек там или это говорящий попугай в львиную шкуру нарядился — стало уж вовсе неприлично. Видно, что ничего умнее ему голову в тот момент не пришло. И я его, между прочим, не осуждаю. У меня от нашего разговора тоже в голове, хоть шаром покати.

— Вы лучше объясните, что тут у нас происходит? А то я вот-вот в вас стрелять начну.

— Охотно, — говорит хищник. — Начну с того, что представлюсь. Я — Казимир Львович Железобетонный. Ученый зоолог. Член-корреспондент и прочая, прочая… Визитку я вам как-нибудь в другой раз покажу. Нахожусь тут в творческом отпуске. То, что вы видите…

Он эдак брезгливо махнул хвостом.

— Охотничий скафандр новейшего типа, который я изобрел и опробовал.

Лев умолк.

— И? — подбодрил его я.

— И вот — непоследовательно продолжил лев — я тут. Перед вами. Комарами кусанный, оводами жаленный. Во все своей неприглядности.

Он выпустил когти и снова втянул их обратно. На него самого это почему-то подействовало куда как сильнее, чем на нас. Его, беднягу, даже передернуло.

— Ну и нажали бы кнопочку…

— Кнопочку?

— Ну, расстегнули бы скафандр. Или он у вас на «молнии»? Так тоже не велик труд.

— Да, черт возьми, сняли бы вы с себя эту шкуру как-нибудь, — присоединился ко мне Мефодий.

— В том-то и беда, что не могу… Тут не пуговка и не кнопочка. Там кодовый замок!

— И? — снова спрашиваю я, чувствуя, что толи профессор крутит что-то то ли мы чего-то не понимаем. — Вы что, код забыли?

— Да нет, какой там «забыл». Там код простой — первые пять цифр числа «пи».

Мы переглянулись с Мефодием. Вот оно ученое семя. Нет бы что-нибудь простое вроде раз, два, три, четыре… Ему экзотику подавай… Ну вот и хлебай свою экзотику заумную.

— Нажать на кнопки не могу. Лапа слишком толстая!

Смотрим мы друг на друга с товарищем, но молчим.

— Ну что, — спрашивает, наконец, Самопал, — поверим мы этому перерожденцу?

Посмотрел я на это чудо оценивающе, одним глазом. С одной стороны говорящий лев — вот он, во всей красе, а с другой кленник-то все-таки цветет.

— А вы, профессор, нам точно не грезитесь?

— Мне пригрезится может только дама неглиже, а не лев, — возражает Мефодий. — Да и с какой это стати нам обоим одно и тоже пригрезилось, к тому же еще и мужик-профессор при этом?

Говорит-то он верно, но глаз почему-то с хищника не сводит.

— Ну уж нет, — возражаю ему. — Давай-ка убедимся в этом.

И к профессору эдак нейтрально обращаюсь.

— Вы, уважаемая галлюцинация, расскажите-ка что-нибудь такое, о чем мы не знаем…

Вижу — озадачился профессор. Оно и понятно — уж больно сферы интересов у нас разные. Потом смотрю — расцвел, заулыбался.

— Про поющих львов слышали?

Я плечами пожал.

— Мы и про говорящих львов не слышали… Так что — и руками развел.

— Могу тогда не простую песню спеть, а марсианскую.

И тут же запел. Бодро так, с выражением.

Прява Куциыва примсянул прогок
Грумтум костыл мицвирашта
Дыва римпала тимася тувок
Пишкда амил и кивашка!
Шопта увора проглоти золиж
Хуку негозох гаямку
Лорапимася якуфук полис
Пули рулишта навямку.
Мява рыштою некуду долкап
Йе-йе-йе гего гракула
Ротка трыскач тимукавык золкам
Долтум зи Прява Куцива!

Хорошо спел. Душевно. Самопал к концу даже притопывать начал, только я головой покачал туда-сюда.

— Что говорящая галлюцинация, что поющая… Один фиг. Не катит, проф.

Потускнел профессор.

— Из области прикладной генетики что-нибудь знаете?

Мы с товарищем переглянулись и теперь оба отрицательно качнули головами. Преподавали, вроде что-то с похожим названием в школе, но кто ж знал, что нам эта самая прикладная генетика в жизни понадобится?

Галлюцинация себя хвостом по бокам похлестала, порычала малость и успокоилась немножко.

— Ну, тогда я только один разъединственный ход вижу.

Я брови поднял заинтересованно.

— Вы, друг мой, загнали себя в логическую ловушку.

Заинтересовался я. Про ловушки всякие мы с Мефодием много чего знаем, тема-то знакомая.

— Ну, ну, — подбодрил я своего визави. — Продолжайте…

— Если я галлюцинация, то я безвреден…. По определению. Что я вам могу сделать? Ничего!

— А если вы настоящий говорящий лев?

— А настоящих говорящих львов не бывает! — говорит профессор. — Вы же это и сами знаете. Так что напрашивается верный способ. Я вас слегка царапаю. Или кусаю. По вашему выбору, разумеется, и тогда все становится на свои места.

А ведь прав профессор. Прав. По-другому вроде никак… Придется кому-то из нас шкурой рискнуть. Пока я думал, как бы этот тест на Самопала перекинуть, тот сообразил быстрее.

— Если что, то я этой галлюцинации башку отстрелю, — пообещал товарищ. Успокоил, значит.

Видя мои колебания, галлюцинация просительно так говорит:

— Да и что вы, молодые люди, потеряете, если сходите со мной и убедитесь, что я прав?

— Так ведь идти-то лень… — нашелся я, — по жаре куда-то неизвестно за кем. Так вот сходишь, а потом всю жизнь стыдно будет. А кровь, между прочим, тоже может оказаться галлюцинацией.

— А боль?

Тут уж я плечами пожал.

— А то вы профессор про фантомные боли в ампутированных конечностях не слышали? Вон у Зямы Зябликова протез к дождю болит не хуже настоящей руки, и ничего удивительно в этом никто не находит…Ну, может быть только, что она иногда сама собой начинает в носу у него ковыряться.

Профессор аж башкой затряс. Только ничего это не изменило. Прав он. Деваться то некуда.

— Ладно… Уговорили… Нажмем мы вам кнопочку…

Подскочил наш дикий гость, замяукал, хвостом заюлил, чисто кот.

— Тут недалеко. Вон в той стороне…

— Только пожалуйста, Казимир Львович, идите впереди… Как-то шкуре моей не по себе делается, если сзади хищник топает на мягких лапах. Это у меня наследственное…


…Мир пошел полосами, задрожал, словно ткань мира взволновалась, небо над головой стало белым, и я вынырнул из ощущений. Праздничная зелень, цветы и странный лев растворились в белизне экрана над головой.

— Так где же прекрасные инопланетянки? — спросил Михалыч, с соседнего топчана даже не успев оторвать голову от подушки. Он её по-моему и не собирался отрывать, рассчитывая на продолжение.

— Вы до них малость не дошли… Визг в небе помните?

— Да… Это что они визжали?

— Нет. Это вы в их космический корабль попали! Попали и повредили. Тот пошел на вынужденную…

Я слушал Продавца, и не мог я понять: правду он говорит или издевается над нами. И то и другое делалось с таким серьезным видом, что отличить одно от другого я не мог.

— Ну а дальше можно?

— Нельзя, — серьезно сказал Продавец. — На сегодня все.

— Я заплачу… Мы заплатим…

Прекрасные инопланетянки, похоже, никак не могли выйти из головы моего товарища, но Продавец покачал головой.

— Конечно заплатите. Только не сегодня. Конец рабочего дня. Теперь только завтра приходите…

Часть 3

…В гости к Продавцу мы попали в общем-то случайно.

Хотя это как сказать — виделись мы теперь довольно часто, да и интересы, оказывается, у нас во многом совпадали, так что все к тому шло: книги, политика, пиво. Ну и так далее.

А тут наш общий праздник припомнили — День советской молодежи. Ну и решили отметить это дело. Начали-то в сквере, а потом он нас с Михалычем к себе пригласил — оказалось, живет совсем рядом.

Я, когда к нему зашли, честно удивился: неужели ему на работе работы не хватает. Гляжу — знакомое оборудование.

— А это-то откуда? — интересуюсь. — Берем работу на дом?

— Да все оттуда. У нас ведь ничего не изменилось. Как подметил один неглупый человек — «Кто что охраняет, тот то и имеет». А это некондиционный экземпляр попался. Списали его у нас, ну, а у меня руки из того места растут, которое выше поясницы, а не наоборот, так я и починил… И настроил…

По глазам видно, что следующим словом должно стать: «И попользовался вволю».

— И теперь чувствуешь себя Мафусаилом? Столько наверное чужих жизней прожил! — говорю не без зависти.

— Ну, не без этого, — отвечает наш новый товарищ. — Весело с этой штуковиной живется. Да и жизни теперь не чужие — свои.

Смотрю, рука его вроде как невольно погладила пластиковый бок, словно любимую собаку.

— Хорошая, конечно штука. Мед с сахаром, — согласился с ним Михалыч. — Только вот опасная… Какую бомбу вы под человечество подкладываете! Хотя нет. Не бомбу. Западню. Западню вы готовите для всех нас. Огромную западню в форме удобного диванчика и этой вот штуки.

Он кивнул, обозначая и свой интерес к прибору.

— Ошибаетесь, уважаемые…

— Почему? Очевидно же — опасный для общества приборчик-то.

Я под разговор начал пиво доставать и на стол ставить. Звяк, звяк, звяк… Что это за молодежный праздник без пива?

— Получается: зачем жить своей жизнью, бороться, страдать, мозоли сбивать, когда есть чужая жизнь — комфортная и безопасная, где ты герой-любовник, миллионер и писанный красавец? — продолжил Михалыч. — Не жизнь, а сплошное удовольствие! Прям наркотик какой-то получается…

— Так на такую жизнь поди еще заработай… Эта штука знаете сколько стоит? О-го-го!

— Так это пока. Потом как с магнитофонами, ДВД и компьютерами будет — в каждом доме по три штуки. Китайцев много. Они и наклепают таких для всех и для каждого. И тогда — все. Конец цивилизации…

— Нет. Да и не та тут аналогия. — возразил хозяин. — Это, скорее, как с книгами да фильмами. И там и там погружение в мир героя.

Он открыл старомодный сервант, достал пивные бокалы с картинками, посмотрел насквозь, дунул на всякий случай, выгоняя пыль.

— У нас, понятно, глубже, но и раньше не находилось же дураков, которые плюнув на реальную жизнь зачитываются книжками про мушкетеров до голодных обмороков или не вылезают из кинотеатров… Да и в этом случае на билет в кино или книгу еще элементарно заработать надо. Ничего в мире бесплатного не бывает, уж мы-то знаем…

— Пока — да.

— А что потом будет — поживем — увидим… Из любой вещи человек и пользу и вред извлечь может. Так уж мы устроены. Ваше здоровье!

Вобла в этот раз вкусная попалась. Жирная, мясистая… Я поискал глазами салфетки, но хозяин, подмигнув, оторвал кусок газеты. Все верно. Вечеринка в классическом студенческом стиле, как моя молодость помнит… Пиво, вобла, газета «Известия». Правда в этот раз там оказался «МК» и куча блеклых рекламок.

Рядом с этой бумажной кучей лежало несколько книг, в том числе и учебник истории для шестого класса.

— Это вместо мушкетеров? — поддел я его. — Про то, как Атос Портосом по Арамису?

Он мотнул головой — сосредоточенно добавляя пиво в опустевшие стаканы. Пена добралась до краев и он, остановившись, ответил:

— Нет. Это я сам тут творчеством занялся. Пишу исторический боевик. Страну невыученных уроков читали? Ну, вот из этой серии…

— Зачем?

Он повернулся к Михалычу.

— Вот вы говорите ловушка, капкан… Правильно где-то говорите. Но ведь от этого уже сейчас польза весьма ощутимая может быть. Ну, если с умом… Догадался я как эту штуку можно эффективно в сфере образования использовать.

— Обучать?

— И обучать тоже, но не сейчас, попозже. В настоящее время я его для контроля знаний у внука использовать хочу. Сегодня ведь как? Чуть что — контрольная или тест. Скука…

— А…

— А то что я предлагаю — гораздо интереснее!

На секунду он заколебался, но потом протянул мне шлем, напомнивший мне раннюю юность и мое увлечение мотоциклом.

— Не слабо проверить себя на знание истории за шестой класс?

Нашел чем пугать бывшую Советскую молодежь! Я пожал плечами и ответил цитатой.

— «Нет в мире таких крепостей, которых не могли бы взять трудящиеся, большевики».

— Задача предельно простая — найти несоответствия с действительностью.

— Уточни с чем несоответствия.

— Несоответствие того, что вы там увидите со своими знаниями о реальности, описанной в учебнике.

Он что-то нажал, и я провалился в новый мир. Запах воблы и пива исчез и в этот раз я впервые оказался не внутри картины, а словно бы над ней. Я тут стал не участником событий, а наблюдателем, словом, какой-то бестелесный ангел.


Первое, что бросилось мне в глаза, оказалось слово «БерезинаЪ». Оно было написано на точно таком же бело-голубом указателе, какими у нас сейчас обозначают въезды в города и иные достопримечательности. Указатель стоял на берегу реки. В названии действительно, хотя оно и оканчивалось на гласную букву, кто-то поставил твердый знак. Неуч.

Опустив взгляд вниз я заметил группу военных, одетых в старинные, с золотым шитьем мундиры, причем, судя по обилию золотого шитья военные там были в высоких чинах. Над каждым, словно нимб висела какая-то надпись. Я присмотрелся. Фамилии! Почти как на современных хоккеистах. Прозвучавший откуда-то сзади голос Продавца объяснил ситуацию:

— Сейчас 1812 год. Наполеон начал войну с Россией… Задача: выявить и обозначить найденные ошибки.

Что ж… Все понятно… Начнем осматриваться…

Над рекой висел туман. Ветер, налетавший с германского берега, размерено перемешивал его, вылепливая клочковатые фигуры допотопных животных. Всю низину уже заливали приникшие к земле облака, словно сковороду сметной и собравшиеся на холме люди в пышных мундирах видели лишь как войска, колонна за колонной входят в белое марево. Там, дальше, за рекой туман редел. Сквозь него неясными, размытыми контурами просвечивались начинающий желтеть лес и зеленые, еще не тронутые холодом луга.

С высоты холма было видно, как по ним яркими пятнами перемещались кавалерийские разъезды.

— Артиллерия?

Над рекой висели три разноцветных воздушных шара. Даву замахал выхваченными из-за генеральского кушака флажками. С шаров ответили. Маршал кивал, словно соглашался сам с собой.

— Двенадцать батарей переправились!

Наполеон (этого я сразу узнал — этот оказался весьма сходным со своим портретом) стремительно повернулся.

— Кавалерия?

Маршал снова замахал флажками и, получив ответ, отрапортовал.

— Третья драгунская дивизия уже на том берегу. Корпус тяжелых кирасир на подходе к переправе!

— Ай да мы! — обрадовался Император. — Теперь и нам пора.

Он подмигнул Даву, словно взял того в компанию.

— На посошок и вплавь!

Бонопартий игриво взбрыкнул ножкой, намереваясь стать живым примером и сбежать с холма, тем более, что мамелюки уже разложили у подножья ковер и раскрыли походный погребец с набором водок, что когда-то подарил Французскому Императору Русский Император Александр Первый на Тильзитском плоту.

— Нет, — негромко и веско сказал Даву. — Пока коробок спичек не покажешь, нельзя нам туда тебя пускать…

Окружение Императора дружно закивало.

Над рекой раздался неожиданный стрекот. Небо над рекой, там, на русской стороне, бороздил простенький, собранный из ткани и реек самолетик с красной звездой на крыльях. За аэропланом тянулся сизый дымок, словно летчик курил в кабине. На секунду все забыли и про спички и про Наполеона. Только не Мюрат.

— А есть ли у него вообще, спички-то? — спросил подозрительно настроенный француз. — А то мы его тут боготворим, за императора держим, а у него, может, и спичек-то нет….

Наполеон испуганно вжал голову в плечи и посмотрел на него, словно курица, приговоренная к лапше.

— Ну и что смотришь, — заносчиво продолжил Мюрат и в полголоса добавил. — Морда Императорская…

А в голос сказал:

— Давай, давай, кажи спички! Нам еще Москву жечь.

— Мы теряем время! — робко пискнул Бонапарт. — Какая Москва? Пока мы тут препираемся Николай Первый сбежит. Вы слышите?

Где-то далеко-далеко раздался паровозный свисток, а секундой спустя из-под императорских ног раздался мелодичный звон. Он наклонился и выхватил из травы телефонную трубку. Несколько секунд слушал невидимого собеседника, потом вытянул руку с пищащей трубкой в сторону генералов и маршалов и расстроено сказал.

— Ну вот. Довыпендривались месье. Сбежал царь-то…

— Никуда он от нас не денется, — одернул его Даву. — Тут про спички разговор…

Наполеон неуверенно сунул руку в карман.

На лице Императора читалась уверенность, что спичек в кармане нет. Каждый из маршалов так отчетливо видел это, и поэтому все удивились, когда Наполеон вынул из кармана кулак.

— Ну и что? — спросил кто-то.

— А вот что! — сказал Наполеон, резко раскрывая кулак… Над Императорской ладонью всплыло коричневое облачко.

— А-а-а-а? — переспросил тугой на ухо начальник Императорской гвардии.

— Кайенский перец с русской махоркой!

Маршалы дружно зачихали… Воспользовавшись этим, Наполеон проскочил между чихавшими друг на друга Даву и Массеной. Невысокого роста, плотный, лысоватый в расшитом золотом мундире, Император покатился вниз с холма словно пасхальное яичко. Наверху, за спиной грянули голоса.

— Держи!

— Хватай!!

— Ушел!!!!

— А-а-а-а-а-а-а-а!!!!!.

Мюрат садил и садил в туман из огромного маузера в деревянной кобуре.

Однако крики, это было единственное, что могли позволить себе маршалы, и Бонопартий скрылся в тумане.

Через минуту восторженный рев с Российского берега подтвердил опасения маршалов. Наполеон вступил в Россию.

Так началась Отечественная война 1813 года.


— Это черт его знает что.

Я сорвал с головы шлем. Мои товарищи смотрели на меня с нескрываемым интересом.

— Это даже не квалифицированный бред. Это черт знает что…. Зачем вы это такое нагородили? Какой к черту 13-й год?

— Это, как бы сказать, экзамен по истории. По конкретному вопросу. Сколько вы тут ошибок нашли?

— Ну я их специально не искал… Ну с годом — понятно. С ятями еще вы тут маху дали точно… Воздушные шары?

— Были тогда воздушные шары и использовались также.

— Погоны?

— Верно. Тогда были эполеты….

Не став расспрашивать дальше хозяин сам бегло перечислил.

— Оружие, взаимоотношения, телефон… Там много таких вот странностей.

— Включая спички и махорку? Москву, насколько я помню, теперь принято считать сожженной не французами, а благодарными жителями. Ну, благодарными за оккупацию…

— Разумеется. Это для отвлечения внимания. Если ученик знает тему или по крайней мере знаком с ней, то он укажет на ошибки, если нет — тогда двойка.

Я кивнул, благодаря за подливаемое пиво.

— Бедные дети. Вы не боитесь, что кто-то из них запомнит не урок, а экзамен? Что тогда с нашей историей станет?

— А вот это уже задача учителя — дать материал так, чтоб тот остался в голове, и ничем его оттуда выбить бы не получилось.

— Да-а-а-а-а… Для школы это хорошая вещь. Для обучения вообще… Всему, кроме физкультуры, научить можно… А жаль даже. — Михалыч оживился. — Представляете, как здорово — лежишь себе и во сне мышцы качаешь, или лишний вес сбрасываешь… Недельку поспал и, глядишь в зеркало, а там Аполлон Бельведерский.

— Интересная мысль… Только, к сожалению, фигуру из сна не вынесешь… Однако духовно измениться вполне возможно. Физкультура, она тело строит, а, как вы говорите «во сне», можно характер себе выстроить!

— Как это? — задал я вполне ожидаемый вопрос. — Из какого такого строительного материала?

— Из самого себя. Из упорства и смелости…

— Так ведь часто именно этого человеку и не хватает.

— Вот! — хозяин поднял палец. — Многие так думают. А на самом деле все это есть внутри нас. Все есть! Только мы это открыть в себе не решаемся…

Он повернулся к Михалычу.

— Вот вы, например, хотели бы стать разведчиком?

— Удачливым — да, — так же не задумываясь отозвался Михалыч. — А проваленным — нет.

Он покрутил носом.

— Застенки гестапо, знаете ли… Сигуранца… Допрос третьей степени…

— То-то и оно. Именно что удачливым! В настоящей жизни может быть по-всякому, но для воспитания уверенности в себе, в своих силах, нужно, чтоб человек помнил — когда-то я уже смог, когда-то у меня уже получилось! А вам в той, другой, жизни всегда будет везти. Не как Штирлицу в анекдотах, конечно… Но в любом случае разведчик — всегда супермен-красавец, а враги глупы или недалеки… А значит, самооценка ползет как на дрожжах!

— Что и это уже есть?

У моего недоверия имелись границы, но где-то там, далеко-далеко…

— У меня тут как в Греции…


….Вот оно, отсутствие хороших знакомых, подумал я, поводя плечами и поудобнее устраиваясь внутри фрака. Ну не доводилось мне прежде бывать в кругах, где фрак такая же спецодежда как гимнастерка у солдата или фартук у дворника. Изыск какой-то текстильный, а не одежда. Так повертел плечами и эдак. Все нехорошо. Неудобство я ощущал ровно до того момента, когда понял, что мешается подмышечная кобура. Так. А это еще что? Пистолет оказался знакомым. Вальтер ППК. Хорошая машинка. Не «Гюрза», конечно, но мне этого должно хватить — я ведь не воевать сюда пришел. Обойма полна, патрон в стволе. Убрав оружие, огляделся. В обнаруженном большом зеркале нашлось мое отражение. Не стершаяся память подсказала, что из-за зеркала на меня смотрит кто-то очень похожий на молодого Шона Коннери.

— Да я Бонд! — прошептал я. — Джеймс Бонд! Ну, теперь ничего не страшно.

Я и впрямь успокоился. Теперь, судя по всему, длинной, приятной чередой потянутся бабы, вино, злодеи, перестрелки и мордобои, но в их исходе сомневаться не приходилось. Моему герою постоянно везло. Точнее даже так — вот уж кому везло, так везло! Злоумышлявшие на Бонда злодеи, похоже даже перечень неприятностей согласовывали с Кью — уж больно прозорлив оказывался специалист Секретной Службы со своими гаджетами.

Но это пустяки к делу не относящиеся.

Я не мог попасть в эту комнату (хотелось сказать будуар) просто так. Откуда-то со стороны слышалась музыка, шаркали в танце подошвы туфель, но ведь не танцевать же я сюда пришел? В моём появлении в этой комнате наверняка имелся иной смысл.

Мне понадобилось не более десяти секунд оглядывания по сторонам, чтоб его обнаружить. Конечно же сейф. Руки сами знали, что делать и без моего участия нажали несколько кнопок, повернули туда-сюда металлическое кольцо с цифрами. Без скрипа дверца отошла в сторону. Та-а-а-ак… Что тут у нас? Пачки банкнот, бриллианты россыпью, несколько папок, списки… Это, кажется, то, что нужно… Выложив их на прикроватный столик, я достал миниатюрный фотоаппарат, и кадр за кадром, начал одну за другой переснимать страницы.

— Ни с места!

Мы оба вздрогнули. Я и Бонд. Попались…. Бли-и-и-ин… Стыдно-то как! Мне в этой ситуации не выкрутиться, но Бонд-то наверняка что-нибудь придумает. Я расслабился и приготовился жить жизнью международного шпиона.

— Не поворачивайтесь!

Какая умная вражина попалась, подумал я, так как голос оказался определенно женским. Мгновением спустя я сообразил, что мысль-то эта уже не моя…

— Осторожно двумя пальцами достаньте пистолет и бросьте его на пол.

Мы все-таки повернулись. О! А дама-то в нашем вкусе!

— Графиня это какое-то недоразумение, — пробормотал я выполняя, просьбу.

— Как вы посмели! — грозно вопросила она, косясь в сторону предательски приоткрытого сейфа.

— Любви позволено всё!

— Как?

— Это — любовь и ревность!

Она слегка опешила. Похоже, что ждала от меня много, но не такого.

— Вы так смотрели на этого аргентинского атташе, — произнес я голосом, наполненным скрытым страданием, — что я понял, что в этом сейфе скрыта ваша с ним любовная переписка! И я её нашел!

Я взмахнул листами со списками агентов «Спектра», отводя её растерянный взгляд от себя.

— Что вы на это скажете?

Ствол в её руке дрогнул. Похоже, она машинально хотела прижать руку к сердцу, и в чем-то мне поклясться, но мне хватило и этого. Двумя движениями, слившимися в одно, я сдвинулся в бок и перехватил руку с револьвером. Она дернулась, но мы с Бондом не позволили ей ничего сделать.

— Стрелять поздно, мадам… — сказали мы, завершая нашу схватку поцелуем. Вкус помады оказался ожидаемо приятен, но незнаком. Я невзначай касаюсь пальцем шеи в нужном месте и… Потерявшую сознание женщину мы аккуратно уложили на диван и Бонд заставляет меня вернуться к сейфу. Мы ведь и правда не танцевать сюда пришли.

Ох, не стоило этого делать!

Удавка легла на горло так, что и вопросов не возникло, кто её туда накинул. Профессионал! Только и мы с Бондом не подготовишки из младшей группы нулевого класса. Каблук ботинка впечатывается в голень невидимому противнику, тот стонет, ослабляя хватку. Удар локтем назад, резко со всей силы… Головой, еще раз локтем. Ведет, конечно, Бонд, но и я не отстаю. Левой, правой, локтем…

Хватка ослабевает, и сквозь искры в глазах я вижу своего противника. Лысый, прижатые к черепу уши, сломанный нос. Боксер явно, но опять во фраке. Что ж у них тут все не как у людей-то? Два раза по корпусу, двумя ладонями по ушам… Коленом…

Но и тот непрост. От первого удара я отлетаю к стене. Больно, черт! Не так больно как было бы по-настоящему, но чувствительно. Мы подхватываем с пола какую-то металлическую палку… Хрясь! Хрясь!

Первый «хрясь» достался ему, а второй уже мне. Я снова отлетаю к стене, а мой противник стоит, согнувшись, словно готовясь прыгнуть. Краем глаза замечаю рядом с собой вазу, подхватываю её и обрушиваю на еще не пришедшего в себя после удара фраковладельца. Он пытается отмахнуться, но я кулаком добавляю ему по затылку. Неудавшийся убийца невнятно мычит и падает на колени. Злой взгляд тускнеет, гаснет…


— Ну и как ощущения?

— Славно… — выдохнул я, машинально поводя плечами. — Ой как славно…

— Разумеется. Каждому хочется реализовать свои сокровенные желания. Каждому хочется почувствовать себя Бондом, волшебником, Казановой… Шерлоком Холмсом, наконец…

— Джеком Потрошителем, — усмехнулся я чисто из вредности.

— Если вы серьёзно, то тогда вам к психиатру, — немедленно откликнулся Продавец. — Когда захотите побыть Гитлером или Пол-Потом, то туда же… У нас все проще. Без клинических случаев — есть герои всех мастей преодолевающие трудности и достигающие успеха, творцы — от музыкантов до художников, спортсмены…

— На счет Казановы это очень интересно… Очень.

Опять Михалыча занесло в эту сторону. Сбивать его с курса надо.

— А вот что-нибудь такое, что в обычной жизни никак не испытаешь? Такое есть?

Во взгляде хозяина проскользнуло веселое удивление.

— А как же? Конечно, есть! Например, ощущение Всемогущества.

Он произнес это слово так, что стало понятно, что оно не только пишется, но и произносится с большой буквы.

— Всемогущий это кто? — переспросил Михалыч. — Генеральный комиссар НКВД товарищ Берия?

Меня это тоже задело.

— Погодите, погодите… Как это? А с чем сравнивать это ваше всемогущество, если я его раньше не испытывал?

— А «могущество» испытывали когда-нибудь? Когда чувствуете, что все можете, что все получится, за что бы не взялись?

— Ну это да… — Михалыч поскреб голову. — Последний раз недели три назад, когда сарай строил. Думал не поднять мне бревно, а поднял…

— Ну если хотите, можете считать, что всемогущество — это очень-очень большое могущество.

— Так ведь это, наверное, очень скучно знать, что можешь все. К чему в таком случае стремиться? Мне кажется, что это не интересно…

Продавец мне возразил.

— Это может быть не интересно наблюдать со стороны, или рассуждать о нем, а вот когда ты сам всемогущ, то это непередаваемо… Поверьте, что это именно так.

Я поднял бровь.

— Так значит вы уже…

— Ну конечно! — чуть смутившись улыбнулся. — Потому и говорю.

По губам пробежала улыбка, видно вспомнил что-то, безусловно, приятное, но секундой спустя помрачнел.

— Правда, у этого чувства скверный отходняк. Ну, когда возвращаешься и понимаешь, что в этой жизни можешь далеко не все…

Он вздохнул.

— Но даже с этим минусом это ощущение стоит того, чтоб его испытывать снова и снова… — Хотите пережить?

Он уже не говорил «попробовать»!

— Если вы настаиваете…


… Голову что-то сжало, и перед глазами метнулся клок плотного тумана. Я машинально взмахнул рукой, прикрываясь от неведомой опасности, но мгновением спустя уже разобрался, что к чему: голову мою плотно охватывала остроконечная шляпа, а клок тумана оказался моей же бородой, стелящейся по ветру и им же заброшенной мне за спину на манер легкого шарфа. Перед глазами открылся уходящий вниз склон не то холма, не то горы… Скорее все-таки горы — то тут, то там по склону виднелись громадные камни. Не круглые, окатанные вежливой водой валуны, а грубые куски гранита с острыми гранями, еще не обработанные ни стихиями, ни временем.

Только камни, кусты и редкие деревья оказались тут вовсе не самыми важными. Все пространство вокруг горы и почти до самого горизонта занимали враги. Кто они такие я не знал, но в том, что это они самые уверенность у меня была полная. Да и не стали бы друзья орать непотребности и трясти копьями и топорами. Где-то на задворках мелькнула полупонятная мысль «как фанаты „Спартака“», но мысль даже не задержалась в голове.

Да. Орали они громко, но я слышал в этом реве страх отчаяния. Они не верили, что справятся со мной. Именно отчаяние наполняло этот крик и выдавало их с головой.

С врагами все ясно. Понимая, что сейчас начнется схватка, я оглядел себя.

Вот оно как! Островерхий колпак это еще ничего. А халат расшитый звездами и драконами? А посох с навершьем из огромного драгоценного камня? А сапоги?

Впрочем, в сапогах ничего неожиданного я не увидел. Только что разве золотые шпоры, а так сапоги как сапоги. Ну, может быть скороходы…

Неподвижная до этого мгновения тень, лежавшая рядом с моей шевельнулась…

Зря я тут себя накручивал, что один против всего этого кагала. За моей спиной спокойно сидел огромный дракон. Вид у него оказался скучающий, словно видел он это не в первый, а уж Бог знает в какой раз.

Мельком глянув на него, я вернулся к своим ощущениям.

Я не верил в свое всемогущество. Я просто знал, что всемогущ. Ощущения были точно такие же как если б я что-то когда-то забыл, а теперь, как раз в это самое мгновение вспомнил, что и как надо делать. Проверяя правильность своих ощущений, я взмахнул посохом. Память того, недавнего человека ожидала вспышки, грохота, молнии, наконец, но в полной тишине в том месте куда указывало навершье, земля встала волной и побежала в обе стороны, словно не земля это, а жидкая глина, а я — мальчишка-баловник с ореховым прутиком, с размаху шлепнувшим по ней.

Это подхлестнуло толпу.

Поняв, что жалости от меня ждать бессмысленно, враги бросились вверх по склону.

На меня неслась волна искаженных воем лиц, с заплеванными пеной бородами.

«Варвары…» — подумал я и вслух добавил, обозначая для себя ситуацию:

— Никак убивать нас бегут?

— Не смеши, Хозяин, — отозвался из-за спины дракон. Я не удивился. Ну какой еще дракон может быть у самого крутого волшебника? Правильно… Вон у Робинзона попугай и то говорящий, так как мне, Всемогущему после этого, чистоту образа нарушать?

Человеческая волна приблизилась шагов на сто. Я вытянул руку, направив в то место, где она казалась наиболее густой и сказал:

— Пых, пых, пых!

В этот раз беззвучно не получилось. С ногтя сорвались россыпь тонких лучей, и копьями врубилась в бегунов по пересеченке. То ли от лучей, то ли от грохота те попадали и остались лежать.

Я ухмыльнулся.

Вот оно Всевластие!

Я мог все.

Даже так: Я мог ВСЁ!

Когда до озверевшей от страха толпы осталось шагов 20-ть, я щелкнул пальцами, и набегающая волна остановилась, упершись в невидимую стену. Неодолимая сила отжимала их от меня, и дикари пятились, пятились, пятились, налетая друг на друга, сталкивая под ноги.

Глядя в безумные лица, я понял их. Теперь понял. Та ненависть, что они испытывали ко мне, росла из понимания пропасти, которая нас разделяла. Они никогда не смогут стать такими как я, и именно понимание этого доводило их до бешенства, до открытого противостояния. Ну не Судьба… А с ней, с Судьбой, не поспоришь. Как, впрочем, и со мной.

— Кончай ты с ними Хозяин, — заныл дракон. — Бери девицу, и полетели отсюда.

Я оглянулся. Про девчонку, назначенную то ли жертвой, то ли приманкой для меня я и забыл. С интересом разглядел довольно грязную фигурку, скорчившуюся под лапами дракона. В ней было что-то узнаваемое — что-то из 70-х, когда такие вот красавицы-блондинки зажигали на танцплощадках под «Бони М» и «Баккару».

Ничего. Отмоем. Откормим. Принарядим. Научим… Опыт есть. У меня во дворце таких — я вспомнил — десятка полтора. На все случаи жизни красавицы припасены…

В хламиде, что висела на моих плечах, я чувствовал себя как-то не очень. Не комфортно, и движением брови превратил её в тогу, что оказалось ничуть не лучше, потом во фрак… Еще одно движение бровью и фрак превратился в костюм тройку. Такой я видел на одном из депутатов и, вспомнив источник своего вдохновения, украсил лацкан пиджака значком, а карман отяготил депутатскими корочками.

Почувствовал себя готовым, я убрал стену…

И они снова бросились ко мне.

Волшебный посох это, конечно интересно, но видывал я вещи и поинтереснее.

Я воткнул палку в землю и воздел руку к небу. Нет, не помощи просил я у Неба, а… Пулемет возник в руке ослепительно белый, сияющий неземным светом, словно только что вытащил я его из какого-нибудь божественного горнила. Из коробчатого магазина язык ленты сам собой заполз в затвор. Сверху, прямо на пиджак от «Версачи» крест-накрест упали пулеметные ленты. Ну, может быть на революционного матроса я не очень похож, но очень хочется…

Тень дракона за моей спиной заткнула уши. Видимо все это происходило не в первый раз…


Именно в этот момент моя жизнь там окончилась. Вспышка, темнота, калейдоскопическое вращение пятен и снова реальный мир. Душа требовала поделиться, и я рассказал о своих ощущениях.

— Всемогущий с пулеметом — это ты хорошо придумал, — одобрил Михалыч. — И костюм с бородой наверняка очень гармонировал.

Я почувствовал подвох в словах и ответил.

— Ты б их рожи видел. Они ведь точно убивать меня бежали… А мне что, им в этой ситуации депутатский значок показывать и о личной неприкосновенности кричать?

Михалыч отмахнулся.

— А гарем личный тут каждому волшебнику положен или через одного?

— Каждому, каждому… Дундук ты, все-таки, Михалыч. Ты там всемогущий и в части эрекции и в части потенции и даже в сфере выбора партнеров… Все твое. Все, до чего дотянешься. А ты сам — ходячая виагра. Мне хотелось говорить об этом, но тут наш хозяин меня и остудил.

— Вы лучше подумайте о том, что все это было. Было… В прошлом…. И большой вопрос будет ли еще…

Я остановился. Пулемет, личный дракон, девочка у ног… Ощущение Всемогущества. Было. Прошло… Больше не будет. Никогда…

— Да. Понимаю.

С сожалением отодвинув шлем, я вернулся к пиву, и вскоре мое расстроившееся самолюбие укуталось пивной пеной… Никогда?

— Но ведь это можно повторить?

— Конечно. И откат будет точно таким же.

Какое-то время мы дискутировали о сфере применения новой технологии, о плюсах и минусах её, но, в конце концов, Михалыч не выдержал.

— Нда-а-а-а… Теперь больше и не скажешь, мол, в наше время… И приврешь чего-нибудь…

— Это ты к чему?

Он удивился.

— Вы чего, очевидного не замечаете? Это ведь лучше средство от фальсификации истории! Каждый из нас может не просто в книжке записи делать, а потом подтирать в угоду моменту, а воспоминаниями очевидца делиться с потомками.

Я его восторгов не понял. Вот я и сейчас есть какой есть, и с памятью вроде все в порядке, а кому мои воспоминания нужны? Так я ему и ответил:

— Очень это нужно потомкам…

— Ну не скажи… Историки всегда в прошлом копаются…

— Так ведь и копаются, чтоб подтереть что-нибудь ненужное…

Но хозяин Михалыча поддержал.

— Да. Суть ухвачена точно. Теперь с «вот в мое время» придется обращаться поосторожнее. Словам веры не будет. Все легко проверяется. Хочешь кому-то показать, какой молодец когда-то был — покажи. Техника позволяет.

Он погладил бок ящика и продолжил.

— Дневники и воспоминания? Тьфу… «Чем короче память, тем длиннее мемуары…» Захочет внучок узнать, что из себя представлял дедушка, так не станет слушать старого пердуна. Сразу скажет — покажи, а то говорить-то все могут!

— Знать бы, что им показывать…

— Ну все-таки есть и вечные истины… — скромно отозвался хозяин, явно намекая на то что они-то ему отлично известны.

Мы промолчали, а он поджал губы, мечтательно закатив глаза.

— Бывали у меня в жизни моменты. Приятно вспомнить…

— Ударный труд?

— Да нет. Скорее ударный отдых…

— Покажете? — я уже догадывался, что лелеет в памяти наш хозяин. У меня самого под черепушкой, или где там нынче память храниться наверняка похожих перлов валом навалено. — Не стыдно?

— Ничуть. Только несколько слов, чтоб подготовить вас. Что такое резонанс знаете? Ну, это когда колебания накладываются друг на друга и…. И тогда может разное случиться. Например, есть хрестоматийный пример, когда под шагающими «в ногу» солдатами мост рухнул. Так что если не знали, то теперь знаете.

— Пиво на водку — тоже резонанс…

Хозяин согласно кивнул.

— Да похоже. Очень. А у меня такое как раз под новый год случилось… Не рядовой, конечно праздник, не Первомай и не Очередная Годовщина, но по большому счету праздник как праздник, а вот зарубежное кино по видаку посмотреть — это да! Помните, что такое видак для конца 70-х? Ну вот… Вот это настоящий праздник.

У нас в тот раз так совпало, что оба этих праздника наложились один на другой. Компания собралась на даче, чтоб посмотреть кино и запить все это традиционной рюмкой шампанского. Сами понимаете, что главным тут считалось кино, а не что-то другое. Подумаешь — Новый Год! У каждого из приглашенных таких за плечами было уже 16–17 штук, а просмотренных фильмов гораздо меньше. А тогда хозяин дачи, Марк, расстарался и достал кассету с Брюсом Ли.

Сделать и то и другое, повторюсь, предстояло на даче. Родители Марка, предоставившие такую возможность, не то чтоб проявили неслыханную широту души, но отчего-то были уверенны в том, что их сын-десятиклассник не станет чудить. Где-то они оказались правы.

Они просто не знали, что я и мой друг Игорь по кличке Монстр тоже приглашены.


…В глазах потемнело, но мгновением спустя я оказался в довольно большой комнате. Хозяина я знал. Двух ребят из параллельного класса — Севу и Никиту тоже. Присутствовали и девушки — две Светки из нашей школы и еще три совсем незнакомых особи. За темными окнами мело. Зима.

Собралось всего человек двенадцать и теперь все жали хозяйских распоряжений.

— Так…

Марк оглядел комнату.

— Ты и ты — на кухню. Строгать и резать. Еду в смысле.

С едой все решали, как и при любом походе на дачу. Каждый вез с собой что-то вкусное в достаточном количестве, включая мясо для шашлыка, ну а картошка местная — хозяйская. Мы с Монстром вошли своим паем в размере 14-ти бутылочек портвейна «Анапа». Тоже кстати. Вообще-то бутылок изначально везлось 16, но в электричке оказалось довольно холодно. Да и новый год уже шел по стране… Короче, мы не удержались.

— Вы двое во двор. Елку наряжать.

— А дома у тебя елки нет? — жеманясь, спросила одна из девушек.

— Нет, радость моя, — расцвел ответной улыбкой хозяин. — Не запасся.

— Жалко.

Его палец поочередно уперся в Монстра и меня.

— Вы остаетесь тут девушек развлекать.

Монстр тут же потянулся к голубому экрану.

— Телевизор не включать! Я его уже под видак настроил.

То, что никакой другой почетной обязанности нам не досталось, оказалось не дискриминацией, а предусмотрительностью. Мы с Марком учились в одном классе, и он точно знал, что мы люди совершенно криворукие. Есть такая людская порода — за что не возьмутся — все не так получается. Но если у кого-то «не так» могло каким-нибудь изобретением или открытием обернуться, то у нас обычно оборачивалось неприятностями. Иногда для нас, иногда для окружающих, а чаще всего — для всех вместе.

За стенной что-то зажужжало, застучало, а у нас было тихо.

— Салат, наверное, режут, — предположила одна из блондинок, разглядывая Монстра.

— Нет, — галантно возразил он. — Это молотком мясо отбивают. Или топориком… Знаете, есть такие… Специальные… С шишечками на попке.

Две другие девчонки демонстративно вздохнули. Разговор о кулинарии не клеился. Скучные им кавалеры попались.

— Интересное вам что-нибудь рассказать? — вкрадчиво поинтересовался Монстр.

— Ну расскажите уже…

Монстр посмотрел на меня, а я, в свою очередь, на Монстра…

— Ну ладно… Слушайте случай из моей жизни… Ехал я как-то в город Лос-Анжелес. Сижу в купе и вдруг дверь настежь, и вваливается ко мне мужик. Здоровенный, между прочим, мужчина, похожий на артиста Смирнова. И начинает орать на меня. Что ему во мне не понравилось сказать не могу. Не знаю попросту. А он кричит и норовит меня за грудки ухватить. И до того это меня обозлило, что вы даже представить себе не можете.

Монстр лицом изобразил и злобу, и отчаяние.

— А сказать к слову, топорик у меня за голенищем лежал. Вот такой же, каким там сейчас мясо отбивают. Ну схватил я мужика, тюкнул раз и голова с плеч долой, даром, что мужчина видный из себя. Подхватил я тулово-то и в окошко благословил, а голову не успел.

Открывается тут дверь, и я, недолго думая, под себя её и положил, голову-то.

«Ну, — думаю, — Верно товарищи его пришли и порешат меня сейчас со всеми сопутствующими обстоятельствами…»

Но — ничего. Гляжу, а это проводник. У меня, понятно, гора с плеч, а тот культурно так спрашивает.

К вам такой-то не заходил и описывает мне того мужика прямо точь-в-точь.

— Нет, — говорю я конечно — не заходил, а вот чайку принести это было бы соответственно. А сам, заметьте, на голове сижу. Постоял он, постоял, глазами пошарил и ушел. А я в туже минуту и голову выбросил.

Приезжаю я в Лос-Анжелес, выхожу с вагона и вижу — народ стоит, читает чего-то. Я поближе протолкался, гляжу объявление. А там написано среди прочего «Сам роста не больно высокого, а обезвредил главаря банды».

Думал я сначала, что ловят меня, а, оказывается, наградить хотели….

Он посмотрел на девушек так, словно ждал, что кто-то из них залезет в карман и достанет оттуда медаль «За отвагу». Или, на худой конец, почетную грамоту дружинника. Но никто ничего такого не сделал.

Девицы переглянулись. Вранье было такое беззастенчивое, что нуждалось в сиюминутном опровержении.

— Да ладно тебе. Врешь ведь и не краснеешь…

— Не вру. А приукрашиваю действительность.

В действительности Монстр в прошлом году и вправду с кем-то подрался в электричке, но без тех кровожадных подробностей. Девушки его подвига не оценили.

— Скучно…

— А хотите мы стихи почитаем? — неожиданно предложил Монстр.

— Неожиданное предложение, — сказала брюнетка и оказалась абсолютно права. Это настолько не походило на сквернослова и хулигана, каким мой друг не только казался, но и был на самом деле.

— Да вы не сомневайтесь. Мы мно-о-ого стихов знаем.

Девушки в предвкушении завозились, устраиваясь поудобнее. Монстр прокашлялся.

— Вам лирическое что-нибудь?

Все трое разом закивали, словно однояйцовые близнецы.

Глядя в глаза блондинке, он проникновенно сказал:

— Вот стих про хорошего человека. Хорошего, но дурака.

«Я живу анахоретом
Как тебе и обещал
И кляну себя за это
Что такую клятву дал.
С женским полом я не дружен
От мужчин отбился я
А и впрямь, кому я нужен?
Ах тоска, тоска моя…
Все в душе как брага бродит
Но иначе — ни-ни-ни
Потому в тоске проходят
Ночи все мои и дни…»

— Я его знал, — подтвердил я. — Этого человека, он действительно был дурак.

Я знал, что говорил — стихи эти написал я.

— Ой, мальчики! Какие вы слова знаете! — ужаснулась одна из девушек. — «Анахорет» — это приличное слово?

— Самое приличное, — заверил её Монстр. — Мы еще много приличных слов знаем.

— Вы, наверное, и в библиотеку ходите?

— Как в школу, — кивнул я, присоединяясь к монстровой славе. — Чуть свободное время как мы с другом шасть — и в библиотеку…

Монстр понял, что внимание прекрасного пола ускользает и влез в разговор.

— А вот еще почти про новый год!

В нас бутылка брызжет пеной
Просветляя мрак ума.
С ней нам море по колено
И не страшен дождь дерьма…

— Вот этого не надо! — Строго сказала вторая блондинка. — Не надо пошлости.

— Хорошо — покладисто согласился я. — Вот вам остросоциальное.

Я привстал и, выставив ногу вперед, стал похожим на памятник Ленину. Некрупный. В натуральную величину.

— Если ты сегодня не активен
Нет тебя в рядах борцов за мир
Завтра станешь радиоактивен
И прожжен в сражениях до дыр.

Социальный мотив девушек тоже не обрадовал.

— Лучше бы за елкой сходили…

Мы переглянулись. А почему бы и нет? Общения с этими фифами у нас явно не получалось, репутацию свою, не смотря на стихи собственного сочинения мы уже подмочили, так может елка нас выручит?

Да и честно говоря, по большому счету они правы.

Как хотите, а Новый год без елки в доме как-то не справляется. Конечно, если б мы сидели в джунглях или пустыне, то с этим можно бы примириться, но мы-то сидели под Москвой! На даче! И вокруг нас елок произрастало видимо-невидимо. Просто море елово-березового леса.

Понимая, что взаимности от красавиц нам сейчас не дождаться, я отозвался.

— И правда, Игорек. Давай Марку сюрприз сделаем. Он придет, а у нас — елка! И девушки довольные…

Мы ненадолго задержались в сенцах, уменьшили количество привезенных нами бутылок до рокового числа 13 и вышли на поиски приключений.

Лес действительно оказался рядом, практически под боком и мы дошли туда, даже не протрезвев. Елок вокруг росло столько, что даже раздвоись они все, больше их бы не стало. Море елок. Это однообразие и подвело нас. Иногда бывает так, что изобилие выбора не упрощает жизнь, а напротив, усложняет её.

— Ищем. На егерей бы не нарваться… — сказал Монстр. — Я налево. Ты — направо… Самую хорошую найдем…

И подавая пример, пошел сквозь елки, сбивая снег.

Сильно «потом» Монстр объяснял это тем, что он пи-пи захотел, но это прозаическое объяснение никого не устроило. То ли дело «избыточность выбора» — это как-то серьёзнее звучит. Но это так. К слову…

Я, не сообразив, куда пропал товарищ, пошел все-таки направо. Я себя чувствовал главным — все-таки пилу нёс.

Монстр пропал за деревьями, и мне стало одиноко. На меня совокупно действовали ночь и пол-литра портвейна. Я почувствовал себя мелкой частицей мироздания, затерянной в бесконечном пространстве, полном елок.

Вокруг лежало много снега, стояло много елок и висело много тишины, которую нарушал далекий собачий вой. Машинально я поднял взгляд, чтоб понять, где та луна, на которую воет пес. Луны в небе не нашлось, но я увидел дерево. По какому-то неведомому капризу сознания я решил, что именно верхушка дерева и является тем, что мне нужно. Не теряя ни минуты, я полез к небу.

Там я пробыл совсем недолго. Какое-то время я возился, скрипел пилой и зубами, примериваясь к елке. Появившийся Монстр, которого уже развезло, несколько раз кликнул меня, но я только отозвался:

— Тут я…

И продолжил пилить. Пила ходила туда-сюда с трудом, а Монстр тем временем ходил вокруг елки и никак не мог найти меня, который между делом сверху указывал товарищу куда идти. От этих советов Игорь натоптал вокруг нескольких елок тропинку.

Рассердившийся Монстр, посчитав, что я просто издеваюсь над ним, или, если хотите, шучу, тоже решил пошутить. По-своему. И внезапно заорал:

— Егеря!

На меня это подействовало. Одно дело теоретически рассуждать о том, что под самый Новый год все нормальные люди (а в егеря ненормальных брать не должны — они же с оружием дело имеют) сидят около телевизоров и ждут боя курантов. Но одно дело предполагать, а совсем иное — услышать роковой вопль.

Я, скорее от неожиданности, чем от страха отпустил ветки. Шумно рассекая спутанные еловые лапы, я пролетел вниз, оставив наверху полуспиленную верхушку и пилу.

Опять-таки потом Монстр объяснял, что я потерялся, и егеря должны были бы отыскать для него пропажу.

Ощущение полета, совершенно не омраченного мыслью, что упаду я неизвестно на что, продолжалось несколько долгих секунд. Потом — удар. Сотрясение. Потемнение в глазах. И мысль, что портвейн — не самое скверное анестезирующие средство.

Я чувствовал себя живым и, мало того, здоровым!

Несколькими секундами спустя из-под меня послышалась ужасная брань, которой Монстр очень ловко пользовался, вспоминая меня и всех моих родственников, домашних животных и отдельно неясно как попавшего в эту компанию кашалота. Когда друг слегка успокоился, я, постарался встать. Покачиваясь на нетвердых ногах, я раскопал кучу рухнувшего вместе со мной сверху снега и обнаружил там придавленного товарища.

Не говоря друг другу не слов, а мы срубили ближайшую елку и обиженные потащили её к дому.

— Ты зачем туда полез и зачем на меня упал? — грубо поинтересовался Монстр.

— Это неверные вопросы. Верные вопросы — «Ты зачем заорал?» и самое главное «Зачем ты встал туда, куда я упал»?

Монстр, кривясь лицом, только пальцем покрутил у виска. Дуясь друг на друга, мы дошли до дома, но наша елка потеряла актуальность, хотя друзья встретили нас одобрительным ревом, будто мы впрямь совершили что-то эпохально-героическое, а налитый штрафной примирил нас друг с другом и с тем, что они начали без нас. Хотя, чего обижаться — мы пришли практически вовремя — на голубом экране ползли титры, словно собранные из кривых спичек.

Мы смотрели кино и выпивали, выпивали и смотрели кино… Брюс Ли внутри застекленного ящика прыгал обезьяной, махал ногами, кулаками, и даже бегал по стенам. Ребята восторженно ахали, а девчонки тихонько ждали следующего фильма — на кассете их уместилось два. Второй — «Эммануэль». Краем глаза я наблюдал и за Игорем. Друг припрятал на полу бутылку и время от времени присасывался к ней. Ближе к концу фильма бутылка кончилась и он, покачиваясь на стуле, стал шевелить губами.

Когда фильм кончился, Монстр нетвердо поднялся на ноги и подбоченился.

Я не помню Окинавы
Я на ней и не бывал
Только тянет временами,
Будто черт туда позвал.
Глаз российский по-прищурю
Приоденусь в кимоно
Нацеплю стальную сбрую
Самурая из кино.
Первый подвиг самурайский
Как традиция велит
Совершу ножом и пальцем
Рук огнем не осквернив
Я им так квашню заквашу
Так им кашу заварю
Император сам заплачет
Разузнав, что я творю.

Поскольку он делал разные подсмотренные у Брюса Ли телодвижения, то перебить его никто не решился.

— Да ладно тебе… — сказал Марк. — А теперь — танцы!!! Пусть видак отдохнет малость…

Музыку обеспечивал Сева.

Пока мы танцевали, Монстр сидел рядом с незнакомыми девочками и что-то им рассказывал. Девушки иногда вздрагивали, что, скорее всего, означало, что он продолжает чтение своих стихов. Реакция зрителей его не смущала — привык. Наконец девушки догадались пойти танцевать друг с другом, и Монстр остался в одиночестве.

Какое-то время нам всем было не до него, но пленка на катушке прокрутилась, и её пластиковый хвостик застучал по направляющим роликам. Пока Сева менял катушку, в наступившей тишине Монстр вновь завладел нашим вниманием.

— Мы будем друзьями.

Все посмотрели на него, чувствуя, что пропустили что-то важное. ОН сказал и замолк, а потом, сообразуясь со своими пьяными мыслями, добавил:

— Потом у нас будет сын.

Лицо приняло умиленное выражение.

— Знаете, как я детей люблю!

Затем мысли его приняли другое направление, ОН повернулся к своей соседке и, не удержавшись на стуле, скатился ей под ноги. Поднимать его никто не кинулся. У всех тут имелись дела поважнее. Монстр, уже лежа повторил, обращаясь к своей даме.

— Знаешь, как я детей люблю? Сделай мне ребеночка…


Мне этого хватило. Сняв шлем, я помолчал, чтоб точнее сформулировать свои мысли.

— Такое внукам показывать — прямой путь к разврату и алкоголизму… Они ведь именно в этом захотят быть похожими на предков, а не в изучении географии.

— А на мой взгляд это агитка о вреде пьянства. Досмотрели бы до конца, то увидели бы…

Он прижмурился.

— Там такая драка в конце вышла — пальчики оближешь… Так что для кого-то агитка, а для меня — воспоминание… Как было так и помню…

— Реальная жизнь, — подтвердил Михалыч. — Бывало такое. И хуже бывало… Против правды не попрешь.

Я согласился. У самого имелись воспоминания и похлеще только что увиденного.

— Нда-а-а-а. Реальная жизнь — это реальная жизнь. А что вы хотели? Двадцатый век — это вам не восемнадцатый.

— А никто и не утверждал, что наше поколение походило на тургеневских барышень.

— Да, я думаю, что и Тургенев писал своих барышень не столько с натуры, сколько умозрительно… Хочется надеяться, что наши потомки сумеют избежать наших дурных склонностей.

— Это как? Собраться вместе мальчикам и девочкам, что-то попраздновать и с увлечением перечитывать восьмой том Большой Советской Энциклопедии? Кроссворды разгадывать?

— Ну-у-у-у-у — протянул я, представляя всю несбыточность нарисованной воображением картины.

— Видимо в детстве вы перечитали фантастики, — грустно сказал хозяин.

— Или напротив, не дочитал… — возразил я. — Вы же помните наши библиотеки? Классика и «Как закалялась сталь»…

— Вы клеветник, друг мой, — улыбнулся он. Понимая мой намек и одобряя его. — Но что с вами поделаешь?…

Он протянул шлем.

— Думаю, что вам это больше понравится…


… Когда я очнулся, что что-либо делать было уже поздно. Что понять это хватило одного взгляда — Макс лежал на полу, уткнувшись окровавленной головой в переборку, а неуправляемый корабль все более и более ощутимо заваливался вниз, туда где темно-голубым синяком набухала планета. Её я увидел сразу. Корабль уже наполнился шипением разорванных трубопроводов. Струи воздуха гнали в рубку дым и запах горелой изоляции. Понимая, что делать что-либо уже поздно, я бросился к пульту. Не успев сделать первого шага, как корабль повело в сторону, пол накренился и мне, чтоб удержаться пришлось схватиться за кресло. Только что незыблемо стоящий агрегат с подголовниками и подлокотниками повернулся, словно подстреленный балерун и показал, что надеяться тут теперь можно только на себя. Рывком я перебросил себя через новоявленную рухлядь. За спиной столь же нелепо как вихляющее кресло перекатывался от стенки к стенке Макс, оставляя за собой кровавый след. Пользы от него сейчас было не больше.

Свист и вой в кабине становились все громче.

Вообще-то я доктор. Врач. И в технике разбираюсь слабо, но даже моих куцых знаний хватило, чтоб понять, что работает аварийный наддув. Это давало нам еще несколько минут. Корабль вздрогнул и разносящийся по кораблю вой стал еще громче.

— Метеорит — сообразил я и повернулся к пульту.

Его не было. Точнее он существовал и я даже мог положить руки на него, но лучше б его не было вовсе. По всему пульту тянулась сеть трещин, а вверху, вдавив хронометр, любопытным глазом выглядывал совершенно не космического вида булыжник. Аварийный свет тускло мигал. Тьма то накатывалась на меня, то отступала. Внутри трещин изредка пробегали синенькие огоньки разрядов. Система ремонта успела заделать самые большие дыры, оставленные в рубке метеоритами, но на большее её не хватило.

Корабль умирал. Его изрешетили небесные камни и, перестав сопротивляться, он падал, притягиваемый планетой.

Если еще и система торможения пострадала, то через минуту нам станет совсем плохо.

Вращение приостановилось. На всякий случай я нажал несколько кнопок, но корабль это проигнорировал. Тогда, уже не надеясь на автоматику, я вручную задраил люк рубки и подошел к Максу. Тот еще подавал признаки жизни — попрек головы тянулась рваная рана, из которой медленно сочилась кровь. Метеорит попал в него на излете и теперь Макс болтался где-то на полпути между тем и этим светом. Я поднял тело товарища и уложил на койку, опрокинул над ним защитный колпак, а затем повторил эти манипуляции с самим собой — койка, защитный колпак и прочее и стал ждать конца.

Корабль, истерзанный метеоритами, проваливался вниз. За иллюминатором потянулись огненные полосы, температура скачком поднялась и окружила нас коконом ревущего пламени. Внезапно навалилась тяжесть. Меня вдавило в амортизатор до костного хруста. До того как потерять сознание я успел обрадоваться, что тормозные двигатели все-таки уцелели…


Сознание возвращалось медленно, оно маленьким каплями капало в мозг, осветляя его. Капли превратились в тонкую струйку, струйка — в ручеёк и только тогда я почувствовал себя живым. В ушах вместо рева воздуха стоял мелодичный шум. Сделав усилие, я спустил ноги вниз. Мир вокруг закрутился, словно калейдоскоп и первое, что попало в поле зрения, оказалась неподвижная фигура Макса. Вспомнив о своем долге, стирая кровяную корку с лица, я придвинулся к товарищу. Тот лежал навзничь. С уголка рта на подушку тоненькой струйкой ползла кровь. Товарищу было куда как хуже, чем мне. Закрыв глаза и, сосредоточившись, я стал загонять свою боль в глубину тела. Макс слабо застонал. Плюнув на аутотренинг, я открыл глаза, и уже не обращая внимания на свою боль, склонился над другом. Пробежавшись пальцами по телу, удивился. Могло бы быть значительно хуже. Он, оказывается, везунчик.

— Легкая контузия, — пробормотал я, не зная удивляться или радоваться. — Лечится «на раз», если есть чем…

Руки сами отыскали дверцу шкафчика, достали аптечку.

Я обработал рану, стянул края стерильными крючками. Слушателей у меня не нашлось, но нервы требовали разговора и пришлось говорить самому с собой.

— Теперь немного успокаивающего и часов пять сна…

Я еще не оправился от случившегося и действовал автоматически, ни о чем не думая, не рассуждая суждено нам выжить или нет. В голове звенела пустота. Не нашлось даже места мыслям, о том, что случилось с кораблем, есть ли воздух за бортом и стоит ли вообще бороться за жизнь. Сейчас мной двигал инстинкт. Успокаивающе начало действовать. Макс спал спокойный и безучастный к своей судьбе, ибо еще не знал, что случилось. Для него прошлого не существовало. В нормальном состоянии я наверняка усмехнулся бы этой мысли, но сейчас… Сейчас она не вызвала у меня никаких эмоций. Приняв тонизирующее, стал вспоминать, что еще мне известно о корабле. Оказалось, до смешного мало, да и то, что засело в голове не представляло ценности — скорость, вес, тяга, дальность прыжка… Кому сейчас это нужно знать, что эти развалины когда-то назывались «Лотос»?

Я встал. Стоять было больно, но я остался в вертикальном положении, чтоб самому себе доказать, что не все так плохо. Аварийное освещение продолжало тускло мигать, и его тень то пропадала, то вновь появлялась, дотягиваясь до разбитого пульта. Кривясь от боли, я добрался до него и уселся в кресло пилота. В моем распоряжении имелось часов пять — время сна Макса. Хотелось бы что-нибудь придумать за это время.

Что именно мне предстояло придумать, я еще не представлял.

Для начала решил хотя бы справиться с освещением — прыгающий свет не давал сосредоточиться. Нужна лампа для пробника. Можно было бы поискать её в ящиках, но я поступил проще — вывернул из какого-то гнезда на пульте, прикрутил проволоку и полез внутрь. Несколько часов назад там наверняка существовал образцовый порядок, а теперь… Теперь внутри оказалась мешанина из проводов, осколков чего-то острого и темноты. Я попробовал мыслить логически, но уже через минуту плюнул — внутренность пульта все больше напоминала мне внутренность человека — перепутанные кишки, куски мягкого пластика и провода, походившие на жилы, вены и артерии.

Посчитав, что меня не должно убить сразу, я просто сунул руки в темноту, нащупывая сеть. На пятый раз это рискованное предприятие увенчалось полным успехом. Лампа загорелась ярким белым светом, и я разогнулся, спеша поглядеть на то, чем стал корабль.

— Да будет свет, — процитировал я, с любопытством оглядываясь по сторонам. Кроме как шутить мне ничего и не оставалось. Сноп яркого света вырывался из развалин пульта управления и, ударившись в потолок, стекал вниз. В углах рубки он мешался с полумраком, создавая иллюзию того, что корабль не заканчивался там, а уходил в бесконечность, в которой, мерцая, горели далекие звезды. На самом же деле там искрили провода, и горела изоляция, только ни знать, ни думать об этом мне не хотелось.

Подсвеченный изнутри пульт казался важным и значительным — там горели окошки индикаторов, цветные огоньки на панелях и даже светилось несколько каким-то чудом уцелевших табло. Лепота!

Ковыряться в нем я не стал, а обошел рубку, на ходу проклиная свою техническую безграмотность.

Если б я оказался внутри человеческого тела я знал бы что делать, что чего стоили мои знания числа костей в человеческом скелете, функциях кишечного тракта и биохимии крови?

А разрушения оказались ужасны. Настолько, что я не удивился, если б корабль прямо на моих глазах взял бы и развалился. Под ногами валялись куски приборов и внутренней обшивки. Я хрустел осколками, иногда узнавая оборудования и радуясь вместительности корабля. Хоть тот и считался маленьким, а добра вмещал немало!

К передатчику я не притронулся и даже постарался обойти его подальше — мало ли что? На мгновение мне даже почудился укоризненный голос Макса:

— Что ж вы так, доктор! Если б вы его не трогали!

А я был немного мнительным, и вдобавок мне очень хотелось выбраться отсюда. Не решаясь даже внимательно рассмотреть беспорядок, что остался на месте передатчика, я осторожно отступил в глубину темноты и бардака.

Не моя епархия. Заниматься этим все равно придется Максу.

При всей своей технической безграмотности, я понимал, что корабль уже мертв. Это чувство было сродни тому, что я испытывал, пытаясь спасти умирающего — в какой-то момент непонятно откуда приходит уверенность, что все уже бесполезно — и лекарства и действия. Все. Человек умер, и чуда воскрешения не будет…

Примерно тоже самое я испытывал сейчас. Этому кораблю не подняться, не унести нас отсюда и главной надеждой на жизнь теперь становился не двигатель, а передатчик. Я снова оглянулся на него и вздохнул. Уж больно хлипкой выглядела эта надежда.

Наконец я добрался до секции аварийных запасов. Сдвинув стенку, осмотрел ряд баллонов из аварийного наддува, тез самых, что спасли нам жизнь (или, по крайней мере, отсрочили смерть) после того, как корабль получил, по меньшей мере, две сквозных пробоины от метеоритов. Манометр показывал давление меньше половины нормы, и мне захотелось поднять баллон и качнуть его, чтоб услышать, как там плещется жидкий кислород, но я, разумеется, этого делать не стал. Насколько этого запаса нам хватит, я также думать не стал — больно нехорошие мысли от этого заводились.

Обойдя развалины, вернулся к раненому, и, присев у того в ногах, задумался о том что мне известно о планете. Получалось что ничего. Вообще ничего. Точнее почти ничего. Что я мог сказать точно, что сила тяжести тут примерно равна земной. Возможно, Макс знает больше него, а значит, придется ждать возвращения его из небытия.

К тому времени, как Макс проснулся я уже кое-что сделал — сгреб осколки оборудования в одну кучу и рассортировал её на несколько небольших, решил, что починить внешние заслонки на иллюминаторе можно, и придумал парадокс: чтоб понять, что ждет нас за стенами корабля нужно выбраться из корабля, но чтоб выбраться из корабля нужно знать, что нас ждет на той стороне — скафандров стараниями тех же метеоритов, у нас уже не осталось. Я крутил этот парадокс туда и сюда, надеясь если не решить его, то хотя бы занять время, но тут заворочался Макс.

— Как вы себя чувствуете, коллега?

Я спросил его так, словно мы находились не в разбитом корабле, а в палате хорошего госпиталя. То есть профессионально бодро спросил. Макс молча ворочал глазами. Лицо окрашивала нездоровая бледность. Та самая, которая так легко переходит в жар. Я коснулся его лба, и это касание привело Макса в себя.

— Метеориты…

Пальцы его вцепились в койку, он хотел подняться. Я удержал его.

— Все в порядке, Макс. Мы вне их досягаемости.

Ну ведь ни капли не соврал! Все сказанное — чистая правда.

— Как вы себя чувствуйте?

— Голова…

Макс коснулся рукой бинтов.

— Контузия. Метеорит… — объяснил я, не вдаваясь в подробности.

Пальцы Макса пробежали по койке, соскользнули с одеяла и коснулись пластика, не ощутив дрожи работающего двигателя.

— Где мы?

— На поверхности и пока вне опасности.

Я дал раненому воды.

— Вы не разглядели планету? Когда я проснулся, мне было как-то не до того.

Макс мотнул головой, то ли отрицательно, то ли стараясь прогнать боль.

— Посмотрите справочник.

Он показал рукой на полку.

— Синий переплет…

Я поднялся, выбрал книгу.

— Где мы?

— Надеюсь, что в системе ЕК 3е4.

Нужная таблица нашлась быстро.

— Три планеты. Самая дальняя от звезды. Масса пять земных…В атмосфере метан и благородные газы…

— Нет. Мы не там. Ищите что-нибудь с земной массой. Тяготение тут на уровне земного…

С минуту я изучал листы, даже посмотрел на обороте.

— Тут стоят черточки.

На всякий случай я показал страницу Максу. Вдруг да тот увидит в черточках некий тайный смысл, недоступный пониманию работников медицины?

— Вы что-нибудь понимаете?

Макс посмотрел на страницу и вместо ответа спросил.

— А что у нас с передатчиком?

— Я не знаю, как его чинить…

— Даже так?

Макс постарался посмотреть на передатчик, и я поддержал его.

— Денек вы еще полежите, а потом мы им займемся… Я не стал им заниматься без вас — все-таки вы в нем, я надеюсь, разбираетесь лучше меня…

Макс попытался присесть и это ему частично удалось.

— Черточки, Доктор, означают отсутствие информации. Скорее всего, исследовательский автомат разбился при посадке. Или вовсе сюда не долетел.

— И больше ничего?

— Ничего.

— Справочник… — Я презрительно отбросил книгу. Макс слабо усмехнулся из-под бинтов.

— Зато теперь мы можем пофантазировать. Представьте, что за стеной льет дождь из серной кислоты и, может, валуны из чистого золота.

— Я бы предпочел, чтоб там оказалось немного кислорода и съедобная белковая жизнь.

— Кстати о белковой жизни… Сколько у нас кислорода?

Я подумал, стоит ли говорить правду и волновать больного человека, но врать не стал.

— Двухсуточный запас из наддува. Если удастся починить поглотитель, то можем продержаться, по крайней мере, неделю…

Макс попробовал встать, но его повело, и он уселся, обхватив руками голову.

— Лежите! — прикрикнул я. — Лежите, я вам говорю! Вам нужно лечь!

— Нам нужно выжить, — отозвался Макс слабым голосом.

— Я так и знал, что не стоило говорить вам об этом, — огорченно сказал я, но помог товарищу удержаться в вертикальном положении.

— Помогите мне встать.

— И не подумаю.

Несколько раз Макс попытался подняться. Но каждый раз слабость укладывала его на койку. Руки мои дергались, чтоб помочь товарищу, но каждый раз я удерживал себя от этого. Макс был человеком самоуверенным, и ему следовало лично убедиться, что советы врача — не сотрясения воздуха, а самая что ни на есть истина.

После третьего раза я все-таки намешал из аптечки микстуру и подхватил товарища под руку.

— Выпейте, командир.

Тот не спрашивая, что это, выпил и крутанул головой, ища воду, чтоб сбить с языка горечь.

— Воды у нас тоже в обрез, — догадался я.

— В обрез до чего? — поинтересовался Макс.

— Я имею в виду то, что она кончится раньше, чем кислород.

Макс посмотрел на дверь рубки. Там, в коридоре, перед шлюзом лежали скафандры и ранцы аварийного запаса. Там нас ждала вода и пища, но достать это без серьезного риска для жизни было, вряд ли возможно — наверняка там уже гуляли сквозняки из местного воздуха.

Шанс встретить там что-то другое был весьма невелик. Единственным реальным шансом на жизнь тут могла оказаться связь.

Поддерживаемый мной командир дотащился до передатчика, оставив дверь в рубку «на потом».


Панель передатчика на первый взгляд казалась целой. Дрожащими руками Макс снял её. За пластиковой стенкой аккуратными рядами стояли платы, напичканные наноэлектроникой. Он наугад потащил одну из них. Со скрипом, оказавшимся мне оглушительным, пластина двинулась вперед и застыла на полпути. Я прикусил губу, чтоб не дать вырваться разочарованному стону.

— Что?

Макс вздохнул и вытянул пластину наружу. Я сообразил, что у него попросту не хватило сил на этот вообще-то пустяшный подвиг.

— Целая? — я не мог не спросить, хотя своими глазами видел, что целая пластина, целая!

— Не знаю… Похоже, что целая.

Это давало некоторую надежду, но ни один из нас не хотел бы оказаться чрезмерным оптимистом. Чрезмерный оптимизм часто бывает совершенно некстати.

— Их бы проверить. Прозвонить тестером хотя бы…

— Вы говорите тоном питекантропа, мечтающего о еще не изобретенном колесе…

— Это тон человека, желающего выжить. Привыкайте, Док.

— Тогда, может быть, включим?

— А если сгорит?

Не ответив, Макс начал вынимать пластины из передатчика, явно радуясь, что метеорит попал ему в голову, а не в передатчик. Под моим внимательным взглядом он разбирался в переплетении проводов — слава Богу не оборванных и в конце концов подключил питание. Рубиновый глазок индикатора замигал как ни в чем ни бывало, чем вызвал радостный ажиотаж. Я, не сдержавшись, хлопнул Макса по спине, но тот вместо радости зашипел от боли.

— Что вы лягаетесь, доктор? Индикатор — это только индикатор. Ничего еще не ясно.

Макс перевел рацию на прием, включил автонастройку. В динамиках завыло, заскакала там какая-то нечистая сила.

Макс еще немного покрутил рацию на приеме и переключился на передачу. Треск пропал. Громко и отчетливо Макс сказал несколько фраз о предполагаемом местонахождении корабля и попросил помощи. Лампа индикатора судорожно вспыхивала в такт с голосом Макса, вселяя в меня уверенность в будущем. Я стоял, наблюдая за прыжками света в индикаторе, представляя, как слова гроздьями срываются с антенн и уходят вверх, к людям, к лесу антенн на спасательных станциях.

Макс откинулся в кресле и сообщил.

— Не нравится мне этот вой на приеме. Ох, как не нравится…. Зачем бы ему выть?

Несмотря на выказываемый скепсис, он также повеселел. Хотелось все-таки верить, что все это работает так же хорошо, как и смотрится.

Я вместо ответа протянул еще несколько таблеток.

— Теперь вы должны меня послушаться и лечь.

Макс перебрался на койку и, засунув руки за голову, спросил меня.

— Интересно что бы вы делали, если б меня убило?

Я добродушно рассмеялся.

— Сначала наверняка огорчился бы…

— Это с начала… А потом?

— Потом? М-м-м-м-м… Потом я нашел бы утешение в том, что одному мне хватит припасов на четверо суток.

Макс засмеялся, но тут же его лицо скривилось от боли. Я поправил повязку и сел напротив. Я плохо знал Макса. Неделю назад случай свел нас, когда я выбирал, где мне провести отпуск и он легко убедил меня в прелести отдыха в диких мирах. Новый знакомый говорил очень убедительно и со знанием дела и три дня спустя мы уже были в космосе. Пилотировать корабль взялся мой новый знакомый. По его оговоркам я понял, что тот много чего умеет. Меня тогда поразила фраза, которой тот охарактеризовал свое умение обращаться с машинами.

— Машины — моя слабость. Более-менее я знаком со всем, что Человечество изобрело в этой области. Если мне дадут ракету я справлюсь с ней, а если в руки попадет доска для катания на волнах — я поплыву. Иногда мне кажется, что попадись мне в руки «черный ящик» я и его починю… Что было в его словах правдой, а что бравадой я не знал, но надеялся, что первого окажется больше второго.

Во всяком случае, уже несколько раз мне предоставлялась возможность убедиться в этом. Он чинил, все, до чего мог дотянуться и единственным в чем мой новый друг не разбирался, оказался человеческий организм.

— Так что же все-таки вы успели увидеть?

Макс попробовал вопросительно поднять брови, но у него ничего не вышло — помешала повязка.

— Вам же не сразу попало… — я постучал пальцем по своей голове.

— Честное слово, Док, мне было как-то не до того. Едва мы вышли из прыжка, как на нас посыпались камни. Такое совпадение невероятно, но, похоже, что мы вышли из подпространства внутри метеоритного потока. Результаты вы видите.

Макс кивнул вверх.

Я поднял голову. Господи! На потолок-то я и не посмотрел. Мне вполне стен хватило!

В потолке тускло блестели пятна свежего металлопласта. Шесть пломб успела положить система ремонта, прежде чем корабль вышел из метеоритного потока. Я машинально поискал камни на полу рубки. Потом до меня дошло, что почти все метеориты раскрошились от ударов, а тот, что застрял в пульте еще одно подтверждение теории вероятности — случайность, не имеющая права на повторение в обозримом будущем.

— Кораблю, конечно, конец, — сказал я, искренне надеясь, что Макс мне возразит, но тот молчал. Он смотрел в потолок и шевелил губами, что-то подсчитывая.

— Если у нас в рубке такое, то можно представить, что с остальным корпусом. Сито…

Я даже улыбнулся, представив, что мы отгорожены от остальных частей корабля крепкой переборкой.

— Бросьте, доктор.

— Что бросить? — не понял тот.

— Радоваться бросьте.

Макс серьёзно смотрел на меня. Я глядя на него тоже прекратил улыбаться.

— Что случилось? Вам плохо?

Макс неожиданно усмехнулся.

— Плохо не мне, а нам обоим… Наш передатчик — это все-таки фикция…

Я, молча, смотрел, ожидая разъяснений. Он что-то почувствовал, но это что-то выглядело настолько скверным, что он не стал думать в ту сторону.

— Аварийная частота прослушивается в режиме реального времени. Если б нас услышали, то с нами уже связались бы. Ответа нет. Значит, нас никто не слышит…

— И?

Я не понимал, точнее не хотел допустить правду в сознание.

— Считайте мы с вами вдвоем против Мироздания.

Довольно долго я молчал, вживаясь в неприятности.

— Но ведь вы можете и ошибиться?

— Да, — быстро согласился Макс, но не успел я обрадоваться, как ОН добавил — Но вряд ли… Так что давайте думать, что мы сможем предпринять без помощи Человечества.

Переход от надежды к отчаянию оказался для меня слишком резок. Надежда, совсем уж было начавшая превращаться в уверенность, обрушилась, погребая меня под развалинами. Оставалась правда надежда на ошибку товарища, на то, что может быть дело вполне поправимо их силами — это возможно, если б, допустим, дело оказалось в антеннах, но чтоб проверить это следовало выйти наружу.

— А мы можем? Два человека, черт знает где и Бог знает с какими ресурсами…

— Можем…

Похоже, что ему тоже пришла мысль на счет антенн. Макс поднялся. Держась за стенку, двинулся к ближнему иллюминатору.

Присев рядом ОН ощупал металлическую заслонку пальцами.

— Включали?

— Упаси Бог…

Знаком попросив тишины, прислонил ухо к иллюминатору. Затаив дыхание я смотрел за ним. Макс нажал на кнопку подъема заслонки. Это было опасно, очень опасно, но ничего другого мы не могли предпринять. За бортом могла быть и смерть и жизнь, так что следовало бы попробовать. Я прикусил губу, но щиток остался на месте.

— Дайте провод… — не оборачиваясь, сказал Макс. — Какой-нибудь…

Я слазил под койку и вырвал из расколотой стены два куска провода. Там вроде бы проходит энергоснабжение системы кондиционирования, но сейчас точно не до неё. Макс кивнул, благодаря.

— А теперь приладьте их где-нибудь.

Пока я искал в пульте напряжение, Макс снял крышку с механизма задвижки.

— Готово?

— Давайте-ка, на всякий случай, подальше.

Макс нажал на кнопку. Почти бесшумно заработал мотор. Заслонка дрогнула и чуть отъехала в сторону. Макс тут же отпустил кнопку. Не доверяя себе, ОН попросил.

— Послушайте, Доктор…

Я наклонился. Если иллюминатор разбит, то неизбежный перепад давлений даст знать о себе шипением, однако, сколько я не прислушивался, но так ничего и не услышал.

— Поднимайте выше…

Макс нажал кнопку.

События, последовавшие за этим, произошли настолько быстро, что ни один из нас не успел не то что сделать что-то, но даже и сообразить.

Иллюминатор охнул. Ничем более не поддерживаемый, ОН выпал из стены и уже налету крошась и рассыпаясь. До пола ОН долетел кучкой осколков.

Макс очнулся первым. Палец сам собой нажал на кнопку закрытия. Ощутимо медленно щитки поползли на овал света, суживая его, превращая в ничто. Макс прислонился к стене и съехал по ней вниз.

— Ну и как вам флора, Доктор?

Макс постарался придать голосу побольше иронии. Я ответил не сразу.

— По-моему я наглотался.

Это странное ощущение — сознавать, что секунду назад совершил, возможно, самый опрометчивый поступок в своей жизни. Макс молчал, ожидая продолжения. Взяв себя в руки, я продолжил.

— Там кислородная атмосфера. Есть какие-то растения.

Мой бесцветный голос удивил Макса.

— И вы этому не рады?

За его внешним спокойствием нетрудно рассмотреть радость.

— Действительно, — пришел в себя я. В конце-то концов, жизнь прямо сейчас не кончилась. — Сколько мы можем оставаться в ракете?

Макс пожал плечами.

— Вы же сами говорили — суток двое. Теперь, впрочем, уже меньше.

— Можем ли мы надеяться на помощь?

— Я на вашу, а вы на мою…

Я сел рядом с товарищем.

— Там, снаружи есть кислород. Это и хорошо и плохо одновременно…

— Не тяните, доктор. Давайте-ка прямо…

— Микрофлора, бактерии…

Макс подергал себя за нос.

— А наша аптечка?

Я выразительно пожал плечами.

— Как раз это нам и придется выяснить.

— Тогда незачем откладывать.

Вдвоем мы раскрутили маховик, Макс толкнул дверь ногой. Она отъехала, открывая глазам длинный коридор, залитый аварийным светом. Тут лампы не мигали, но горели в полнакала. Зато в потолке светился с десяток некрупных пробоин. Вместе с солнечным светом в коридор лился местный воздух.

Мы осторожно вдохнули. Я профессионально прислушался к своим ощущениям. Своему носу я доверял не меньше, чем газоанализатору. Задержав в легких воздух как можно дольше, выдохнул. Рядом со вкусом дышал Макс.

«Гурман…» — подумал я.

В воздухе напоминанием об аварии висел запах жженой изоляции.

— По-моему ничего, а? — с некоторым сомнением протянул я.

— Душновато, — ответил между двумя вздохами Макс-, но все-таки ничего… Ладно. Свет и воздух, будем считать, у нас уже есть в неограниченных количествах. Осталось выяснить, что с едой….

Опираясь на стену, ОН пошел дальше, к выходному люку.

— Вам бы лечь… — сказал я его спине, но остановился, почувствовав, что становлюсь смешным со своими советами…


Потолок над головой раскололся, пропуская чье-то лицо.

— Все в порядке? — озабоченно спросил Продавец.

— Помощь пришла? — обрадовался я и только потом сообразил, кто это висит надомной. — Что случилось?

— Пробки выбило. На сегодня придется закончить….

Часть 4

В очередной раз придя в магазин, мы уперлись глазами в новые ценники. С цифрами удивительными. Продавец грустно развел руками.

— Инфляция!

Копаясь двумя пальцами в тощем портмоне, Михалыч пожаловался.

— Хотел я его еще разок комбайном переехать, но, видно, не судьба… Теперь до пенсии ждать придется. Совсем о пенсионерах власть не думает.

Столь же грустно рассматривая свой кошель, я отозвался в тон ему:

— А что о нас думать? Рынок — а мы категория неплатежеспособная. Много с нас возьмешь?

Продавец смотрел с сочувствием. Покосившись на стоявшего недалеко менеджера, тихонько посоветовал:

— Ну, значит надо нам самим о себе позаботиться.

— А что, есть способ?

Он кивнул.

— Помните, я вам показывал тест по истории Отечественной войны 1812 года?

— Ну…

— Так вот не я один такой умный… Есть люди, которые о нас с вами думают.

— Да кто б о пенсионерах не думал все мысли в одну сторону текут — отнять и поделить… Наше, не свое…

Отмахнувшись от брюзжания безденежного пенсионера, Продавец объяснил.

— Нет. Это другие люди. Они своими силами обходятся — и сюжеты придумывают и записывают. Ну как я для внука про Наполеона записал.

Не скрывая скепсиса, я ответил:

— И что в итоге? Песни «Beatles» переигранные духовым оркестром дома культуры Карачаровского механического завода? Как-то это мне кажется….

Я поискал необидное сравнение.

— Не так все это звучать будет. Непрофессионально. Помните анекдот? «Ну что там этот ваш Карузо? Ничего особенного. — А вы его слышали? — А зачем? Мне Мотя немножко насвистел…»

— Ну, это не тот случай.

Он повернулся к Михалычу.

— Вот вам про Горбачева понравилось…

— Да. Еще как! — оживился мой товарищ.

— Но ведь кроме них у нас всех и помельче враги есть. Продажный чиновник, например или врач косорукий…

— Есть…

— А руки-то коротки…

— Коротки, — печально согласился с ним Михалыч, не теряя, однако, надежды.

— Вот один мой знакомый наваял нечто в этом роде. «Счастье возмездия или старики разбойники» назвал.

— Высокопарно как-то. На название оперы похоже… Не про 18-й век?

— Нет. — Не стал реагировать на подначку Продавец. — Наше время. Помните, как там, у классика, про «сон золотой»?

Остатки советского образования из головы еще не выветрились, и я продекламировал Беранже:

— Господа! Если к правде святой
Мир дороги найти не умеет,
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой…

— Вот — вот. Там и есть тот самый пенсионерский золотой сон… Ты весь в белом, а они… Ну, сами понимаете… Заходите вечерком.


….Доминошный стол. Россыпь костей. Чужие руки перед глазами. Они сами собой начинают набирать доминошки. Вокруг стола двое запенсионного вида мужчин. Это мои постоянные партнеры по проведению времени. Особенных новостей у нас нет, дети взрослые, хорошо хоть звонят иногда… Так что свободное время можно расходовать без оглядки, сколько его там осталось. Странно. Казалось бы, чем ближе к той заветной черте, которая отделяет Этот мир от Того Света, то и время должно обретать иную ценность, а тут нет. Его столько, что в домино всего не проиграешь. Подумать, конечно, то можно найти объяснение этому парадоксу — не нужны мы никому со своим временем и опытом, со своим пониманием, что и как надо делать, как не нужны были в свое время нам иные старческие советы. Так что сидим, утираемся, друг друга разглядываем.

Обычно мы собираемся вчетвером: Семен Абрамович, Игорь Борисович, Юрий Петрович и сам я, Игорь Ильич.

Обычно — так. Только сегодня Борисыча с нами нет. В госпиталь угодил наш товарищ прямо на «скорой» — не выдержал растрепанный организм насилия социальной среды, когда его инвалидский гараж куда-то увезли и место тут же огородили под парковку. Платную, разумеется. Нам и без таких потрясений хреново живется, а уж такое вообще удар ниже пояса.

Ну да ладно…

Медицина для всех нас в этом возрасте это святое, но, несмотря на недомогания, пару раз в неделю мы так вот встречаемся, гремим костяшками и обмениваемся новостями. Их, как правило, немного, но сегодня на начало разговора тема уже нашлась. Разговор начинается с самоочевидной вещи. У Семена Абрамовича на лице, под глазом, ясно видимое прибавление.

Пока руки мешают доминошки, задаю вопрос.

— А что это у тебя Абрамыч за фингал под глазом? Никак по чужим бабам пройтись попробовал на старости лет? Так это раньше надо было начинать…

— А он, наверное, к молоденькой студентке приставать начал, а у неё кавалер, — предположил Петрович, внимательно оглядев синяк.

Абрамыч молчал.

— Нет! — предложил я тогда иную версию. — Это сама студентка ему от разочарования синячину подвесила! Не оправдал наш профессор надежд юного поколения, выходит…

Мы заржали. Семен Абрамыч единственный из нас, кто еще работал на приличной работе — в каком-то биологическом НИИ и вдобавок преподавал в институте, а значит теоретически, обрисованная нами ситуация могла сложиться.

— Смейтесь, смейтесь, — отозвался наш товарищ, протягивая руку за своей порцией костей.

— Ну, а серьезно. Обидел кто? — спросил я. Сил у нас, конечно, маловато, но зато из четверых трое с палками.

— Хомяк напал…

— Ага… Так мы тебе и поверили…

— Честно…

Не хочет человек правды сказать так и ладно. За язык тянуть не будем. Может быть и правда какая студенточка за зачет или экзамен?

— Совсем старых друзей не уважаешь. То, что правду не сказал — полдела. Ты вдобавок и соврать-то ничего интересного не соизволил. А мог бы.

Абрамыч только рукой махнул.

— У кого 1:1?

— Захожу. «Один-один сам себе господин».

— «Один-пусто до изжоги грустно».

— А чего так?

— Денег нет…

Тема денег в нашей компании уже обсосана до костей. Впору запрещать её, как Академики в свое время запретили обсуждать идею вечного движения — все равно ничего нового уже не придумаем.

— Кредит возьми. Оставь почки в залог и — вперед.

— Кому там мои камни нужны? Там же хоть и самородки, а все не золотые… Я серьезно, между прочим.

— А давайте шпиона поймаем и шантажируем его! — предложил Семен Абрамович. — Или нашим сдадим. За деньги.

— Ты еще предложи в лотерею выиграть.

— Нет. Точно. Я верный способ знаю. Недавно вычитал.

— На живца? Дать объявление в газете, что знаем гостайну они к нам косяком и потянутся… — предположил я.

— Ага… Еще выбирать придется! Кого брать, кого — нет.

— Нет. Самим найти. Я же говорю, есть верная примета.

У него это прозвучало убедительно. Мы с Петровичем умолкли.

Все притихли. Почувствовав себя центром внимания, он продолжил.

— Есть вернейшая примета, как определить квартиру, где сидит шпион. Способ простой: надо заглянуть под коврик у порога…

— А там лежит записка «Тут живет шпион»! — язвительно вставил Петрович. Абрамыч на подначку не купился.

— А там лежит печенинка!

— Зачем? — поинтересовался я.

— Это шпионская предосторожность! Вот, представь, придут чекисты его арестовывать, а его дома нет..

— Чекисты сперва подслушивающую аппаратуру установят, чтоб отслеживать связи — со знанием дела поправил рассказчика Петрович. — Вдруг он какой-нибудь полезный шпион? Типа из братской Монголии.

— А такое бывает?

— Бывает, — подтвердил я. — Я читал…

— Да неважно это! — махнул рукой Семен Абрамович. — Важно другое — зачем бы они не пришли они, когда незаконно станут в квартиру проникать, обязательно наступят на коврик!

— И что?

— И печенинку раздавят! А шпион, прежде чем зайти к себе, обязательно под ковриком посмотрит! Если раздавленное — плохо дело. Надо мебель двигать, ковры снимать, разыскивать скрытые микрофоны…

Мы с Петровичем переглянулись и одновременно пожали плечами, мол, что с него взять с профессора-то? Прожектёр…

— Суета сует и томление духа… Тут не заработаешь, а только время потеряешь…

— А то оно у нас все пересчитанное, время-то…

Да-а-а-а не в бровь, а в глаз.

Что с лишним временем делать — это большой и серьезный вопрос. Второй, после «где бы достать деньги».

— Лучше уж по школам ходить, как ветераны в наше время ходили… Помните? «За Родину, за Сталина!!!». Чем не занятие?

— Не дождешься, — охладил меня Михалыч. — Во-первых, это все даром. А во-вторых, никто нас никуда приглашать не будет. Ну, если, разве что, чтоб в рожу плюнуть и поколотить, что СССР развалили. Не той категории у нас воспоминания.

— А донором спермы? — попробовал пошутить Семен Абрамыч.

— Староват уже… — серьезно возразил я. — Много не заработаю…

Мы грустно замолчали, глядя в кости.

— А вы с другой стороны на это дело гляньте: зачем нам деньги? — высказался в пространство наш профессор.

— Как это зачем?

— А я вот утром нынче толкался на кухне и краем глаза смотрел телевизор. Ходит сейчас по каналам реклама «Мариванна продала свою квартиру за пять миллионов, а могла бы за пять с половиной…» Видели?

Мы согласно закивали головами.

— Так вот услышал я и задумался — вдруг у меня какие-то внутренние ограничения есть, ну по деньгам? В принципе они, конечно, есть, но на разные порывы и фантазии их точно не хватит и решил пофантазировать, чтоб я стал делать, если б у меня оказались хотя бы те же самые полмиллиона, которые не получила Мариванна.

Мы заинтересованно уставились на Абрамыча.

— Думал, думал, так ничего путного, такого, чтоб доставило мне искреннюю радость, не придумалось…

— Это — старость, — авторитетно сказал Петрович.

— Наверное, старость, — подумав, согласился с ним я. — Точнее связанное с ней отсутствие позитивных желаний, присутствие желаний приземленных, обыденных — чтоб там не болело и там не чесалось и руки-ноги двигались…

— Так и это немало…

— Кризис старшего возраста. Еще можется, но уже не хочется…. Или наоборот? Ладно… Хватит о грустном. Ты где три дня пропадал, Петрович? Недужил что ли?

— Типун тебе на язык. На даче гостевал. «Один-три сопли подбери.»

— «Один-четыре сижу в сортире».

— Ну и каковы виды на урожай? — прозвучало у нас из-за спин. Мы одновременно оглянулись на знакомый голос. Пришел наш четвертый товарищ — Игорь Борисович.

— Привет, Борисыч… Хреновые виды. У соседа таджики велосипед украли… А у меня кто-то картошку прикопал.

— И что? В милицию обращался?

— Тормознутый ты, Петрович, Нет уже милиции. Одна полиция осталась…

— Дуплюсь… Вот ведь как странно: милиции нет, а менты остались.

— А потому что мент — это не профессия. Это диагноз.

— Ну ты не перебарщивай. И там хороших людей хватает.

Петрович пожал плечами.

— Не встречал. Не знаю…

— Так обращался в полицию?

— Обращался. Дуплюсь.

— И что?

— А там в тот день только менты оказались. Других отчего-то не попалось. Сказали, что забор надо покрепче поставить и не отвлекать занятых делом людей из-за ведра картошки.

Борисыч достал сигареты, сел рядом с нами.

— Слушай, а откуда у вас там таджики? У тебя дача в районе Душанбе что ли?

— Тьфу на тебя. Под Нарой….

— Так таджики от нас вроде бы в 1991 отделились?

— Это они в организованном порядке отделились. А в индивидуальном порядке некоторые снова к нам присоединяются. Ездят по участкам работу просят. Ну и подворовывают.

— Эти если воруют, то помалу. Не чиновники чай…

— Это точно… Сколько же кругом гадов!

— А вот скажите мне, друзья, откуда их вдруг столько повылезало? Ведь жили же нормальные люди вроде бы кругом. «Интернационал» хором пели.

— Это вопрос риторический.

— А все же.

— А откуда в земле сорняки берутся? Все оттуда же, из земли.

— Ты, Петрович, меня таким заявлениями пугаешь прямо. Вейсманист-Морганист какой-то. По-твоему, получается с ним надо поступать как Мичурин с картошкой?

— Точно! Окультуривать чиновников надо.

— Не окультуривать, а выдирать с корнем. С сорняками по-другому нельзя.

— Ну, наш чиновник не овощ. Он чаще зверь.

— А законы естественного отбора на него распространяются?

— По Марксу-Энгельсу — должны.

— Да и по здравому смыслу тоже. Ты ходи, давай. Не спи…

— Не сплю. Получается надо так все устраивать, чтоб жизнь сама плохих в сторону отставляла, а хороших вперёд двигала…

— Точно! Только нет на чиновничью власть ни Мичурина, ни товарища Лысенко. Некому сухие веточки обрезать, а что-нибудь хорошее — привить. Элита, блин…

— Ага. И следить, чтоб полезное приживалось правильно и быстро.

— Садовников не дождешься. Элите на них наплевать. Чиновник нашего брата стружит — мы им на откуп и кормление элитой дадены. Зубами таких вражин грызть надо. Как в Революцию.

— Не законно это — зубами-то.

— А плевать… «На основании Революционной целесообразности». И зубами!

Борисыч показал, как, оскалив редкие желтые зубы. Их там нашлось куда меньше, чем Природа заложила в проект человека.

— Да где ж твои зубы-то? — поинтересовался я. — Ты их по дороге в мерзкое настоящее растерял? Или в стакане с водой оставил… А новые не вырастут. Не успеют.

Я сбросил дубль 4:4, пробормотав «Не сидеть мне в сортире!»

— Про сортир сегодня уже говорили. Давай что-то новенькое.

— Да ладно вам. Ты, Абрамыч, лучше скажи прав я или нет? На счет зубов.

Ход перешел к Семену Абрамовичу. Он, повторюсь, единственный, кто имеет полноценную работу в институте прикладной биологии.

— «Четыре два. Пустая голова»… Да. Наука этого не допускает. Точнее допускает, но только в исключительных случаях. Например, зубы мудрости.

Задумавшийся над своим ходом Петрович положил руки на стол, засмеялся.

— Представляете отчет патологоанатома: «Загрызен стариком с зубами мудрости»…

Он потрогал что-то во рту языком.

— Жалко… А то сволочей развелось… Я бы из-за таких как Матросов готов.

— В смысле?

— Какой Матросов? Наш начальник ДЭЗа?

Я укоризненно посмотрел на них. Вот уже и до моих товарищей то ли склероз добрался, то ли всеобщая беспамятность.

— Вот. Забыли уже и Александра Матросова… Ты имеешь в виду грудью на амбразуру?

Он в раздражении бросил на стол фишки, кивнул.

— Убил бы гада…

— Рыба….

— Так у него ж охрана…

— Кстати, мафия, когда хочет кого-то убрать присылает кандидату в покойники именно рыбу. Я в кино видел. Можно послать и напугать…

Немножко поржали, представив, что может получиться из такой инициативы.

— А у тебя Абрамыч, что новенького?

— Новенького? — задумчиво пробормотал профессор, разглядывая набранные костяшки. — Новенькое у нас состоит в том, что старенькое с места сдвинулось. Рыбак заходит?

— Да…

Петрович обрушил на столешницу дубль «два-два»

— «Два-два. На траве дрова».

— И что же это у вас там с места двинулось? В какую сторону?

— В нужную сторону. Получили мы, наконец, препарат. Хороший, но с побочными эффектами. Тоже, правда, неслабыми…

— И что это за действие? «Пусто два. На дворе трава».

— «Пусто-пусто выросла капуста»… Очень простое. Смерть называется.

Я несколько опешил.

— Ну, вы там заработались… И нафига ж такие препараты, скажите мне, нашей родной армии?

— То-то и оно, что не нужно. А у нас от него все хомяки подохли.

Он машинально потрогал синяк под глазом.

— Перед тем как, правда, клетки разломали, выбрались на волю и пол лаборатории разгромили.

— Так это что, правда?

— В смысле?

Я кивнул на синяк.

— А то… Еле жив остался….

Он передернул плечами.

— Как пришли, смотрим в лаборатории — бардак. Да не просто бардак, а бардак, по которому танк проехал. А хомяки наши да суслики, ну кто живой еще остался, носятся, по стенам прыгают, как обезьяны. Охрану, конечно, вызвали те их перестрелять попробовали, а те..

— Отстреливаться начали? — невинно поинтересовался Петрович. Он, видно, еще не верил в правду. Наш профессор неопределенно качнул головой.

— Стали орехами кидаться и всем другим, что под лапу попадалось.

— Так они же маленькие?

— Они маленькие, а силы и злобы как у медведя…

Я представил, какие возможности это все предоставляет…

— Слушай, Абрамыч… А можно у тебя в институте малость того препарата позаимствовать?

— А зачем тебе?

— Да сосед у меня есть. Хам трамвайный… Каждый день с утра до вечера то ли дрель у него, то ли станок какой сверлильный. Трещит и трещит… Мне весь подъезд спасибо скажет.

Я сказал это и заржал самым неприличным образом, но поперхнулся, увидев глаза Борисыча. Тоска в них была. Тоска и холод.

— А ты про побочный эффект все понял? — поинтересовался Абрамыч, поднеся руку к груди.

— Не дурак. Я это перед тем как помирать соберусь сделаю.

— Так что? Нельзя?

— Ну почему? Сапожник без сапог — это не то, что неправильно, это — противоестественно. Я, например, себе взял. Помирать буду — обязательно воспользуюсь.

Он под нашими молчаливыми взглядами достал коробочку и поставил её на стол. В наступившей тишине стало слышно, как там что-то перекатывается. Не знаю, как другие, но я Абрамычу сразу поверил. И в препарат, и в хомяков…

— Кто ж тебе так насолил-то? — севшим от волнения голосом спросил я, представив, что будет, если профессор когда-нибудь реализует свою угрозу.

— Таки кто только не обижал бедного еврея… Может быть, в Египет съезжу…

Повисло неловкое молчание. Как тут на такое реагировать?

— Ну ты Абрамыч прям как таджик! — разрядил обстановку Петрович.

— Дай мне одну, — неожиданно попросил Борисыч. — Очень нужно…

Абрамыч придвинул коробочку ближе к себе.

— Вот как соберешься помирать — приходи. Но не раньше…

Все молчали, не зная, что тут правда, что шутка… А Петрович, как оказалось, думал совсем о другом. он чесал в затылке, решая математическую задачу.

— Ну и? Размен одного гада на одного хорошего человека — нерационально.

— Нда… Собрать бы подлецов на конференцию. Так и назвать «Конференция подлецов». Всех поубивать и самому тогда помереть не страшно… Глядя в глаза последнего подлеца!

— Страна обезлюдеет, — флегматично сказал Абрамыч. — Вам только дай волю… Казаки…

Все замолчали, примеривая на себя тоги мстителей за попранные права народа и пенсионеров.

— А это, наверное, здорово: своими руками творить справедливость! — пробормотал Борисыч. — Уйти из жизни громко хлопнув дверью.

— То есть?

— Прихватив с собой парочку негодяев. У вас, что знакомых подлецов не найдется?

— Найдутся. Куда ж без них?

— Действительно… Это, возможно, и есть вершина… — Задумчиво продолжил Борисыч. — В смысле, когда за отстаивание идеалов, за свою правду, человек отдает самое дорогое…

— А нам, старикам, терять то уже почти и нечего.

— Организуем банду!

— Старики-разбойники уже были.

— Станем старики-террористы.

— Мы не террористы. Мы народ.

— Ну значит группа «Народный суд». Работаем в жанре тяжелого рока…

— Не смешно. Хотя верно. Рок, в смысле судьба, у наших врагов будет тяжелым…

Мои товарищи еще не поняли, что Борисыч говорил это на полном серьезе. Они улыбались, подталкивали друг друга локтями, словно расшалившиеся мальчишки.

— Ты это что всерьёз? — спросил я его. — В рай стремишься? К гуриям? А может быть, ты тайно от нас ислам принял?

— Да нет. Просто считаю правильным уходя из этого мира за собой разное дерьмо прибрать… Получается, я в этом мире погостил и хватит. Что я ему дал, надеюсь ему на пользу пошло. 19 авторских да шесть патентов…

— Это ты молодец.

— Ну, так отчего бы мне и своей смертью этому миру не помочь, если такая возможность существует? Самому уйти и кое-какое дерьмо с собой прихватить. Поработать, так сказать, водой в унитазе.

— Ты так говоришь, словно знаешь, что тебя там за чертой ждет.

— Нет. Не знаю…

— То-то… Попадешь вот на сковородку…

Не обращая на его слова внимания, продолжил:

— Зато знаю, что там ничего не заканчивается.

— Это отчего же такая уверенность?

— А я в этой жизни ни одного конца еще не видел.

— Это у тебя никогда туалетная бумага в нужный момент не заканчивалась?

На этот выпад я отвечать даже не стал. А Петрович через секунду засмеялся. Сквозь перханье выдавил из себя.

— А хочешь, мы тебе сразу три конца покажем?

Товарищи поняли соль шутки и заперхали вместе с ним.

— Смешно. Но совсем не по делу, — серьёзно возразил Борисыч.

— Это отчего же? Не понял шутки юмора — так молчи.

Когда ржание прекратилось, Борисыч сказал:

— Вы вот о чем подумайте: ваши концы — это ведь чье-то начало… Сынкам да дочкам…

— Ну-у-у-у-у, — задумались мы. — Если так, то тогда конечно…

— Вот и я о том…

Внезапно я осознал, что этот разговор имеет для Борисыча какой-то иной смысл, более глубокий, что ли. Он видел в нем то, что не видели мы. И тут меня осенило.

— Ты у врача был?

— Да, — нехотя отозвался Борисыч.

— И что врач сказал?

— Ничего хорошего.

Я напрягся.

— А все-таки?

— Пообещал время, чтоб к смерти приготовился.

Никто ни о чем не спросил, но посмотрели на Борисыча вопросительно. До моих друзей тоже, кажется, дошло то, что и до меня.

— Два месяца… — сказал тот. — И ни днем больше…

— И что? — несколько растерянно спросил Петрович. Я его понимал. Не каждый день такое вот слышишь.

— И ничего.

Мы молчали, и коробочка лежал между нами, как намек на новые возможности. Я смотрел на неё, пока не отвлек шум мотора.

— Вон они… Легки на помине… Хозяева жизни…

— И далеко ходить не нужно, — сквозь зубы процедил Борисыч.

Во двор въехало несколько черных Мерседесов, так что могло показаться, что тут кто-то назначил стрелку, но стрельбы, как это бывало в 90-х, я не опасался. На самом деле в такой машине ездил начальник ДЭЗа. Видимо зарплата ему позволяла… Только в этот раз машин приехало целых три.

— Комиссия какая-то…

Из машин высыпались, несколько человек — сперва охрана, потом — хозяева жизни. Нашего директора ДЭЗа окружали трое бодигардов. Здоровенные ребята в черных очках, кровь с молоком… Откуда у него такая охрана? Наверное, тоже хватает денег, чтоб содержать. Хотя вряд ли ОН станет платить свои деньги. Наверняка они у него как дворники или сантехники проходят, числом в двенадцать человек.

Вся эта шобла, по-хозяйски оглядываясь, двинулась к нам. Следом потянулось несколько человек, выбравшихся из микроавтобуса, на ходу расчехляя камеры и удочки микрофонов.

— С народом хотят пообщаться, — предположил Петрович. — Зачнут сейчас мозги пудрить… Про спокойную и сытую старость. Ублюдки…

По лицу Борисыча пробежала судорога.

— А вот и наши дорогие ветераны… — масляно улыбаясь, начал господин Матросов. — Наш, так сказать, золотой фонд. Культурно развлекаются…Для чего нами созданы все условия.

Я, неслышно булькая, наполнялся злобой. Этот тип, эта рожа, две недели назад заасфальтировала детскую площадку перед нашим домом, устроив там платную автостоянку, хотя перед этим на собрании жильцов клятвенно обещал, что ничего такого дворовый ремонт не предусматривает, обвинял нас, что не те голоса слушаем…

— Вот для этих людей мы и работаем, себя не жалея!

Камеры зажужжали, и из ДЭЗ-начальника полились замечательно обтекаемые обороты: о трудностях, об отдельных недостатках, о правильной критике, а также о том, что нельзя замечать несомненных достижений и правильности курса, которым движется наше демократическое общество… Телевизионщики жужжали своими камерами, бодигарды, словно отключившиеся от действительности роботы, неподвижно стояли по бокам, изредка поглядывая на нас.

Борисыч закрыл глаза. Рука стиснула палку, прорастая старческими синими венами.

— Абрамыч дай таблеточку. Мочи же нет терпеть все это.

Семен Абрамович затряс головой.

— Что ж вы жадничаете? Помогите товарищу! — проявил заботу господин Матросов, кося глазом на камеру.

Глядя ему в глаза, Борисыч наклонился к столу и потянулся к коробочке. Абрамыч хотел её забрать, но тот оказался быстрее.

Щелчок, резкое движение руки… Если б мы были профессионалы, натасканные на обезвреживание шпионов, то может быть кто-то из нас и успел бы, но… Не были мы профессионалами! Вот в чем беда!

Борисыч сглотнул и резко ослабев сел прямо на землю. По лицу побежали крупные капли пота, его затрясло… Тело выгнулось, и, расслабившись, осело на землю, словно лишенное костей.

— Ну, вот и полегчало товарищу! Да, господа! Современная медицина просто творит чудеса!

Я дернулся встать, но тяжелая рука припечатала меня к лавке.

Амбалы сдвинулись, загораживая плечами нашего товарища от камер. Рука одного из них отодвинула телеобъектив, направляя его на господина Матросова.

— Но давайте, все-таки, в такой замечательный день не будем говорить о грустном!

— Ты мне не товарищ, — раздался голос из-под стола. — Я с тобой, гнида белая, на одном гектаре срать не сяду….

Наш друг плечом вперед протиснулся сквозь охрану и, ухватив в горсть доминошки, распорядился ими как герой в известной комедии шахматными фигурами — размазал их по лицу нашего управдома.

Послышался звук не то «ах» не то «ох» и все на секунду замерло, только камера продолжала жужжать. В этой громом обрушившейся тишине кости одна за другой стали отклеиваться и стукать по столу.

Кап… Кап… Кап….

— «Лошадью ходи»… — пробормотал кто-то из телевизионщиков, оценивших ситуацию.

— Вы что себе позволяете? — взвизгнул начальник, утираясь. На его лице некрупными прямоугольниками начали наливаться синяки.

— А ты зачем, мерзавец, детскую площадку заасфальтировал? — вернул ему вопрос Борисыч. — Самого бы тебя за это под асфальт закатать…

Оплошавшие охранники ухватили его за плечи, но тот каким-то детским, пионерским еще, приемом вывернулся из захвата. Ну, кто мог ждать от старика такой резвости?

А потом, подхватив мою палку за середину, ткнул ею обоих охранников и те кеглями разлетелись в стороны. Такой силы у него не было. Точнее не могло быть, и я понял, что заработала профессорская таблеточка.

— Прощай, Борисыч! — прошептал я. Мои друзья жадными глазами смотрели, как наш друг творит Революционную справедливость.

Что стало ясно с первой же секунды, так это то, что это накатила вполне контролируемая ярость: он, подхватив вторую палку, охаживал только управдома и его охранников.

Не было там каких-то хитрых приемов, особенно таких, какие показывают в азиатских фильмах. Простые удары, но от всей души. А вот прессу ОН не трогал. Они отбежали к автобусу и снимали, снимали, снимали…

Необузданной ожесточенности в Борисыче, наверняка хранилось больше, чем в хомяке, но ОН не сумел переступить в себе какой-то черты и бил не насмерть. Один раз только ОН отклонился в сторону — когда уже лежащий в крови и соплях управдом заорал:

— Охрана! Стреляйте же! Стреляйте!

Почувствовав опасность, Борисыч отвлекся и сломал руку тому здоровяку, что сунул её в карман.

Господин Матросов успел в эту секунду вскочить на ноги, но это ему не помогло — Борисыч зацепил его щиколотку рукоятью палки и снова повалил на землю. Там он и оставался еще минуты три, пока его охаживали клюкой, поскуливая от боли. Стало видно, что Борисыч выдохся — взмахи стали реже и сладкого натужного «хеканья» стало не слышно.

— Все, — негромко сказал Абрамыч. — Кончается действие.

Наш друг словно услышал, наклонился к поверженному врагу.

— Слушай, ты… Власть антинародная… Чтоб через три дня все вернул как было. И гараж мой и детскую площадку… Если не сделаешь — пеняй на себя. В следующий раз жалеть тебя не буду… Убью.

Матросов захныкал что-то в свое оправдание, но Борисыч не стал его слушать.

— Я сказал.

Он посмотрел на нас, прощаясь, и не спеша пошел прочь, мимо телевизионщиков. Никто не решился остановить его…

Бах! Бах! Бах!

Выстрелы прозвучали над самым ухом.

Я оглянулся, одновременно занося палку. Один из бодигардов, то ли более других преданный шефу, толь менее других пострадавший стрелял из длинного черного пистолета. Борисыч на том конце ствола качнулся, получив пулю в плечо, но в два прыжка ушел с линии стрельбы и скрылся за домами…


На следующий день, когда мы снова собрались, но не за игровым столом.

К столу нас не пустили — его все еще опутывала пестрая полицейская лента, и мы сели на лавку у подъезда.

Сидели и словно пришибленные после допросов, снятия показания и прочего, а по двору продолжали бродить полицейские.

— А как он ему, — прижмурившись, чтоб ничего не мешало ему переживать этот момент заново, медленно сказал Петрович. — Как он ему врезал! Сердце радуется!

— Борисыч у нас во всех новостях. Родню вспоминают… Оказывается у него дед в ОГПУ служил…

Абрамыч кивнул на старенький наладонник, то ли купленный, то ли подаренный кем-то из студентов.

— Мало ли кто у кого где служил… А за такое надо во дворах памятники ставить. И чтоб пионеры по бокам!

— Сколько твои хомяки после этого жили? — спросил я.

— Несколько часов — точно.

— Ну что ж… Светлая ему память…. Ты, Абрамыч, смотри, пилюльки свои не выброси… Мало ли как дело обернется еще.

Мои товарищи закивали, соглашаясь, и профессор кивнул.

— Помянуть бы надо… Я сбегаю? — предложил Петрович. Он не успел привстать, как в профессорском наладоннике запищал скайп. На моих глазах Абрамович побледнел.

— Плохо? — насторожился Петрович, засовывая руку в карман, поближе к валидолу.

Абрамыч не ответил, занятый компьютером. Своими кривыми пальцами профессор тыкал в экран, выцарапывая иконку.

— Кто там? Что ты мельтешишь?

Профессор воровато оглянулся. Полицейские продолжали бродить вокруг доминошного столика. Трое оккупировали бывшую детскую площадку, заставленную автомобилями.

— Борисыч…

— Что?

Наши головы с сухим треском встретились над экраном.

— Здорово, мужики!

Это был точно он! Живой! Чем-то неуловимо другой, но живой!

— Живой?

— А то…

Голос его чем-то изменился, стал тверже, только интонации остались его.

— Что случилось?

— Побочный эффект.

— Не сработал? Слава…

— Сработал, но в другую сторону!

Он улыбнулся, как улыбнулся бы американский президент или реклама дантиста. Во все 32 зуба!

— Господи! — выдохнул Абрамыч.

— Я теперь, ребята, живее всех живых! Что болело — не болит. Что отрезали — восстановилось. Что выпало — приросло! Пока я в бегах, но не потеряюсь. Сам вас найду….

— Твое ранение…

— Какое к черту ранение? Регенерация 100 %!

Экран погас. Мы молчали, молчали, молчали… Каждый думал о своем.

— Ну, что, Абрамыч, на Нобелевку будешь записываться или нет? — спросил я, не зная, что сказать. Потрясение ощутил такое, что говорить нечего.

— Я тоже так хочу! — сказал Петрович. — Как он…. Абрамыч, не жмись — дай таблетку.

Профессор, все еще сохраняя на лице удивленную улыбку, покачал головой:

— Нет. Рано. Тут могут быть тонкости, которые мы можем просто не знать.

— Да какие там тонкости?

— Вдруг для того, чтоб это все правильно сработало нужно именно озлобиться на кого-то и полную физическую нагрузку испытать…?

Петрович несколько остыл.

— Но ведь можно же рассчитывать? В перспективе?

— Безусловно, — заверил его профессор. — Вне всякого сомнения!

Сказка на наших глазах становилась былью. Все наши вчерашние смешливые проекты социальной селекции на глазах превращались в реальные возможности и ставили новые вопросы. Пара минут тишины.

— А как мы «плохих» от «хороших» отличать будем? — озабоченно поинтересовался Петрович. — По каким критериям?

— По самым простым. Смотришь на его зарплату и прикидываешь сколько их в стоимость его авто входит. Или на недвижимость повнимательнее посмотреть, с бдительным прищуром…

— Не-е-е-т, ребята. Не все так просто!

— Да будет тебе словоблудием-то заниматься…

— Ты, Ильич, у нас философ! Всякой хренью голову любому забить можешь.

— Никакая это не хрень, ребята, а извечный философский вопрос о добре и зле… Тут нам впору вводить новую категорию «доброго зла» или «злого добра».

— … а Энштейн сказал, что все относительно… — процитировал Абрамыч старый анекдот. После того, как он увидел Борисыча так как-то подобрался… — Ничего твоя философия не стоит по сравнению с реальной жизнью. А в жизни ты сам, что такое добро знаешь?

— Ну, могу догадаться.

— И я знаю. Вот что мы с тобой вместе добром назовем то и будет «ДОБРО»….


Запись окончилась.

Я снял шлем с головы, чувствуя, как по щекам текут слезы. С трудом разжимая зубы, я произнес.

— Продолжение я напишу сам… Оно того стоит….

Сказка о первой встрече Ивана-царевича и дракона Фывы

…. Если присесть и внимательно присмотреться, то видно было, что вместо задней ножки трона его поддерживает деревянная плашка. Пусть и аккуратно оструганная, но все же чужеродная этому золотому великолепию. Да и все это великолепие казалось каким-то ненастоящим. Даже золотые накладки на подлокотниках хотелось потрогать и потереть пальцем — золото ли там или только видимость и малость позолоты?

Да все тут смотрелось каким-то унылым — и трон и зал, и сам царь, сидящий на троне. Грустно опираясь на посох, монарх смотрел в окно, а потом грохнул им об пол. Двери в опочивальню тотчас открылись. На пороге появился худой длинный дьяк. Небритый, с острым кадыком, выпирающим из горла, словно гвоздь из стены мужичок являл собой тот тип придворного, который сам собой формируется при маленьком дворе, где все по-домашнему: во дворе царского терема бродят свиньи, в палатах ходят черти в чем, а любимое развлечение царя — сказки, да собственноручная порка смердов на конюшне. Царь зевнул:

— Сказку…

Дьяк поклонился. В тот момент, когда его спина распрямилась, он вытащил откуда-то сбоку человека в синем кафтане, расшитом серебряными звездами. Двигаясь неуверенными шагами, тот приблизился к трону. Не дожидаясь разрешающего кивка Величества сел. Царские брови сперва взлетели вверх, но тут же грозно сошлись над переносьем. Судя по всему, пребывал гость в глубочайшей задумчивости: по лицу сказочника бродили посторонние мысли, пальцы перебирали янтарные четки. Не обращая внимания на царя, сказочник поерзал, усаживаясь по удобнее, и ухватив себя за бороду, словно уснул.

За окном послышался конский топот и вслед за ним поросячий визг. Сказочник превозмог свое оцепенение: — Дошло до меня, великий царь…

Он остановился, сам не заметив этого. Мысли витали где-то далеко. Царь грозным взглядом окинул тщедушную фигурку сказочника. День у царя с утра как-то не задался — изжога, горечь во рту, головокружение. В таком настроении только смертные приговоры подписывать. Да вот, кстати, и повод подходящий.

— По палачам соскучился? — прошипел царь. Стоявший за спиной сказочника рослый розовощекий рында приподнял сказочника со скамейки и тряхнул так, что голова мотнулась как у ощипанного куренка. Сказочник вздрогнул, широко раскрыв глаза, повторил:

— Дошло до меня, великий царь, что в городе Багдаде…

Дальше этого дело опять-таки не пошло. Взгляд рассказчика помутнел. Не находя в себе сил отрешиться от мучивших мыслей Он погружался в них как в омут, даже не задумываясь чем это может для него обернуться в самом ближайшем времени. Слова слышались все тише и тише, а за ними послышалось и вовсе неясное бормотание.

— Царю!? Грубить!? Царскому величеству? — зашипел царь в изумлении. Рында снова протянул руки к сказочнику, но успел отдернуть: Царь сам, с размаху, втянул сказочника вдоль спины посохом. Удачно получилось! У царя даже настроение поднялось, только сказочник и не охнул. И уж вовсе издевательски смотрелась улыбка на его губах!

— Дошло! — заорал ОН неожиданно громко. — Дошло до меня!!!

Царь, наливаясь кровью, хрипел, а сказочник, не обращая никакого внимания на владыку, побежал из тронного зала мимо слуг, мимо бояр в высоких горлатных шапках. Челядь и бояре провожали его глазами и крестились, вслушиваясь в ликующий вопль:

— Дошло! Дошло до меня!

Но уже через минуту сказочника забыли.

— Царю худо! Лекаря!

Царю действительно стало худо. Монарх налился кровью, став сизым, словно с перепою. Вокруг кормильца, поильца и заступника суетилось столбовое дворянство, подкладывая подушки, куда дотягивалось.

Пришел лекарь. Протолкавшись к царю сквозь толпу ближних бояр, немец отобрал целуемую царскую длань, чтоб пощупать пульс, а потом почтительно оттянул царское веко. По боярской думе пробежало шевеление. Родовитые бородачи задержали дыхание.

— Все ясно, — сказал лекарь и произнес несколько слов на латыни. Кто-то из бояр взмолился:

— Да ты дело говори, мил человек. Что ты нас своей тарабарщиной пугаешь?

— Прострел, — пояснил лекарь, свысока поглядывая на малограмотное боярство. Царь захрипел с трона:

— Лечи, иноземец. А не то…

Лекарь непочтительно хмыкнул.

— Средства-то есть? — заволновались бояре.

— А то… Испокон веку лучшее средство от прострелов — драконья шкура, — сообщил кто-то.

— Полцарства… — прошипел царь с трона. — Полцарства…. Сволочи…

Лекаря слушать никто не стал и после минутного замешательства бояре гурьбой выбежали из терема. Во дворе поднялась суета — все поспешно седлали коней. Терем опустел. Оставшись наедине с лекарем, царь велел позвать сына. Царевич явился. События явно оторвали его от важных дел. В одной руке он держал кость с остатками мяса, а в другой наполовину опустошенный кубок. Увидав отца, царевич разом все бросил и прижался к батюшке.

— Что с вами отец родной? Никак занедужили?

Кося налитым глазом на растекающуюся около опрокинувшегося кубка лужу, Царь с трудом проскрипел.

— За грехи Господь наказал…

— Прострелом, — кратко пояснил лекарь. — За винопитие, ястволюбие и сладостратие…

И чуть более подробно объяснил царевичу, чего от него ждет отец.

— Будет вам шкура, — успокоил отца Иван. — Себя не пожалею, а добуду!

Растроганный царь напутствовал сына, посулив ему славу и, в скором времени, царство. Иван небрежно кивнул — знал он цену папашиных обещаний — и отбыл. Не то чтоб ему сильно хотелось взойти на трон, но все же папашин прострел случился как нельзя кстати. Имелись у него и свои вопросы к дракону.

Самым драконьим местом в царстве считался лес за речкой Дуболомкой. Часа через два царевич уже ездил по нему, выискивая драконов. Иван ругался, орал на весь лес, гремел оружием, но дракон не показывался. Так в разъездах прошло несколько часов. Время бежало, как мышь от огня. К этому времени царский сын успел сообразить, что дурная слава, что шла про лес, оказалась сильно преувеличенной. Драконов, во всяком случае, там не отыскалось, правда, время прошло не без пользы — дважды Иван дрался с местными разбойниками, потом пил с ними мировую… В общем скучно не было, хотя пользы из всего из этого, надо признать, не образовалось никакой.

Устав ругаться, царевич спешился на какой-то поляне. Шагах в сорока высоко в небо возносилась серая, изъявленная трещинами скала. Сквозь редкий кустарник у подножья Иван заметил темное пятно, полускрытое оползнем. Злой и усталый царский сын в очередной раз крикнул осипшим от многочасового ора голосом:

— Который тут дракон? Выходи-ка тварь летучая!!!

Дракон, однако, не появился и на этот раз. Может не слышал, а может только делал вид, что оглох. Тогда, оставив за спиной прочесанный лес, царский сын привязал коня к дереву, и полез в пещеру…

Темнота там казалась густой, как черничное варенье. Несколько шагов царевич прошел, осторожно держась за стену, и помахивая перед собой мечом. Дважды свернув, следуя поворотам пещеры, он вступил в обширный зал, освещенный неярким светом, падавшим откуда-то сверху. Со всех сторон его окружали каменные колонны, уходящие вверх и пропадающие там в темноте. Иван задрал голову и просиял, увидев предмет собственной озабоченности — немного выше его головы сидел самый настоящий дракон, какого только можно было вообразить. С длинным гибким, чешуйчатым хвостом, перепончатыми крыльями и совершенно уголовной мордой. Зверь сидел тихо и даже глаза закрыл от желания спрятаться.

Не вышло.

— Трепещи, загадочное чудовище! — крикнул Иван и обнажил меч…

Дракон взлетел. Неистово махая крыльями, заорал так, что эхо заходило по пещере:

— Опомнитесь, юноша! Что я вам плохого сделал?

— Все вы одного корня, — ответил Иван, размахивая мечем. Видя, что удары его не достигают цели он начал подпрыгивать. Сталь рассекала воздух под драконом, который не на шутку перепугавшись, поджав лапы, кругами носился под потолком, крутыми виражами обходя сталактиты, и примериваясь как бы проскочить мимо незваного гостя на воздух.

Выход из пещеры имелся только один. Иван-царевич вскоре понял это и прекратил скакать. Оглядевшись по сторонам, сел на камень, положив меч рядом. Дракон, голубиной стаей носившийся над головой опустился на каменный карниз, немного успокоился. Спокойно сидящий Иван внушал ему куда меньше опасений, чем Иван бушующий. Несколько минут они молчали. Иван — высокомерно, а дракон — укоризненно, а потом зверь сказал:

— А еще, наверное, царский сын…

Иван царевич в ответ плюнул вверх, целясь в дракона. Плевок до него не долетел, а звездочкой упал вниз и блестящим пятном, медленно, словно улитка, пополз по сталактиту назад к земле. Дракона это обидело. Кончики его огромной пасти опустились, и тот сразу стал похож на рядовую жабу.

— Это вам, юноша, не царские палаты, что за манеры? Вот я батюшке пожалуюсь.

— Я те пожалуюсь, — пообещал царский сын. — Думаешь, я к тебе сам пришел?

— Неужто сам послал? — понизив голос, спросил рептилий.

Иван важно кивнул.

— По царскому велению за шкурой послан, — подтвердил он.

— Что же я ему плохого сделал? — удивился дракон. — Вреда от меня никакого. Конечно, иногда кого и съешь, но иначе нельзя — дракон есть дракон. Если их не есть, так они всю пещеру загадят… Я вообще то больше говядину люблю, — признался он, — а человечина — это так… Для престижа.

— Ладно прибедняться, — перебил его Иван. — А кто князя Лычко со всею свитою сожрал? А? Чего молчишь?

Царевич пристально смотрел в морду, рассчитывая увидеть там блудливое желание уйти от прямого ответа, так свойственное всем драконам, но ничего подобного не усмотрел. Брови дракона как-то по-человечески поднялись домиком.

— Это какого? Николая Егоровича что ли? — уточнил он. Вопрос и впрямь требовал уточнения. Князей с такой фамилией в округе водился чуть не десяток — дядья, племянники, братья…

— Сознался гад летучий! — радостно воскликнул Иван. Царевич вскочил на ноги, вертя мечом над головой.

— Слезай, а то хуже будет!

Дракон нахохлился и сразу стал похож на большую птицу.

— Князя Лычко сожрал, свиту слопал, шесть сундуков с золотом унес… Выдавай сокровища, гадина поднебесная! — бесновался внизу царский сын.

— Чего? — опешил дракон — Золото?

— Шесть сундуков и делу конец! — подтвердил Иван.

Уже не первый раз дракон встречался с людьми, и каждый раз повторялась одна и та же история. Рано или поздно, так или иначе, но этот вопрос неизбежно всплывал. Отвечал он всем одинаково и всегда его ответ никем всерьез не воспринимался.

— Князя ел, — признался дракон, — а золота не брал.

— Врешь, собака!

— Сам собака, — обиженный сравнением огрызнулся дракон. — Мальчишка! Знаю я, чей ты сын…

Иван опустил меч и прислушался.

— Ну, говори, чей я сын… — вкрадчиво попросил он.

О, как Иван хотел услышать оскорбление. Любое слово развязало бы ему руки.

— Дурак ты. Что мне с золотом-то делать? Сам подумай… Стеречь его что ли? Я ведь и считать то не умею…

Иван сначала и впрямь задумался, но представив сундуки с золотом быстро преодолел сомненья.

— Подавай каменья самоцветные!

У драконов тоже есть нервы. Когда терпеть нахальство царского сына он уже не мог, то не выдержал и плюнул вниз. Плевать оттуда ему не в пример удобнее, поэтому увернуться Иван не успел — только закрыл голову руками. Блеснув в воздухе плевок, попал на плащ, прожигая в нем дыры, превращая шелк в черные лохмотья. На Ивана это подействовало отрезвляюще. Вспомнив все, что знал о драконах, гость полюбопытствовал:

— А ты чего огнем не плюешься? — Змею показалось, что он ослышался.

— Огнем? — переспросил он.

— Оголодал что ли?

Ответить дракону не дали. Около входа послышался свист и шорох осыпающихся камней. Иван поглядел туда — в проходе мелькали тени.

— Кто пришел? — громогласно спросил царевич. Ответа из полутьмы не прозвучало. Дракон с надеждой посмотрел на выход.

Ждать ему, правда было некого — жил он в пещере один, друзей у него в окрестностях не водилось, а родственники обитали в дальних краях и в гости друг к другу не летали. Не имелось у них такой привычки. Однако всегда ведь можно надеяться на приятную неожиданность?

— Царский сын я, — крикнул Иван в темноту. Эхо гулко раскатилось под сводами пещеры и заставило дракона поежиться. Царский сын, чувствуя пренебрежение к собственной персоне, схватился за меч, намереваясь искрошить врагов в мелкие щепки, но его остановил горестный вопль дракона:

— Пропали мы, Ваня! Это чумаданы!

Серые тени у выхода засновали еще быстрее и по одному, боком пролетая между камней, бросились в пещеру.

— Они воруют мои яйца и высиживают из них маленьких чумаданчиков — горестно вопил дракон из темноты. На пришельцев его вопли не производили никакого впечатления. Чумаданы влетали тройками, и разбредались по пещере, исследуя её.

Потертый чумадан, с металлическими наугольниками, видимо вожак стаи, завис в воздухи напротив Ивана. Чудо-зверь медленно вертелся в воздухе, поблескивая металлическими квадратами замков. Внезапно он сочно расхохотался. Едва эхо смолкло, главарь сообщил стае, деловито грабившей драконову пещеру:

— Собирайтесь, ребятки, тут десерт пришел.

Чумаданный предводитель оказался образованнее царского сына — все-таки каждую осень он улетал на юг, на зимовку. Иван иностранного слова «десерт» не знал, но по тону догадался, что ничего хорошего эта встреча ему не сулит. Назревала драка. Иван понял это и облегченно вздохнул — теперь все становилась на свои места. Чумаданы перед ним шушукались о чем-то. Увидев один над другим два чемодана царевич лихо взмахнул мечом, намереваясь одним ударом уложить обоих, но пришельцы не прекращая разговора порхнули в разные стороны, освобождая место для Иванова меча, а потом опять вернулись на место.

«Одному не справиться», — понял Иван и задрал голову. Наверху горестно раскачивался дракон, глядя на разорение пещеры. Враг моего врага — мой враг, — всплыло в голове непонятно откуда. Из географии что ли?

— Эй, драконушка, плюнь в него!

Почти непроизвольно, подчиняясь вежливому тону, а не просьбе, дракон плюнул вниз. Молоденький чумадан, вертевшийся над головой царского сына, словно подбитая птица упал вниз:

— Отравили, братцы!..

Его крик послужил сигналом. Стая бросилась на Ивана. Краем глаза тот успел заметить, как по подбитому чумадану, пузырясь расползается ядовитый драконов плевок.

— Помогай, драконушка, — воскликнул царевич. — Сбережем яйца для дела доброго!

Первый незваный гость прижался спиной к стене и обезопасив тыл, начал с ожесточением рубиться с чумаданами.

За серьезных противников царевич их не считал. Подумаешь — чумадан. Эка невидаль. Да был ли у них в роду кто-нибудь благороднее кожаного мешка?

Но Иван недооценивал противников. Хитрые лесные чумаданы, в отличие от спокойных домашних чемоданов, умели постоять за себя. Обладая хорошей реакцией, они уворачивались от меча и разогнавшись норовили ударить царского сына углом в солнечное сплетение.

Иван же стоял как скала. Сообразив, что нахрапом его не взять, подлые кожаные ящики пустились на хитрость: пока одни пытались покончить с Иваном привычными способами, другие отлетели в темноту и вернулись откуда набитые булыжниками. Взлетев повыше, они переворачивались в воздухе, бесстыдно оголяя свои внутренности. Первая партия высыпала камни на голову царскому сыну с точностью, свидетельствующей о большой опытности. Иван пошатнулся, выругался для устойчивости, и вжался поглубже в стену. Чумаданы двинулись за новым грузом, но второго захода у них не подучилось. Ловко плюясь во все стороны, дракон не дал набрать им камней, а потом подбил и самих воздушных пиратов.

Чумаданы, однако, не пошли на попятный. Пожалуй, только главный чумадан понял бесперспективность борьбы на два фронта. Сам вожак в драке не участвовал — отлетев немного в сторону наблюдал за полем битвы, поглядывая то на копошащуюся внизу кучу соплеменников, облепивших Ивана, то на дракона, рассылавшего свои плевки с убийственной точностью. Укрывшись за сталагмитом, вожак чумаданов раздумывал, как им избавиться от расплевавшегося змея.

А тот вошел в азарт. Теперь хозяин пещеры плевался не глядя, даже забыв о царевиче, но не забывая о начальнике своих извечных врагов. Темное чувство бушевало в драконовой груди. Чувство ненависти к главарю похитителей яиц. Утоление чувства мести, однако наталкивалось на очевидные сложности. Плеваться с лету он не умел, к тому же чумаданы могли ударить его в мягкий живот, а это не принесло бы пользы никому, и меньше всего ему самому. Оставалось только дождаться случая. И тот представился! Несколько минут спустя, когда вожак переменил позицию, дракон получил реальный шанс. Увидев это он расхохотался.

Как ни мала оказалась передышка, дарованная им врагам, они сумели ей воспользоваться. Чумадан черной кожи распахнул свой зев и, выбрав момент, когда Иван повернулся к нему спиной, захлопнулся у того на шее. От неожиданности царский сын вскрикнул. Враги ответили ему радостным визгом. Однако, несмотря на то, что чумадан лишил его способности видеть, Иван не прекратил драку, а еще более свирепо замахал мечом.

— Плюй в них, дракончик! — заорал царский сын из чумаданого нутра глухим голосом. Стараясь освободиться, царевич мотал головой, ударяя коварного чумадана о стены. При каждом ударе безрассудный смельчак охал и старался закрыться покрепче. Сквозь чемоданный визг до Ивана донесся голос дракона:

— Влево, Ванюша, влево!

Ничего не видя, продолжая отбиваться от насевших на него тварей, человек сделал несколько шагов влево, понимая, чем это ему грозит. Открывая свой тыл, он мог надеяться только на помощь дракона. И тот не подвел. Сбив еще несколько чумаданов, пытавшихся атаковать его, он набрал побольше желчи и плюнул в сталактит, за которым скрывался вожак стаи. Грозный гул пронесся по пещере. Каменная сосулька, подрезанная плевком как ножом, рухнула вниз, дробясь осколками. Булыжники рухнули на кучу чумаданов, почти заклевавших Ивана. Вслед за камнями, кружась как осенний лист, спланировал предводитель разбойников. Глядя на него дракон бешено хохотал.

— Спасибо, друг! — донеслось из шевелящейся кучи. Расшвыривая камни и остатки врагов, из недр вылез Иван. В одной руке он держал меч, а другой тащил упирающегося чумадана желтой кожи. Увидев у своих ног вожака стаи, Иван придавил своего пленника коленом и начал сдирать кожу с атамана. Наблюдая за ним змей поскреб лапой грудь. Звук получился неприятный, словно металлической щеткой скребли по жести. Иван обернулся. Дракон смотрел на него с молчаливым любопытством. Возникла неловкая пауза.

— Батюшке… — выдавил из себя царевич, отводя глаза.

— Ну да. Сапоги сшить или там варежки, — согласился змей, приходя ему на помощь.

Минуту они молчали.

— Ты уж прости меня, — молвил царский сын.

— Чего там… С кем не бывает… — дракон был польщен. Шаркнув крыльями, он слетел пониже. Не так низко, чтоб Иван мог достать его мечом, но все-таки.

— Ты ежели чего, ну ежели помочь или так, заходи, Ваня.

Иван поклонился змею в пояс. Пленный чумадан тихо ерзал под ногами. Царевич пнул его носком сапога. Чумадан взвизгнул.

— Ну ты, нежить, сжечь тебя что ли?

Иван повернулся к дракону.

— Может возьмешь?

— Нет… — убив главного чумадана дракон удовлетворил чувство мести. Против этого индивида он ничего не имел.

— Ты его лучше батюшке отдай.

— И то верно! Пойду я? — полувопросительно-полуутвердительно сказал Иван. — Ты тоже, залетай, гостем будешь. Говядинки поедим.

— А шкура тебе не нужна больше?

Иван покраснел, не зная, что ответить, а потом все же выдавил из себя.

— Дык неплохо бы…

Дракон крылом указал направление.

— Ты в том углу посмотри, я тут линял недавно.

В углу Иван нашел старую оболочку дракона.

Вместе с новым приятелем царевич вышел из пещеры на солнце. Змей прищурился и отошел в тень. Приторочив чемодан к седлу, Иван махнул рукой. Дракон замахал крыльями. Через несколько минут их скрыли друг от друга деревья.

Вернувшись к себе в пещеру, дракон до конца дня чистил её, возвращая привычный уют своему жилищу. На поляне, перед пещерой он насыпал кучу камней, на верхушку который водрузил наименее разбитый чумадан. Вечером, выйдя полюбоваться солнечным закатом он, улыбаясь, рассматривал сооруженный памятник, вспоминая прожитый день и хорошего человека — Ивана-царевича.

Корчма «У свирепого поросенка» — 1

Каждый борется с тоской по-своему.

Когда мне плохо и печаль сосет мое сердце…, да и в любом другом случае я прихожу в корчму «У свирепого поросенка». Из множества заведений подобного толка я выбрал её только из-за названия — уж больно оно не вязалось с нашим техническим веком вообще и проблемами освоения космоса в частности.

Первое время я приходил просто так, посидеть в толпе, чувствуя себя и самим собой и её частью. Потом присмотрелся, узнал завсегдатаев, сам стал им и теперь просто не представляю свою жизнь без горшка ананасового коктейля на тарелочке с оскаленным поросячьим рылом.

Чем привлекла меня корчма?

Тем, что дала мне возможность, не покидая планеты перевидать, да что там перевидать — перезнакомиться с представителями почти всех известных нам цивилизаций, да ещё, пожалуй, спорами, кипевшими там с утра до вечера.

Спорили тут на различные темы. В тот день, о котором я хочу рассказать, спор зашел о роли случая в нашей жизни. Как водиться мнения вскоре разделились: одна часть спорщиков яростно отстаивала мысль, что случайно в нашем мире ничего не происходит. Другая же часть отводила случаю в жизни достаточно серьезное место. Обе стороны сыпали примерами из собственной жизни и тут же, на месте, пытались переубедить друг друга.

Конечно, это все ничем не кончилось — люди тут собрались самостоятельные и мнения свои просто так вот менять, никто не собирался. Вскоре это дошло до каждого, и разговор стал выдыхаться.

Когда накал страстей слегка упал слово взял капитан Цирус, гуманоид с Фомальгаута-2, известный всем как единственный представитель класса разумных, побывавший в черной дыре и ухитрившийся выбраться оттуда обратно. Он, правда, до конца не был уверен, что выбрался в ту самую, родную, Вселенную, но еще раз нырять в дыру ему не хотелось, хотя, надо сказать, ни один из нас не удержался в свое время, чтоб не предложить ему сделать это еще разок.

Разговор шел естественно на линкосе и поэтому, записав его по памяти, я заменил некоторые специальные выражения на те, что более привычны нашему слуху.

— Хочу рассказать вам одну историю, случившуюся со мной и капитаном Рондуглом. В те далекие времена я ходил у него за штурмана. Так вот жил тут у вас старик. Личность ничем не примечательная и, пожалуй, даже неприятная: сварлив, упрям и дремуче невежественен. Чего хорошего он мог ждать от будущего? В лучшем случае кто-нибудь из археологов откопал бы его кости и выставил их в каком-нибудь музее, однако случай, точнее цепь случайностей, сделали его довольно заметной личностью в Земной истории.

Работали мы в то время в службе помощи технологическим цивилизациям в отделе организации месторождений.

Вызывает нас как-то шеф и дает срочное задание — лететь к вам на Землю и заложить несколько нефтяных месторождений. Что ж, надо, так надо. Работа знакомая. Два часа спустя мы уже на первый скачек пошли. Сделали мы два прыжка вслепую, а на третьем выскочили в обычное пространство. Необходимости в этом не имелось никакой, но так иногда, знаете, бывает. Идешь с закрытыми глазами и вдруг они сами собой открываются и видишь или канаву под ногами или ветку против глаз… Предчувствие какое-то…

Выскочили и конечно сразу его увидели — здоровенный черный диск с развороченной задницей.

Я в своей жизни много чего повидал, и мне с первого взгляда стало ясно, что корабль экипажем покинут, но для порядка капитан попытался установить связь, а я посигналил лазерами. Ничего. Тихо. Темно. Пусто…

Подошли мы к нему поближе, покружили вокруг и благопристойненько причалили. Когда мы уж выходить хотели, глянул я на локатор и обмер. У нас уж причальные лапы к их борту прилипли, пробей меня пучок, а на экране первозданная пустота. Одним словом, пространство, свободное до девятой степени.

— Если это не мираж, то эта штука должна быть очень интересной, — говорит капитан.

— А если мираж? — спрашиваю, а головой-то соображаю — никакой это не мираж. Не может это быть миражом, в лучшем случае горячка у меня, да и у капитана с аутентичными видениями.

— А если мираж, то это еще интереснее — кто же видел миражи в пустоте?

Выползли мы из своего корабля и осторожненько двинулись по какому-то лабиринту. Капитан впереди, я сзади. У капитана детектор излучения, у меня излучатель.

Идем неспешно, по инструкции. Тихо вокруг, спокойно, и по всему видно, что не ступала тут еще нога человека.

Выбрались мы на какую-то площадку, а оттуда внутрь попали. Освещения, конечно, никакого нет, темно. Капитан головой повертел, но куда там… Шлемовым фонарем много не насветишь. Включил я дальномер. Тот, конечно, показывает, что ближайшей стенки вроде бы и нет вовсе.

Встали мы в нерешительности.

Чужой корабль всегда соблазн. Каждый ведь понимает, что не просто кусок металла в пустоте болтается, а тайна. И что за ней — никому не известно. Может быть именно тут где-то фереганские наемники спрятали знаменитую Имперскую библиотеку, а может быть вот тут, совсем рядом, за углом, мелом на стене, медиками-фанатиками написан рецепт вечной молодости…

С одной стороны любопытно, конечно, что там внутри у этого бездонного сооружения, а с другой стороны времени у нас в обрез.

Походили мы немного около проема, по сторонам посмотрели и наткнулись на небольшой… Ну, как вам сказать? Ящик не ящик, сундук не сундук, а так, что-то среднее. Его даже вскрывать не пришлось. Я за крышку дернул тот и распался ровнехонько пополам. Верхняя крышка назад ушла, а в нижней — шары какие-то обнаружились. Детектор молчит, значит, все чисто. Взял я один из них и сунул в сумку.

Капитан это увидел, хмыкнул неодобрительно, но ничего не сказал.

Оставили мы на корабле маяк, вернулись, доложили, что обнаружили неизвестный корабль и к Земле поспешили. С этим у нас проблем нет. Еще шесть скачков и мы на месте. Пока скакали, я попробовал шарик рентгеном просветить, но ничего это не дало… То есть совсем ничего, словно его там и не лежало.

Ну, прибыли мы, наконец, на Землю…

Посадили нас где-то на юге. Тепло, пальмы растут, а кругом море песка. И вот из этого песочка предстояло нам сделать нефти столько, чтоб хватило её местным жителям лет эдак тысячи на три. В две с половиной недели мы с капитаном эту чертову пустыню утыкали активаторами так плотно, как только позволяла инструкция. И только кончили с ними возиться, как на капитана навалился такой насморк, какого я еще не видел и вряд ли уже увижу: лицо красное, глаза слезиться, нос распух как… Короче неприглядная картина. Где он умудрился на такой жаре простудиться не ясно, хотя, с другой стороны, в этом климате для нас любой сквозняк хуже холодильника… Лечить его пробовал — не получилось госпиталь с такой мелочью идти — засмеют. Три дня ходил он мучился, а на четвертый говорит мне:

— Вот что, штурман. Насморк у меня по всему видно аллергический, и аллергия у меня на твой беспросветный шарик. К тому же снился он мне всю ночь сегодня. Выбросил бы ты его.

— С какой стати? — спрашиваю.

— А с такой, — отвечает капитан, — что завтра нас с тобой тут не будет. Есть гравитограмма от шефа. И очень мне не хочется выходить в пространство с твоим шариком. Не нравится он мне что-то.

— А как же активаторы?

— Через 60 дней вернемся и задействуем.

С капитаном не поспоришь, тем более и спорить-то нужно было не с ним, а с шефом.

— Хорошо, — отвечаю я капитану. — Только выбрасывать я его не хочу. Я лучше его кому-нибудь из местных на сохранение отдам. А когда вернемся — доисследую. Вдруг там что-то путное, внутри?

Надо сказать, мы с местными жителями дружно жили. Своими силами мы, конечно, могли космодром обслуживать, но с местными как-то веселее.

Тот старик, о ком разговор, работал у нас в секторе заправки. Подметал. Иногда, правда, доверяли ему кнопку какую-нибудь нажать. Одет, конечно, как полагается: комбинезон антирадиационный, каска, индикатор излучения… Короче не старик, а символ молодой Земной цивилизации. С ним и сыновья его работали. Тоже молодцы один к одному. На него-то я капитану и указал.

— Хороший старик, — говорю. — Пусть шарик пока у него полежит.

Взял капитан шарик, праздничную хламиду одел и пошел к старику договариваться. Я бы и сам сходил, но пришлось остаться — надо было перед отлетом телетакторы проверить. Вернулся вскоре капитан. Смотрю — без шара вернулся.

— Как старичок? — спрашиваю. — Принял вклад на хранение?

— Старичок-то твой еще тот, — отвечает капитан. — Принять-то принял, но выторговал себе за это царствие небесное и прочие материальные блага.

— Неужели и царствие небесное? — удивляюсь я.

— Да, представь себе, — самодовольно отвечает капитан. — Пришлось пообещать. Не торговаться же с ним…

Следующим вечером мы стартовали с Земли и вернулись, как и планировалось через 60 дней. Опять пустыня перед глазами, опять песок да пальмы. Про шар я, признаться и думать забыл. Мало ли добра всякого за это время через мои руки прошло? И если б не навалился на капитана насморк, то я, может быть, о нем и не вспомнил бы. Говорю капитану:

— Сходил бы посмотрел, как там наш старик? Заслужил ли царствие небесное?

Ушел капитан, но вскоре вернулся.

— Нет твоего старика на станции. Ушел.

— Куда? — спрашиваю, но капитан только плечами пожал.

Ну, думаю, пропал шар, ан нет. Нашелся старик. Точнее сказать он нас нашел. Шли мы с капитаном по деревне, а он на нас из какой-то ямы бросился. Упал перед капитаном на колени и шар протягивает. Смотрим мы на него, и страх нас берет: грязный, обросший, все тело в язвах… Глянул я на индикатор и все понял — старик-то излучает не хуже нейтронной бомбы.

Схватили мы его с капитаном под руки и в госпиталь, а пока добирались, рассказал тот нам о своих злоключениях.

Шарик, такой безобидный на первый взгляд, отданный старику на сохранение, оказался интересной штукой. В скором времени он начал излучать. К тому времени старик уже ушел со станции — он не мог по-прежнему работать там, так как с шаром на работу его не пускали, а опрометчиво обещанная капитаном Рондуглом райская жизнь казалась настолько желанной, что лишаться ее старик не хотел.

Все ему казалось, что пропадет шарик и все. Не видать ему райской жизни. Старик перебрался за город и занялся овцеводством. Все это произошло в течении недели после нашего отлета, а потом из шарика поперли гамма-лучи. Я говорил, что у него росли дети, трое, кажется сыновей, которые работали вместе с ним. У сыновей, как у работников станции, имелись личные дозиметры — они то и заметили, что шар излучает. К счастью у старика остался его рабочий комбинезон.

Сыновья долго уговаривали папашу выбросить шар куда-нибудь подальше или закопать, но старик оставался непреклонен. Только твердил все время:

— О спасении тела не забочусь. Позволил бы лишь Господь душу спасти!

Плюнули сыновья на это. Попеняли на папашино упрямство, и ушли из дома. А старик остался с женой и шаром. После этого пошли у него неприятности. Из-за повышенной ионизации воздуха, вызванной гамма-лучами, в дом попало несколько молний. Три пожара старик потушил, а с четвертым справиться не сумел. Вместе с шаром пришлось перебраться в хлев, к скотине. Хлев, конечно, тоже сгорел, а скотина частью передохла, частью разбежалась.

Жена это терпела, терпела и тоже не выдержала — ушла к родителям. Сами понимаете, что как мужчина он уже… Радиация все-таки, хоть он из комбинезона не вылезал.

Остался старик один на один с шаром. И чем бы это все кончилось не известно — с лучевой болезнью шутки плохи, но к счастью тут мы вернулись.

— Это точно, — не выдержал я. — Случайностей тут у вас много, и самая главная та, что старик уцелел.

— Нда-а-а. Старику точно повезло, что вы его встретили, — откликнулся кто-то на мои слова.

— Ему бы повезло еще больше, если б он с ними вообще не встречался, — заметил другой голос.

— А вот тут вы не правы, — возразил капитан. — В этом-то ему как раз повезло. Я ведь не зря начал эту историю с разговора о том, какое будущее ему было уготовано. А после всего того, что случилось, он получил все что желал, и даже более того.

— И царствие небесное? — ехидно переспросил я. Капитан Цирус улыбнулся.

— Ну, на счет царствия небесного не знаю, а вот все остальное — полной мерой. На этот счет даже письменное свидетельство есть. Да вы его и сами должны знать.

— Да? А как его зовут, вашего счастливчика?

— Иов.

Капитан открыл свой саквояж и бросил на стол книгу с крестом на обложке. Книга была потерта, видно, что ею когда-то часто пользовались. От удара она раскрылась. На развороте мы увидели гравюру — святой благословлял старца в рубище.

Рассеивая наши сомнения, Цирус ткнул пальцем в святого:

— Капитан Рондугл. Расплачивается.

Корчма «У свирепого поросенка» — 2

..Точно помню, что день тот оказался праздничным. Не то день Космонавтики, не то начало второй Экологической контрреволюции, то ли еще что-то, потому что «Свирепый поросенок» оказался битком набит. Наши-то все, конечно, там с утра сидели, а последним Хон заявился и Хаспера с собой привел.

Как его в корчме увидели — гул поднялся. Тот разулыбался, и пошел по столам. Когда со всеми перездоровался, к нашему столику вернулся.

Я многих коллекционеров знаю. Сейчас кто только себя в них не числит, и чего только не собирают: и марки, и метеориты, и пуговицы, и даже пиджаки премьер министров, но по-настоящему оригинальных коллекций не так много. Я, например, только две знаю — облаков, Сергея Вячеславовича Володина, да вот Хасперовскую — Умных людей. Чем еще Хасперовская хороша, так тем, что всегда она у него под руками. Нет, нет. Никаких электронных записных книжек, никаких памятных блоков. Всё гораздо проще. Он её на себе носит. Форма исполнения очень оригинальна — татуировка. Один только минус. Оказалось, что умных людей довольно много, а сам Хаспер ростом не больно велик.

На сегодняшний день у него свободной остается только часть спины, левая нога от колена и ниже и те части тела, которые неприлично открывать в людных местах. Правда он и их тоже вроде бы собирается пользовать — заносить туда имена выдающихся негодяев, но все же такое ограничение заставило его относиться к людям все более и более взыскательно.

Поэтому каждое новое имя, попадающее в коллекцию, могло принадлежать человеку, совершившему что-нибудь выдающееся. Сел Хаспер за стол. Расспрашивать его мы сразу не стали, ждем когда чесаться начнет. Смотрю, действительно, спину чешет. Значит, есть там свежая татуировка.

Значит, еще один умный человек ему повстречался.

Тут мы его осторожно расспрашивать начинаем: о жизни, о здоровье, о коллекции, как, мол, там она? Есть ли прибавление?

— Есть, — кивает Хаспер, — как не быть? Умных людей в мире как песку на берегу.

Это присказка у него такая.

— Я тут занес не себя некоего Эвина Лоэра. Большого ума человек. Голыми руками двух боевых киберов положил, а когда понял, что напрасно, сумел и из этого для себя пользу извлечь.

— Как так?

— Расскажу, расскажу, только сначала небольшая предыстория.

Есть в системе гаммы Южного Креста планета. Голубой Белюль называется. Их всего-то там две. Два Белюля. Голубой и Розовый. Их так чтоб не путаться назвали.

Розовый Белюль — тот пустой. Пыльные бури, метан. Ничего интересного, кроме ветхой базы Странников на Южном полюсе, а вот Голубой Белюль место куда как более привлекательное — кислород, растительность, главное — люди. Цивилизация.

Не Бог весть какая, конечно — вторая четверть цикла железа, а все-таки. Торговля, обработка металлов. Города кое-где. И посейчас есть глухие места во Вселенной, вот и гамма Креста была одним из таких углов. Жили они сами по себе, никого не трогали и их никто не трогал — потому что и не знали о их существовании. Так может быть, и прожили бы и прожили они незамеченными до начала своей космической эры, если б не свалился им на головы наш торговый крейсер. Причем в буквальном смысле слова свалился.

Кто забыл, тому напомню. Через этот сектор проходит несколько внепространственных торговых трасс, главная из которых из Третьего Шарового скопления и звездной области Мену.

И вот однажды ЧП — пропадает с трассы беспилотный грузовой крейсер с грузом для «Двойной Оранжевой компании».

Ну, пропал и пропал. Пространство ведь не собственный карман. Тут уж чего только не бывает. Одно хорошо — людей не было на борту, да и груз не то чтоб очень уж серьезный — лабораторное оборудование. Но у кого-то подозрение возникло. Дело в том, что следило «Объединенное Страховое общество» за этой самой «Двойной Оранжевой». Замечались за ними кое-какие мелкие грешки, которые обещали обернуться в будущем большими гадостями.

И приняли решение поискать-таки крейсер, тем более, что сама компания без лишнего шума предпринимала оч-чень энергичные меры по розыску пропажи. Где мы его только не искали, однако, все зря. Пропал крейсер, словно в воду канул и растворился там. Ни следов, никакой — никакой зацепочки. Однако, сами понимаете, если в одном месте что-то пропало, то в другом это самое «что-то», ну в нашем случае крейсер, должно появиться. По-другому пока не бывает. Закон один для всех. Тут хоть космическими масштабами оперируй, хоть собственным карманом. Так и в этот раз получилось.

Пропал крейсер в одном месте, а появился на Голубом Белюле. Из-за чего такое с ним произошло, мы даже разобраться не смогли. Похоже, что тот из прыжка вышел прямо в атмосферу. Автоматика, конечно, пыталась кое-что сделать, но….

Короче говоря, если я скажу, что его при посадке сильно потрепало, это будет неправдой. Более точно будет сказать, что от корабля почти ничего не осталось.

Верхняя часть от него еще в воздухе откололась, а нижняя врезалась в землю при аварийной посадке со всем полагающимся при этом набором неприятностей — перегрузкой, отказом системы спасения груза, пожаром и т. д. Когда я его впервые увидел больше всего он походил на полуобгоревшую свечку, по которой к тому же прошлись ногами. Причем не один раз.

Представьте себе. Колонна, метров 90 в высоту, и по всей её поверхности — подтеки оплавленного металла, складки, дыры, трещины.

От груза, само собой, почти ничего не осталось. Конечно, если б это оказался обычный груз — спектрометры там или термометры, то от него не осталось бы совсем ничего, но в этом случае…

Не зря, оказывается, мы его искали. Там вместо научных клистирных трубок, как в накладных значилось, имелся груз боевых киберов. Знаете, этакий полный набор. Там тебе и боевая техника, и ремонтная машина, и фортификатор и еще что-то. Куда? Для чего? Не знаю. Это уже не мы разбирались. Другие компетентные органы.

Машины эти, понятно, серьезные, рассчитанные не на лабораторные условия и научное обхождение, а как раз на переделки вроде той, какая случилась.

Конечно после того, что произошло 9/10 груза не то что воевать — двигаться не могли, но все же кое-кому, кому меньше досталось, удалось выбраться из корабля.

Могу себе представить, что у них в мозгу творилось после такой посадки. И вот с такими-то, набекрень сдвинутыми мозгами, они начинают выполнять заложенную в них программу. К счастью для туземцев, да и для нас тоже боеспособными остались только два кибера и поскольку Центральный Координатор, структура куда как более тонкая, при посадке разрушился и управлять стало некому они стали выполнять простейшую программу — «Охрана лагеря». Это означало, что круг, диаметром в три километра с центром у разбитого крейсера становился охраняемой зоной, в которую без разрешения Центрального Координатора попасть никто не мог. А поскольку Координатор стал к этому времени обесточенной грудой металло-органики, то ясно, что такое разрешение никто дать не мог. Хоть крейсер-то и рухнул в краю достаточно пустынном и серьезного вреда никому не причинил (разбитые окна и заики не в счет), киберы, однако, выбравшись на волю, хлопот местным жителям прибавили. Они-то все происшедшее совсем в ином свете видели. Мне довелось тамошние хроники почитать. Я сам натура художественная, впечатлительная. В юности стишки пописывал и вполне представляю, как такой случай можно представить. «За одну ночь вырос железный замок, в котором жили жестокие железные рыцари. Пришельцы были сильны, свирепы и непобедимы…» Это, кстати, туземцы проверили уже в первые же дни. Отряд местного рыцарства небесные гости искрошили в мелкую крошку и выбросили за охраняемую территорию.

«Они были горды и заносчивы, потому что в замке томилась прекрасная Принцесса.»

Откуда взялась Принцесса? Сейчас расскажу. Я напомню, что верхушка корабля при посадке откололась. Мы её нашли потом почти в нескольких сотнях километров на дне моря и даже поднимать не стали. А откололась она, как видно, по линии отсека, где хранились рекламные материалы по этим самым киберам.

Какая сейчас реклама сами знаете. Фотографируй, то, что хочешь продать на фоне девушки покрасивее и покупатели разберут все что угодно. А уж оружие на фоне женской красоты и тем более выглядит надежно и неотразимо.

И таким вот образом тысячи рекламных листовок оказались в воздухе. А на них красавица при минимуме одежды своей хрупкостью подчеркивает грубость и прочность боевых киберов серии «Сержант». Лежал там стандартный набор — 110 тысяч. До поверхности-то долетели сотни, а уж в руки-то людям попало и того меньше — единицы, но и этого хватило для того, чтобы по городам пошла гулять легенда о Прекрасной Принцессе. Это все поставило вопрос о Железных рыцарях совсем в другую плоскость. Одно дело, когда кто-то кусок земли захватил, да и не кусок, а так, кусочек. И не земли даже, а пустыни. И совсем другое дело, когда в замке томиться красивая женщина, у которой может быть папаша император. Это уже очень серьезно, это уже похоже на сказку, а в сказках, знаете ли, за каждую освобожденную принцессу полцарства давали. Когда народ это осознал, пошла новая волна искателей приключений.

Эти ребята уже не стаями ходили, а поодиночке — Принцесса-то одна.

Да. Принцесса-то одна. И конец и них у всех тоже был один. Киберы не шутили. У них вообще чувство юмора отсутствует. Для них любой движущийся предмет, что тебе носитель возвышенных чувств что тебе бронетрактор воспринимался как агрессор. Поэтому за полгода желающих получить руку и сердце Прекрасной Принцессы сильно поубавилось. Их и раньше-то находилось не особенно много, а через полгода и этих не стало.

Многие, подумав, шли устраивать свои сердечные дела в другие места, к принцессам попроще и в замок, то есть в крейсер, лезли либо тонкие натуры с поэтическим воображением, либо прожженные авантюристы.

И вот тут появился этот самый Эвин-лоэр. Эвин-воротник по-нашему. Почему воротник? Это какое-то отличие тамошнее, награда. Очень неглупый дядя оказался.

Он не стал очертя голову лезть в крейсер, рассчитывая на крепость своей секиры и заветный талисман в заднем кармане. Устроился туземец около зоны и два месяца, как хороший охотник, изучал повадки киберов, ну а когда план в его голове окончательно сложился, то начал его реализовывать.

Местный алхимик сделал по его заказу несколько ракет для фейерверка — небольшие, с палец толщиной трубочки с пороховой начинкой. Эвин укрепив их на стрелах, взял добрый лук и вострый ножик и пошел воевать с железными чудищами.

Два месяца наблюдений окончательно уверили Эвина в том, что с Рыцарями ни ему, ни кому-бы то либо другому не справиться. Поэтому он решил действовать хитростью.

Киберы к тому времени двигались редко. Их старались не беспокоить и поэтому, заняв позиции на двух невысоких холмах, в полутора километрах друг от друга, они чаще неподвижно стояли там, прощупывая окружающее пространство и ожидая внезапного нападения. Условия — идеальные. Шансов у Эвина вроде бы ноль, но тот надежды не терял. И вообще, я думаю, не зря ему воротник дали. Не зря. Так вот. Однажды вечером, когда заходящее солнце уже коснулось горизонта, между светилом и одним из киберов на одной прямой оказался другой кибер. Причем тот, который стоял «спиной» к солнцу видел своего напарника, а тот, кто стоял «лицом» к нему, естественно не видел ничего — излучение солнца забивало аппаратуру.

В этот момент Эвин начал пускать свои стрелы. Все он рассчитал. Заряды взрывались примерно на линии выстрела между киберами. Тот, что стоял ближе к солнцу среагировал на вспышку мгновенно — выстрелом. Конечно же его «ослепленный» напарник ответил ударом на удар… Они разделывались друг с другом почище, чем с нахальными рыцарями не так давно пытавшимися прорваться в лагерь. В завязавшейся дуэли одна из боевых машин оказалась рассечена полностью, а другая настолько искорежена, что не могла больше не стрелять не двигаться.

А Эвин, наблюдавший за поединком с вершины третьего холма, надо думать, получил немалое удовольствие от этого. У него еще хватило нахальства подойти к останкам своих врагов и отдать им воинские почести. Он подождал до утра, гадая, придет ли кто-нибудь на помощь этим двум бедолагам, искромсавшим друг друга на его глазах, но ночь прошла спокойно, и Эвин понял, что путь к замку свободен. Ранним утром, с двумя лошадьми он отправился за своим Призом. Конечно же, хитрец дошел до крейсера, но, сами понимаете, ничего там не нашел. Принцессы у нас теперь большая редкость и в разбитых грузовых крейсерах почти никогда не встречаются. Эвин облазил все что мог, оборался наверное там, но безрезультатно. Его рука и сердце остались при нем — отдать их было некому. Другой кто на его месте повздыхал, повздыхал бы да и убрался бы восвояси. Но не Эвин.

Тут по поступкам видно государственного ум человека. Как только стало ясно, что дело с Прекрасной Принцессой не выгорело, он тут же отправился к местному королю за его дочерью. Рассказал тому как железных рыцарей победил в единоборстве — одного и другого, освободил Прекрасную Принцессу и отправил её, безутешно плачущую от любви к нему домой, к папаше, императору Северной страны, а сам прибыл к Его Величеству просить руки его дочери, ибо давно наслышан о её красоте уме и добром нраве. Свадьбу справили через два дня.

К тому времени, как мы там объявились, он уже все королевство в руках держал.

— Пройдоха, — неодобрительно заметил Суциртун.

— Умный пройдоха, — поправил его Хаспер, — а умный человек из всего для себя пользу извлечет.

Несколько слов о взаимовыручке

Если на ваш коммуникатор приходит совершенно паническое сообщение размером всего в пару килобайт, то вряд ли вы поймете из него больше меня. Ну, это, конечно, в том случае, если вы не царь Соломон или иной мыслитель такого же уровня.

«Спаси! Нуждаюсь в помощи!»

Ну и кто объяснит мне происходящее? Никто? Нет желающих? Вот и я о том же…

Ясно было только одно — общения жаждал мой давний друг, сотрудник марсианского филиала Тимирязевской Академии, кандидат биологических наук Антон Николаевич Рыбаков.

Попытки дозвониться до приятеля ничего не дали: он, собака, трубку не брал — рассчитывал, видно, что я все брошу и побегу. Ага, размечтался. С репетиции-то, с генерального прогона! Пришлось ограничиться текстовым сообщением «Умудрись дожить до вечера, тогда и увидимся. У тебя».

Явно ведь, что ничего срочного. Только воду мутит. О срочном либо 911 звонят, либо дежурному в Исполком.

А что? Железный, между прочим, аргумент!

Задавил я им свое беспокойство и отпахал репетицию. Не скажу, что забыл про Антона, но эдакой легкой дымкой воспоминание подернулись, а вот когда вышел я из театра, стало мне стыдно…

Театр наш стоит на улице «Орион». Это имени того самого «Ориона», на котором мистер Фитцджеральд Кузалес во главе третьей американской экспедиции примчался спасть застрявших на поверхности наших и японских ученых. Тогда у почвенников кислородный обогатитель взорвался, и кислорода осталось всего на двое суток. Фильм еще об этом есть, «Восход Ориона», кажется… Там все мужчины решили благородно отдать свой кислород женщинам и добровольно уйти из жизни, но обошлось. Мистер Кузалес успел прямо в последний момент и главный японец не успел сделать себе харакири…

Вот тогда какая взаимовыручка!

Окажись на моем месте мистер Кузалес, то этот наверняка бросил бы репетицию и бегом к другу… Мне от такой мысли даже еще стыднее стало. Уже не только за себя, а и за все наше поколение. Сейчас, конечно не времена первопроходцев — жизнь в основном, налажена, но все-таки…. С взаимовыручкой что-то надо срочно делать.

С этими мыслями я опять позвонил и Антон опять не ответил.

Что ж… Обещал быть — значит надо соответствовать.

Жил он, по нашим, марсианским, меркам довольно далеко (то есть это в обычное время ОН жил, а сейчас, видимо, страдал) на пересечении Космонавтов и Астронавтов, в аспирантском общежитии, в нашем же, Третьем куполе. Не центр, конечно, но и не окраина. Окраинных улиц с такими названиями просто быть не могло, ведь всем известно, какой вклад внесли СССР и США в исследование Марса!

Вообще, к слову скажу, с названиями улиц нам, третьекупольникам, повезло. Третий купол Совкосмос строил вместе с американцами по ООНовской программе колонизации Марса, и сразу, чтоб не вносить путаницу, установили, что «меридианные» улицы называют американцы, а «параллельным» давали названия советские строители.

Добраться до общежития я сумел только минут через сорок.

…Дверь распахнулась, едва я коснулся сенсора звонка. Чувствовалось, что Антон ждет меня с большим не╛терпением. Может быть, даже притопывая ногами.

— Ну, пришел, наконец, — с видимым облегчением выдохнул он, невольно бросая взгляд на часы. — Я уж заждался.

— Так ведь не ближний свет, — отключая подогрев одежды, отозвался я с наслаждением вдыхая теплый, с запахом хорошего кофе, воздух. — З-замерз… Даже заблудился слегка. Чудно тут у вас — космонавты, астронавты, аргонавты, терапевты….

Хозяин нейтрально пожал плечами, показывая, что заблудиться в Куполе могла только какая-нибудь творческая натура, не от мира сего, вроде меня. Наверное, польстил.

— Что случилось-то? — спрашиваю, проникаясь хозяйской озабоченностью. — Из-за чего сыр-бор? Готов подставить плечо.

— Пока ничего страшного, — успокоил меня хозяин. — Ты проходи, проходи… Кофе?

Я сел напротив друга и посмотрел на него взглядом Шерлока Холмса. Вот ведь проходимец! «Ничего страшного!» А чего тогда паниковал, словно у него кислород кончается? Друг мой под взглядом устыдился, заерзал, но ничего не сказал. По всему видно — собирается с силами. Нервно сцепив пальцы рук, он, похоже, не знал с чего начать.

— Неприятности на работе, или личная жизнь? — помог ему я, оттягивая ворот свитера и осматриваясь. На первый взгляд ничего вокруг не говорило о неприятностях. Во всяком случае, если научный сотрудник Академии может себе позволить пить настоящую «Арабику», а по запаху судя, так оно и было, это никак не свидетельствует о личной трагедии или служебной катастрофе.

— И то и другое…

— Даже так?

Я взглядом указал на чашку. Хозяин, наконец, совладал со своими руками и разлил кофе.

— Ну, тогда рассказывай… Хвались неприятностями.

Антон в замешательстве прихлебнул и чуть запинаясь, начал издалека:

— Мое предложение наверняка покажется тебе странным, но прошу, не отвергай его сразу.

Вот не люблю я таких вот заходов. И пауз многозначительных не люблю… Он этого не почувствовал и несколько секунд держал театральную паузу, а потом разродился:

— Проведи за меня консультацию у четверокурсников.

Я среагировал мгновенно.

— А что только консультацию? Давай я уж у них сразу и экзамен приму! И докторскую за тебя напишу. Я могу, ты же знаешь. Только попроси… Я нужные слова быстренько выучу — и порядок!

— Я серьезно. Выручи.

Тут я по-настоящему обиделся. В любой шутке есть только доля шутки.

— Серьезно такие вещи не предлагают.

Он снова посмотрел на часы.

— Да нет, действительно. Я не шучу. Сам знаешь — сессия идет. Завтра у них экзамен… Его уж, извини, я сам… А сегодня вечером нужно провести консультацию у четвертого курса, но обстоятельства складываются так, что…

Я аккуратно вернул чашку на стол.

Разыгрывает он меня что ли? Или издевается?

— А ты, академик, со своим выбором не ошибся?

— Нет, — говорит. — Я в тебя почему-то верю! Выручи!

Точно издевается!

Вот за что я люблю Антона, так это за хорошее нахальство и веру во всемогущество друзей!

Я бы еще понял его, если б сам был драматическим актером, но ведь он прекрасно понимает, не может не понимать кандидат наук, какими бы сельскохозяйственными они бы ни были, что я не просто артист. Я — артист балета. Танцовщик. Тот самый, кого по малознанию и необразованности некоторые люди «балеруном» называют. Что ж я им преподавателя танцевать буду? Па-де-де «преподаватель и гиперболическая функция»? Глупость какая-то…

Это либо маразм или отчаяние такой глубины, что…

Я уж совсем собрался подняться и сказать, что думаю о его предложении, но тут некстати вспомнил свои размышления у театрального подъезда. Что бы на моем месте сделал сам мистер Кузалес, всуе мной сегодня помянутый? Этот бы точно друга не бросил, даже если б оказался звездой балета. Что-нибудь обязательно придумал бы… Хотя бы посоветовал что-нибудь…

Посмотрел на товарища. Нет. Все-таки не маразм… Пришлось смягчиться.

— Ну, а кто-нибудь… Не может же быть, чтоб на мне свет клином…

Он опередил мою мысль, покачав головой.

— Никто. Никого… Понимаешь, ты моя последняя надежда. Я хотел Семена Николаевича попросить, да тот заболел.

— Кто такой? — машинально поинтересовался я.

— Завкафедрой. Они по его учебнику учатся.

— А прогулять это мероприятие ты не можешь? Ну, тоже заболеть?

Хозяин развел руками и посмотрел на меня, ища в глазах понимания. Я в ответ безмятежно теребил бороду.

Чего-то такого и следовало ожидать. Понятно теперь почему он в меня так верит — не в кого ему больше верить. Один я остался из его идолов. В гордом одиночестве! «Великий и могучий утес…»

Друг мой, мою слабину почувствовал и нажал: ручки на груди сложил и собачьими глазами глядя на меня, проскулил:

— Ты же сможешь. Ты же талантливый. Ты у себя в театре кого только не играл. Выручи, а? Ну сыграй им преподавателя.

У меня возникло острое желание поправить его «сыграй» на «спляши», но я сдержался. В этот момент я впервые серьезно задумался. Ну, а если… Гипотетически… В русле заветов великого Кузалеса… Если б там собралась молодежь зеленая ну, первокурсники… То еще может быть и получилось бы что-нибудь… Но четвертый курс… Хотя… Если, конечно, теоретически… Нет. Надо еще уточнить.

— Предмет-то какой?

— Простой предмет. Совсем простой! — несколько смущаясь, конфузливо даже, отозвался хозяин. — Аресобиология…

Мои брови поднялись и снова вернулись на место. Арес, это понятно, Марс, биология — тоже разъяснений не требуется. А вот все это вместе… Это заставляло задуматься.

Я и задумался. Только над своим.

Может быть это и есть та сверхзадача, о которой Станиславский говорил? Или это не Станиславский, а Петипа? Вот он — вызов мне как артисту. Ну и что, что танцовщик? Подумаешь! Я вспомнил свои мысли, под вывеской «Орион» и ощутил неожиданный подъем. А почему бы и нет? Я, разумеется, не Кузалес, но все-таки… Победит не тот, кто выиграет, а тот, кто вывернется! Нет таких ролей, от которых отказались бы балеруны!

Осторожно, чтоб Антоха не почувствовал проснувшейся во мне заинтересованности я протянул.

— Попробовать, конечно, можно, однако меня беспокоят два обстоятельства. Во-первых, я ничего не понимаю в этой твоей аресобиологии, а во-вторых, мы с тобой вовсе не братья близнецы…

Я посмотрелся в зеркало, потом на друга, потом снова в зеркало.

— …и даже не просто братья. Сложно нас перепутать…

— Это все?

— Все…

Антон после моих слов как-то воспрянул, словно его живой водой спрыснули.

— Разбиваю твои сомнения по пунктам. Во-первых, они в ней тоже мало что понимают. Во-вторых, большинство из них видит меня настоль╛ко редко, что вряд ли запомнили. Ну и к тому же у нас одинаковые общевидовые признаки — типичный облик молодого ученого: усы, очки, борода и немного лысины. А костюмчиком, который они, может быть и помнят, я тебя снабжу. Годится?

— Ну… — Я махнул рукой. — Так уж и быть… Если не секрет, из-за чего все это? Свидание?

— Угадал.

Кандидат наук запунцовел. Совсем мальчишка.

— Понимаешь, на кафедре почвоведов такая блондинка работает! Умереть — не встать! Месяц на нее смотрел, познакомиться не решался, а тут такой случай. Сегодня в «Синем» филиал Большого открывают, а у меня как раз два билета в ложу администрации образовались.

Я кивнул. Теперь поведение друга становилось понятным.

Повод, что и говорить, не шуточный. Не в блондинке, разумеется, дело, а в балете. Артисты больших трупп, вроде советского Большого Театра или штатовской «Академии классического танца» не спешили нас радовать своим искусством. Точнее, как раз наоборот, попытки имели место и они радовали, ибо ничего кроме здорового смеха попытки профессионалов с Земли танцевать в условиях пониженной силы тяжести у нас не вызывали. А ведь попытки были! Видел я эти репетиции. Маленькие лебеди на сцене не танцевали, как им от века положено Чайковским, а в условиях пониженной силы тяжести нестройно летали по сцене, сшибая декорации, больше напоминая не лебедят, а поднятых в воздух охотничьими выстрелами неуклюжих гусынь. А что вы хотите, если сила тяжести на Марсе в два с половиной раза меньше чем на земле, а мышечную память никто не отменял?

После парочки таких фиаско отдел культуры Исполкома упор сделал на свои, марсианские кадры и вот теперь счастливчикам с билетами можно будет посмотреть на то, что получилось у учеников нашего балетного техникума.

— Ладно… С тебя завтрак в «Фобосе» и рассказ про блондинку.

Антон кивнул.

— С подробностями… — добавил я внушительно.

— Договорились! Ну, тогда желаю удачи.

— Погоди, погоди… Слишком ты быстрый…

Я постучал пальцами по столу, собираясь с мыслями. Другу предстоял приятный вечер — даже если с блондинкой не повезет, так ведь балет никуда не денется, а вот мне… А что интересно предстоит мне? Надо хоть как-то подготовиться. Роль почитать…

— И дай хоть книжку какую-нибудь, авантюрист.

Он уже улыбался во все тридцать два.

— На. Уже приготовил. Я за тебя весь балет палец в кулаке держать буду!

Убирая электронный планшет с книгой за пазуху, я осклабился.

— Ты руки лучше где-нибудь на своей блондинке держи…

В дверях я остановился от внезапной неприятной мысли.

— Слушай… Ну, а вдруг они не придут? Могут же они не прийти?

Антон качнул головой.

— Если только теоретически. Тут, брат, психология. Сам должен помнить, что за день перед экзаменом особенно осознаёшь, что ты как никогда раньше близок к великим.

— Это как?

— В смысле «знаешь, что ничего не знаешь». И даже самая малюсенькая крупинка знания может стать тем, что даст тебе вожделенную стипендию! А перед смертью не надышишься. Так что на этот счет не беспокойся, придут…

Он оказался прав.

…Я медленно прошествовал по аудитории, с удовольствием слушая, как затихает шум за спиной и поднялся на кафедру. Несколько минут я изучал зал. Лица, лица, лица… Мелковатый какой-то четвертый курс попался, ну да ничего… Научу я вас взаимовыручке.

— Готовились? — спросил я. Зал ответил нестройным гулом, в котором смешались и «да», и «конечно», и «разумеется», и даже чьё-то озорное «нет»… Я истолковал его по-своему.

— Хорошо. Молодцы, молодцы…. Наверное, и вопросы есть? Что требует разъяснений?

— Вопрос номер один, — крикнул из зала студент в свитере. Списком билетов Антон, спасибо ему, меня уже снабдил, и я озвучил вопрос.

— «Классики Марксизма-Ленинизма о развитии производственных отношений в период научно-технических революций. Критика неонеомальтузианства»?

Мои брови недоуменно поднялись вверх. Я ведь не только ногами могу работать, но и лицевыми мускулами тоже.

— Этот вопрос прекрасно изложен в лекциях. Что-то я вас не пом╛ню. Вы на лекции ходили? Как ваша фамилия?

Спасая своего незадачливого товарища, с первого ряда поднялся моло╛дой человек с внешностью отличника и задал вопрос, которого никто не понял. Никто вообще, включая меня. По залу пронесся восхищенный гул — столько незнакомых слов, одно за другим и так быстро!

Я на секунду замешкался, потом нахмурил брови и с сожалением покачал головой.

— Абсолютно точного ответа на этот вопрос не даст ни одна академия мира. Но вы готовьтесь, готовьтесь. Тот, кому попадется этот вопрос, сможет блеснуть своей эрудицией, осветив его как с точки зрения ортодоксально-консевативной науки, так и с точки зрения новых школ и веяний!

— Вопрос номер 14.

Что ж за мода у них тут такая — номерами бросаться? Я опять сверился со списком и расшифровал для непонятливых.

— «Особенности прохождения вегетативного периода у ареокультур на почвах с пониженным содержанием окиси железа».

Вот этого следовало точно придавить. Уж больно вопрос умный и рожица веселая у мальчишки…. Пару секунд я внимательно смотрел на него, словно старался запомнить лицо. Тот смешался, заерзал… Улыбка пропала. Это хорошо…

— Вы в библиотеке записаны?

Чувствуя подвох, студент немедленно сознался.

— Да, конечно.

Все. Попался…

— Вот и почитайте книгу. Семен Николаевич прекрасно осветил этот воп╛рос в своем учебнике. Как, кстати, ваша фамилия?

Я занес карандаш над листом бумаги.

— Бесфамильный, — нашелся студент.

Я сделал вид, что что-то записал. Студент сел. Аудитория насто╛роженно притихла. Не понравилось им это… Ну ничего. Это только цветочки. Раз вы во всем этом лучше меня разбираетесь, то у меня одна стратегия — наглое нападение. Как там, интересно Антон. Наверняка ведь, поганец, забыл про пальцы в кулаках…

— Ну, еще что-нибудь есть? Вы, я смотрю, совсем не готовились.

Какая-то девушка начала излагать свой вопрос, но я, даже не дослушав, ответил, обращаясь к залу:

— Это же элементарно. Я не могу отрывать у вас время, отвечая на такие вопросы! Как ваша фамилия?

Не ответив, девушка села и словно растворилась в гуще студентов. Пришлось сурово оглядеть аудиторию. Студенты молчали.

— Ну что еще вызвало у вас затруднения?

— Номер 29.

Я провел пальцем по списку и встрепенулся.

— Вот отличный вопрос! Кто это сказал?

Мой взгляд побежал по рядам, отыскивая счастливчика. Навстречу ему с первого ряда поднялся бородатый юноша с детской улыбкой человека совершающего одно доброе дело за другим и не чающего за это никакой награды.

— Просто прекрасный вопрос!

Студент смущенно покачал головой и зарделся от удовольствия. Аудитория с завистью смотрела на счастливчика.

— Как ваша фамилия?

— Неархов.

И фамилия подходящая. Вот на нем я и отпляшусь так, что всем мало не покажется! Чтоб знали, как это преподавателю неприличные вопросы задавать.

— Да! Это вопрос по существу, товарищ Неряхов! — пустил я в ход домашнюю заготовку. — Это основопо╛лагающий вопрос всей теории курса! В нем сосредоточенны все понятия и определения предмета. На него следует обратить более пристальное внимание, нежели чем на все остальные, и ежели вам что-то непонятно в этом вопросе, то это очень плохо. Без знания этого вопроса невозможно понять и усвоить ничего из того, что изложено в курсе.

Мой голос налился силой. Не зря два яйца перед лекцией выпил! Я навис над кафедрой, словно орел-стервятник, углядевший легкую добычу для растерзания.

— В семестре надо было заниматься, молодой человек. Не зная этого вопроса, вы уж простите меня, вам на экзамене делать нечего! Так значит Неряхин?

— Неархов, — сдавленным голосом ответил студент.

— Очень хорошо товарищ Неряхов. Я непременно задам этот замечатель╛ный вопрос в качестве дополнительного.

Студент, бледнея, опустился на место и сник.

Задние ряды начали перешептываться. По залу пополз шум. Этого еще не хватало. Я самым тяжелым из своих взглядов оглядел присутствующих и стал собирать бумаги, но едва я начал укладывать их в портфель, на первом ряду кто-то за╛шевелился и привстал. Я исподлобья поверх очков глянул на студента и спросил:

— А разве вам еще что-то неясно?

Студент отрицательно замотал головой.

— Нет, нет… Все в порядке. Это я так. Это у меня просто ничего…

— Очень хорошо, что ничего.

Я вышел из-за кафедры и, глядя в упор на студента, который сидел ни жив, ни мертв, и напутствовал их:

— Всего вам доброго, друзья, готовьтесь к экзамену.

В полной тишине я вышел из аудитории с сознанием полностью исполненного долга. Мистер Кузалес остался бы мной доволен…

Я сделал несколько шагов по пустому коридору. Аудитория осталась за спиной, но почему-то никто не спешил из неё выходить. Меня это насторожило и я, вернувшись, заглянул в щель между створок.

Свято место пусто не бывает. За кафедрой уже стоял тот самый улыбчивый студент и орал:

— Ну вот, ребята, а вы боялись. Все прошло как по маслу. Теперь четвер╛тый курс нам целый семестр начерталку делать будет — мы их выручили, они нас выручат!

Давясь от смеха, я отпрянул назад и поспешил по коридору, чтоб ринувшиеся к выходу студенты не застали меня тут. А я еще на времена сетовал! Нет, нормальные времена и молодежь нормальная, готовая к подвигам. Если что — не подведет! Наверняка ведь первокурсники ну, самое большее, второй курс. Не выше. Они, похоже, тоже выполнили свой долг, выручив своих старших товарищей. Да и как не выручить? Не каждым же день на Марсе премьера балета.

Шиврики

Сразу признаюсь, что не моя эта история. Кто ее сочинил и каким боком я касаюсь истинного автора — не знаю. Но догадываюсь, что скорее всего это был анекдот. Довольно длинный, но классный и слышал я его всего один раз. Жаль будет, если потеряется такое в образовывающейся в интернете литературной бездне.


…Жил-был мужик. В жизни ему, похоже, не очень-то везло и перебивался он с хлеба на квас, а соседом у него как это водится в сказках, оказался богатый мужичок. Как тот своего богатства достиг нас интересовать особенно не должно — может, ограбил кого, а может в лотерею выиграл. Главное не честным трудом богатство досталось. Об этом мужичок точно знал — сами понимаете, что забор деревенский это вам не железный занавес. Так вот жил мужик поживал, точнее, перебивался с хлеба на квас, а еще точнее бедствовал, а сосед богател неправедно.

Не думайте, что мужик бездельничал. Мужик-то работал не покладая рук — то там их приложит то сям — ан не выходило у него. Как это у классика «то в огороде недород, то скот падет». Кто-то может подумает, что руки у мужика не из того места росли так и тут ошибется… Все с руками у него было в порядке и свидетельством тому, как раз и было то, что однажды явился к нему БОГ. Хоть во сне, но лично. Явился и говорит:

— Вижу твое трудолюбие, вижу, как бьешься тут как рыба об лед. Помогу я тебе. Подарю я тебе мешок с семенами шивриков. Утром проснешься и найдешь его во дворе. Ни у кого в мире таких семян нет. Посеешь — поливай ухаживай. Агротехнику соблюдай… Как вырастут — свезешь на ярмарку и продашь. Вот этим и выберешься из нужды.

— Да что ж — это такое — «шиврики» — догадался спросить мужик, хотя подчеркиваю, дело происходит во сне, а во сне не многие из нас становятся умнее. Усмехнулся Господь.

— Не маленький. Вырастут — сам разберешься. И еще запомни. Покупательницам скажешь: «Как захотите моим шивриком воспользоваться скажите „шиврик“, а как надоест — „мыврик“». Вот и все… да вот еще что. Слова эти покупателям на ухо говори. Если шиврик свое имя услышит, то тут же в дело запросится и не сдержать его никак.

Проснулся мужик утром и впрямь у дверей мешок лежит. Открыл, а там семечки, чем-то на огуречные похожие, если наперед не знать, что там шиврики то и не скажешь. Посадил мужик семена, и проросли у него шиврики. Хорошие проросли ухватистые и породистые. Уж он их холил-лелеял, поливал-окучивал, агротехнику хитрую применял, как и советовали.

Осенью шиврики вызрели и из земли полезли. Вот уродились — так уродились. Такие шиврики хоть в Вашингтон на выставку, хоть царю в подарок — везде с руками оторвут. Собрал мужик шиврики — как раз десять больших мешков получилось, и повез на ярмарку. Все бы хорошо, да один мешок потерялся — упал, видно, с воза и пропал. Но мужику горевать некогда — торговля.

Мужик пропажу только на ярмарке заметил. Огорчился, конечно, шиврики-то потерялись отборные, один к одному, но делать нечего: у купцов в одном месте убыль, а в другом — прибыль. А прибыль-то как раз и поперла. Углядел народ чем мужик торгует стал нарасхват брать все сметать. Уж дошло до криков «в одни руки больше двух шивриков не давать!». А мимо одна барынька расфуфыренная проходила. Посмотрела она за чем народ давится, а на прилавке шиврики лежат один другого краше, другой третьего толще. Барынька в эту очередь шасть и встала. Присмотрела она себе знатный шиврик, оплатила. Мужик ей инструкцию на ухо прочитал про «шиврик-мыврик» и побежала она шиврик пробовать. Пришла барынька домой, разделась, шивриком полюбовалась. На первый взгляд очень даже ничего. Крупный, упругий в меру длинный, а что еще-то нужно?

— Шиврик!

Встрепенулся шиврик, по сторонам оглядел, барыньку обнаружил и за работу. Он ее и так и эдак и спереди и сзади и сбоку даже.

А барынька только охает негромко, удовольствие, значит, получает, и не видит, что с той стороны двери горничная в замочную скважину подсматривает. Смотрит она да зависть ее берет: уж больно шиврик-то хорош!

Смотрела она смотрела, но до конца досмотреть не смогла — увидел ее конюх Илья как она в замочную скважину подсматривает, да навалился сзади — его шиврик тоже работы запросил. Так что случилось так, что слово «шиврик» горничная услышала а вот «мыврик» — нет.

А барынька тем временем поднялась, шиврик вымыла хорошенько, холстинкой промокнула да по своим делам отправилась.

Горничной сказала: Я, говорит, в модный магазин. В лавку месье Пьера. И чтоб ни-ни у меня!

Посмотрела ей горничная в след, сообразила, что часа два хозяйки дома не будет и так ей захотелось шивриком новым попользоваться, что никакой мочи с собой сладить не стало.

Достала она шиврик…

— Шиврик!

А тому только этого и надо. Как начал трудиться только искры во все стороны полетели! И опять и сбоку и спереди и сзади. Сперва-то горничной все в удовольствие потом поняла она, что хорошо — то хорошо, но уж как-то все слишком хорошо.

Как говорит мастера китайского у-шу «Слишком хорошо это уже не хорошо». А они дело свое крепко знают!

Мечется горничная по комнате туда-сюда, туда-сюда, а за ней шиврик как шмель летает, вздохнуть не дает. Скоро уж она и бегать не смогла — сил не осталось. Стала горничная в сторону отползать, шиврик взъерошенный руками, отпихивать, но ничего не меняется. Трудится шиврик, работает. Доползла она с грехом пополам до окна, увидала Илью-конюха.

— Эй, Илья, друг мои ласковый, скажи «шиврик».

— А зачем?

— Ну ты скажи. Сделай приятное… А я на тебя посмотрю ласково.

Илья и сказал:

— Шиврик…

А шиврику все равно — раз слово произнесено, значит, есть работа.

Подлетел он к Илье да как…

Короче, Илье-конюху это разонравилось еще быстрее чем горничной. Прямо с самого первого мгновения. Стал Илья-конюх по двору бегать, от шиврика уворачиваться.

Ползает, прыгает, как солдат под артобстрелом, да ведь от хорошего шиврика нелегко увернуться. Хороший шиврик свое дело туго знает!

Так что, получается, что никому кроме горничной это зрелище удовольствия не доставило.

Вокруг, разумеется, шум-гам от всего этого — тихо ведь такие вещи не делаются. На шум дворник Степан вышел, поинтересоваться что происходит — вдруг грабеж или свадьба. Илья друга старого углядел, отбежал от него подальше и кричит:

— Степа! Христа рада крикни «шиврик».

А все-таки чтоб там не говорили — а есть на свете мужская дружба!

Степан возьми да крикни тут «шиврик». Как шиврик новый голос услышал — тут же к Степану наладился. Степану бы тут и победствовать по полной программе, но только шиврик до Степана не долетел. Друга спасая, Илья крикнул «шиврик» ну и шиврик тут же к нему повернул. Тут и Степан сообразил, что дело нечисто и тоже кричит «шиврик» и расходятся друзья в разные стороны двора, понимая, что спасение им только в этом. Только и слышно во дворе:

— Шиврик!

— Шиврик!

— Шиврик!

— Шиврик!

— Шиврик!

А шиврик как угорелый от Степана к Илье, от дворника — к конюху. Туда-сюда, туда-сюда…

Но, как говорят немцы: «У всего на свете есть конец, и только у колбасы его два…» Наконец устал шиврик, упал на землю и встать не может. А когда Илья его лопатой сверху пристукнул, то и вовсе дергаться перестал. Посмотрели друзья друг на друга и призадумались — а чего они барыне говорить будут, как ответ держать? Горничная-то, стерва, сбежала и дело вроде как её не касается, а они крайние. Решили друзья от греха подальше закопать шиврик, будто и не было его.

Подхватили его на лопату, которой Степан зимой снег сгребает, с осторожностью, отнесли за дорогу, к лесу и там прикопали.

Обратно идут — разговаривают: вот бы такую штуку врагам подкинуть. Например, тому же Пьерке-приказчику или Кузьме-шорнику… Только вот дорого это — шиврик-то прикупить.

Идут довольные, друг друга по плечам хлопают, обнимаются, в вечной дружбе клянутся. Видят у дороги мешок лежит. Степан горловину развязал и встал столбом, офонарел то есть. От радости.

— Что там? — спрашивает Илья. Ему-то не видно — у Степана спина широкая еле в дверь конюшни проходит, а Илье интересно.

— Да чо там?

Подвинулся Степан, чтоб друг с ним порадовался нежданному их счастью. Тот как увидел, так и обмер. Только на одно слово у них духу и хватило.

— ШИВРИКИ!

Киносценарий рекламного ролика для «Тракторэкспорт»

По первому образованию я — технарь. Инженер-ремонтник. Ремонтировать должен был сельскохозяйственную технику.

Трактора у нас вообще-то хорошие, но вот только ремонтировать их приходилось часто. Поэтому хотелось бы ремонтировать их где-нибудь на Кубе или в Никарагуа. Но чтоб такое произошло, их туда еще следовало продать. Только вот по моим наблюдением не справлялся «Тракторэкспорт» с этой задачей. И решили мы с приятелем помочь им. Написать рекламный ролик…


Занимается утро…

За кадром кричат петухи. В кадре — восход солнца над колхозными гаражами. Из дверей нарядной избы выходит небольшая толпа хорошо одетых людей. Только по разводным ключам, торчащих из-за голенищ хромовых сапог в них можно опознать механизаторов.

Механизаторы расходятся к своим машинам. Крупно — повороты ключей зажигания. Ревут двигатели разнообразной сельскохозяйственной техники. Крупно — бегущие по небритым щекам скупые мужские слезы. Это вместе с двигателями ревет от избытка чувств дед Филарет — колхозный сторож. ОН вспоминает колхозную же лошадь Серко, угнанную в 1918 году белоказаками.

Играет бодрая музыка.

Вся техника скрывается за горизонтом.

На крыльце правления остаются двое — молодой, но уже опытный механизатор Симеон и умудренный опытом председатель Пелагей. В петлице председательского пиджака — хризантема. Председатель ласково хлопает механизатора по плечу. Титры.

— Езжай, Симеон, да дальнюю делянку. Надобно пропахать межу от гаражей аж до самого Самоквакино!

Симеон шутливо козыряет, показывая, тем не менее, изрядную выправку.

Дружно кричат все лошадиные силы трактора. Железный конь дрожит и срывается с места. Панорамой — колхозные поля.

Симеон дергает за различные рычаги. Крупно — опускающийся лемех плуга. За трактором тянется борозда вспаханной земли.

На горизонте — легкая постройка. По фасаду надпись в старославянском стиле «ЧАЙНАЯ». В дверях половой с салфеткой через руку и прямым пробором. Он делает завлекающие движения всем телом. Трактор подкатывает к крыльцу и Симеон скрывается за дверью. Крупно — часы. Стремительное движение стрелок. Проходит три минуты.

Из дверей выходит Симеон. Галстук слегка развязан, лицо покраснело, шляпа на затылке.

Рев двигателя. За трактором тянется идеально прямая борозда.

Наплывом — отряд пионеров, идущий по краю дороги пересекающимся курсом. Все дети чисты, румяны и в меру упитанные. Они отдают пионерский салют трактору.

На горизонте легкая постройка самой современной архитектуры. На нём надпись «Столовая ┼2». Перед дверью — девушка в мини-юбке. Тракторист заходит внутрь. Крупно часы. Три минуты.

Симеон выходит из дверей. Рубаха его расстегнута, галстук торчит из рукава. Пошатываясь, он добирается до трактора, усаживается. Через окно влетает позабытая им шляпа и опускается ему на колени. Ревет мотор. За трактором тянется ровная, как по линейке проведенная борозда. Симеон в кабине начинает петь дикую песню пустыни.

Камера показывает трактор сзади. Из окна вылетает шляпа и немного полетав через другое окно оказывается опять в кабине. И так несколько раз. Словно устав от этого, камера показывает степь. В степи бегают суслики. Неспешно шествует колхозное стадо. За коровами едет пастух на мотоцикле «Ява». Рассыпая гербициды проносится самолет сельхозавиации. На гербицидной ленте сами собой проявляются буквы, буквы складываются в слова «Да здравствует XX съезд ВЛКСМ».

Миражом возникает на горизонте двухэтажное здание. Крышу венчает вывеска «Ресторан Межа». В дверях пара курящих сигары официантов в фирменных смокингах.

Трактор останавливается. Симеон вываливается под колеса. Поднимается, и, борясь с мировым тяготением, идет к двери мимо официантов.

Крупно часы. Три минуты.

Выходят двое, выносят Симеона, кладут его в кабину. Шляпа, как лягушка прыгает за ним, тоже запрыгивает в кабину. Трактор плавно трогает с места. Официанты смотрят в след трактору. Трактор удаляется. Симеон из окна кабины машет обеими руками. За трактором прямая как меридиан борозда.

Крупно — кабина трактора. Симеон спит, положив руки и голову на руль. Неожиданный толчок. В кадре все встаёт дыбом. Затемнение.

Крупно. Рядом с бороздой лежит Симеон. ОН спит. За кадром слышится постепенно затихающий шум мотора. Камера поворачивается. Вдалеке бодро дымя глушителем, движется трактор. Прямая борозда уходит к горизонту. На горизонте видны первые дома деревеньки Самоквакино…

Обоюдоострое будущее

Виртуальный мир. «Хороший? Плохой? Злой?»

Если поиграть с окружающими в ассоциации, то чаще всего со словом «будущее» будет ассоциироваться слово «прекрасное». Это закономерно. Большая часть из нас — оптимисты. Да и приучили нас к этому — все «прекрасное» обязательно потом, за горизонтом. Как пирожное после обеда. Таким образом, иначе чем «прекрасным» виртуальное будущее не представляется.

Оно вербует себе сторонников из настоящего, заманивая нас необычным, а совсем недавно даже вовсе нереальным.

Хотите пообщаться с ливерпудлийским докером? Легко!

Хотите экскурсию по Лувру? Еще легче!

Оно обещает свободу, которая собственно и есть иная ипостась информации и в первую очередь свободу общения.

А впереди маячат и вовсе с ног сшибающие перспективы: 3Д графика, интернет-секс…. Фантасты осваивают глубины виртуального мира, открывая нам то, от чего и вовсе захватывает дух. Каждому — по своему миру! Несколько терабайт на жестком диске, пара кусков «железа» и ты властелин своего мира! Царь, Бог и воинский начальник!

Новый мир — свобода, но и кабала. Он блестящ и опасен.

Однако, так ли оно прекрасно, то неизведанное, что готов нам подарить виртуальный мир?

…На старинных картах, в местах, где порядочные, внушающие доверие картографам путешественники еще не побывали, изготовители карт не смущаясь возможных упреков в недобросовестности писали «Терра инкогнита», а то и того проще — «Здесь обитают драконы». Не просто так писали, а чтоб не лезли без надобности.

Наш будущий виртуальный мир, если б его карта существовала, можно было бы украсить такими же надписями.

Ведь тот многолик. Он как огонь — может согреть, а может и сжечь. Как нож — может дать жизнь, так отнять её. Что-то он даёт человечеству, а что-то отбирает. Ведь не бывает так, чтоб что-то было дано нам безвозмездно и ничего не отобрано взамен. Даже самая красивая и добрая женщина, отдавая нам себя, отбирает у нас всех других женщин.

Во всяком случае, у порядочных «нас».

Так что же дает виртуальный мир человеку? И что отбирает?

Первый вопрос принято считать риторическим. Как это «Что даёт»? Информацию! Горы информации, моря… А также леса, поля и кучи. Там, внутри есть ответы на все вопросы. Там можно получить ответы даже на дурацкий вопрос «Кто под красным знаменем раненый идет?».

(Если не знаете — задайте вопрос. Честное слово, вы удивитесь ответу!)

Да. Все так оно и есть, но это то самое «да», за которым неизбежно следует «но»… Информация штука коварная. Она охватывает нас как лаокоонова змея, душит. (Если кто не знает, это скульптура такая есть — три мужика и две змеи в недружественных объятьях).

Давайте начнем с самого очевидного и всем понятного — с истории.

Раньше она была ясной и понятной. Имелся Пимен (одна штука) и имелась летопись Пимена (тоже в одном экземпляре). Теперь-то с высоты веков неясно, сколько их существовало на самом деле Пименов-то, и сколько летописей могла наваять вся их бригада, но до нас они не дошли.

Не по причине общей тупости человечества, а чисто физически.

Поэтому твердо установлено: в вопросе с Пменом устным счетом не увлекаться и выше одного не заходить. Опять-таки не от упертости, а просто нет у нас ни других Пименов, ни других документов.

Где воспоминания участников Куликовской битвы? Истлели… Где письма младших инквизиторов и объяснительные записки провинившихся конкистадоров? Нет их. Истреблены канцелярскими крысами!

Утверждение, что «рукописи не горят» не более чем метафора. Служители Александрийской библиотеки могли бы много рассказать нам об этом.

Поэтому и приходится нам опираться на одну точку зрения смотреть в далекое прошлое уверенным взглядом — все именно так и произошло как Пимен написал. К бабке не ходи!

А сегодня такого просто не может быть! Шалишь!

Каждый из нас теперь вполне может стать доморощенным Пименом, благо за последние 20 лет в стране произошло столько, интересного, что писать об этом можно пока рука не отсохнет. Простор! Никакой цензуры. Никто не высовывается из-за плеча и не говорит негромко, но выразительно:

— Как же это, ты, сукин сын, интерпретируешь действия нашего Правительства?

Как акын самого высокого полета каждый из нас может сказать «Я свидетель эпохи! Что вижу — то пою!»

Многие этого не понимают, но виртуальный мир дал нам в руки то, чего не имелось у наших предков — Вечность. В виртуальном мире мысли замораживаются как в леднике и хранятся там, всегда готовые к употреблению. Только наведи курсор и в твоем распоряжении целый ворох точек зрения.

Но тут возникает совсем другая проблема.

Как за деревьями мы не видим леса, так и за лавиной вообщем-то объективных свидетельств, мы не видим реальной истории.

Что нам дает такое обилие информации?

Головную боль для пытливого исследователя реального мира, а для всех остальных — желание определиться в мире с помощью чего-нибудь попроще, взять в руки что-то фундаментальное, что-то вроде таблицы умножения или «Краткого курса истории ВКП(б)». Уж там-то все понятно, все акценты расставлены и враги — поименно.

Как стая мышей не составляет одного слона, так куча точек зрения, к сожалению, не составляет правду. Поясню на конкретном примере.

Миллионы людей тысячи лет считали, что Земля плоская (кое-кто и сейчас так считает), и что? Земля как-то отреагировала на это?

В виртуальном мире теперь хранится столько, что иногда хочется, чтоб людей будущих поколений в школах учили только читать, но не писать.

Вы очевидец события, собственными глазами наблюдавший как там все происходило встречаетесь с тучей информации, которая описывает все то, что вы отлично знаете совершенно в другом ключе и невольно задумываешься, о том«…а был ли мальчик»? Действительно ли все, что хранит ваша память, произошло в нашей реальности, а не в какой-нибудь другой?

Кстати, иногда общаясь с незнакомцами в Сети, невольно задумываешься, а в одной ли Вселенной мы живем? Определенно, кто-то из них попадет к нам из измерения Х вместе с черепашками ниндзя.

Реальный мир перестаёт быть местом общего обитания. Мы уже по-разному воспринимаем его. И не потому, что имеем точку зрения на событие, а потому, что имеем только часть информации о нем, а искать остальную её часть или догадываясь, что она существует нам некогда. Столько нового вокруг!

Это наводит на мысль, что может быть, в виртуальном мире сходятся люди из разных реальных миров, со своей историей и даже орфографией-географией, или же, что в реальном мире не происходит никаких реальных событий, а только медийные отклики на что-то, или же у каждого из нас уже есть свой мир, скроенный, в принципе, по единому шаблону, но в чем-то несущественно отличающийся от других, и писатели, авторы книг по альтернативной истории, просто заплутавшие у нас туристы, старающиеся заработать на жизнь рассказами об истории своей Родины.

Страшно.

То, что мы не можем в новом мире отличить факт от точки зрения еще полбеды. Добросовестное заблуждение не преступление. Плохо то, что всегда находятся люди, готовые воспользоваться этим к собственной пользе.

Мы любим технический прогресс и поэтому доверчиво кладем голову ему в пасть, а он хитер и коварен, этот прогресс. ОН может и голову оттяпать неосторожному человеку. Если раньше, в докомпьютерную эпоху, мы, двигаясь по оси времени, оставляли на ней, словно на штыре чекоприемника бумаги — дипломы, свидетельства, справки, то теперь наш путь отмечается электронными файлами, которые имеют таинственное свойство саморазмножаться.

Это раньше для того, чтоб собрать информацию о каждом из нас по следу нужно было пускать целую бригаду сыщиков, а теперь для решения такого вопроса достаточно одного системного администратора. А чаще всего даже его не нужно. Любая кадровая тетя (а девушка-то уж наверняка) нажав пару кнопок, может найти о вас столько, что…

Попробуйте отыскать что-нибудь о себе в сети. Просто наберите свою фамилию в любой поисковой машине.

Не хотите о себе — найдите меня. Тоже будет интересно.

Я думаю, что вы будете удивлены тому, что откроется перед вами.

Поверьте, виртуальный мир хранит все. И если вы с первого раза не наши о себе ничего интересного это означат только то, что самое интересное о вас хранится в закрытых источниках…

Ну, в условно-закрытых.

Информация, блуждающая в виртуальном мире может проявиться самыми разными способами. Но хуже всего приходится, когда ваша Интернет слава настигает вас в самый неподходящий момент.

Сколько жизнь уже напридумывала способов, чтоб подставить нам ножку и вот еще один, с помощью виртуального мира.

Предприимчивые люди, чтоб обойти конкурента в кадровой гонке могут (и делают!) примерно следующее. Зная, что первым делом информацию о кандидате собирают по открытым источникам, пользуясь, что виртуальный мир — это ничейная территория и работать там может каждый, к тому, что есть в Интернете о господине А можно совершенно спокойно добавить то, чего там не было, и расцветить образ конкурента какими-то необычными красками.

Пусть «город и мир», а также кадровая служба узнают, что господин А — педофил и матершинник, алиментщик и хронический алкоголик. Думаете сложно? Ничуть не бывало! Небольшая толика денег и вы собственными руками можете сделать сайт этого А и разместить на нем соответствующе материалы.

Вот обрадуется кадровая служба!

Вот они именины сердца!

Без этого им еще собирать информацию, проверять ее, а тут и так все ясно… Ату его! Где у нас тут пух, смола и перья, и где дежурный шест?

Конечно, можно будет потом попробовать оправдаться, но кому это корме оплеванного будет интересно? После того-то как?

Конечно, рано или поздно истина выплывет наружу, но отчего-то она часто выплывет в виде утопленницы, или, что немногим лучше, в виде фокусника наконец-то вылезшего из волшебного сундука и с негодованием убедившегося, что публика уже разошлась, не дождавшись запланированного финала.

Надоело, знаете ли, ждать, да и дела, дела у всех…

Получается, что Виртуальный Мир хоть инструмент Большого Брата, который лежит так удобно и так прост в обращении, что энергичный человек может при желании им воспользоваться.

Этим, кстати пользуются не только кадровики и иные приличные люди, но и преступники. Многие знают о телефонных «розыгрышах», которые оставляют жертв без нескольких десятков тысяч рублей. А откуда берется информация — из Сети! А какой дурак выкладывает её там? Да мы с вами и выкладываем.

И ещё. Время! Время! Виртуальный мир пожирает его со страшной скоростью, требуя для своего овеществления отказа от мира реального….

Итак, с минусами понятно. А что с плюсами?

Плюсов также немало.

Виртуальный мир помогает общению!

Точно! У самого в качестве примера есть две пары, которые познакомились по Интернету и с его помощью даже поженились. Детей, впрочем, они завели способом более традиционным.

Виртуальный мир делает нас образованнее.

Да. Некоторых.

Делает умнее.

Вот это вряд ли… Не уверен, что человек имеющий в своём распоряжении доступ к огромной горе фактов и не умеющий распорядиться ими умен. Мало обладать знаниями. Ими еще надо суметь воспользоваться.

Также говорят, что виртуальный мир в совокупности всех свойств, присущих ему, делает нас счастливее. Совершенно этого не исключаю.

Но что такое счастье?

Счастье ведь не в виртуальных мирах, а там же где и разруха — в головах.

Спросим сами себя, положа руку на сердце: были ли мы счастливы до Интернета?

Если кто скажет «нет», я первым брошу в него камень. Выберу потяжелее и брошу. Знаете, бывают такие угловатые, с острыми гранями… Пусть не обижается. У нас сегодня, не смотря на технический прогресс много чего нет. Например, антигравитации. Ну и что? Кто-нибудь чувствует тяжесть на сердце от этого факта? Или, быть может, кто-то просыпается среди ночи в слезах оттого, что наука не заступила так далеко за линию горизонта, и, завернувшись в одеяло, качаясь туда-сюда, надтреснутым голосом повторяет до самого утра: «Милая моя антигравитация! Как же мы живем без тебя, родненькая!»

Счастье повторюсь, в головах, а не где-то еще.

Так что же дает человеку этот прекрасный новый мир?

Оказывается, ничего нового. Ничего того, чем человек уже не обладал бы…

Кто-то из древних, но умных сказал, что приезжая в новое место в первую очередь человек встречает там себя самого. Свои желания, свои комплексы, свои надежды…

С виртуальным миром все то же самое. В нем каждый ищет и находит то, к чему он готов.

Умный найдет там умных людей и возможность поговорить, глупый — развлекуху, подлый — возможности делать подлости, властолюбивый — власть.

Он не хороший и не плохой, не злой и недобрый, он просто прекрасный, прекрасный без всяких кавычек и для каждого из нас — свой.

Получается, что все зависит от нас самих.

Так что давайте становиться достойными нового мира уже сегодня.

PS

И все-таки хочется надеяться на лучшее. Вот напишу это, прославлюсь и, усевшись на диване, погружусь в гамак беспроводного Интернета.

Или напишу новый роман.

Или закончу старый.

Или просто сяду и буду играть на балалайке. Почему?

Да потому что умею!


Оглавление

  • Вторая и последующие жизни
  •   Часть 1
  •   Часть 2
  •   Часть 3
  •   Часть 4
  • Сказка о первой встрече Ивана-царевича и дракона Фывы
  • Корчма «У свирепого поросенка» — 1
  • Корчма «У свирепого поросенка» — 2
  • Несколько слов о взаимовыручке
  • Шиврики
  • Киносценарий рекламного ролика для «Тракторэкспорт»
  • Обоюдоострое будущее

    Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии

    Последние публикации

    Загрузка...