загрузка...
Перескочить к меню

Тень воина (fb2)

файл не оценён - Тень воина (а.с. Паучья лапка-4) (и.с. Магия фэнтези-54) 1882K, 366с. (скачать fb2) - Владимир Васильевич Перемолотов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Владимир ПЕРЕМОЛОТОВ ТЕНЬ ВОИНА (Талисман «Паучья лапка» #4)

Глава 1



Кто-то там стоял!

Наверняка!

Правда темно было, хоть глаз коли, но Комар чем угодно мог поклясться и положить на отсечение любую — на выбор палача — часть любимого тела — стоял там кто-то!

Спроси его кто, что он там такое углядел — не сказал бы, но чутьё на опасность, которое ещё никогда не подводило, не давало сделать оставшиеся до стола с ковчежцем несколько шагов.

Может быть, запах человека почувствовал, а может тепло — не понять, но уверен был, что сунься он двумя шагами дальше — и плохо ему будет… Так плохо, что…

Разбойник представил, что случится, если он всё же сделает эти шаги, остановился, и почувствовал, что душа наполняется липким страхом. Мысль шмыгнула во вчерашний день, когда только собирались сюда в непрошеные гости.

Если б лес вокруг, или дорога, пусть даже та, что мимо кладбища…Холодок скользнул по спине вверх и задержался в голове дурной мыслью.

Так ведь где та дорога…

Оно и понятно. Откуда ж ей тут взяться, дороге-то, посреди княжеских хором?

Разбойник переступил с ноги на ногу, передёрнул плечами, сбрасывая с себя гадостное чувство близкой опасности, сжал кулаки, набираясь мужества. Три шага. Всего три! Раз, два, три… Только мысль вильнула как рыба и ушла в сторону. Осколки других, недодуманных мыслей, побежали как круги по воде.

Лом этот ещё… Он вспомнил про лом, и зубы сжались до боли в скулах, и ногти впились в ладони.

Зачем? Зачем?? Зачем???

Всё вокруг было не так! Не так и некстати! Приметы ясно говорили… И петух, и малиновый куст, что дорогой встретили, и туча, на медведя похожая… Всё говорило, что не за своё дело взялись, ох не за своё…

Он вздохнул, ладонью размазал пот по лицу. Говори, не говори, думай, не думай а вот ты тут и всё! Дело надо делать, а не отказываться.

Только как тут откажешься, если столько денег обещано? Не врёт же, наверное, атаман. С такими деньгами и из леса можно выйти, корчму открыть или вовсе постоялый двор. Да что там двор! Всё можно будет! Всё! Золото! Жемчуг!

Он моргнул, и взгляд его упёрся в темноту.

Вот он, ведь, ковчежец-то, рядом. Только четыре шага вперёд, даже нет. Два. Два больших шага вперёд, в нишу, сделать, да руку протянуть…

Он представил, как делает эти шаги, и спину словно морозом осыпало. Страшно… Гибель… Боль…

Позади осторожно ворохнулся Ерпил, прошептал в затылок.

— Что?

Стараясь не потерять еле видный в полутьме стол, едва шевеля губами, Комар ответил:

— Есть тут кто-то…

— Где есть?

— Впереди.

Он и ещё что-нибудь добавил бы, было что, но губы страхом запечатало. Слушают же гады! Каждое слово подслушивают! Ерпил не стал сомневаться и переспрашивать — слава Богам знали друг друга не первый год. Он осторожно втянул в себя воздух. Комар, глядя на него, тоже глубоко вдохнул. Так и есть, не подвело чутьё! В воздухе отчётливой горечью вился дымок горелого масла.

Мысли побежали, словно подстёгнутые кони. Пахло горелым маслом, а вот огня не было. Значит, он горит где-то, невидимый… А невидимого огня не бывает… А раз невидимого огня не бывает, то наверняка это огонь самый обыкновенный, только кто-то его скрыл… А раз так, то сидит где-то рядом этот неведомый «кто-то» и наверняка руку на мече держит. А когда это хорошим кончалось, если кто в темноте, с мечом прятался?

Сзади неслышно подошёл атаман.

— Что встали?

— Маслом горелым пахнет, — шепнул Комар.

— Неприятностями… — подтвердил Ерпил.

Атаман не устрашился, хмыкнул сомнительно. Ерпил подумал, что тот из-за безумной своей храбрости, сам сейчас сделает эти страшные шаги и дёрнул его за рукав…

— Кто-то есть там. С огнём сидит.

Плохо он об атамане думал. Чтоб самому вперёд идти у него и в мыслях не было. Вожак раздвинул их и подтолкнул Ерпила вперёд.

— Ну и что с того, что с огнём? Если и есть кто, так тот спит. Я им сам этой вот рукой в вино сонного зелья подсыпал.

Комар закивал. Зелье атаману Мазе дал колдун, что сулил за этот ковчежец немерянные деньги. Зелье и ещё два горшочка, что, как говорил колдун, из любой беды выручат… Горшочки те сейчас были у атамана за пазухой. Только какая вера колдуну? Он-то там где-то, а ты тут… А впереди темно и прячется кто-то…

Ох, грехи наши тяжкие…

Атаманова рука упёрлась в затылок.

— Давай!

Не посмев ослушаться, Ерпил сделал несколько шагов вперёд и протянул руку к ковчежцу. Комар, устыдившись страха, шагнул, было за ним, но атаман остановил его, положив руку на плечо.

Решётка упала неожиданно мягко, почти бесшумно. Ерпил дёрнулся назад, но она уже отделила его от всех остальных.

— А-а-а! — взвыл он в голос не столько от боли, сколько от ужаса. — А-а-а-а!

Крик пронзил тишину словно копьё — снежный сугроб. Ерпил развернулся и ещё раз, уже грудью ударился о железо, но то только презрительно звякнуло — мол куда уж тебе, худосочному… Железа князь не пожалел — прутья были толщиной в руку и крепкие — ни ржавчины тебе ни окалины. Поперёк их соединяли два бруса, даже, пожалуй, потолще. В мгновение вспотевшими ладонями разбойник ухватился за решётку.

— Помогите!

— Заткнись! — бросил Мазя. — Молчи, урод.

Ерпил поперхнулся готовым сорваться с губ позорным криком.

— Счастья своего не понимаешь. Раз туда попал, так тебе двойная доля будет. Ковчежец доставай.

Атаман сказал это спокойно, словно и не случилось ничего и каждый из разбойников вдруг понял, что он и эту случайность предусмотрел, и что прямо сейчас, на глазах у всех, он вытащит неудачника из клетки, как бывало, вытаскивал из других неприятностей. Желая как можно быстрее выбраться из ловушки, и не смея ослушаться, Ерпил в два шага добрался до стола и схватил шкатулку. Внутри что-то брякнуло. Его руки дрогнули, и он чуть не выронил ковчежец.

— Раззява, — покровительственно пророкотал атаман. — Я те уроню… Тащи её сюда.

Вот в его голосе не было ни страха, ни ожидания неприятностей. Спокойный такой голос, внушающий уверенность в будущем, словно предвидел он всё, что было и всё, что будет. Ерпил подошёл к решётке.

— Давай.

Атаман протянул руку сквозь прутья. Ерпил на шаг отступил, прижал находку к груди.

— А я? Я как же?

Мазя посмотрел на него тяжело и под этим взглядом разбойник, словно лишившись разума, протянул атаману ковчежец. Атаман раскрыл его, усмехнулся. Внутри было именно то, за чем они шли сюда, все, как говорил колдун.

Он сунул шкатулку за пазуху и достал оттуда один из колдовских горшочков. Раскрыв глаза Комар смотрел на него, ожидая колдовства, что размечет решётки, но атаман распорядился по-своему. Подержав горшочек, он вернул его назад, за пазуху.

«Не захотел, видно, на такую малость колдовство тратить.» — подумал Комар, переживая дурную радость от того, что это Ерпил стоит там, а не он. — «Ну конечно… Таких как Ерпил много, а колдовство — одно…»

Ерпил тоже понял, что это значит, и в страхе попытался протиснуться сквозь прутья, но ничего у него не вышло. Решётка только чуть скрипнула, там, где рукоять ножа, висевшего на поясе, задела за поперечину.

— За что я тебя люблю, дурака, так это за доверчивость.

Разбойник стиснул зубы. Черниговский князь — не Журавлёвский Круторог, лютовать понапрасну не будет, но и особенной любовью к разбойниками он тоже не отличался. Убьёт или искалечит. Что ж… Видно Судьба…

Страх пробежал по лицу, превращаясь в тупую покорность.

Атаман усмехнулся.

— И за преданность, конечно.

Сгрудившиеся позади разбойники слушали разговор, гадали, как поступит атаман, правда голос никто не поднимал. Мазя посмотрел на них обернувшись, ухмыльнулся отечески.

— Ну, что встали? Лом сюда давайте…Вызволять будем нашего товарища, что себя не жалея, геройски в западню попал.

Все разом облегчённо заулыбались. Вот оно, оказывается как! Кто-то передал атаману лом, теперь понятно, зачем захваченный с собой, а Мазя сунул его между железными прутьями, и ухнул. Железо хрустнуло, на пол, словно спелые жёлуди с дуба, посыпались заклёпки и тут, как будто именно этого они и ждали, стена слева от ниши раздвинулась, и оттуда с железным звоном выпрыгнули люди.

— Дождались! — в голос выругался Мазя. Он прыгнул в сторону. Времени, чтобы выхватить меч у него не было, и он отразил первый удар ломом. Те, кто сидел в засаде, вознаградили себя за долгое молчание яростным воем. Комната сразу стала тесной, наполнилась звоном, криками. Добавил своего и Ерпил, что с воплем протискивался в щель. С боков к нему уже бежали двое, и он вертел головой, соображая, успеет уйти целым, или нет. Мазя прыгнул к левому, а Комар, ухватился за ворот и потащил товарища на себя, помогая продавиться между прутьями. Страх сделал его скользким. Зацепившись за обломок железа, он беззвучно — треск рвавшейся материи заглушило молодецкое уханье атамана и грохот сталкивающегося друг с другом железа — протискивался на свободу.

Мазя взмахнул ломом, и княжеские дружинники, не желая попасть под удар, попятились. С гордостью за атамана Комар подумал, что такого удара ни один доспех не выдержит. Лом, словно замороженная колдовством струя воды летал слева направо. Вот он, атаман, рядом, а поди возьми его…

— Назад! — заорал Мазя, перекрикивая звон и уханье. — Назад, уходим.

Позади скрипнули двери, но разбойник даже не обернулся. Слава Светлым Богам за спиной были только свои. Комар отшвырнул в спасительную темноту Ерпила и встал позади атамана, стараясь не попасть под всесокрушающее железо. Тот почувствовал его и скомандовал.

— К двери!

Из-за атамановой спины Комар в последний раз оглядел комнату. Да-а-а-а-а. Было тут что беречь! Теперь, когда тут горели факелы, стали видны и сундуки с добром и шемахандские ковры по стенам и посуда на столе. Нет, не зря дружинники ярятся!

Атаман дважды взмахнул рукой, и что-то бросил в темноту по обеим сторонам от себя. В полутьме сухо треснуло, и комната заполнилась дымом. Оттуда, из дыма, послышались проклятья, и Комар, к немалому своему облегчению, понял, что и тут колдун не обманул, что колдовство у него оказалось зрелым, правильным.

Опережая остолбеневших дружинников, разбойники дружно бросились к двери.

А и правда, что тут делать? Делать тут больше было нечего.

Можно, конечно, было подраться, показать храбрость, но кому её тут было показывать, храбрость-то? Дурням, что не смогли устеречь то, что им приказано было стеречь пуще глаза? Или самим себе? А зачем? В своей удали никто из разбойников не сомневался, да и дружинники, пожалуй, в храбрости ночных гостей тоже. Это ведь у разбойников хватило смелости прийти ночью в княжий терем и украсть не абы что, а именно то, что заказывали, а не у дружинников, тем более что как раз дружинников-то княжьих разбойники в своём логове что-то не видели…

Нет, по всему выходило, не нужна была драка разбойникам.

А вот княжим дружинникам она была бы кстати — нужно же было показать князю, что не просто так упустили сокровище, а после битвы, где врагов было столько, что и не перечесть и что не проспали они сокровище, а защищали его до последнего и только после неравной схватки, усеяв всю горницу трупами…

Атаман бросил лом прямо в дым и, не глядя, попал или нет, побежал к двери. За его спиной вскипели азартные крики, ругань, кто-то упал, покатился по полу. Комару даже показалось, что кто-то из дружинников, повредившись умом от горя, рассмеялся, но и ему и атаману уже было всё равно.

Товарищей видно не было. Ноги их гремели впереди, а кроме топота ног, слава Богам, оттуда ничего не слышалось. Не хватило, видно, ума у здешнего воеводы правильно людей расставить. Дурак, видать воевода-то. Дурак. Увалень… Другого имени такому и не подберёшь… Раз своего ума нет, то чужим всю жизнь не пропользуешься. После горницы, освещённой факелом, в переходе было темно, но бежалось без страха — впереди этим путём уже пробежали товарищи, а спину прикрывал сам атаман. Слева сквозь непроглядную тьму вспыхнула тонкая, с мечевое лезвие полоска.

Дверь… Вроде та самая.

Комар плечом поддал её и следом за створкой влетел в темноту, наполненную сдерживаем дыханием. Атаман заскочил следом, едва не сбив с ног.

— Ну!

Комар опомнился, навалился на дверь и захлопнул её за атамановой спиной. Не тратя лишних движений, Мазя ударом кулака выбил притолоку и подпёр ею дверь. Быстрым взглядом он обежал комнату. Можно было бы и тут пошуровать — богато, всё же жил князь Черниговский, на все комнаты у него добра хватало, но не до этого сейчас было. Ноги бы унести с тем, что в руки попало.

— Никто не отстал?

— Все тут атаман! — преданными глазами глядя на Мазю, отозвался Ерпил. — Все как один!

Все кто непрошеными гостями пришёл к князю, собрались тут, чтобы уйти восвояси.

Не тратя времени на разговоры, Комар выглянул в окно. Во дворе, слава Богам, темно и пусто. Шум, что творила погоня ещё не успел никого разбудить и путь за стену был свободен. Он вспомнил сырой запах леса, к которому уже привык и коротко вздохнул. Вожак услышал, повернулся к нему.

— Что на дворе?

— Тихо, — не оглядываясь ответил он. — Чего ждём?

Атаман отодвинул его, выглянул сам.

Двор заливала темнота, а на небе тусклым пятном еле пробивался сквозь тучи лунный свет. Он падал на стену, через которую ещё нужно было перебраться, на квадратные башни, в которых то ли спали, то ли дремали дружинники, на крыши сараев. В этой темноте были свои опасности, но совсем не те, что остались за спиной.

Уходить всегда легче, если нет погони, но даже если она и есть, а дело сделано, то всё одно жизнь кажется проще. Мазя улыбнулся, потрогал ковчежец за пазухой. А с таким гостинцем за пазухой так и вообще взлететь хочется.

Только радоваться было рано. Пока они сделали только пол дела — взяли то, за чем пришли. Оставалось сделать вторую половину — унести то, что взяли. Дверь содрогнулась от ударивших в неё тел.

— Тут они! — азартно заорали из-за двери. — Ломай!

Один за другим разбойники соскальзывали вниз по припасённой загодя верёвке. Комар, последним задержавшийся у окна, услышал, как дверь затрещала, но затрещала не сдаваясь, а сопротивляясь ломившимся в неё. От этого треска в душе как-то легче стало. Уж в таких-то звуках он хорошо разбирался.

Не смотря на своё прозвище, хитник спускался с быстротой и расчётливостью паука. Обжигая ладони он летел вниз, прислушиваясь, стоит ли дверь. Для него это было не просто важно, это было важно жизненно. Наверняка первый, кто ворвётся, сразу кинется резать верёвку.

Дверь стояла! Хорошие двери были в княжеском тереме! Но всему хорошему в этой жизни, к сожалению, приходит конец. На счастье Комара случилось это, когда он уже стоял на земле…

Пять ударов дверь выдержала, а потом всё же рухнула, разбудив тех, кто ещё умудрялся спать в княжеском тереме.

Шум волной прокатился по всему терему, возвращая спящим блуждающую где-то душу и докатился до женской половины.

Девушка вскинулась. Темнота в родном доме не была враждебной, но шум… Несколько мгновений она прислушивалась, ожидая что даст ночь в следующий миг — то ли гомон слуг, то ли повторение грохота и крики «Горим! Пожар!», но вместо этого за стеной прозвучали шаги. Она сжала нож, но голос, что прозвучал из-за двери, оказался родным.

— Ирина? Что у тебя? Всё в порядке?

Ступни почувствовали тёплую шерсть на полу. Пробежав по пологу из медвежьей шкуры девушка откинула засов, распахнула дверь. Темноты за ней уже не было. Из залитого светом факелов перехода в комнату шагнул мужчина. Вместе с ним в комнаты залетел запах сгоревшей смолы. За его спиной мрачно взблескивали мечи дружинников. Перехватив несколько любопытных взглядов, девушка отступила назад, в полутьму.

— Отец? Что случилось?

Князь Чёрный быстро обежал взглядом комнату, задержавшись на смятой постели и закрытых ставнями окнах и успокаивающе покачал рукой.

— Ничего страшного.

Факел в его руке раздвинул темноту, и девушка увидела улыбку на лице отца.

— Опять к нам гости пожаловали…

Она поняла и улыбнулась в ответ.

— Хитники? За талисманом?

Факел раздвинул темноту до самых дальних углов. Девушка взглянула в зеркало и мимоходом поправила цепочку на шее.

— Не всё ж к тебе сватам ездить, — усмехнулся князь. — Хитники. Я на всякий случай четверых перед твоей дверью поставлю. Так что ты не беспокойся. Спи дальше.

Он погладил её по голове и повернулся, чтобы уйти, но она поймала его за рукав.

— А что ты с этими сделаешь, когда поймаешь?

— А что я с прошлыми сделал?

— Забыл? Они же в темнице сидят.

— В темнице?

Князь так весело удивился собственной жестокости, что девушка рассмеялась.

— Ну, раз те в темнице, то с этими придётся как-то по-другому поступить… Может быть я их даже не поймаю?

Он потрепал её по щеке. Мыслями князь уже был в тёмных переходах.

— Пойду, посмотрю как там посланцы кагана. Успокою, а то Бог знает, что они там в своей Хазарии про нас подумают.

Ирина засмеялась. Страха уже не было.

— Они, поди, и так не спят от огорчения…

— Может быть. — Рассеянно кивнул князь. — Всё-таки ты им второй раз отказываешь… Не передумала?

Княжна почувствовала шутку, засмеялась.

— Нет… И в третий откажу…

Глава 2

Благообразный отрок, зачерпнул кувшином из стоящего на огне тагана воду и вернулся назад, к князю.

Он не торопился особенно, чтоб не споткнуться, но задерживаться резона не было — не любил Журавлёвский князь мешкотников и неумёх. А кого князь не любил, у того жизнь почему-то короткой получалась и полной неприятностей.

Примета эта была верной и с каждым годом не развеивалась, как иные заблуждения, а напротив становилась всё вернее и вернее. Взять вот хоть сапожника…

— Лей, — скомандовал князь, не дав мальчишке додумать мысль о сапожнике.

Струя кипятка из наклонённого кувшина упала в кадушку, взбурлив исходящую паром воду. Князь охнул, зашипел, втягивая в себя воздух, шевелил пальцами. Светлые волосы мальчишки, расчёсанные не прямой пробор, загораживали ему лицо князя, но он и без этого знал, что тот чувствует. За три года, что служил ему, успел разобраться в привычках, понять, что к чему.

— Хорошо-о-о-о-о! — прошипел князь. — Ещё добавь…

В прозрачной воде видно было, как приплясывают княжеские ноги, покрытые мозолями и шрамами. С уважением глядя на них, мальчишка подумал:

«Князь… Мог бы в тереме сидеть, мёд пить, мясцом закусывать, а он весь день с седла не слезает. Вон ноги-то у самого чуть не как копыта стали…» Мозоли у князя и впрямь были не княжеские, а самые обычные. Эти вот от стремян, как и у всех его конных ратников, этот шрам от копья, что вошло в ногу, когда бился князь вместе с Киевским князем Владимиром с ромеями, а вот эта мозоль на левой ноге от плохо пошитого сапога.

«Нет, зря он всё же сапожника в прошлом году на кол посадил… — подумал между делом отрок. — Сапожник-то уж сгнил весь, поди и следа не осталось, а сапогам сносу нет…» Он замешкался в воспоминаниях и тут же получил подзатыльник.

— Что застыл, ворона? Лей давай…

— Полыни, — напомнил голос за спиной. — И лебеды!

Мальчишка поднял голову, посмотрел на князя. Тот сидел и жмурился, словно кот на солнце. Подумав мгновение Круторог кивнул, и мальчишка бросил в кадушку метёлку полыни. По комнате тут же запахло степью, весёлой волей.

Волхв он конечно волхв, имеет право советы давать, за то и кормит его князь, но ноги-то не его, княжеские ноги.

Сквозь прищуренные от удовольствия глаза князь посмотрел на советчика. Тот сидел задумчивый, хмурый даже.

— Что волком смотришь?

— Да не овцой же мне на тебя смотреть…

Волхв вздохнул и чувствуя, что князь к разговору не расположен, продолжил:

— Не украл у тебя ничего, не обманул.

Князь кряхтел, но в разговор не ввязывался.

— Не то, что некоторые.

Волхв журавлёвского князя, Хайкин, покосился на стол, где меж серебряных и позолоченных кубков лежал мешочек, набитый золотыми монетами. Лицо его омрачилось. Не то, чтоб денег было жалко (хотя и это, конечно, тоже), а жаль было князя. Простота. Обводит его там этот вокруг пальца, как несмышлёныша, а впрямую сказать ничего нельзя. Не потерпит князь, а ни места такого, ни головы волхв лишаться не хотел. Приходилось так вот, осторожно, обиняками ему на жизнь глаза открывать.

— Ох, князь… Зря ты с ним связался…

— С кем? — наконец благодушно спросил князь. Отрок сноровисто и умело растирал ступни, выгоняя накопившуюся за день усталость. — О ком это ты?

Волхв повернулся к князю.

— Да о нём, о нём…

Благодушия в княжеском лице не убавилось.

— Не знаю, что за дурь тебе в голову пришла…

— Да всё ты знаешь… По роже ведь видать, что за птица…

— Птица? — притворяясь непонимающим переспросил Круторог. — Какая птица?

Волхв, понимая, что князя ему не переспорить в сердцах сказал:

— И не птица даже. Скоре уж мышь летучая. Чем он тебе только голову заморочил? Понять не могу.

Князь знаком показал мальчишке, чтоб добавил воды. Глядя на отрока, Хайкин задумчиво продолжил.

— Три месяца он у тебя, толку никакого, а ты всё терпишь. Дубовая у тебя терпелка, что ли? Или железом сверху оббитая?

Князь поморщился. Отчасти волхв был прав, но вслух сказал:

— Делает дело человек. Делает. Большое дело… Только время ему на это нужно.

Волхв хоть и не согласился, но и не напирал особенно. Знал своё место.

— Время… Золото ему твоё нужно, а не время. Будь он из своих, ты за это время уже давно на кол бы его посадил, а с этим мешкаешь… Пенял я тебе, что крут ты в решениях, но в этот раз… Христиан, что ли наслушался?

Круторог опустил в воду руки и начал сам растирать ступни.

— А ещё говорят «Ворон ворону глаз не выклюет». Нет. Не любят колдуны друг друга…

Хайкин обиделся.

— Это я колдун? Я волхв. Это он колдун.

— А, — махнул князь рукой, забавляясь чужой обидой. — Разница-то в чём? Нету разницы… Что ты, что он от княжьей милости живёте.

Хайкин искренне выпучил глаза. Знал он, что у князей короткая память, но не настолько же…

— Есть, князь разница, есть. От меня польза, а от него пользы как от козла молока.

Сдерживая подступивший смех, Круторог спросил.

— Не кормленный ты сегодня, что ли? То птиц поминаешь, то мышей. Козла вот какого-то ещё приплёл… Молоко…

Хайкин не дал увести себя в сторону. Князь в последнее время и вправду вёл себя странно — задумывался где не нужно, свирепел, где нужды не было, улыбался чаще.

— Может, околдовал он тебя?

Круторог не ответил, только хмыкнул, а Хайкин, ухватившись за мысль, продолжил допытываться.

— Угощает он тебя чем-нибудь? Вином или мёдом? Опытной рукой с едой всякое колдовство в человека ввести можно.

Князь выпрямился, потянулся, встряхнул руками. По лицу пробежала улыбка — вспомнил что-то приятное.

— Да нет… Просто место у него там такое…

— Какое? — насторожился Хайкин. Княжеские улыбки ему приходилось видеть не часто. — Какое у него там «такое место»?

— Спокойное. Я как к нему зайду — так сразу хорошо мне делается.

Князь провёл ладонью по груди, словно размазывал по ней невидимое масло. Или мёд.

— Покойно, как в детстве. А от этого я добрым становлюсь.

— Добрым? — удивился волхв. — Ты?

Он недоверчиво покачал головой.

— Когда тебя Боги творили, то всё добро пошло, наверное, на того, кого перед тобой делали. А тебе вместо добра что-то другое впихнули. Может быть, упорства, может быть — осторожности…

Князь нахмурился.

— Ты и хвалишь — как ругаешь.

Волхв помрачнел. Всё-таки не понимал его князь, не понимал…

— Да не хвалю я, и не ругаю. Правду говорю. Не верю я ни в твою доброту, ни в «такие места».

Круторог посерьёзнел, нахмурился. Чутью Хайкина можно было доверять. Знал волхв своё дело. Да и в чужом колдовстве разбирался. Только что вот… Да дней десять назад оборотня от города отвадил, что Пузыревку разорял.

— Думаешь колдовство? — Помимо воли задумался князь. Тряхнул головой упрямо — Нет! Да не посмеет он!

Слава о Крутороге по Руси шла страшненькая. Крутой был князь, вспыльчивый, сильный, власть свою утверждал и огнём и мечом. Так что не у всякого колдуна хватило бы смелости вот так куражиться над князем. Хайкин это понимал, потому ничего и не ответил князю. Только плечами пожал. Самому ведь непонятно было. Видел некую несообразность он в княжьем госте. Его б за горло взять, да за становую жилу подержаться, расспросить с удовольствием, да как? Княжий гость всё-таки!

— А что тогда?

Глупый разговор уже надоел князю. Желая его прекратить, он бросил:

— Ну и посмотрел бы сам, коли любопытство разбирает.

Волхв не обиделся. А может и обиделся, да стерпел обиду.

Когда появился этот пришлый колдун, Круторог строго-настрого запретил Хайкину приглядывать за ним. Сам колдун поставил это условием работы у князя.

— Я бы и рад, только вот ты не велишь. Как же можно?

— А то ты не пробовал…

Волхв пожал плечами.

— Я тебе честно служу. Как можно, если ты не велишь?

Круторог только улыбнулся такой покладистости. Хайкинских хитростей он не знал, но понимал, что есть они у него, есть… Хайкин помолчал и нехотя добавил:

— Да и защита у него наверняка там стоит от любопытных. Колдуны на это дело мастера… Да и сам я…

— Какой же ты княжий волхв, если с защитой пришлого колдуна не справишься? — несколько обиженно сказал князь. — Что ж он сильнее, выходит? Выходит, зря я тебя кормлю?

Понимал волхв, что его подначивают, а всё ж ответил чуть резче, чем следовало бы.

— Да нет. Ты, князь, не путай солёное с зелёным… Я его сильнее. Только ведь он сразу почувствует, когда я начну его защиту ломать, и сразу к тебе побежит. А ты сгоряча можешь…

Волхв провёл рукой по горлу, показывая, что сделает князь. Тот, словно в зеркале отразившись, повторил его жест.

— Это ты правильно рассудил.

— Вот я и не понимаю этого… Чудно мне просто на тебя смотреть.

Он остановился, думая, что князь что-то возразит или, по крайней мере, скажет, но тот молчал.

— Ходишь ты туда, ходишь, третий месяц золото ему носишь… Жемчуга шапку зачем-то отдал… На что ему жемчугу-то столько? Кокошники он там вышивает, что ли?

Круторог понял своего волхва правильно. Два медведя в одной берлоге. Это ж куда не пойдёшь — везде чужие ноги — не вздохнуть, не повернуться. А всё же… Княжий голос звякнул металлом. Не золотом — сталью.

— Кокошники… Что он для меня делает тебе пока знать не надобно. Да и о чём промеж нас разговоры идут — тоже. Хватит того, что я и сам всё знаю.

Хайкин, словно и ждал именно такого ответа, спокойно кивнул.

— Ну, вот всё верно. Сейчас вот ты такой, какой и всегда. Можешь и голову снести, и кожу содрать, и на кол посадить. Тут ты нормальный. Что вот только там с тобой делается?

Он задумчиво подпёр щеку ладонью, начал водить пальцем по скатерти, расправляя складки. Князь ответил:

— Ничего не делается. Разговариваем…

Волхв вздохнул. Непонятно было. То ли князь воду мутит, стравливая его и гостя, то ли и впрямь ничего не помнит. А узнать нужно было.

— От простых разговоров добра не прибавится.

Круторог нахмурился, и вынул ноги из кадушки. Отрок проворно обернул ступни холстиной, а сверху бросил полог из беличьих шкурок. Хайкин понял, что кажется малость перегнул палку.

— Ступай.

Мальчишка подхватил кадушку и быстренько потащил вон из комнаты. Дождавшись, когда тот уйдёт, князь погрозил волхву пальцем.

— Не твоё это дело мне советы давать, понял? Сам разберусь.

— Почему же не моё? — Обиженно переспросил волхв. — Я ж не советую тебе как дружину в бой водить? Я тебе по своему ремеслу посоветовать могу, да и помочь даже.

… «Если заднюю лапу крокодила высушить, растолочь и перетереть с корнем травы сацин, то употребить её на пользу потерявшему удачу можно, если порошок тот рассыпать точно в полнолуние, и произнести надлежащее…»

Митридан вёл пальцем по строке, морщась каждый раз, когда приходилось вспоминать ромейские слова Книга была умной, но написали её лет триста назад, и язык за это время успел измениться. Приходилось останавливаться и рыться в памяти, чтоб понять, что имел в виду тот, кто каллиграфическим подчерком исписал свиток. Тень от пальца то густела, то становилась прозрачной, почти невидимой, когда огонёк свечи вжимался в свечку. Труд, однако, того стоил. В свитке давался точный рецепт наговора на удачу, что считался утерянным ещё двести лет назад. Не отрывая пальца от строчки, колдун покачал головой. Вот что уж наверняка не помешало бы ему — так это удача. В таком деле без удачи не обойтись!

«Одно плохо, — подумал невесело колдун. — Не найти тут сушёного крокодила, да и „надлежащих“ слов в свитке нет».

Он приготовился читать дальше, впрок, но от окна послышался звук, будто бы кто-то провёл по ставне острым железом. От неожиданности колдун ухватился рукой за амулет, что висел на шее, но тут же отпустил его. Нечего ему было бояться. Пока, по крайней мере. Вряд ли в городе нашёлся бы такой смельчак, что пришёл бы к нему без приглашения, да ещё не через дверь, а через окно. Мало того, что знали люди кругом, что связываться с ним опасно, так ведь ещё и жил в двух шагах от княжеского терема. Сам князь, разве что пришёл, только этот под окном скрестись не будет. Характер не тот. Тот всё в дверь, да ногой… Нет. Не князь. За окном висела ночная тишина.

Колдун поскрёб голову, вздохнул, опусти взгляд на бумагу, задумался.

Хорошо, конечно, когда князь рядом — и в обиду чужим не даст и деньгами одарит, но с другой стороны иногда урону от такой близости куда больше, чем от злого хитника. Тот хоть унесёт, что в руки взять можно, а князь может под горячую руку голову смахнуть и в душу наплевать. Ох, не зря умные люди советуют подальше от власти находиться. Только как удержишься? Ведь, чтоб далеко прыгнуть надо и высоко забраться, а он собирался прыгнуть ох как далеко…

Он задумался, позабыв по стук, но тот повторился, оборвав мысли.

Прислонил ухо к ставне, прислушался. Сразу стало слышно, как кто-то шевелится там, скребётся, просится внутрь.

Митридан открыл окно и отодвинул ставень. За окном разлилась темнота, сквозь которую, облитые скудным звёздным светом виднелись стены домов и сараев. От сырой земли поднимался запах чего-то гнилого, каких-то помоев. Сырой ночной воздух в окне взвихрился и рванулся вовнутрь вместе с большой коричневой птицей. Когти клацкнули по дереву. Птица!

Ручной сокол проскакал по столу и застыл над древним пергаментом, наклонив голову, рассматривая и узнавая. Колдун остался недвижимыми, только сердце стукнуло по особенному, колыхнулось в груди. Не чужой сокол-то был, ох не чужой… Осторожно, стараясь не спугнуть птицу, он закрыл ставни, натянул на руку плотную рукавицу из кожи. Птица сидела, смирно оглядывая колдуна, словно ждала от него какого-то знака.

Митридан протянул руку и сокол, шумно взмахнув крыльями, уселся на неё. Колдун приподнял птицу повыше, поднёс к светильнику. Так и есть. Сокол прилетел с вестью. Сердце сжалось и по спине словно сквознячок прокатился. Знобливый такой, холодненький.

Колдун передёрнул плечами, подобрался.

Трёхмесячное сидение княжеским гостем в этой глуши сразу обрело смысл. Не тех шапок золота и жемчуга, что удалось вытянуть у хозяина, а настоящий смысл. Смысл, понятный посвящённым в тайну.

Не в силах сдерживать более нетерпение, Митридан сорвал послание с птичьей лапы и, не глядя, сунул птицу в клетку. Сокол обиженно пискнул, но человеку было не до него. Он не стал оттягивать, прошептав сквозь стиснутые зубы. «Если получилось, то получилось, а если нет…Тогда получится в другой раз!»

Кусочек кожи развернулся в его руках. На пергаменте, так что не заметить было не возможно, разместились две перекрещенные косым крестом чёрных палочки. Несколько мгновений он смотрел нан их, соображая не кажутся ли они ему, не морок ли всё это, а потом, не удержавшись на ногах от нахлынувших чувств, упал на лавку и уронил голову на стол. Птица в клетке заорала, словно предупреждала хозяина, что он всё понял не правильно, что не надо отчаиваться, но колдун уже пришёл в себя от нежданной радости и грохнул кулаком по столу.

Получилось! Получилось!!! И никакого другого раза не нужно!

Глава 3

Колдун смёл свиток на край стола, водрузил перед собой подставку — три скреплённых друг с другом павлиньих лапы и осторожно положил сверху Шар. Огонь в маленькой жаровне затрепетал, словно пучок петушиных перьев на ветру. Колдун бросил в пламя несколько щепоток зеленоватого порошка. Попав в огонь, порошинки серебристо взблеснули и превратились в пурпурный дым, потянувшийся к хрусталю. Когда дым коснулся Шара, тот вспыхнул, но огонь за стеклом быстро распался на световые точки, закружившиеся словно светлячки. Нетерпеливо постукивая ногой по полу, колдун ждал, ждал, жал. Нетерпение дышало в затылок, но ничего поделать было нельзя.

— Слушаю тебя, Митридан.

Голос, донёсшийся из Шара, звучал отчётливо, но тихо.

— Это я тебя слушаю, — стараясь говорить спокойно, отозвался колдун. — Птица принесла весть.

Из шара донёсся смешок.

— Так ведь тогда мне и сказать тебе нечего. Раз птица у тебя, то ты и так всё знаешь.

Колдун молчал, ожидая прямых слов, а не намёков на истину. Голос в Шаре не выдержал первым.

— Ну ладно, ладно… Взяли мы, что ты просил.

Шар позеленел и колдун вздохнул. Нет. Жизнь не была виденьем. Всё тут было взаправду.

— С кровью взяли?

— Не без этого… Хорошие воины у князя Чёрного. Двоих моих подранили.

— Сочувствую, — бесстрастно отозвался колдун, сдерживая бушевавшую в груди радость, в которой не было места чужим неприятностям. Его собеседник, словно почувствовав его настроение, отозвался:

— Брось… Не стоит. Не так уж они, выходит, хороши были, если позволили себя ранить. Кстати, спасибо за колдовство. Если б не оно, ещё не ясно чем бы там всё кончилось… Когда ты собираешься заплатить нам остальное?

Теперь шар был похож на стеклянный кубок, заполненный мутной зелёной водой. Голос разбойника стал деловым.

— Как и договаривались — при первой же встрече… — мгновенно ответил колдун. Радость, что плясала в нём, просилась наружу, и он не сдержался. — Я рад, что у тебя всё вышло!

— Верю тебе, — отозвался собеседник. — Похоже, что не только я, но и ты на этой вещи кое-что заработаешь.

Колдун не позволил своему смеху вырваться наружу. Что он знал, что понимал, этот разбойник?

— Не знаю как я, а ты — точно… Дорогу, что ведёт из Чернигова в Журавлевское княжество, знаешь?

Невидимый собеседник засмеялся.

— Хаживал…

Шар вместо зелени вспыхнул жёлтым светом.

Колдун понял, что спросил не то. Тот, другой, не столько хаживал по дороге, сколько сиживал где-нибудь за кустами, в удобном месте, поджидая купцов. Ну, да ничего. Не страшно.

— Если ты в Чернигове ещё, то выйдешь через южные ворота, и по дороге, никуда не сворачивая. Понятно?

— Понятно.

Шар снова стал мутнозеленым. Митридан довольно кивнул. Теперь разбойник не врал — всё понял. Да и как тут не понять?

— Через три дня встретимся на ней у брода через Кузяву. Найдёшь?

— А что «у брода»? Давай я его к тебе принесу.

Колдун замолчал. Соблазн был велик. День, ну, может быть два дня, и талисман будет у него в руках…

Он встряхнул головой, отгоняя глупые мысли. Нет нельзя. Тут был свой волхв, немалой силы, а талисман следовало бы держать подальше от такого сильного волхва. По крайней мере, пока. Пока он сам не понял, что это такое.

Что-то этот талисман мог. Что-то такое, о чём он, Митридан, пока не знал, но о чём следовало бы побольше разузнать. Не зря им заинтересовался один из самых сильных магов Империи. Он постучал пальцами по столешнице, мечтательно прикрыл глаза. Кто знает? Может быть, в нём скрывается сила, которая поставит его, Митридана, вровень с самыми сильными? Соблазн завладеть таким сокровищем мог возникнуть у любого колдуна. Поэтому не стоило искушать ни их, ни Судьбу и он твёрдо сказал:

— Не стоит. Мне так удобнее.

Разбойник молчал, словно не верил в окончательность ответа.

— Или ты боишься брод не найти? — усмехнулся колдун.

— Отчего не найти? Найду. За хорошие деньги я много чего найти могу — и брод и человека.

Шар по-прежнему светился зелёным, разбойник был искренен. Колдун ощутил скрытую угрозу, исходящую от него, но не обиделся. Слишком хорошо было на душе.

— Не бойся. Не обману. Что обещал — всё получишь.

— Добавить бы надо… — предложил разбойник, угадав случай. — За кровь. А то вдруг заблужусь?

— Добавить?

— Да. Самую малость…

Не любил Митридан таких разговоров, ну так и не он его начал…

— Жемчугу бы шапку. Шапочку. Или золота…

Ох, некстати этот разговор. Митридан посмотрел на свечу, на пергамент ждущий его.

— Ладно. Поговорим позже. Не бойся… Можешь надеяться…

Разбойник вздохнул с облегчением, но словами постарался не показать этого.

— А что мне бояться? Я своё дело сделал, половину денег получил. Это тебе бояться надо, чтоб ничего с твоей вещичкой не случилось. Красивая… Где такие только делают? Золота одного, сколько пошло… Ну и камешек, конечно… Хоть и невзрачный…

Митридан представил, как разбойник рассматривает то, что должно принадлежать только ему и сжал кулаки.

— Убери, — спокойно сказал он. — Спрячь так, чтоб на глаза никому не попалось, а твоё от тебя не уйдёт.

— Конечно.

Разбойник даже не попытался скрыть усмешки.

— Спрячу так, что даже ты не найдёшь.

Шар затих, будто он отвлёкся, и впрямь засовывал свою добычу в какое-то тайное место.

— Ты имей ввиду, колдун, что получишь его, не раньше, чем твоё золото в моих руках зазвенит, — напомнил он уговор.

— Зазвенит, зазвенит, — довольно сказал Митридан. — Значит через три дня. Ты сам, главное, не опоздай.

— Не опоздаю. Я за деньгами ещё никогда не опаздывал. Ты сам дорогой не потеряйся. Может всё же занести тебе его? Тут ведь рядом…

Колдун оглянулся. Дом, только что тихий и уютный, показался ему маленьким и грязным.

— Так-то оно так, только… Да считай, нет меня тут уже. Нечего мне больше тут высиживать. Одного барана я сам обстриг, другого ты… Теперь надо и другими делами заняться.

— Ну, как знаешь… Тогда через три дня! — напомнил голос из шара. Свет там последний раз вспыхнул и пропал. Колдун ещё несколько мгновений сидел перед шаром неподвижно, а потом дал волю чувствам. Со счастливой улыбкой он несколько раз ударил кулаком по столу, при каждом ударе приговаривая:

— Получилось! Получилось!! Получилось!!!

Умел бы плясать — в пляс бы пустился. Не обманула птица…

Пододвинув ближе кувшин, налил вина, выпил. Жизнь становилась ясной. Если утром она была похожа на затопленную туманом лесную поляну, то теперь можно было сравнить её с чистым полем или дорогой, что вела путника туда, куда ему нужно.

Он представил степь и дорогу прямо до Мараканды, где через месяц-другой соберутся маги и колдуны, волхвы и волшебники и где он будет равным среди равных. Представил, как пойдёт, загребая тёплую пыль босыми ногами, а на груди у него…

Дверь от удара распахнулась, вырывая колдуна из будущего в прошлое. «О, Боги! — мелькнуло в голове. — Ну почему именно сейчас?»

Ещё находясь во власти добрых вестей, он улыбнулся входящему князю и поклонился.

Князь, не ответив на поклон колдуна, бухнулся на лавку. Лицо его было похоже на миску с кислой капустой. «Как обычно, — подумал колдун. — Не меняется князь». И разговор Круторог начал, так же как и всегда.

— Ну?

К такому началу разговора Митридан уже привык, как, наверное, и князь привык к его ответу.

— Тружусь, князь. — Он показал на пустой стол. — Видишь, даже ночей не сплю. Кусок в рот положить некогда.

Пару последних недель князь зачастил к нему и разговорах стал несдержан. Митридан понимал, что даже его колдовство, что на время утихомиривало князя, не сможет спасать его вечно. Есть конец у любой верёвочки. Рано или поздно кто-нибудь да догадается о его хитрости, либо князь перестанет ходить к нему сам, а начнёт присылать кого-нибудь вместо себя. Того же волхва, например, что с самого появления его в княжеском тереме косо смотрел на него. «Ну, ничего. Сегодня обойдётся. А завтра… Завтра будет всё по-другому. Недолго уже…» Он коснулся амулета. «День, ну два и всё… Да нет! За день управлюсь! А потом ищи ветра в поле».

Князь между тем поднял со стола свиток, всмотрелся в непонятные строчки, отбросил в сторону.

— Вижу, чем ты тут занимаешься… Свечи переводишь.

Переполненный тайнами свиток откатился на угол стола и остановился там не нужный грозному властителю.

— Когда?

Митридан привычно сложил пальцы и готовясь в случае нужды произнести заклинание.

— Скоро уже.

Он покосился на клетку, где, нахохлившись, сидел сокол. Хотелось показать князю язык, а потом лишить памяти, но он благоразумно сдержался.

— Скоро!

— Я это уже слышал. Каждый день одно и тоже.

Князь откинулся, ноздри его раздражённо зашевелились.

— Совсем ты совесть потерял. Все вокруг удивляются, и сам я не понимаю, как это я тебя до сих пор на кол не посадил? Он нахмурился, наклонился и спросил у колдуна.

— Старею что ли?

«Да, — подумал колдун. — Засиделся я у варваров… Пора и честь знать. Когда ещё до Мараканды доберёшься…»

Князь теперь смотрел зло и весело, словно уже видел колдуна на колу. Страшно колдуну не стало, но холодок по спине пробежал. Уж больно глаза у князя были нехорошие.

«Вот зверь, — подумал колдун. — Изругал и радуется…А может у него ещё под это дело как раз шапку жемчуга выпросить? Всё одно пропьёт или на дурацкое железо истратит… Дурак ведь… Ну ничего ведь в настоящей жизни не понимает.»

— Потерпи, князь. Недолго уже осталось. Жемчугу бы вот ещё только…

Брови князя поползли вверх.

«Не ждал он такого нахальства. Чего угодно, наверное, ждал, а только не этого, — сообразил Митридан. — Ну ведь не убьёт же сразу? Успею оборониться!»

— Сколько?

— Да шапки, думаю, хватит.

Князь снова дёрнул бровями, только теперь они сползли вниз к переносице.

— Я о времени спрашиваю. Сколько мне ещё твои выкрутасы терпеть?

Митридан подумал, посчитал что-то на пальцах.

— Не знаю, князь… Ты от меня чуда просишь, а оно созреть должно. Не знаю, по чести говорю… Не могу же я вот так за Богов… Может дней десять…

— «Может»… «Может»… Может тебя на кол посадить? Может оттуда виднее? А?

Колдун молчал, улыбался…

— Это ты не знаешь, это — не можешь… — раздражённо сказал князь. Рука его потянулась к кувшину, но с полпути, словно вспомнив что-то, вернулась назад.

— Ты можешь хоть сказать, на что моё золото идёт? Что это будет?

Колея была наезженной. Из раза в раз повторялось одно и тоже. Разговор, словно слепая лошадь ходил по кругу. Митридан закатил глаза.

— Это будет оружие, которого никто ещё не видел. Такое, что ещё ни у кого нет, такое, каким ещё никто не обладал…

Колдун тряхнул поднятой рукой, словно призывал Богов в свидетели. Князь расслабился. Слова колдуна подействовали на него, как бочка масла на волнующуюся воду.

«Пообещать ему что-нибудь? — подумал Митридан. Внутри ключом била радость. — Пусть хоть напоследок, дурень, порадуется».

— Не меч? — немного успокоившись, спросил князь.

— Нет.

— Не обливной лук?

Колдун головой покачал так, словно князю в чём-то позавидовал.

— Нет, князь… Нет. Такого ты ещё не видел. Никто ещё такого не видел. Неведомое и невидимое оружие.

Княжеское раздражение пропал куда-то, рот открылся, как у ребёнка.

— Невидимое?

— Да.

— И всегда со мной будет?

— Всегда… И ты один сможешь противостоять целому войску.

Он замолчал, пытаясь представить, что же такое делает колдун, но куда там… Колдун почти въявь ощутил, как трещат мозги у князя. Наверное, эта невозможность представить чудо и усмирила его. Он опустил голову и колдун подумал, что всё обошлось.

— Когда будет готово? — уже мягче спросил Круторог.

— Не знаю, — плечами пожал колдун. — Я ж говорю — не знаю. Не я чудо делаю — Боги дают…

Зря он упомянул Богов, зря… Едва Митридан сделал это, как князь вздёрнул голову и нахмурился. Уж он-то отлично знал, что любой Бог был хорошей дверью, закрывшись за которой, колдун мог бы сколь угодно долго сидеть и ждать, выклянчивая их имением шапки золота и жемчуга. Но у князя был ключик от этой двери.

— Я золото и жемчуг не Богам давал — тебе. Тебе и ответ держать.

Колдун улыбнулся, развёл руки в стороны, поворачивая разговор в нужную сторону — мол ничего не поделаешь, Боги… Только князь не стал ни слушать его, ни смотреть, ни привораживаться.

— Значит так, — сказал Круторог, кладя руки на стол. — Времени я тебе даю до завра. С Богами сам как хочешь, так и договаривайся, а чтоб завтра…

Митридан попытался возразить, но князь посмотрел на него так, что у колдуна стало холодно в животе. Никогда ещё князь не смотрел на него так.

«Проклятый Хайкин! — прозорливо подумал колдун. — Вот уж истинно, кто не в своё дело…»

— Завтра, — повторил князь, хотя видел, что повторять это не нужно. Колдун и так всё запомнил.

«Надо же до двух уже считать научился!» — разгораясь злобой подумал Митридан. — «А как был дураком, так дураком и остался…»

Он набрал воздуху в грудь и произнёс слово Послушания.

Едва оно прозвучало, как грозный князь съёжился, словно рыбий пузырь из которого выпустили воздух.

— Вот и кончилась твоя власть, — в голос сказал колдун. — Тебе хорошо… Ты доволен… Сейчас ты встанешь и пойдёшь к себе…

Князь кивал, глядя перед собой пустыми глазами.

— Ты получил ответы на все вопросы… Ты узнал всё, что хотел… А теперь пошёл вон!

Круторог так же молча поднялся и пошёл куда послали.

Около двери он недоумённо оглянулся. Митридан поклонился ему в пояс и князь ногой распахнул дверь. С каждым шагом походка его делалась легче, увереннее, плечи распрямлялись. Он уже стал самим собой.

Дверь захлопнулась. За стеной сразу затопали чьи-то ноги, но спокойнее на душе у Митридана не стало.

«А ведь и впрямь при его характере он на меня облаву устроит…» — подумал колдун, глядя на закрывшуюся дверь. Сосновые плахи толщиной с две ладони загородили его от непогоды, но не от княжеской злобы. — «Придётся, видно, помереть.

Он постучал пальцами по столу, прикидывая, что и как.

— Да. Покойник. А с покойника, какой спрос? Да никакого спроса…»

Он встал, заведя руки за спину, прошёлся по комнате, превращая мысль в план. Пол под ногами поскрипывал, словно соглашался.

«Тогда, конечно, пожар… Так. И кто же меня на глазах у всех убьёт? Кто тело белое изуродует? И кто, наконец, дорогие сердцу вещички из огня вынесет?»

Он поскрёб подбородок.

«Суматоха нужна. Большая суматоха!»

Он постоял у стола. Свеча за спиной затрещала, вспыхнула, и его тень упала на белёную печь. Он хлопнул себя ладонью по лбу, словно вколачивал туда мысль простую мысль — всякая мысль от Бога… Даже хитрая и коварная.

Глава 4

Кусок воска, что ему сейчас понадобился, он принёс сюда ещё месяц назад, как будто бы знал, что тот пойдёт в дело.

Прошлогодний воск был жёлтым, пах мёдом. Он разминал его сильными пальцами и думал о том, как связанно всё в этом мире. Тень на стене, заготовленный загодя воск, заклинание, первое, выученное ещё в юности, и при всей своей бесполезности так и не забытое за эти годы…

Колдун покачал головой, удивляясь одновременно простоте и сложности мира, тем невидимым связям, что, словно струны, пронизывали его, связывая то, что, по мнению дураков, закованных в железо, никогда не было соединено между собой.

Как из ниток ткался холст, так и из таких вот случайностей ткалась жизнь.

Он размышлял, а руки словно бы сами собой делали работу.

Воск под пальцами сминался, обретал форму, постепенно превращаясь в человеческое лицо. Он уже почти долепил голову, когда Шар снова вспыхнул. Не отрываясь от работы, Митридан недовольно скосил глаза. В стекле разбегались цветные огни. Вот это и в самом деле называется «не кстати». Осталось сделать самую тонкую работу — довести черты лица, а тут опять наверняка этот разбойник.

— Ну, что ещё, Мазя? Неужто соскучился? — спросил он, ожидая услышать разбойника, но вместо этого услышал чужой голос.

— Представь себе… Сколько времени прошло, а от тебя ни вестей, ни подарков… Соскучился, конечно.

Руки у колдуна дрогнули, и нос у восковой головы получился какой-то уродливый, шишковатый. Отставив работу, Митридан нехотя повернулся к Шару. Тот уже не светился, но изнутри на колдуна смотрело знакомое лицо. Колдун невозмутимо поклонился новому гостю.

— А! Игнациус! Рад тебя видеть!

— Не знаю, не знаю… Рад или нет, а посмотреть тебе на меня придётся. Как наши дела?

Митридан протянул руки к шару и поставил его так, чтоб его собеседник увидел клетку с соколом.

— Всё колдуешь? — спросил Игнациус, увидев рукоделье Митридана. — Всё по мелочам силу тратишь?

В голосе его было не неодобрение, а скорее пренебрежение к собрату по ремеслу, пошедшему явно не той дорогой, да ещё и упорствующему в своих заблуждениях. Митридан не стал вступать в спор — не до того было.

— У меня цели другие, помельче, не то, что у тебя, — уклончиво ответил колдун. — Но и я своего добиваюсь, как и ты. Наверное…

Человек в шаре пропустил колкость мимо ушей, прищурился, вглядываясь в восковое лицо.

— Князь, что ли тамошний?

Игнациус не стал вдаваться в подробности.

— Князь…

Он отодвинул в сторону светильник, подхватил какую-то тряпку и бросил её на полузаконченную работу.

С презрением человека знающего цену себе, и от этого считающего в праве оценивать других, Игнациус произнёс.

— Человек не стрела — сам выбирает себе цель. Что ж ты себе за цель выбрал? Князьям угождать?

— У меня свой путь, — уклончиво ответил колдун. — У тебя свой. Я князьям служу, ты — императорам.

Гость из Шара поднял руки ладонями вверх, показывая, что не собирается дальше спорить, и перешёл к делу.

— Пусть так. Ты сделал, что обещал?

— Видишь птицу?

— Вижу. И что?

— Сегодня она принесла мне весть. Мои люди справились.

Митридан почувствовал, как эта весть взволновала Игнациуса, но тот молчал, как недавно в разговоре с разбойником молчал и он сам.

— Через пять дней талисман будет у меня, — закончил колдун. — Это все мои новости…

— А когда он будет у меня? — С тем же лёгким презрением спросил Игнациус. Шар окрасился красным. В словах Игнациуса Митридан не слышал радости, но Шар нельзя было обмануть. Густота красного цвета была такова, что Игнациусу впору было подпрыгнуть, да заорать что-нибудь радостное, но маг молчал.

— Как только я получу Ломейский ключ.

Игнациус, словно слышал об этом в первый раз, недоумённо задрал брови.

— У тебя губа не дура…

— Мы ведь договорились… — напомнил колдун несколько озадачено. Маг медленно кивнул, словно тот напомнил ему о чём-то неважном…

— Да помню, я помню… Получишь ты ключ, получишь. Когда мы встретимся?

Шар только что наполненный ярко-алым светом мгновенно, без перехода, вспыхнул ослепительной желтизной. Этот свет словно оглушил колдуна. Он остался стоять, так и не ответив на вопрос мага.

— Что ты молчишь?

— Ты где сейчас?

Игнациус отдалился от своего Шара и Митридан увидел уже знакомую комнату, стол у стены, на котором стоял бронзовый конус, покрытый причудливыми вырезами и выдавленными в металле фигурами змей — тот самый Ломейский ключ.

— Вечный город потому ещё вечный, что ты тут вечно занят… — пошутил маг, выпуская самую малость бушевавшей в нём радости во внешний мир. — Сижу своём доме, о тебе вот думаю. Как ты там? Сыт ли? В тепле ли? Не обижает ли кто?

От этих слов желтизна в Шаре исчезла, затопленная зелёной мутью. Митридан смотрел на неё и чувствовал, как откатывает от сердца ощущение нежданной беды.

— Уснул что ли?

— Думаю, — медленно произнёс Митридан. — Соображаю, как лучше.

Он помолчал ещё какое-то время, потом предложил.

— Я собираюсь в Мараканду. Давай встретимся прямо там, на ярмарке? Встретимся и обменяемся. Ты мне — ключ. Я тебе — талисман.

— Хорошо, — легко согласился маг. — Мне не к спеху. Когда ты там будешь?

Колдун склонился над Шаром, начал рассуждать вслух.

— Так. Тут у меня дел ещё дней на пять-десять, ну и добираться недели три. Через месяц.

— Хорошо, — легко согласился Игнациус. — Значит через месяц в Мараканде.

И Шар вновь полыхнул желтизной.

Колдун смотрел в шар до тех пор, пока не убедился, что свет в нём исчез и теперь отражает только его улыбающееся лицо. Тогда колдун словно маску стащил с себя простоватую улыбку и, опустившись на лавку, погладил стеклянный бок. Если б не Шар!

Игнациус врал. Шар показал это, изменив цвет. Не хотел он ни отдавать Ломейский ключ, не было у него и желания встречаться с ним в Мараканде. Вообще весь этот разговор стоял на лжи, разве что радость мага была не поддельной.

Митридан мрачно хмыкнул. «Правда, и ложь у него также была самой настоящей, без подделки».

Он и самого начала не особенно доверял этому магу из Вечного города, но очень уж нужен был Ломейский ключ.

Ещё тогда, когда они встретились в первый раз, Митридан удивился, что за неизвестную вообщем-то вещь тот готов отдать Ломейский ключ. Теперь становилось понятно, откуда шла такая щедрость.

«Обманет, — решил колдун. Потом поправился. — Попробует обмануть… А где и как?»

Сейчас Игнациус твёрдо знал только две вещи: во-первых, что Митридан сидит в тереме Журавлёвского князя, а во-вторых, то, что через месяц он будет в Мараканде. Где-то в одном из этих мест он должен будет напасть на него, чтобы отобрать талисман, либо искать его на всех дорогах, что ведут в Мараканду. Прямо сейчас он это вряд ли сделает. Шар не обманешь. Он действительно сейчас сидит в Вечном городе, и, что бы там не говорили про таких как он, добраться сюда за один миг никак не сможет. Да и не зачем ему делать это — нужного ему талисмана у Митридана пока ещё не было.

Колдун поднялся, прошёлся по комнате, заложив руки за спину, вернулся к столу. В задумчивости он сдёрнул тряпку с полузаконченной фигуры и стал доделывать отложенную работу.

Мысли текли сами собой.

Игнациус, сомнений в этом не было, был сильным магом, и его следовало опасаться всерьёз. Не прятаться, конечно, по крысиным норам, но быть готовым к нападению — обязательно.

«Я сказал ему, что через пять дней талисман будет у меня — подумал колдун. — Значит, и ждать его в гости нужно вряд ли раньше, чем через пять дней. Огромную радость так же сложно вытерпеть, как и огромное горе. Да. Пять дней. А потом он придёт прямо сюда, чтоб отнять».

Руки работали сами собой, и вскоре восковая голова обрела цвет и форму плоти. Вынырнув из задумчивости Митридан осмотрел её, остался доволен и начал готовиться к колдовству. Вокруг фигуры он начертил круг и расставил пять светильников.

«Значит через пять дней меня тут быть уже не должно…» Голова перед ним стояла как живая. Он чуть-чуть подправил брови, доводя образ до полного сходства. «Нет, ну как же всё хорошо сложилось!» — подумал он. — «Одно к одному!»

Взяв в руки клетку с соколом, открыл дверь. «Ничего мерзавцу не оставлю!» На дворе уже была ночь, звёзды протянулись от края до края неба. Ночная мошкара блестела крылышками в лунном свете, добавляя блеска ночному небу. Не утруждая себя открытием дверцы, колдун разломал прутья ненужной уже клетки и подбросил сокола в небо. Птица, не понимая что случилось с хозяином, сделала два круга над его головой, недоверчиво ожидая, когда её поманят назад, но колдун взмахнул рукой.

— Отпускаю тебя!

Не ожидая больше гостей, он заложил дверь засовом, прислонился спиной к двери. До утра теперь никто его не должен беспокоить. «А побеспокоит — пусть на себя пеняют!»

Вернувшись к столу, осмотрелся, бросил в печь остатки клетки, кинул туда же оставшийся воск, и, придвинув к сотворённой им голове светильники, некоторое время смотрел на слёзы, которыми истекала чужая голова и вспоминал нужные слова.

Теперь все не главные дела были сделаны.

Оставалось сделать главное дело.

Он расстелил на столе тонкий шёлковый платок и начал читать заклинание, превращая ничто в нечто, что поможет ему решить все его проблемы и уладить все трудности.

Слова цеплялись одно к другому, словно сплетались в сеть, в которой несколько мгновений спустя начала биться Сила. Её удары становились всё сильнее и сильнее, но колдун не боялся её. Аккуратно, словно рыбак, что поймал большую рыбу, Митридан освободил Силу и направил туда, куда ему было нужно. Мир вокруг померк и вновь появился. Цвет пламени в светильниках стал синим. Эхо последних слов прокатилось над головой и он понял, что всё получилось.

Несколько мгновений колдун сидел на полу опустошённый.

Он сделал всё, что нужно. Теперь оставалось ждать утра и надеяться, что когда-то вызубренное заклинание не подведёт. Сил подняться, и добрести до кровати не было. Последней мыслью, перед тем, как провалиться в сон была:

«Никуда он не денется. Придёт. Не может не прийти. Кроме как ко мне — не к кому!».


…Их разделял стол и кувшин медовухи.

Хайкин смотрел на князя так, что тот и без слов чувствовал не заданный волхвом вопрос. Почувствовать-то почувствовал, только отвечать не захотел. Волхв не выдержал молчания. Нетерпение точило его словно весенняя вода запруду.

— Ну, что? Опять душой отдохнул?

— Отдохнул, — согласился Круторог, всем видом своим показывая, что говорить с волхвом о вчерашнем не намерен.

— Дело, конечно, твоё, князь, — торопливо сказал волхв, понимая, что князь может сам уйти, а может и гридней кликнуть, чтоб вывести зарвавшегося волхва под белые руки. — Только чую я, что нечисто там… Нечисто…

Не дожидаясь княжеского возражения, он сунул руку в глубину халата и, достал птичье перо. Ничего колдовского. Перо как перо. Белое. Наверное, петух потерял, а княжий волхв тут как тут.

— Завтра пойдёшь к нему?

Князь не успел кивнуть, Хайкин опередил его ответ.

— Тогда вот это с собой возьми… Тебе не в тяжесть, а мне спокойнее за тебя будет.

Когда чувствуешь себя хозяином, как-то в голову не приходит, что кто-то может посмеяться над тобой, испытать твою силу. «А ведь может, наверное, — подумал князь. — Кто его, зайду, знает? А может и правду Хайкин говорит…» Ещё не приняв решения, он протянул руку. Волхв положил перо на ладонь.

Держа его двумя пальцами, словно нежданно выскочившую соплю, князь помахал им, показывая, что ни капли не верит в слова волхва.

— И что это? Вместо засапожного меча?

Волхв пожал плечами, сделал вид, что не заметил княжеской насмешки, ответил серьёзно.

— Зачем вместо? Вместе с ним. С ножом-то он на тебя не бросится. Побоится. А вот с колдовством…

Он провёл обеими ладонями по лысине, разгоняя кровь в голове.

— Может, ты про то и не знаешь, что уже семь раз подряд зарезанный?

Круторог молчал, показывая, что не получил ответа на свой вопрос. Тогда Хайкин объяснил.

— Оберег это. Защита твоя. Если он тебе захочет голову заморочить, какой-то морок нашлёт, то оно не даст. Защитит.

Князь повертел перо, соображая, куда его можно сунуть. В нём не было ни надёжной тяжести меча, ни остроты кинжала. Не за голенище же, в самом деле.

— И что мне с ним делать? — раздражённо спросил он.

Хайкин не смутился.

— Рядом с сердцем прикрепи.

Он поднялся, хотел уйти, но стукнул себя по лбу, опять сел.

— Да… После разговора сам его руками не бери. Меня дождись… А то не ровен час… Ну, а когда вернёшься — тогда и посмотрим, от чего ты там вдруг таким добрым вдруг становишься. Да и вдруг ли?


Ночь для Миртидана промелькнула так быстро, словно утром его ждала не радость, а какая-то беда.

Круторог пришёл, едва он поднялся.

Митридан окинул его взглядом, ища перемены, и пытаясь определить хозяйское настроение, но князь не дал себя рассмотреть.

— Ну?

Стараясь не злить его, Митридан показал на большой котёл, что стоял на огне.

— Через пять дней будет тебе чудо! — торжественно сказал он. Князь посмотрел на котёл и недоумённо поднял бровь.

— Чудо! — убеждённо подтвердил колдун. — Так всё сложилось…Какая удача, князь! Какая удача! Я такое заклинание сотворил!

— Два дня, — жёстко повторил Кроуторог, словно не слышал слов колдуна. — Я тебе ещё давеча сказал. Ни полуднем больше. Хоть ты из кожи вылези…

«Опять князюшка заупрямился?» — подумал колдун. — «Ну ничего, ничего… Утешу тебя напоследок!» Митридан сложил пальцы и произнёс слово Послушания, но вместо знакомого чувства слияния с Силой, словно о стену грянулся.

Он сказал Слово ещё раз, сквозь полуопущенные веки, глядя на князя.

— Что жмуришься, Митридан? Чего бормочешь?

Княжеское лицо перекосилось, брови сошлись над переносицей.

— С утра на сон потянуло? Тебе не жмуриться, а думать надо как князю угодить… Трудиться. Выполнять княжье повеление.

Колдун попробовал ещё раз, но князь смотрел грозно. Чуя неладное, Митридан напрягся, пытаясь разглядеть, что помешало ему подчинить князя так, как он делал это прежде. Гость показался ему окутанным чем-то вроде тумана. Ощущение счастья, что только что переполняло его, исчезло, сметённое волной страха. Колдун почувствовал, как волосы на голове у него зашевелились. Он почувствовал себя таким беззащитным, каким, наверное, не чувствовал себя даже голый охотник перед вставшим на задние лапы медведем. Оружие, что так долго служило ему, сломалось. Тетива порвалась, меч треснул… Он остался безоружным. Сейчас его искусство не давало ему власти над князем.

Когда он понял это, ужас взял колдуна за горло.

«Колдовство! — мелькнуло в голове. — Колдовство! Как подло!» Митридан попытался ещё раз осторожно пробить колдовскую завесу вокруг князя, но и в этот раз у него ничего не вышло. Тот только нахмурился, словно что-то почувствовал. Страх, как прорвавшая плотину вода, ударил колдуну в голову.

— Хорошо, князь, — отозвался он, не выдержав напора своего страха. — Ты сказал — я сделал. Думаю, что в два дня я управлюсь.

Злоба князя, которую он чувствовал, словно сдерживаемую плотиной воду, ослабила напор.

— Не подведёшь меня?

— Нет, князь…

— А что это ты такой покладистый? — подозрительно спросил князь. — С чего бы?

Колдун быстро глянул в окно.

— Сегодня Луна была полная. Колдовство в такие ночи живей бежит и ежели теперь жемчугу добавить…

От удивления, наверное, князь сказал.

— Дам я тебе жемчугу…

— Шапку?

Князь кивнул, словно кто-то невидимый за бороду дёрнул, и колдун, опасаясь дальнейших расспросов, сам спросил:

— А что за спешка такая? Неужто враги поблизости появились?

Умиротворённый неожиданной покладистостью колдуна, Круторог ответил. Ответил как равному.

— Гостей жду. Через два дня ко мне Киевский князь приедет. Удивить его хочу.

Колдун понимающе кивнул. Для него эти слова значили больше, чем для князя. Наслушался он уже про князя Владимира, про дружину его бойкую, про богатырей…

«А Владимир скорее всего Белояна с собой притащит… Нет, я точно тут лишний». Страх постепенно уходил, темнота в глазах редела. Князь теперь больше думал не о нём, а о том, что произойдёт через два дня.

Колдун коснулся амулета. «Слава Богам, что теперь можно уйти в любой момент». Он подумал, какой вид будет у князя, когда всё случится так, как он задумал, и честно сказал:

— А ведь, знаешь, князь, будет тебе, чем гостей удивить…

Круторог, думая о своём, кивнул.

— Да. Будет. Оружие, что ты сделаешь, покажу, да Гаврилу… Давно князь Владимир его поглядеть хотел.

Слегка обиженный, что его колдовство равняют с каким-то там Гаврилой, Митридат переспросил.

— Какого Гаврилу? У тебя этих Гаврил по терему бродит как собак не резаных. Куда пальцем не ткнёшь — обязательно в какого-нибудь Гаврилу попадёшь.

Князь, почувствовавший обиду колдуна довольно улыбнулся.

— Гаврила один такой… Других нет. Тот самый, что своей тени пуще сглазу боится. Трусоват только, а так…

— А-а-а-а-а, — протянул Митридан, сразу потеряв интерес. Этого Гаврилу он знал. — Дурак твой…

— Какой же он дурак, если мне угоден? — нахмурился Круторог. — От него хоть польза есть. Как скучно станет — он меня забавит — спиной вперёд по лестнице взад-вперёд побегает, тоска и отпустит.

Голос его посуровел.

— А вот ты пока только золото с серебром переводишь. Жемчугу вот третью шапку просишь.

Глаза его снова нехорошо сверкнули.

— Так это пока, — смело ответил колдун. — Ты, князь, погоди чуток. Я к сроку управлюсь.

— Два дня? — спросил князь.

— Точно. Два.

— Хорошо, — согласился с ним Круторог. — Ты сам сказал. Значит, чтоб через два дня всё было готово — иначе сидеть тебе на колу.

Митридат представил пыльную дорогу и усмехнулся. В мыслях, конечно, хотя мог бы и по настоящему — князь на него уже и не смотрел.

Его гость поднялся и пошёл к двери.

«Будет тебе прощальный подарочек… — подумал колдун. — И тебе, и волхву твоему окаянному…»

Он мысленно нашёл у князя за пазухой защищавший его амулет, и произнёс заклинание.

— «Вряд ли твой Хайкин такое знает…Сарацинское колдовство всё-таки. Оборотная магия…»

Князь, словно почувствовав что-то, остановился.

— К тебе Гаврила Масленников не заходил сегодня?

— А что? — спросил колдун. — Неприятности?

— Да говорят про него разное… Даже не верится. Ладно.

Он махнул рукой.

— Это всё потом…

Князь с полдороги повернулся к очагу, над которым висел котелок.

— Последняя просьба к тебе, — остановил его колдун, встав на пути.

— Что ещё? — Нахмурился Круторог. Котелок колдуна призывно булькал, обещая раскрыть все хозяйские тайны. — Жемчуга? Я сказал, принесут.

— Да нет, тут другое.

Колдун посмотрел на телохранителей князя, что стояли у дверей, понизил голос.

— Дело, что я для тебя, князь, делаю, больших сил требует и дорогого стоит. Я всю свою волшбу в твоё чудо вгоню…

— И что? — нетерпеливо дёрнулся к котлу князь. Митридан опять не пустил его, заступил дорогу. Тот поднял, было руку для удара, но одумался. Колдун сделал вид, что не заметил княжеского движения.

— А то, что среди нас, колдунов разные попадаются. Есть и такие, которые не в позор себе считают напасть на слабого, отобрать у него всё, что можно.

— Да что тебе нужно? — не вытерпел князь, хотя б одним глазом пытаясь увидеть что там, в котле. — Толком говори!

— Сегодня к вечеру я для любого колдуна лёгкой добычей буду. Прошу тебя, пусть твои дружинники меня поберегут. Пусть посидят где-нибудь рядом до вечера. Мало ли что… Да и тебе спокойнее.

Князь посмотрел на котёл, потом на лавку. На лице его явственно проступило нежелание делиться с кем-нибудь ещё своей тайной.

— Ну?

— Не любят они тебя почему-то… — сказал князь.

Колдун пожал плечами. Подумаешь — важность!

— Я их тоже не жалую… Да разве обо мне речь? Пусть не меня — пусть твоё чудо охраняют. Обидно ведь будет, если в самый последний момент всё какому-нибудь проходимцу достанется…

Князь подумал. Посмотрел на заветный котёл. Колдун стоял на пути и уходить не собирался.

— Тут, что ли ждать?

Колдун замахал руками.

— Тут они только мешаться будут. Пусть где-нибудь во дворе посидят. Недалеко. Так, чтоб я докричаться смог, ежели что…

Глава 5

Люди вокруг словно чувствовали, что Митридан занимается чем-то важным, и не беспокоили его сегодня. Следующий после князя в этот день гость пришёл только тогда, когда Солнце уже успело подняться над крышей княжеского терема.

По куриному заклекотав, спиной вперёд он взошёл на ступени, остановился на короткое мгновение и боком ушёл из освещённого солнцем проёма. Быстро окинув взглядом жильё колдуна, увидел светильник и, повернувшись к нему лицом, сделал несколько шагов назад, туда где потемнее. Митридан посмотрел на него, пожал плечами, словно примирялся со странностями гостя, а потом вернулся к своим занятиям. Гость не сразу заметил его, только после того, как в горшках у колдуна забулькало и разноцветное зарево окутало угол радужными переливами.

— Ох, колдун, беда у меня!

Не отрываясь от своего занятия, Митридан негромко сказал.

— Называй меня «господин колдун», или ещё лучше «милостивый господин колдун».

Не выходя из тени, гость отозвался.

— Ты, колдун, не ерепенься. Я порядки знаю… Не с пустыми руками пришёл.

Из-за пазухи он достал курицу и остановился, не зная куда её девать. Митридан, предусмотрительно убрав руки за спину, внимательно смотрел на гостя. Тот взгляда не выдержал — потупился.

— Чего тебе, селянин? — наконец спросил колдун недовольно. — Не ко времени ты…

Он вновь вернулся к горшкам.

— Мне бы, — засопел гость. — Вот бы мне…

Гость сопел, но ничего вымолвить не мог. Глаза его уже привыкли к полутьме и он увидел, как из-под рук колдуна выплывают разноцветные облака дыма, сворачиваются в жгуты, в кольца и из-за них сверкают чужие, жгучие глаза. Курица и та не выдержала такого ужаса — заорала, затрепыхалась, попыталась вырваться. Открыв рот, детина смотрел, как облака пожирали друг друга, словно живые. Одним глазом глядя на облака, другим — на гостя колдун поинтересовался:

— Да чего тебе, гость непрошеный? Не видно разве, что от дела отрываешь?

Гость молчал потеряв голос, не то от страха, не то от смущения.

— Денег тебе? — дёрнул его Митридан. — Или есть хочешь? Ты вообще кто?

С усилием разлепив губы, гость просипел:

— Я есть Гаврила Масленников.

— А-а-а-а-а! Ну так, что тебе, Гаврила Масленников. Денег? Хлеба?

Гаврила не расслышал. Прямо на его глазах оранжевое облако втянуло в себя зелёное и со скрежетом, какой бывает, когда соха наезжает на большой камень, растворило в себе. Колдун не дремал. Дождавшись этого момента, он взмахнул рукой и оранжевый дым, скрутившись в жгут, канул в одном из кувшинов. Что-то пришёптывая, хозяин накинул на горловину цветную тряпочку, которая тут же вспучилась, словно тот, кто сидел внутри, рванулся наружу. Гаврила отшатнулся, а колдун, словно только этого и ждал, брызнул на крышку чем-то пахучим.

— Или, может быть зрелищ тебе?

— Мне бы тень…

Колдун прекратил движения рук и внимательно посмотрел на гостя.

— Что?

Набрав в грудь побольше воздуху Гаврила повторил.

— Тень моя пропала…

Колдун бросил плескаться, отставил укрощённый кувшин в сторону.

— Совсем?

Гость приободрился, почувствовав живой интерес хозяина. Не каждый день приходили к нему, наверное, с такими вот просьбами.

— Сам глянь.

Митридан за рукав потащил его во двор. Солнце окатило их светом, и Гаврила сам собой развернулся к нему лицом.

— Прыгай! — раздалось за спиной.

Гаврила прыгнул. Митридан обошёл его со всех сторон. Гость не соврал. Тени действительно не было.

— Чистая работа, — пробормотал колдун оглядываясь. — Вот так вот…

Гаврила смотрел на него преданно и с испугом. Наверняка ведь колдун понимал в таких делах куда больше, чем он.

— Когда пропала?

— Не знаю. Вчера ещё вроде была…

Колдун ткнул его пальцем в живот, обрывая рассказ. Гаврила умолк, поперхнувшись.

— Вроде или была?

— Вроде была, — потирая брюхо, упрямо повторил Гаврила. — Откуда мне знать? Я ведь на неё не смотрю. У меня зарок — на свою тень не смотреть.

— Зарок? — недоверчиво переспросил колдун. — Это с какого же перепою такие зароки дают? А?

Масленников насупился.

— В нашем роду через тень все мужчины одни неприятности имели, ну я и поклялся, что никогда в жизни смотреть на неё не буду.

Колдун покачал головой, удивляясь простоте решения, которое нашёл для себя селянин, усмехнулся от неожиданной мысли.

— А теперь, значит, одни приятности у тебя?

Гаврила подначку почувствовал, на мгновение задумался — ответить грубияну или нет, но всё же ответил.

— Ну, не одни, а, однако князь мне друг!

Колдун не поверил. А может быть, не гостю не поверил, а в княжескую дружбу Он повернулся и пошёл обратно.

— Таких друзей у князя как собак не резаных.

Гаврила хотел обидеться и возразить, но колдун грозно сказал:

— Рот открой.

Гаврила открыл рот.

— Язык высуни.

Гаврила сделал как просили.

Колдун тут же отвернулся от него и начал переставлять горшки, что стояли на лавке перед входом в дом, встряхивая некоторые и прислушиваясь к тому, что творилось внутри. Глядя колдуну в спину, какое-то время Гаврила мотал головой, пытаясь мычанием привлечь к себе внимание Митридана.

— Ну, что тебе ещё? — обернулся тот.

— Ы осил, обы а аык эбе оказал, — прогундосил селянин.

— Я? — удивился колдун. — Чтобы язык показал?

Он держал в руках кувшин и прислушивался к тому, что происходит за глиняными стенками.

— Это ещё зачем?

— Ты просил, — повторил Гаврила уже внятно.

— Нужно больно…Я хотел тебя занять чем-нибудь. Говоришь много. Мешаешь.

Взвесив кувшин в руке, он вдруг грохнул его об угол дома и отряхнул ладонь о ладонь. Увидев, что руки колдуна освободились, Гаврила быстро сунул в них курицу.

— Помоги, колдун! Поможешь? А?

Митридан посмотрел на него, подумал о чём-то о своём и покачал головой.

— Помочь тебе может либо тот, кто это с тобой сделал, либо колдун посильнее меня.

Гаврила принял это как отказ. Он упал на лавку и обхватил голову.

— Ох, несчастный я! — запричитал селянин. — Ой, худо мне! Всех волхвов, колдунов, шептунов и акудников в городе обошёл, и никто помочь не может мне бедному.

Колдун кивал не прислушиваясь к словам, потом понял, что сказал Гаврила.

— Всех? Ты что и у Хайкина был?

— Был, — подтвердил Гаврила угрюмо. Он поднял голову и посмотрел колдуну прямо в глаза. — Ничего мне Хайкин не сказал.

Его подбородок задрожал.

— Бедный я несчастный!

Глаза у колдуна выпучились, и он переспросил.

— Ты был в княжеском тереме и живой ушёл?

Гаврила в отчаянии не ответил, но и так всё было ясно. Колдун завистливо покачал головой.

— Дуракам и верно везёт… Но чтоб так вот… Кого другого уже на кол бы посадили, а…

— Князь мне друг, — гордо напомнил Гаврила. — Мы с князем, бывало…

— Был, — поправил его колдун. — Был друг.

Митридан выбросил курицу во двор, и та понеслась по нему, подальше от людей и страшных колдовских горшков. Масленников дёрнулся, было за ним, но колдун остановил Гаврилу, потрепав по плечу.

— Да и не твой друг, а твоей глупости. Чудачеству твоему дурацкому — от своей тени прятаться. И нечего тут скулить. Не несчастный ты, а счастливый. Ты из княжеского терема живой ушёл. Второго такого счастья у тебя в жизни уже не будет.

С каждым словом колдун тыкал его в грудь, и Гаврила отступал под этими тычками к двери. Он отступил на шаг, сделал другой, третий.

— Ты чего несёшь?

Колдун обошёл его и, как ни чем не бывало, вернулся к своим колдовским занятиям. Сорвав обвязку, с первого кувшина, он выпустил из горшка яично-жёлтое облако. Гаврила опасливо отодвинулся.

— Ты ещё ничего не понял?

В голосе колдуна Гаврила уловил самую настоящую жалость.

— Как ты вообще до меня добрался, удивляюсь… Ты князю теперь первый враг. Я слышал, он хотел тебя князю Владимиру показать, а ты вон ему какую свинью подложил. Такого и от самых близких друзей не терпят, а уж от тебя… Хотел он тобой князя Владимира развлечь — так и развлечёт. Только по-другому… Посадит он тебя на кол — вот будет развлечение князьям. Нет у него другого выхода.

Гаврила норов княжеский знал не хуже колдуна и побледнел. Кинув на него косой взгляд, Митридан продолжил.

— Ну, сам посуди… Князь Владимир приедет посмотреть, как ты от своей тени убегаешь, а у тебя, оказывается, вообще её нет. Что он про всё, про это подумает? Какими глазами на князюшку посмотрит? А?

Гаврила затряс головой не оттого, что было что возразить, а просто от страха. Тогда колдун сказал:

— Чтоб он не подумал, что вы с князем его столько времени за нос водили, Круторог тебя, его не дожидаясь, на кол посадит. Да он тебя и без этого посадит. Просто от огорчения.

Масленников заёрзал, не решаясь перебить мудреца, и только когда тот кончил, робко сказал:

— Ну, всё ведь может остаться по-прежнему. Я ведь могу продолжать ходить, как ходил… Никто и не узнает…

Митридан посмотрел на него умилённо. Что Гаврила человек недалёкий он догадывался, но что вот настолько… Даже без злобы объяснил:

— Я бы за такое на месте князя обиделся. Это ж ни в какие ворота… Тени нет, а ходит по-прежнему… Если что-то случилось, то нельзя делать вид, что ничего не произошло…

Облако, видно, посчитав, что всем тут не до него, попыталось уйти сквозь стену, но Митридан был начеку. Он посыпал его чем-то вроде соли и то, разом огрузнув, шлёпнулось на стол.

— Да за одно это князь всех нас на колья пересажает и свободных кольев у него ещё останется предостаточно.

Ребром ладони колдун разрубил это на несколько частей и стал наблюдать, как обрубки корчатся на столе, пытаясь соединиться воедино.

Гаврила молчал, не видя что происходит рядом с ним. Лицо его сморщилось. Колдуну он отчего-то поверил. Наверное, оттого, что безразлична была его, Гаврилова, судьба этому зайде. Никогда они друг друга не знали, не виделись. Вот и сейчас постоят недолго рядом и снова разойдутся в разные стороны. Каждый по своему делу.

— И что делать мне теперь?

— Откуда я знаю, что тебе делать? — Митридан ловко подхватил кусок и начал мять ладонями словно тесто, скатывая из него шар. — Наверное, сидеть на плоском, да ждать пока князь сам о тебе вспомнит.

Гавриле не надо было напоминать, чем это для него закончится. В открытую дверь виден был княжеский двор, заострённые колья и дружинники княжеские, что сидели на брёвнах рядышком. Оттуда доносилось мерное тюканье топора.

— Не для тебя ли вострят?

Гаврила долго стоял, не произнося ни слова — то ли думал, то ли боялся, то ли топор слушал, а потом он сглотнул пересохшим горлом и еле слышно прошептал.

— А если сбежать?

Мир за городскими воротами был страшен. Гаврила его и не знал вовсе и оттого не мог даже представить, что будет делать там, оторванный от родной земли, от избы, от хозяйства, но оставаться здесь было ещё страшнее.

— Сбежать? — переспросил Митридан, выгадывая время для ответа. — Сбежать, значит?

Гаврила увидел, как дружинники поднялись и пошли по двору, по направлению к дому колдуна. Он только кивнул.

— А далеко ты бежать-то собрался, добрый молодец? Ждут тебя где? Укрыть готовы?

Руки колдуна проворно лепили из теста шестиконечную звезду. Гаврила, приободрённый тем, что умный человек не оборвал его, а задумался, разом окрепшим голосом быстро сказал:

— Чем дальше — тем лучше!

Селянин разошёлся. Пора было ставить его на место. Колдун наклонился и спросил быстро, так, словно ответ что-то для него значил.

— Могу помочь вообще с этого света сбежать… Хочешь?

Гаврила обмяк и посерел, но колдун, словно не заметил этого, продолжил.

— Вот князь-то огорчиться…

Колдун подмигнул Гавриле.

— Только соберётся князь тебя на кол посадить, а ты уже покойник. Без спроса. Не любят такого князья…

Гаврила молчал, представил себя лежащим на этих вот досках с оскаленными зубами и выпученными остекленевшими глазами. Хозяин кивнул в сторону кувшинов.

— Вон зелье волшебное. Хлебнёшь пару глотков и сразу в другой мир сгинешь…

— К ящеру? — хрипло спросил Гаврила, опасливо отодвинувшись от колдуна. — К самому…?

Вспотевшие ладони он вытер о портки.

— Да какая тебе разница — к ящеру, не к ящеру… — Между делом ответил колдун, занимаясь живыми облаками. — Главное ни князя там не будет, ни острых кольев. Тебе же этого хочется?

Гаврила долго молчал, раздумывая над словами колдуна. Что-то, видно ему в них не понравилось.

— А если просто сбежать? Не к ящеру, а так просто. В другой город? — вырвалось у него, но он тут же сам себя оборвал. — Да как бежать? А дом, а хозяйство? Его-то куда? Не с собой же борону тащить…

Умилённость умилённостью, но у всего на свете есть границы. Митридан стоял и не знал, что делать — то ли улыбнуться детской наивности поселянина, то ли развернуться да дать ему в ухо за глупость и не понимание того, что знал и понимал каждый, кто пожил на Руси.

Он осторожно выдохнул и как мог спокойно спросил недалёкого землепашца:

— А тебе что дороже — голова или борона?

Гаврила молчал и Митридан продолжил, понимая, что тот сейчас ничего не скажет.

— К тому же ведь, если сбежишь, всегда вернуться можно… Скучно станет или, например, захочется вдруг отчего-то на колу посидеть — милости просим…

Лицо у Гаврилы передёрнулось, и тогда колдун сказал серьёзно:

— Если хочешь жить как жил, то тебе нужно либо тень найти, либо заслужить подвигами прощение князя. Князь ваш бойких любит. Может быть, ещё и в дружину возьмёт…

Он взял Гаврил за плечи, встряхнул, словно прикидывал, не оплошает ли тот в бою.

— В дружине хорошо. Работать не надо. Только драться… Подвиги совершать.

Про подвиги Гаврила мимо ушей пропустил. Какие тут ещё подвиги?

— А где ж её найти?

— Тень? Не знаю, не знаю… — задумчиво сказал Митридан. — Может, Гольш знает — этот в нашем деле первый…

Он смотрел на Гаврилу, и тот под его взглядом ёжился, словно береста, попавшая в огонь. Селянин чувствовал, что колдун, словно мясник или лошадник рассматривает, примеривая его сельскую стать под свои нужды. Гаврила ощутил себя щепкой, попавшей в водоворот, и, которую, против её воли несёт куда-то, несёт, несёт…

— Что за Гольш такой? — обречённо спросил он. Не он тут решал — Судьба решала.

— Пойдёшь? — прищурился Игнациус. Гаврила вздохнул.

— Не так голову спасти хочется, как задницу… Пойду, наверное

— «Наверное» — протянул Митридан, передразнивая собеседника.

Дружинники были уже в двух десятках шагов от дома, и теперь их увидел и колдун.

— Ну-ка поднимись тогда, — приказал он Гавриле. — Будем дальше думать. Закрой дверь, чтоб чужие люди не помешали.

Из-за спины Гаврилы он увидел, как дружинники ускорили шаг, увидев селянина в дверях. Дверь заскрипела, в комнате стало темнее.

— Засов положи.

Гаврила послушно вставил в железные крючья половинку бревна.

— Дружинников видел? — поинтересовался спокойно колдун.

Масленников кивнул.

— Как ты думаешь, по чью задницу это они сюда идут?

Зубы Гавриловы стукнули.

— Что делать — тебе решать.

В дверь заколотили. Несильно, правда, но с душой и удовольствием.

— Эй, Митридан! Открывай!

Колдун подошёл к двери, попробовал как лежит засов.

— Ещё чего. Я тут не тесто — колдовство творю. Сглазите ещё… Чего нужно то?

— Не бойся. Тебя не тронем. Нам Гаврила нужен. Князь его к себе просит.

Митридан посмотрел на Гаврилу. Тот приложил палец к губам и мотал головой, прося не выдавать его, но голос за дверью добавил, убивая в нём надежду.

— У тебя он. Видели его.

Митридан развёл руками. Гаврила со стоном опустился на пол. Теперь зубы его стучали без перерыва.

— Пойдёшь?

— И жить страшно, и помирать страшно, — медленно сказал Масленников. Мысли ворочались тяжёлые, словно жернова. — Что делать, колдун?

Уже не таясь от дружинников, взвыл.

— Что делать, колдун? Страх во мне…

За дверью остановились, прислушиваясь, и в наступившей тишине колдун жалостно вскрикнул:

— Ой, горе мне, бедному! — и уронил на пол пустой горшок. После этого в дверь стали колотить со всем усердием и силой, а Митридан добавил грохоту расколов ещё парочку кувшинов.

Безумие колдуна испугало селянина ещё больше, нежели чем дружинники за дверью.

— Ты чего? — спросил Гаврила, на всякий случай отползая назад. — Чего ты? А?

Но во взгляде колдуна не было ни безумия, ни жалости.

— Да, я это… О князе подумал. Эх, попадёт мне от него… — как ни в чём не бывало, вздохнул он. — Да ладно… Помогу я тебе, но так, что и ты мне поможешь. Уговор?

Гаврила подскочил и чуть руку не поцеловал колдуну.

— Уговор, господин благородный колдун.

Колдун встряхнул руками.

— Сейчас мы с тобой их поубиваем, а потом…

Он дёрнул за доску в тёмном углу и ветхая мешковина, что закрывала стены, упала вниз. Со стены хлынул серебряный свет. Гаврила ахнул. Не от удивления, от страха. Всю стену покрывали мечи, акинаки и ещё что-то, чему он по простоте своей деревенской и названия не знал. Митридан с мрачным удовольствием разглядывая оружие, спросил:

— Чем будешь драться? Что выберешь?

Он снял длинный прямой меч, яркий, словно солнечный луч и взмахнул крест на крест.

— Драться?

— Да, драться.

— Да я… — начал Гаврила, но Митридан не дал ему ничего сказать, ткнул пальцем в живот.

— Давай! Пузо подбери. Плечи расправь.

Плечи селянина дёрнулись, словно спины коснулся холодный полированный металл. Гаврила с усилием расправил их, но смелости это ему не прибавило. Он посмотрел на дрожащие руки. Даже спина колдуна показалась ему более воинственной, чем они. Не только вся рука, каждый палец в отдельности трусил взять в руки оружие, понимая, что меч берут в руки, чтобы драться.

— Не умею… — пролепетал он.

Колун обернулся резко и уставился в него своими страшными бельмами. Он смотрел на него несколько мгновений и Гаврила понял, что того тянет переспросить — не ослышался ли он, но колдун сдержался и так и не задал висевший на кончике языка вопрос.

— А что ты тогда можешь?

— Землю пахать, хлеб выращивать… Огурцы у меня…

Митридан засмеялся. Сперва потихоньку, а потом всё громче и громче. За грохотом, что устроили дружинники, он не боялся, что его услышат. Казалось, ко всему готов был, но не к этому, потом остановился, покачал в руке снятый меч и со вздохом водрузил его обратно.

— Колья у князя… — задумчиво сказал он. — Во!

Он показал Гавриле кулак.

— С занозами…

Палец вытянулся вперёд, показывая с какими именно занозами. Гаврила побледнел, его шатнуло к двери.

— Дружинники, — безразлично напомнил колдун. Порыв ветра качнул бедолагу назад.

Дружинники, словно услышав, что речь о них, прибавили ретивости. Сквозь грохот донёсся голос десятника.

— Отдай нам Гаврилу, Митридан!

Гаврила вцепился в руку колдуна и задрожал, словно лист на ветру. Уже не страх, а ужас колотил его. Митридан оторвал липкие пальцы и начал смешивать питьё, на глаз подливая то из одного, то из другого кувшина. Время! Как всегда его не хватало… И какому дураку пришло в голову сказать, что времени всегда достаточно?

— Да я его что, силой держу, что ли? — плаксиво отозвался он, придвинувшись к двери. — Он сам меня едва не убил…

Зелья смешивались, меняли цвет, впитывая в себя колдовство. Из кубка выплывали разноцветные облака, сквозь которые просвечивало белое лицо бывшего княжеского любимца. Колдун приложил палец к губам, обрывая его стон.

— Заходите и берите, если сможете. Он сегодня не в себе от огорчения.

Понизив голос до шёпота, притянул Гаврилу за ворот, и зашептал прямо в ухо, стараясь не заглядывать в безумные, на выкате глаза:

— Слушай, Гаврила. Внимательно слушай! Вижу, что не боец ты, потому и помогаю. Люблю я таких, ласковых, да неперечливых. Вот тебе мешок. Возьмёшь с собой и когда выйдешь отсюда прямиком пойдёшь на Киев. Там я тебя встречу, и мы с тобой в Экзампай пойдём. К Гольшу. Он среди наших — главный. Он всё знает, скажет, где тень твою искать. А чтоб тебе легче было…

Он поставил кубок на стол перед Гаврилой, снял с себя верёвочку с амулетом.

— Вот одень. И не снимай никогда. Этот амулет тебя от неприятностей убережёт, из беды выручит.

Гаврила покорно подставил шею, даже не посмотрев на то, чем одарил его колдун. Белый и мокрый от страха он смотрел на кубок.

Колдовство в кубке шипело и плевалось искрами.

— Отрава? — обречено спросил Гаврила, понимая, что это придётся выпить.

— Кому как, — уклонился от прямого ответа колдун. — Доброй свинье всё впрок…

Добавляя ему страха, Митридан высыпал туда целую горсть какой-то трухи. От нахлынувшего отчаяния Гавриле показалась, что она вспыхнула, ещё даже не долетев до ободка кубка.

— Колдовство, — ободрил его колдун. — Выпьешь, и появится у тебя сила великая.

Гаврила несмело оттолкнул от себя кубок.

— Боюсь я…

Глядя одним глазам на дверь, колдун ободряюще похлопал Гаврилу по плечу.

— Правильно боишься. До сих пор твой страх тебя до скота низводил, а теперь он тебя до воина поднимет и вдесятеро сильнее сделает. Едва ты теперь запах пота учуешь, то себя не помня, будешь бить врагов до полного изничтожения, что справа, что слева, что впереди, что сзади.

Гаврила протянул руку, но по его жесту колдун не понял — то ли он хотел взять и выпить, то ли наоборот, отодвинуть подальше.

— Сможешь со всеми дружинниками справиться и из города сбежать! — Опережая его решение, повторил Митридан. — Давай. Не трусь. Не за здоровье пьёшь — за свою жизнь. На дверь лучше посмотри…

Страх, что жил в Гавриле перестал быть его частью. Он сам стал всем Гаврилой, заполнив тело от кончиков пальцев на ногах, до самой макушки. Глаза его были прикованы к двери, в которой сверкали лезвия топоров, уже наполовину перерубивших засов. Запах живицы перебивал все другие запахи. Кубок каким-то чудом оказался у него в руках, и, не соображая что делает, он вылил его в себя, так и не почувствовав вкуса.

Глава 6

Голосов из-за двери было не разобрать. Только один раз колдун заорал громко, позвал на помощь, и тогда Стремяш, княжеский десятник из младшей дружины, скомандовал:

— Ломай!

В дверь ударили дружно, но то ли дверь оказалась заколдованной, то ли засов изнутри стоял добрый, но устояла дверь, пришлось браться за топоры. Больше мешая друг другу, чем помогая, они перерубили засов и ворвались внутрь. Со свету в темноте ничего видно не было, и несколько мгновений Стремяш соображал кто ещё тут, кроме него, Гаврилы и дружинников. Стоявшие за его спиной товарищи, так же как и он таращились в темноту, не двигаясь вперёд, пока глаза не проморгались.

— Вот он!

Теперь стало видно, что Гаврила — вот он — стоит около стола, уставленного горшками. На душе стало легче. Ни искать, ни бегать не нужно.

— Что ж ты, Гаврила от княжеского повеления бегаешь? Князь тебя зовёт, а ты и ухом не ведёшь…

Глядя на бледного от ужаса Гаврилу, десятник подумал: «Дурак дураком, а ведь соображает что-то… Догадывается, для чего его к князю кличут…»

— Обыскался тебя князь, — добавил кто-то из-за спины. — Не пить, не есть без тебя не может…

— Сидит у окошка пригорюнившись…

— Всё просит «Приведите ко мне друга моего, Гаврилу. Охота мне посидеть с ним рядом!»

Гаврила молчал и только руки его, что сжимали столешницу, хрустнули. Стремяш посмотрел, что это там хрустит, и брови поползли вверх. В дубовой доске, толщиной никак не меньше, чем в два пальца, только что гладкой, теперь темнели две полукруглые выемки. Ещё не сообразив, что это Гаврила ладонями, словно кузнечными щипцами, выломал из неё куски, он повторил:

— Пойдём. Князь заждался… Все жданки съел.

Глаза у Гаврилы почти закатились. Он стоял, словно и не слышал десятника, а прислушивался к чему-то в себе. Колдун, до сих пор тихо сидевший где-то в темноте, а то, может и вовсе невидимкой из вредности обернувшимся, подал голос.

— Берегитесь, ребята. Озверел Гаврила. Нет на него теперь управы!

Голос шёл снизу, из темноты. Стремяш присел и увидел, что ошибся. Колдуна отлично было видно. Он, корчась, ползал в ногах у Гаврилы. Жалости к колдунам у Стремяша не было — ну нравится ему, так пусть ползает — и он повернулся к Масленникову и повторил.

— Выходи, Гаврила. Князь ждать не любит!

Гаврила несколько раз глубоко вздохнул, и вдруг лицо его стало маской. Он неловко провёл рукой вокруг себя и, будто по волшебству, огонь охватил стены.

Пламя вспыхнуло разом, словно кто-то невидимый плеснул на стены масла. Языки пламени тысячами белок побежали по стенкам и тут же дым, словно стая воронов рванулся в растворённую дверь, а в огне чёрным неповоротливым, вставшим на дыбы медведем стоял Гаврила.

Стремяш знал, за чем послан. Князь ведь не спросит, был пожар или нет. Князь спросит, «Где Гаврила?» и «Кто виноват в том, что Гаврилы до сих пор нет?» И ещё непременно поинтересуется «Сколько у нас сейчас есть кольев навострённых?», а пожар кругом или нет, это не важно. Важно выполнить то, что князь приказал.

Не вынимая меча, десятник шагнул к Гавриле, но тот завизжал, забился и бросился вперёд. Он словно взбесился. Это было так неожиданно, что десятник отпрыгнул назад и выхватил меч, только Масленников не собирался драться. Он просто бежал, убегал, не видя ничего перед собой. На глазах дружинников, загородивших дверь, он ударился в стену и, проломив её, выкатился во двор. За ним следом посыпались брёвна. Крыша хрустнула, накренилась и сверху посыпалась гонта и огонь, вдохнув воздуху фыркнул и разросся оранжевой стеной.

Этого не ждал никто. Дружинники, забыв о колдуне, который что-то кричал, и о пожаре, смотрели, как Гаврила мчится по двору, неудержимый, словно ручей, прорвавший запруду.

— Держи! Держи! — заорали дружинники и опамятавшись, без команды бросились за беглецом. Стремяш недоумённо поднял опалённые брови. Такого он от Гаврилы никак не ждал. Трудно было придумать поступок глупее — тот не только не послушался повеления князя и пытался сбежать, он ещё и бежал-то глупо — прямо на стражников старшей дружины, что стояли у ворот.

Готовые принять участие в забаве, те растянулись в цепочку и встали на пути беглеца, отрезая его от ворот.

Стремяш смотрел, заранее зная, чем всё кончится.

— Ловите! Уйдёт ведь, — прохрипело из огня. — Он унёс…

Стена, что разбил Гаврила, с грохотом обрушилась вовнутрь, заглушая крик княжеского гостя.

Стремяш, понимая, что через мгновение Гаврилова беготня закончится, даже не обернулся.

Исполненный силы или хитрости, Гаврила бежал, не сворачивая и даже, наверное, не замечая тех, кто стоял у него на пути. Первый из дружинников, даже не вынув меча, затупил ему дорогу. Гавриле и в голову не пришло уклониться. Страх гнал его к воротам самой короткой дорогой. Он ударился об него, и дружинник отлетел в сторону. И как отлетел! Челюсть у десятника отъехала вниз.

Двое других, бывалых, видавших как кабаны и медведи разбрасывают зазевавшихся охотников, успели выхватить мечи и встали перед ним, но Гаврила словно и их не заметив пробежал, разбросав дружинников по обе стороны. Ещё шесть человек бежало к нему со всего двора, отрезая путь к воротам, да прямо перед ним стояло ещё двое, уже с мечами, а уж только позади них стояли ворота. Гаврила смёл всех, раскатив их словно кочаны капусты. Последний оставшийся на ногах попытался в одиночку закрыть створку ворот, но Гаврила даже не заметил его усилий. Не разбирая, что где, он всей силой своей грянулся о закрытую створку. Окованное железом дерево поддалось не сразу и Гавриле показалось, что его настигли дружинники. Он завопил, ужас взбурлил в нём с новой силой и, на мгновение завязнув в крепком дереве, беглец вырвался наружу, за городскую стену.

Стремяш смотрел на это не в силах сдвинуться с места. Не видел бы это всё собственными глазами — никогда бы не поверил!

На его глазах сбитые с ног дружинники поднялись и на нетвёрдых ногах бросились вслед за беглецом. Кто-то из тех, кто поумнее, оседлал лошадь и рванул следом. Стремяш дёрнулся, было вперёд, но тут за спиной колдун взвыл козлиным голосом.

— Помогите! Ради ваших Богов помогите же, хоть кто-нибудь!

Отшвырнув лежащие на пути брёвна, Стремяш вбежал внутрь и наклонился над колдуном. С первого взгляда было видно, что тот не жилец. Бедолагу придавило брёвнами, да так неудачно, что те прижали его к земле, разбили ноги и грудь, и теперь с каждым словом колдуна на губах вздымалась кровавая пена.

— Князя позови, — шепнул колдун, перекрывая шёпотом треск огня. — Где князь?

Три бревна почти размазали колдуна по земле, но тот не умирал, держался. Стремяш за свою жизнь навидался умирающих, но тут содрогнулся от жалости.

— Погоди, я сейчас!

Он попытался ухватиться за бревно, перебившие ноги колдуна, попытался поднять, но тот вдруг в голос, из последних, видно, сил закричал.

— Не тронь! Не тронь бревно, изверг! Тронешь, я умру! Князя зови…

Рёв пламени прерывался молодецкими криками дружинников, выплёскивающих воду на стены. Дружинники старались во всю, но простая вода против колдовского огня не помогала. Он не утихал, а от неё, казалось, делался только сильнее. С трудом вырываясь из общего азарта Стремяш сказал:

— Держись, я сейчас…

Слава Богам, искать князя не пришлось. Выскочив из дома, десятник чуть не столкнулся с Круторогом, прибежавшим на шум.

— Что? — крикнул князь, ухватывая десятника за ворот. — Где колдун?

— Там, — Стремяш ткнул рукой в огонь, из которого только что сам вышел. — Торопись… Вот-вот сдохнет… Князь сделал шаг в дом, но тут в огне что-то хлопнуло и из оранжевого он стал малиновым. На людей полыхнуло нестерпимым жаром, и они попятились.

— Прощай, князь, — донеслось из горящего дома. — Гаврила твой всё забрал…

Круторог шагнул вперёд, но крыша просела и с треском посыпалась внутрь.

— Что забрал? — заорал Князь, отступая от непереносимого жара. — Что у тебя получилось?

— Всё забрал! Всё, что получилось…

Голос прозвучал чисто, отчётливо, словно колдун стоял рядом и умолк. Дым жирным хвостом уходил в небо. Несколько мгновений остатки брёвен, что торчали над крышей, раскачивались, колеблемые током раскалённого воздуха, но вот обрушились и они. Люди бросились прочь.

— А-а-а-а-а-а-а-а! — закричал князь. Глазами он отыскал Стремяша и потянулся за мечом. — Где Гаврила!!!?

Нрав у князя был тяжёлый, поэтому Стремяш сперва ткнул рукой в сторону ворот, и только после того как глаза у Круторога вылезли достаточно далеко, сказал.

— Сбежал он, князь… Демоном обернулся и сбежал.

Глава 7

Снизу он, наверное, выглядел соринкой.

А может быть, его и вообще не было видно оттуда, но в любом случае никто из тех, кто жил на этой земле, что проплывала под ним, не смог бы представить какой силой обладает эта затерявшаяся среди облаков «соринка».

Эта мысль хоть как-то примеряла его с действительностью.

Сверху, с ковра самолёта, земля казалась неживой. Леса да поля, реки да болота скрывали людей.

«Сколько земли! — подумал маг. — Сколько богатства! Кому это всё достанется?»

Редкие дороги, редкие деревушки и ещё более редкие города… Дикость. Он посмотрел вниз, но порыв ветра заставил его выпрямиться и поплотнее запахнуться в плащ.

При всей приятности полёта на ковре-самолёте у него было одно очень существенное неудобство — маг, летящий на нём становился открыт всем ветрам и дождям и его продувало, мочило и морозило как самого простого смертного. Конечно, был выход и из этого положения — можно было поставить защиту от дождя и ветра, но в этом случае все окрестные маги, колдуны, волшебники, шептуны и акудники знали бы, кто летит. Это было равносильно размахиванию фонарём в ночи — всякий кто не спал и имел глаза, увидел бы его приближение. А вот как раз этого-то Игнациус и не хотел.

«Как снег на голову», — подумал он, вспоминая к месту здешнюю пословицу. Порыв мокрого ветра ударил в лицо. Он поморщился, провёл по щеке рукой. «Почему снег? Почему не дождь?»

Маг подумал над этим и пожал плечами.

«Одно слово — варвары. Кто их поймёт?»

Город — если эту кучу положенных друг на друга брёвен можно было назвать городом — он увидел поприщ за десять. Он ещё не решил, как будет подлетать и поэтому огляделся, выискивая подходящее облако. Ему не повезло — тучи текли выше, а тут был только влажный ветер, в котором магу не спрятаться. В конце концов, и ему дождь сейчас был не особенно нужен. Лучше уж остаться сухим и пройти на пару поприщ больше, чем влететь в город мокрым как мышь.

Без сожаления он шевельнул пальцами, направляя ковёр вниз.

Последнее поприще Игнациус проделал, летя прямо над верхушками деревьев. Лес под ним проскакивал весёлый, светлый. Берёзы густо, где-то даже одна к одной, стояли загораживая кронами землю. С одной стороны, надо было бы спешится, и, не пугая варваров, дойти до города пешком, а с другой не хотелось терять время на такие ухищрения. Всё равно главным врагом его сегодня будут не люди, которых он мог и не встретить, а колдун, которого он встретит наверняка.

Из предосторожности он полетел к городу не напрямую, а по дуге. Когда под ковром мелькнула наезженная дорога он начал искать место, свободное от деревьев. Такое нашлось неподалёку. К сожалению, это оказалось не поляной, как он втайне надеялся, а малинником. Пришлось садиться прямо в кусты. Обошлось без потрясений, однако скатав ковёр, пришлось продраться через колючки к дороге, что высмотрел сверху. До города было всего ничего — пара поприщ, но он не хотел обращать на себя внимания — человек с ковром на плече, да и не местный вдобавок… Лучше было подождать телегу. Он присел рядом с муравейником и прикрыл глаза. Опасности рядом он не чувствовал, да и не ждал её. Только предчувствие удачи, что со вчерашнего вечера поселилось в груди, стали ещё сильнее.

Ждать пришлось не долго. Едва он согрелся, как послышался скрип и за деревьями мелькнуло что-то движущееся. Лошадь. Телега. Скрип стал ближе, слышнее.

Возница скользнул по нему безразличным взглядом — то ли брать у него было нечего, то ли места тут были спокойные и он не боялся разбойников, а скорее всего надеялся на топор с длинной рукоятью, что удобно лежал под правой рукой. В его взгляде не было ни желания помочь, ни желания обидеть — сидит себе человек, никого не трогает, и ты его не трогай, но Игнациус как раз собирался нарушить это молчаливое соглашение. Он поднялся, сделал шаг к дороге.

— Здравствуй, добрый человек!

Возница кивнул, даже не сделав попытки остановить телегу. Забросив ковёр на плечо, маг зашагал рядом. Из-под ног вырвались первые облачка пыли. Истёртая ногами лесная земля превратилась тут в прах.

— В город?

— Туда.

— На базар?

Отрицательно мотнул головой.

— На княжеский двор.

— Позволь пойти рядом с тобой…

— Иди…

Повернулся, посмотрел внимательнее на попутчика.

— А ты не наш? Не местный?

Возница говорил понятно, но как-то не так, как должен говорить славянин. Во всяком случае, Игнациуса учили говорить по-другому. Маг вслушивался в голос, стараясь подражать вознице.

— Угадал. С Киева.

— Торговец? Говор у тебя чудной… Если в город — садись, подвезу.

Не дожидаясь второго приглашения, Игнациус уложил ковёр на телегу и забрался сам.

— Какие новости в Киеве?

За возможность дать отдохнуть ногам, следовало расплачиваться языком. Игнациус подробно рассказал о Киеве, о ценах на хлеб, пиво, и лошадей. Благо люди Совета были и там. Возница кивал, забывая глядеть на дорогу. Когда Игнациус начал говорить о князе Владимире он вдруг перебил его.

— Ждём вашего князя, ждём…

Что это значило, Игнациус не знал, поэтому просто спросил:

— А у вас тут, что за новости?

Возница начал рассказывать о своих деревенских новостях — об отелившихся коровах, о пересыхающей реке, об урожае грибов и ягод, об оборотне, что разорял какую-то Пузыревку… Игнациус немного послушал его, потом осторожно направил разговор в иное русло.

— А в городе что нового?

Возница оживился.

— У Гаврилы Масленникова сама собой тень пропала…

Маг поморщился.

— Глупости это… Не бывает такого само собой. Что ещё?

— Круторог ждёт князя Владимира с малой дружиной. Готовится.

— К чему готовится?

— Не знаю. Пировать будут. Со всей округи мёд, рыбу везут.

Возница вздохнул.

— Повеселятся князья…

Ничего путного он, конечно, не сказал, да Игнациус и не надеялся узнать что-то такое, что могло бы помочь ему. Довезёт и на том спасибо.

Он улёгся на сено. Закинув руки за голову, и в пол уха слушая местные сплетни, стал смотреть в небо, предвкушая встречу с Митриданом… «Главное надо не дать опомниться проходимцу…»

Он, похоже, даже задремал на мгновение, но чужие голоса вернули его в мир:

— С дороги! С дороги!

Игнациус не успел подняться. Телегу накренилась, словно лодка на воде, колдуна потащило к краю. Чтобы не упасть, он вцепился в ковёр, но тут телега выровнялась. Под приближающийся топот копыт она ещё чуть-чуть проехала и встала, накренившись. Игнациус привстал и увидел, как мимо пронеслись всадники. К голубизне неба и зелени травы и деревьев, добавился серебристый блеск стали и седина волос скакавшего первым воина. За ним, блестя оружием, мчалось ещё с десяток человек возрастом поменьше.

За лошадьми остался оседающий шлейф пыли. Игнациус чихнул. Заслезившиеся глаза уже не видели лошадей, а только замечали какое-то движение в клубах пыли.

— Кто это?

Возница соскочил, взяв коня за повод, и ругаясь сквозь зубы, словно конь и был главным виновником всего, начал выводить телегу опять на дорогу.

— Князь наш, Круторог.

Это слово то-то значило для него. Память у мага была цепкая. Игнациус вспомнил лицо человека, только что проскакавшего перед ним и недоумённо пожал плечами. Не было там седой бороды.

— Не похож.

Возница молчал, занятый лошадью. Маг наклонился, тронул его за плечо.

— Точно он?

— Точно. Что ж я князя своего не знаю?

На мгновение маг задумался над несуразностью, но наезжающие на него городские ворота направили мысли мага в другую сторону.

Игнациус пожал плечами и отбросил эту загадку со своего пути. Не то, чтоб совсем выбросил. В хозяйстве у мага ничего не пропадало. Отложилось в дальний уголок до подходящего случая. На «сейчас» у него были совсем другие планы. Митридан для него сейчас важнее всех иных загадок и князей. Митридан, и то, что у него сейчас хранилось.

Когда дружинники, что стояли в воротах, скрылись за поворотом он соскочил с телеги и пошёл своей дорогой.

По городу он мог пройти с закрытыми глазами, но всё-таки не закрывал их. Одно дело, когда видишь город через Шар, и совсем другое, когда идёшь по нему своими ногами.

Прямо, налево. Гарью несёт… Ага… Дом с голубятней…Помню, был такой… Дальше. Корчма. Пахнет неплохо. Мёд, свежий хлеб, шалфей… Постоялый двор. И это было… Два поверха, крыша плоская… Удобно. Ещё раз налево. Опять запах гари… Что ж у них тут?

Вон уже из-за забора, над низкими крышами видна крыша княжеского терема. Уже рядом. Он сделал десяток шагов, обошёл забор и…

А вот этого раньше не было.

Запах перестал быть частью реальности, он стал всей реальностью.

Там, где должен был стоять нужный ему дом лежала груда обожжённых брёвен.

Ещё не осознав головой, что произошло, он уже понял, что случилось что-то непоправимое.

Несколько мгновений он просто смотрел на пепелище.

«Так, — подумал он, — Та-а-а-а-к…». Других мыслей в голове не оказалось. К такому повороту он готов не был.

Пожар погасили не так давно. Над брёвнами ещё курился дымок, чадили чёрные головешки. Игнациус глядя по сторонам, обошёл коптящие развалины, присматриваясь к тем, кто был рядом.

Народу вокруг оказалось не много. Похоже, в городе, сплошь построенном из дерева, пожары были не в диковинку и туземцы не обращали на них большого внимания. Только ходил вокруг какой-то рыжий мужичонка принюхивался, глазами зыркал. По всему видно — княжий соглядатай. Стражники, что стояли вокруг пожарища смотрели на него без подозрения, но и без любопытства. Маг краем глаза посмотрел на него и забыл. Мало ли любопытствующих вокруг пожара бродит? Немало… Ну вот и он за любопытного сойдёт.

Он сделал несколько шагов вперёд и перешёл ту невидимую черту, что в глазах стражников отделяла простого любопытного от того, с которого можно содрать парочку монет.

Выбрав стоящего одиноко воина, Игнациус направился к нему.

Страж покосился, но сделал это так лениво, что Игнациус понял, что гнать его от пожарища никто особенно не будет. У воина было лицо стяжателя, сразу подсказавшее Игнациусу, что следует делать. Можно, конечно было просто сказать слово Послушания, заставить воина вообще позабыть о том, что возле пожарища кто-то бродит, но город — не лес, рядом мог оказаться какой-нибудь местный колдунишка, кто обязательно почувствует присутствие собрата по ремеслу. Простые решения чаще всего оказываются самыми правильными. Серебро и золото очень часто лучше всякого колдовства отшибают человеческую память.

Игнациус нарочито медленно развязал кошель, что по местному обычаю заткнул за пояс и достал серебряную монету. Поймав блестящей стороной солнечный луч, направил его в глаза стражу. Тот выпрямился, повернул голову и тогда маг, не сомневаясь, что воин разглядел всё, что нужно, разжал пальцы, отпуская монету в горячие угли, и шагнул вперёд.

Развалины ещё хранили вчерашний жар. Мелкие дымки курились то тут, то там, если налетавший ветер касался углей. Игнациус настроился, пытаясь почуять колдовство. Но ничего не ощутил. Совсем ничего. Пожар тут был самый настоящий, без обмана. Жар опалил дерево, искорёжил металл, обрушил крышу. Маг ногой подвинул бревно, откатил в сторону. Под ним лежала груда глиняных черепков, до пожара наверняка бывшая горшком или рукомойником. Вперемешку с ними лежали стеклянные осколки.

Смотреть на развалины можно было до бесконечности, но Игнациус предпочитал не смотреть, а знать. Он повернулся к воину, пристроившемуся за спиной и без любопытства смотревшему на него.

— А скажи, благородный воин, куда подевался хозяин этого дома?

— А тебе зачем?

— Для дела. Я приехал к нему из самого Киева. Мне сказали, что он лучший в этих землях лекарь и знаток трав.

— Лекарь? — удивился воин. — Какой же он лекарь? Тут жил княжий гость. А лекарь живёт дальше по улице.

Он махнул рукой в сторону. От этих слов озабоченность, что присутствовала на лице Игнациуса, растаяла, словно снег в бане.

— Какое счастье! — Воскликнул он, и воин не на мгновение не усомнился, что заезжий купец и впрямь счастлив. — А я уж, было, подумал, что напрасно столько проехал. Так, где же он живёт?

Страж неопределённо ткнул рукой сторону.

— Там.

Игнациус уронил ещё одну монету, сделавшую воина вдвое словоохотливее.

— Вон видишь дом с железным петухом на крыше?

Игнациус кивнул, посмотрел на угли у себя под ногами.

— Да. Не повезло княжескому гостю. Стоило ли ехать в гости, чтоб сгореть?

— Этому стоило, — тут же откликнулся страж. — Не самый лучший был человек. Колдун. Сволочь.

— Да ну! — удивился Игнациус. — Колдун? А я слышал, что колдуны не горят?

— Горят! — с уверенностью и удовольствием развеял его сомнения воин. — Ещё как горят! Костей даже не осталось! Всё подчистую с дымом ушло!

— Ты так говоришь, словно сам и поджёг… — засмеялся Игнациус. — А? Нет?

— Да нет… Не я. Другой смельчак нашёлся…

Сожаление, проскользнувшее в голосе стража, похоже, было самым настоящим. Игнациус, уже повернувшийся чтобы уйти, спросил:

— Что ж это за смельчак, что решился на колдуна руку поднять?

— Не смельчак. Дурак местный.

Слово для Игнациуса всегда оставалось только словом. Он предпочитал во всём убедится лично.

— Поймали? Я слышал, что князь у вас крут, да на расправу скор.

— Правильно слышал. Всё так и есть, только убежать успел дурак-то…

— Ловят? — спросил Игнациус, не сомневаясь в ответе.

— А то… Он ведь не просто колдуна убил и сбежал.

Надеясь получить и третью монету, воин наклонился к уху.

— О колдуне поговорили бы и забыли, и горевать то бы никто не стал — чужой человек… Он что-то важное унёс.

— Дурак? — недоверчиво произнёс Игнациус. — Какой же он дурак, если сбежал, да ещё и золото с собой прихватил? Это он поумнее нас с тобой будет!

Воин оглянулся и понизил голос до шёпота.

— Какое золото? Вещь он колдовскую какую-то прихватил. Князь наш за неё готов был колдуну семь шапок жемчуга отвесить, а Гаврила утащил… Семь шапок!

Глаза у него выпучились, словно он сам был князем и страдал оттого, что пропала чудная диковина.

— А что за вещь-то?

Воин пожал плечами.

— Не знаю. Может шапка-невидимка, а может и сапоги-скороходы… Или вовсе меч-кладенец.

Краем глаза Игнациус увидел, как стоявшие с другой стороны пепелища дружинники сдвинулись с места и направились к ним.

«Деньги почуяли, — понял маг. — Пора уходить».

Денег жалко не было, но не хотелось оставлять в их памяти образ заезжего купца, интересовавшегося пожаром. Он кивнул воину и пошёл к дому с железным петухом.

— И костей не осталось, — повторил он в полголоса. — Понятно, почему не осталось.

То, что не укладывалось в головах у княжеских дружинников, в его голове сложилось как мозаика — кусочек к кусочку. Кости Митридана сейчас были в другом месте, вместе с волосами, мясом и сухожилиями.

Колдун просто сбежал, заморочив голову доверчивым дикарям.

Даже не самый хороший колдун мог бы спасти от пожара свой дом, а Митридан был не из последних, но даже если что-то и помешало ему сделать это, то на пожаре остались бы следы магии, следы магических вещей, что всегда сопровождают по жизни любого мага. Любого — от простого деревенского колдуна, до члена Совета.

А их тут не было!

Размышляя, что же делать дальше он дошёл до дома с петухом, оглянулся. Его недавнему собеседнику дела до него уже не было. Тот стоял, глядя в сторону корчмы — нежданные деньги явно жгли руки. Игнациус усмехнулся простоте и предсказуемости людей и направился прочь от пожарища.

Предстояли поиски, но он был готов к ним.

Глава 8

Вино тут, конечно, было — куда ж без него, люди везде одинаковы, но Игнациус, чтобы не выходить из образа, который для себя создал, попросил принести мёду. Да и интересно было, что ж это такое — мёд…

Говорил ему Тьерн Сельдеринг, что это единственное, что есть стоящего в этих краях, только как ему, Тьерну-то, на слово верить?

Итак, кувшин мёду и курицу пожирнее.

Кувшин поспел быстро.

Оглядывая общий зал, Игнациус прихлёбывал из глиняной кружки, что принёс мальчишка-прислужник вместе с кувшином, и ждал курицу.

Та задерживалась, и маг, глядя на жизнь дикарей, стал размышлять над тем, как ему быть дальше.

Всё, что случилось, было не так хорошо, как хотелось бы ему самому, но и не так плохо, как хотелось бы его врагам. Удар, что он получил, не был сокрушительным, но всё же это был удар.

Маг вздохнул, покачал головой. Как хорошо обернулось бы всё, если б у Митридана хватило бы ума остаться ещё хотя бы на сутки! Всего лишь на сутки!

«Дьявол! Куда же он делся?»

Он в досаде щёлкнул пальцами.

Звук вернул его в реальный мир. Варвары вокруг жрали, ругались, хохотали… Из кухни несло запахом свежего хлеба. Желудок сжался, робко напоминая о жалком естестве человека.

«И куда делся этот отрок с курицей»?

Колдун сбежал — пол беды, найдётся, не иголка всё-таки, а вот куда курица подевалась?

Игнациус привстал, из-за спин выглядывая нерасторопного отрока.

Нашёл. Ну, конечно вот он около кухни трётся.

Мальчишка наконец-то отклеился от очага и с курицей на подносе поспешил к нему. Словно водомерка, обегающая листья кувшинок, он огибал пьяных, направляясь к его столу. Маг вернулся на скамью, шевельнул носом, в предвкушении животного удовольствия, но тут перед мальчишкой возник давешний рыжий, что попался ему на глаза у пожарища. Он остановил мальчишку, и начал что-то расспрашивать… Отрок дёрнулся, пытаясь его обойти, но тот снова заступил дорогу. Ребёнок смешно вытянул шею, отыскивая его глазами, но тут рыжий загородил его от взгляда мага.

«Дикари, — подумал Игнациус, — никакого уважения к постояльцу, словно у них от постояльцев изжога бывает…»

Отчасти даже довольный тем, что всё кругом даже хуже, чем рассчитывал, он сызнова нырнул в свои мысли, что б там дождаться мальчишку…


…Когда ещё первый раз Василёк говорил с новым постояльцем, то понял, что не с простым человеком его жизнь свела, потому и постарался услужить. С мёдом-то хорошо, быстро получилось — нашёлся кувшин прямо на кухне, холодненький, в погреб лезть не пришлось, а вот с курицей… Пока поймали, пока ощипали… Ушло время. Не много конечно, но пару поприщ пробежать можно было бы. А видно было как мается постоялец, всё высматривает, высматривает…

А уж когда всё поспело, и хлеб как раз из печи вынули, тут, как назло, ему рыжий этот на пути попался.

Остановил он его на самом выходе из кухни. Василёк проворно нырнул в сторону, чтобы обойти, но тот нарочно загородил дорогу.

— Для кого курица?

Поперечник нахмурился так, словно и впрямь имел право спрашивать таким голосом, но Василёк не испугался. А чего бояться-то? У него нож за сапогом торчал, да и не где-нибудь дело шло — в корчме, у людей на виду.

— А тебе какое дело? — ответил, задорясь. — Заплати — и тебе принесу.

Он не успел повернуться, чтоб обежать его, как рыжий больно щёлкнул его по носу. Другая рука крепко ухватила его за плечо, не давая сдвинуться с места.

— Не моё дело, точно… Всё сразу понял… Маленький, а умный… Княжеское дело это. Так кому?

Княжеским именем всякий бросаться не будет. Василёк нахмурился, как взрослый. Понятно стало, что не со случайным человеком говорит — с соглядатаем княжеским. Слыхал он про таких, говорили люди в корчме. Попробуй такому не ответь — сразу на колу окажешься. Василёк упрямиться не стал.

— Да вот тому. С не нашей рожей несу…

Он хотел, было показать рукой, но соглядатай не дал ему поднять её. Остановил, а сам незаметно, словно и глядел в другую сторону, покосился на гостя, и с коротким смешком согласился.

— Да… Рожа у него действительно не наша… Чужая у него рожа-то…

Не успел Василёк глазом моргнуть, как рыжий поперечник достал из рукава пузырёк и вылил, что в нём было на курицу. Василёк ахнул, дёрнул блюдо к себе, — виданное ли дело еду портить — но рыжий ткнул его пальцем в грудь и мальчишка почувствовал, как вдруг окаменели руки и ноги, и сам он превратился в кусок дерева.

— Ничего… — бормотал рыжий соглядатай, словно бы и не заметив этого. — Мне на пользу, и курице уже не повредит… А про этого…

Он бросил назад косой, незаметный взгляд.

— Про этого пусть другие думают…

Василёк стоял ни жив, ни мёртв, а соглядатай вперил взгляд прямо в его душу. Глаза его заполнили мир, в котором гремел чужой голос.

— А ты всё позабудешь. Меня не помнишь, не знаешь, никогда не видел…

Морок соскочил и Василёк, тряхнув головой, посмотрел в сторону рыжего, что, посторонившись, пошёл к дверям, ведущим на улицу. Мальчишка плечами пожал, словно что-то тягостное с души сбрасывая, и побежал дальше к заждавшемуся гостю…


…Конечно, особых затруднений Игнациус не испытывал.

Хотя он ещё не знал, где спрятался Митридан, зато он точно знал, где его уже нет.

Понимая, что его будут искать, колдун ни за что не остался бы у князя под боком. Значит в городе, колдуна нет. Оставалось решить, а где же он тогда есть.

Прикрыв глаза, Игнациус вспомнил, как выглядел город сверху. Память не подвела, показав сползающиеся к частоколу, огораживающему княжеский дворец убогие домики и дороги, что уходили из него на все четыре стороны. Дорог из города уходило шесть, и Митридан мог оказаться на любой из них. На какой? Да… Задача…

Маг открыл глаза и покосился на монету, что приготовил для уплаты.

«Угадать, что ли?» — подумал он. Мысль была настолько пустой и лёгкой, что он не задержался на ней. Пока работала своя голова, он не хотел передавать решение в руки случая.

«А ведь он что-то говорил, — припомнил маг. — Что-то он болтал о том куда направляется… Если не врал, конечно…» Ответ вертелся где-то рядом. Может быть у чужой головы, но наверняка в этой корчме Оставалось только приманить его к себе.

Маг прихлебнул их кружки. Был. Был способ вспомнить всё, что нужно… Щуря глаза, он смотрел на лучину, отбросив все мысли, и нужное слово всплыло само собой.

— Мараканда! — сказал он в голос. — Мараканда!

— Не держим, — тут же ответил ему тонкий голос. — Отродясь такого у нас не было… Другого чего хочешь проси, а этого — нет.

Маг вынырнул из своих мыслей. Перед ним стоял мальчишка с блюдом, на котором, растопырив ноги, блестела маслом долгожданная жареная курица. Игнациус перевёл взгляд на отрока, и тот смешался, опустил глаза, даже назад отступил… Игнациус засмеялся. Это был знак. Знак Богов!

— И слава Богам… Не хватало ещё чтоб это как раз тут у вас и было…

Игнациус щелчком послал монету по столу. Ничего не понявший мальчишка схватил её и побежал к хозяину.

— Мараканда, — повторил Игнациус, пробуя слово на вкус. От этих звуков нос защекотал запах пряностей, а в ушах взвизгнули варварские дудки и пальмы приветственно взмахнули кронами.

— Это к полудню отсюда или между восходом и полуднем… Далеко… И ни одной магической вещи в развалинах… Припрятал загодя, выходит… Придётся нести на себе… Лошадь? Может быть… Рискованно. Значит есть кто-то, кто это на себе вынесет.

Он бормотал это, постукивая пальцами по столешнице.

— Ну, положим, два дня пути…

Всё становилось просто как два и два.

Довольный, что нашёл решение, он пошёл к себе, так и не притронувшись к курице.


…Игнациус поднялся к себе на второй поверх, запер дверь.

Комната была ни плохой, ни хорошей: маленькая, но чистая, светлая, но убогая… Из отдельных достоинств — окно, с которого можно было попасть на крышу, да хороший засов на двери. Задвинув его, он несколько мгновений постоял, прислушиваясь не идёт ли кто следом. Потом взмахнул рукой, словно досадовал сам на себя, на собственную подозрительность. Он в городе — всего ничего — и ждать тут неприятностей это уже слишком… Сделал шаг к столу. Хотя рыжий этот… Игнациус остановился, дёрнулся, чтобы вернуться и на всякий случай ещё послушать, но усмехнулся и снова махнул рукой. Ничего… Походит и перестанет. Пусть у него хоть семь пядей во лбу, а всё одно не успеет, да и не поймёт…

Что-то ещё сидело в нём как заноза… Какая-то несуразность… В задумчивости он сложил пальцы, произнёс заклинание и прямо перед ним появилось блюдо с мясом. Руки сами собой отрезали появившимся вместе с блюдом и мясом кинжалом полоску мяса и отправили её в рот. Жуя мясо, он вспоминал. Ах, да! Князь…

Игнациус провёл пальцем по лбу. Князь ли? Он вспомнил свой разговор с Митриданом и восковую голову в темноте. М-м-м-м. Темнота… Темно, конечно было, но не настолько же… Тот, кого он встретил сегодня на въезде в город, не был похож на изображение, которое он видел мельком в доме Митридана… А ведь этому местному дикарю с телегой гораздо больше веры, чем вороватому колдуну.

Что-то тут было не так, но он не захотел отвлекаться, чтоб разобраться в этой тайне.

— Ладно, — сказал он сам себе. — Это не главное. Не моё это дело князей сличать… Мараканда — вот моё дело. Да колдун этот пугливый…

Уже зная, что нужно делать достал походную жаровню, старый медный светильник, несколько черепков, что подобрал на пожаре и Шар. Установив его в подставку в форме изогнутого рыбьего хвоста, он какое-то время молча сидел, глядя на блестящую поверхность, проверяя правильность своей догадки о пути Митридана. Возможно, что, сговорившись с языком, губы колдуна произнесли совсем не то, что хотел сказать Митридан.

Он снял Шар и подошёл с ним к окну.

Там текла своя жизнь — обычная жизнь мелкого городишки, основанного дикарями. Вдоль улицы, направляясь выходу из города шёл давешний рыжий соглядатай. Игнациус тихо рассмеялся. Приятно видеть подтверждение того, что твой ум острее других — его маска сработала, соглядатай ушёл и теперь он тут никому не интересен…

Шар в ладонях согрелся, вобрав в себя человеческое тепло. Он лежал в руках ещё пустой, не наполненный колдовством, но уже готовый его принять.

Трудность стоящей перед ним задачи хоть и не пугала, но всё же внушала уважение. Сейчас ему предстояло с помощью Шара пролететь над дорогой, что идёт на Киев, а через него дальше, на юг, к Мараканде и заглянуть в лицо каждому, кого встретит на этой дороге. Далеко забраться колдун не мог. Игнациус решил начать с Киева потому что до него было всего дня четыре пути, вряд ли Митридан смог уйти дальше, даже если б он рискнул воспользоваться сапогами-скороходами, но чтоб не жалеть потом, лучше уж взять с запасом.

Да и помощники понадобятся для таких дел…

Прикрыв ставень, Игнациус вернул Шар назад, в подставку и направил в него луч солнца. Жаровня дохнула дымом…

Магия, конечно, может многое, но часто за неё может сделать нужную работу и простая грубая сила. Цену Игнациус себе знал и поэтому ту работу, которую могли сделать грубые руки, он и передоверял этим грубым рукам. Сейчас его руками в этих местах были песиголовцы, которых одолжил ему один из членов Совета. Племя как раз пряталось где-то в лесах под Киевом, ожидая то ли знамения, то ли просто хорошей погоды.

Сквозь мельтешащие в Шаре точки пробилось лицо песиголовца.

— Как дела, вождь?

— Если ты вспомнил обо мне, то наверняка лучше, чем у тебя…

Песиголовец из-за своей дикости просто не мог быть вежливым. Едва он почувствовал, что нужен магу то мгновенно обнаглел.

— Что, опять тебе понадобились смелые воины?

— Опять, — подтвердил маг. — Все знают, что у тебя самые смелые воины в этих лесах.

Он не рассчитывал, что песиголовец поймёт оскорбление, но тот оказался умнее, чем себе представлял Игнациус.

— В этих лесах? — обиженно повторил песиголовец. — Как у тебя язык повернулся сказать такое, человек?

— Прости, Белый Ёжик, — поправился маг. — Конечно же, во всём мире.

Голова песиголовца в Шаре отдалилась. Он расправил плечи.

— То-то же… Что тебе нужно на этот раз?

— То же, что и всегда… Сможешь послать свих людей к дороге на Киев?

Белый Ёжик насупился. Игнациус не понял почему, но тот объяснил:

— Мы не люди.

— Это не важно. Пошли своих соплеменников. Так сможешь или нет?

— Смогу. Зачем тебе это?

— Пусть твои воины встанут у дороги, что из Журавлёвского княжества ведёт к Киеву и найдут мне человека. Мужчину…Невысокого. Чёрные волосы. Лысина в пол головы…

Он задумался, вспоминая Митридана.

— Ага… — прорычал песиголовец. — Найдёшь такого… Вот если б у него не лысина в полголовы, а просто полголовы…

Песиголовец был прав, хотя и не понимал главного. Но это «главное» ему понимать и не следовало.

— А бородавка на щеке тебе не поможет? Зовут его Митридан.

Белый Ёжик пожал плечами.

— Верхом? Пеший?

— Не знаю…

— Кто он?

— Мой враг…

Белый Ёжик взмахнул волосатой лапой и в Шаре словно метель пронеслась.

— Понятно, не друг… Вы, люди, о друзьях так не заботитесь, как о врагах. Он маг? Что мне от него ждать?

Наивность зверочеловека была удивительной. Игнациус с какой-то теплотой подумал о дикарях по наивности своей и некультурности хранившим верность уже отброшенным цивилизаций со своего пути понятиям — честности, верности слову…

— Зачем ждать? Убей его и делу конец. Стрела из кустов и всё в порядке…

Белый Ёжик, словно боролся с искушением, упрямо мотнул головой.

— Ты не знаешь наших правил. Мы в спину не бьём…

— «Дети, сущие дети…» — подумал маг — «Ну как ещё с такими… Хотя что о них думать? Не маленькие. Главное чтобы нашли».

Вслух же сказал:

— Ну, в грудь пусть выстрелят. Для меня это не важно. Пусть только вещи его без призора не останутся. Есть среди его вещей его, кое-что для меня важное…

Белый Ёжик молчал, но Игнациус не волновался. Куда ему деваться, если деньги уже взяты, если слово дано, если договор заключён? Попала собака в колесо — пищи, но беги…

Так оно и вышло…

— Ладно… Сделаем, что сможем… — проворчал зверочеловек. — Я помню долг.

Глава 9

Как и всегда в таком деле, ему показалось, что он провалился в шар и там, за стеклом, стал невидимой птицей. Комната вокруг расширилась до пределов Вселенной, и он ощутил, как движение подхватило его и повлекло по кругу над зеленью лесов туда, где они вдалеке сходились с голубизной неба и где посреди мира стояли стены…

Сложенные из стволов огромных дубов, они поднимались вверх на высоту трёх человеческих ростов. Там, за этой высотой, было что-то ещё, чем наверняка гордились эти дикари, но это «что-то» не интересовало мага. Мельком оглядев каменные ворота, Игнациус не стал разглядывать скопище деревянных домиков за ними. Люди! Люди сейчас интересовали его больше всего!

Он сориентировался по солнцу и, выбрав дорогу, что вела прочь от города, полетел над ней, заглядывая в лица путников, спешивших под защиту городских стен.

Маг летел, следуя поворотам, ожидая, что вот-вот покажется в Шаре знакомое лицо, но время уходило, а среди сотен путников он никак не мог найти нужного. Он заглядывал в каждые глаза, стараясь узнать Митридана, но тщетно… Люди мелькали, но нужного среди них не было.

Волшебный полёт длился и длился…

Бежало по небу солнце, тряслись телеги, скакали всадники брели куда-то по своим делам пешком простые люди. Дважды Игнациус натыкался на песиголовцев, наверняка тех, кого послал Белый Ёжик на охоту за Митриданом. Всё это теперь было в нём, всё это переполняло его и головной болью просилось наружу. Лица, голоса…

Иногда он чувствовал присутствие чужого волшебства. Митридан, конечно же, не был круглым дураком и не мог сейчас обозначить себя колдовством, но Инациусова аккуратность толкала его к тем, кто сейчас творил заклинания, чтоб проверить, так ли это.

Каждый раз в конце пути его ждало разочарование.

Конечно, это были местные колдуны, которые звались тут волхвами. Сидя за своими бревенчатыми стенами, пропитанными колдовством и дымом они заботились о приютивших их деревнях, наверняка не пытаясь стать сильнее. Сейчас их силы и умения хватало только на то, чтоб отогнать тучу с градом от возделанных полей, усмирить нечисть, что пряталась в лесах, обступавших бедные поселения.

Маг не тратил на них времени — только отмечал, что есть такие и двигался дальше. Забота точила его и он спешил успеть сделать всё до вечера, чтобы за ночь догнать беглеца.

Игнациус трижды переставлял Шар, ловя лучи, ставшего клониться к закату солнца, а когда оно всё же закатилось за высокую теремную крышу, то зажёг свечу.

Вот тогда-то ему и повезло.

Поворот, что маячил впереди, был не лучше и не хуже сотен других, что он уже успел миновать, и сердце даже не стукнуло от предчувствия удачи.

Сберегая время, он обогнал ехавший от Киева воинский отряд, даже не заглянув в лица людей, и поднялся повыше, чтобы увидеть пустую дорогу. Через полпоприща она вбегала в реку и, жёлтой полосой пробежав по неглубокому дну, выбиралась на другой берег.

Полоса текущей воды приблизилась и оказалась за спиной. Пустой, поросший ивнячком берег тянулся в обе стороны, не привлекая внимания ни шумом, ни движением. Несколько берёз, что некстати выросли посреди кустов, кронами загораживали поворот дороги. Игнациус поднялся ещё выше и тут увидел, в кустах небольшую полянку, а на ней несколько человек. Полно… Человек ли? Людей там уже не было.

Невидимые со стороны дороги на поляне лежало несколько человеческих тел и стояло пятеро скучающих без драки песиголовцев. Белый Ёжик и впрямь держал слово.

С замершим сердцем маг задержался над трупами, заглянув в лицо каждому. Нет… Радоваться было рано… Митридана среди них не было.

Разбойник. Разбойник… Просто мужик… Ещё разбойник… Все зарублены. В траве, на нижних ветках кустов кровавые капли.

Он разочарованно вздохнул. Митридан не дал бы себя зарубить. Волей-неволей для спасения жизни ему пришлось бы воспользоваться колдовством, и тогда… Игнациус коснулся рукой холодного светильника. Тогда светильник, обложенный со всех сторон черепками сам собой загорелся бы и Игнациус узнал бы где в этот миг находится его враг. Так что песиголовцы ещё могут пригодиться. Издали Игнациус с беспокойством посмотрел на подъезжающий к переправе отряд. Песиголовцы своё дело знали, жаль будет потерять таких слуг… Ну, ничего… Как-нибудь разберутся между собой. Не до них…

Он не успел подняться над дорогой, как почувствовал какое-то движение на ней, но глаза, уже привыкшие за день в один миг определять с кем он встретился, отчего-то отказались служить хозяину. Несколько мгновений Игнациус смотрел, не понимая, что перед ним, а потом всё же до него дошло.

У путника не было лица!

Тряхнув головой, сбрасывая наваждение, Игнациус вздохнул глубоко и посмотрел ещё раз. Слава Богам теперь всё стало на место. Ничего необычного — дикарь как дикарь, только шёл он, почему-то, спиной вперёд…

«Лицо прячет!»

Сердце замерло от предчувствия.

Взлетев в небо, Игнациус приблизился к нему с другой стороны, и… снова разочаровался.

На этого можно было спокойно махнуть рукой — одетый в какую-то рвань и ветошь человек никак не походил на Митридана. Маг разочарованно покачал головой и совсем уж собрался двинуться дальше, как почувствовал присутствие чужого колдовства.

Осторожно, боясь спугнуть удачу, маг отодвинулся от Шара.

Чужая сила чуялась где-то рядом. Хозяин пытался скрыть её, но Игнациус слишком хорошо знал своё дело, чтобы дать себя обмануть. Оборванец?

Нет… В самом человеке не было ни капли силы, но она была рядом с ним. Мешок… Игнациус посмотрел на его ношу, что тот нёс в руке. Да. Сила струилась оттуда. Он ощущал её как тепло, идущее от костра.

«Вот она, лошадь!» — подумал Игнациус. — «Вот кто его пожитки из города вынес! Дурня нашёл… Значит и сам Митридан где-то рядом…»

Он не успел обрадоваться по-настоящему.

Зверолюди тоже увидели путника. Несколько мгновений они следили за ним из кустов, а потом вышли, загородив дорогу сразу с двух сторон.

— Стой! — прорычал песиголовец, загородивший ту часть дороги, что вела к Киеву. — Волшебник? Как зовут? Бородавки есть?

Игнациус чуть не рассмеялся, зато путнику было не до смеха. Лицо у него стало белым, словно он в один момент превратился из нормального человека в упыря. Рука вскинулась к горлу. Игнациус приблизился. Там на грязной верёвке висел какой-то самодельный талисман… Игнациус вспомнил доморощенных здешних волхвов в дымных хибарах и теперь рассмеялся по настоящему, слава Богу там его никто не мог услышать. Конечно хороший, настоящий амулет, защитил бы своего владельца, но этот… Искать защиты у этого куска обожжённой глины мог или дурак или безумец…

От него не исходило даже запаха знакомого волшебства, не то что от узелка. Вот оттуда пёрло так, что приходилось удивляться, что никто кроме него этого не чувствует. Путник, похоже, тоже понял, что ждать помощи от талисмана не стоит, и от ужаса дух из него выскочил наружу. Подогнувшиеся колени коснулись земли, и он повалился в пыль.

— Наш? — с надеждой спросил один из песиголовцев.

— Не знаю. Ежели очнётся спросим, — ответил старший. Не доверяя первому впечатлению, он поднял на вытянутой руке повисшее тело, осмотрел со всех сторон, понюхал даже.

— Наверное, нет. Не похож… Ни лысины, ни пол лысины, ни бородавки, ни пол бородавки…

Вместе с ним Игнациус вгляделся в незнакомое лицо… Незнакомое ли? Знал он того человека. Знал. Ну может и не знал, а видел где-то. Наверняка видел… А где? Где он мог видеть этого варвара? В этой стране он знал только одного человека — Митридана, да вот ещё князя показали… Князь! Игнациус сразу всё вспомнил. Это было то лицо, которое он видел в доме колдуна. То лицо, которое Митридан выдал за княжеское… Почему? Зачем? Если б знать!..

Песиголовец, что был помоложе поднялся, довольно потирая руки.

— Так давай тогда я и его.

Игнациус, невидимый и неощутимый, бросил взгляд на путника.

«Чёрт! Он же убьёт его» — подумал маг, остро ощущая собственное бессилие. Пользоваться Большой магией в городе, где сидел свой, коренной, маг было бы глупостью. Но как обойтись без этого? Магию, направленную на человека, почувствовал бы любой колдун…Он искал, искал выход, но не находил. Если только, может быть, воспользоваться магией, управляющей животными? Только где их тут взять?

И тут судьба вновь встала на его сторону…

С дороги донеслось конское ржание. Старший отпустил Гаврилу и тот, словно мешок, упал на землю. Один из песиголовцев раздвинул ветки и тут же вернулся назад.

— Отряд…В город едут…

На морде песиголовца Игнациус увидел нежелание ввязываться в свару.

— Сколько их там?

— Человек двадцать, да телеги…

Старший задумался.

— Если они в город, то нашего там нет, — сказал он. — Нечего тогда и связываться с ними.

— А с этими что? — песиголовец кивнул на трупы. — Вдруг заглянут?

— Ори потише, — оборвал его старший. — И если ты, раззява, ещё хоть раз в засаде железом по железу звякнешь…

Он не договорил, взял по телу в каждую руку и потащил их подальше в лес…

Игнациус перенёсся к дороге.

Отряд уже почти поравнялся с кустами.

Первым ехал богато одетый воин. В ухе красной звездой сверкал рубин, оправленный в золото. Рядом с серьгой болтался клок чёрных волос, что свисал с самой макушки. Меч в оббитых позолоченной кожей ножнах висел на бедре, иногда задевая лошадиный бок. Чуть позади, шагах в десяти, в окружении двух десятков воинов ехала телега. Следом — ещё несколько.

Он ехал, не опасаясь засад — не оглядывался, не шарил глазами по кустам в ожидании неприятностей. Сразу было видно, что едет хозяин. Этот мог бы помочь ему.

Игнациус совсем уж было, собрался бросить в воздух заклинание, чтоб остановить лошадей, но тут воин что-то услышал сам. Он не сказал ни слова, только голову повернул, но лошадь его, словно своей волей потянулась к кустам. Найдя проход среди них, всадник выехал на полянку и встал. Игнациус смотрел на поляну из-за его спины, и от этого ему показалось, что он смотрит вперёд глазами незнакомого воина.

Он словно сам сидел на коне и видел сверху, как волосатые спины песиголовцев исчезают в кустах. Вместе с чужими спинами он не мог не видеть и трупов, что лежали правее и не чуять запаха крови. Рука незнакомца легла на рукоять меча.

— Кто такие?

Вопрос был задан просто так, для порядка. Песиголовцы не могли быть друзьями, не могли служить людям. Они могли быть только врагами. Да и перепутать их с кем-то другим было затруднительно. Старший остановился так и не войдя в кусты, повернулся.

— А то не видишь…

В его голосе слышалась печальная покорность судьбе. Встречи людей и песиголовцев заканчивались всегда одним и тем же — схваткой. Будь песиголовцев побольше, ещё можно было бы гадать, как дело кончится в этот раз, но тут… Четыре на одного… Только что делать-то? Делать то что?

Старший взмахнул мечом, пытаясь подрезать ноги коню, и свалить всадника, но тот ждал этого. Обученный конь поднялся на дыбы, и два огромных копыта ударили песиголовца в грудь. Тот охнул, отлетел назад, но тут же поднялся. Копыта проломили ему грудную кость, и прямо на глазах Игнациуса по звериной шерсти заструилась кровь. Человека такой удар отбросил бы в потусторонний мир, но песиголовец был крепче. От удара тот только согнулся, но, зарычав, выпрямился во весь рост.

— Князь!

«И тут?» — удивился маг. — «Легко же у них, видно, в князья выйти!»

Всадник досадливо дёрнул плечом, готовясь спрыгнуть на землю и сразится в рукопашную, но пока Игнациус смотрел за ним, воины позади него успели натянуть тетивы. Князь дважды взмахнул мечом, но слабеющего песиголовца добило не его железо, а стрела.

Та же участь постигла и двух не успевших сбежать его соплеменников — их закидали стрелами и копьями. Двое оставшихся в живых не стали дожидаться смерти, и бросились в лес. С гиканьем за ними помчался десяток княжеских воинов.

— Стыдно Круторогу-то, должно быть… — произнёс незнакомый голос. — Наплодил князь дряни…

Игнациус поднялся повыше, чтобы видеть поляну и того, кто говорил. Ему пришлось второй раз удивиться. Впереди воинов стоял здоровенный, поднявшийся на задние лапы медведь в человечьей одежде. Игнациус недоумённо посмотрел ему за спину (слышал он от Тьерна о странной любви славян к медведям и вроде бы верил, но вот своими глазами…), отыскивая взглядом того, кто это сказал, но тут медведь повторил.

— Выходит, нет тут хозяина…

Игнациус замер.

«Белоян! — подумал он. — Это Белоян!» Мысль стрижом пролетела в голове. Про Белояна он слышал, а вот видеть его ещё не удавалось. Шёл слух, что этот человек с головой медведя — один из самых сильных славянских магов.

«А раз так, то это, стало быть, тот самый князь Владимир. Киевский…».

Игнациус осторожно перевёл взгляд на князя, понимая, как сказочно ему повезло. Попробуй он проникнуть своей магией туда, где уже был Белоян, тот наверняка почуял бы, а тут, когда он пришёл туда, где уже была магия Игнациуса он мог и не заметить его, и дать возможность посмотреть на себя…

Князь ногой повернул труп самого старого песиголовца.

— Откуда они тут взялись? Никогда они в засадах не прятались…

Седоусый здоровяк ловко соскочил с лошади, словно невзначай отодвинул князя наклонился, проверяя на самом ли деле песиголовец мёртв. Удостоверившись, ответил.

— Нанял кто-нибудь…

— Хороший ответ — «Кто-нибудь»… От тебя, Претичь, я другого и не ждал… — Повернув голову посмотрел на медведя… — А ты что скажешь, волхв?.


…Белоян стоял, пытаясь разобраться в своих чувствах. Что-то странное было тут. Он ещё раз обежал полянку глазами. Нет, не трупы… Что-то другое. Чужое колдовство? Нет… Словно чей-то оценивающий взгляд… Живые? Так и не ответив на вопрос князя, он обошёл его, и приблизился к лежащим один на другом трупам. Те, кто лежал перед ним, были мертвее мёртвого… Мешок? Да есть там что-то, но и это не то…

Белоян стоял неподвижно, потом осторожно повернул голову. Ощущение, что кто-то смотрел в спину, не проходило.

Кто-то тут был ещё… Кто-то чужой и любопытный…

— А с этими что?

Волхв отвлёкся и увидел, как Претичь кивнул в сторону кучи трупов.

— Оставлять нельзя, — сказал князь. — Сложите в телегу. С собой возьмём…

Претичь взмахнул рукой и молодые дружинники — каждый поперёк себя шире — позвякивая железом начали накладывать тела в телегу. Богатырь скорбно покачал головой.

— Скольких добрых людей погубили!

— Не все тут добрые. Это, похоже, разбойники… Жалеть таких…

— Все люди, — возразил Претичь князю. — В каждом капля крови Рода. Молодые все… Им бы жить да жить, девок щупать…

— А они не девок, а мошну у купцов щупают… — сердито отозвался князь, уже понявший с кем имеет дело. — Интереснее им купцов щупать, чем девок… По делам ворам и мука…

Он окинул взглядом тела и с презрением добавил:

— Врут, когда говорят, что смерть всех ровняет. Этих вот с честными селянами и рядом не положу.

— А что так?

— Эти не Руси и не князю служат. Себе… Жадности своей. В конце концов, каждый из них у князя ворует…

— У тебя что ли? — удивился Претичь. — Всё равно у Круторога…

— А какая разница?

Владимир наклонился над телегой, потянул богатыря за рукав, чтоб тот наклонился тоже. Игнациус наклонился вместе с ними.

— Вон, погляди… Каков кожушок на хитнике… Волчевка. И мне такую носить не стыдно было бы…

— А то мало тебе, — подал голос Претичь. — В кладовых не повернуться…

Владимир махнул рукой.

— Да не в том дело. Этот не работает, а одет как я.

— А то ты сам работаешь…

— Я мечом тружусь… Головой своей… А вон на того посмотри! Наверняка селянин, хлебопашец… А что на нём?

Он ткнул пальцем в последнее оставшееся на земле тело. Едва княжеский палец коснулся обрывков одежды, как оно дёрнулось. Князь отпрянул. Претичь шагнул вперёд, загораживая его.

— Этот жив!

Странник поднялся, дико оглядываясь. Наверняка в его глазах ещё мелькали морды песиголовцев и он никак не ждал увидеть тут друзей. Руки его сами собой шарили по изорванной на груди рубахе. Увидев вокруг себя вооружённых людей, странник, едва поднявшись на ноги, снова повалился на траву. Один из дружинников склонился над ним.

— Светлые Боги! Кто ж его так? На нём же живого места нет… Посмотри, волхв…

Белоян вздрогнул.

— Да, — медленно сказал волхв, отвечая на уже забытый всеми княжеский вопрос. — наверняка наняли… Да и хозяин, похоже, где-то недалеко…

Не дожидаясь повеления, Претич подхватил бедолагу и понёс к реке. Заскочив в седло, Владимир наблюдал как тот, зайдя по колено в воду, начал макать счастливчика в воду. Окрашенная то ли закатом, то ли кровью красная вода стекала обратно в реку. Лохмотья облепили тело спасённого, сделав его жалким. Повинуясь княжескому знаку, кто-то из воинов содрал с ближайшего покойника одежду и бросил на берег. Князь повернулся к Белояну.

— А ты что молчишь?

Белоян словно очнулся.

— Я? Нет. Не молчу…

Подняв к небу руки, волхв выкрикнул несколько коротких слов…


…Игнациуса словно отбросило с поляны. Мир завертелся, закружился, встал на дыбы. Совсем рядом что-то треснуло и Игнациус ощутил себя снова в комнате. Шар, словно над ним трудились тысячи пауков, в одно мгновение покрылся сетью трещин, в которых тонуло, пропадало изображение поляны и людей на ней. Вызовом его могуществу из темноты долетели последние слова.

— В рубашке родился…

— Да. А всё равно — если б не князь…

— Род ему рубашку подарил, а князь наш — так целую волчевку. Так кто ж щедрее?

Глава 10

Игнациус приходил в себя тяжело, словно складывался из частей после глубокого похмелья. Одна часть к другой, другая — к третьей…

Мыслями он был ещё там, на поляне, среди запахов травы и коней, но нескладное тело уже неуютно устроилось на лавке. Болела спина, жгло лицо. Перед глазами всё искрилось, словно он стоял в шаге от освещённого полуденным солнцем фонтана, но кожа почему-то не ощущала прохлады. Брызги были колючими и кололи кожу. Он откинулся назад, и только когда голова ударилась обо что-то твёрдое, понял, что сидит, а не стоит.

Прямо перед собой он увидел горку блестящей крошки. Она походила на горсть соли — крупной, шершавой и сверкающей как свежий снег. Маг готов был по-детски лизнуть её, но в голове тяжело заворочалась мысль, что не может быть тут соли — неоткуда ей тут взяться.

«Тут? — подумал он — А где это тут?»

Лицо продолжало гореть и оттуда на столешницу падали и падали крупинки. Игнациус провёл ладонью по лбу. Кровь. Голова от этого движения стала работать яснее. Сразу за кучей непонятно чего стоял знакомый рыбий хвост. Подставка. Маг выругался. Злость сразу вернула его в реальный мир, заставив вспомнить и где он, и что с ним произошло…

Проклятый волхв! Он лишил его Шара!

Маг ткнул пальцем в кучу стеклянной крошки, вытащил оттуда крупинку покрупнее, покатал её между пальцами. В пальце кольнуло и крошка рассыпалась в мелкую пыль.

Однако, какая сила!

Сам он такого сделать не мог, да и не слышал никогда, чтоб это мог сделать кто-то другой, а вот Белоян…

Да-а-а-а-а-а. Одно это знание стоило всех нынешних неприятностей, а к тому же он сейчас обладал не только им. Не вставая с лавки, он толкнул створку окна.

Ночь. Луна заливала светом город дикарей и небо, скрывая звёзды.

— Река, — сказал сам себе Игнациус. — Река и дорога… И не так уж и далеко…

Он взвесил свои силы и честно признался себе. — Найду конечно…

Сняв с шеи мешочек, он растянул завязки и с наслаждением вдохнул резкий запах. Губы сами собой улыбнулись. Ничего, что он сейчас слаб. Сейчас слаб — завтра силён… Ничего. Его сила всегда с ним… Поковырявшись в глубине мешочка двумя пальцами он достал корешок и сунул его за щеку. Горечь принесла силу, и избавление от боли. В голове словно ветер пронёсся, выдувая оттуда сумерки и впуская лунную ночь.

Он рассмеялся и рукавом смахнул на пол осколки стекла.

Теперь здесь его ничего не задерживало. Конечно он не узнал главного — где колдун, но половину главного всё-таки разузнал. А значит узнает и всё остальное. Рано или поздно Митридан появится рядом с мешком со колдовскими вещами. В этом он был уверен.

Покидав вещи в мешок и прихватив ковёр, он выбрался на крышу.

Серебристый свет, где-то далеко ласкавший крыши Вечного города проливался на деревянные крыши, истоптанные дождями и иссечённые снегом. Мелкие деревянные плашки под этим светом казались чешуёй огромной рыбы, а Луна — огромным рыбьим глазом с безразличием взирающий на суетный мир людей.

— Да, — прошептал маг. — Придётся посуетиться…

Когда-то (сколько же лет назад?) в детстве он любил ловить рыб. Толстых, глупых рыб, которые любили толстых глупых червяков. Ни те ни другие не знали, что в мире, где жили они, именно он был главным. Он распоряжался их жизнью и смертью. Теперь предстояла ещё одна рыбная ловля, в которой роль червяка и рыбы досталась этому незнакомцу и Митридану. А дальше всё должно было пойти так же гладко, как проходило в детстве.

У него уже был план — догнать безвестного путника и вместе с ним дождаться Митридана. Но ожидание это начнётся не сейчас, а только тогда, когда он выберется из этого города. Это тоже могло оказаться непростой задачей. Не откладывая возможных неприятностей, он расстелил ковёр, уселся на нём, зажав мешок между ног, и произнёс заклинание…


…Что происходило совсем рядом. Близко — близко.

Хайкин вздёрнул голову, отвёл взгляд, но Круторог ударил кулаком по столу, возвращая его внимание к себе.

— Как это не сгорел? А черепки?

— Черепки — не черепа…Да и не кости…

Волхв попытался отстраниться от этого мира, увидеть то, что происходит совсем рядом, в мире, где Слово и Сила переплелись между собой, но Крутого в сердцах швырнул в стену кубок и стало вовсе уж не до этого.

— Где же он тогда?

— Змею на груди ты пригрел, князь… Гада. Умного гада…

Хайкин говорил спокойно, стараясь, всё же, сквозь княжеское недовольство, мысленно нащупать то, что в это мгновение творилось где-то по соседству. Глаза бы прикрыть, прислушаться, да куда уж тут…

— Ты не жмурься, не жмурься… В кота со мной не играй…

Волхв открыл глаза. Перед лицом висел княжеский кулак, а из него торчало чёрное перо.

— Гад, говоришь? А что ж ты его не одолел? Что ж ты только перья по карманам и можешь совать?

Увидев перо, Хайкин, словно и не с князем говорил, вдруг отшатнулся в сторону и ладонью по княжескому кулаку саданул. Князь, ещё не понявший что случилось, охнул, разжал пальцы и перо, выскользнуло из них, упало на стол. Зашипев что-то по сарацински, волхв проворно взмахнул рукой, словно муху ловил, но не вышло у него. Неожиданно тяжело, словно превратилось в железо, перо шлёпнулось на стол и раскололось на несколько частей. Хайкин, уже понимая что сейчас произойдёт, дёрнулся назад, а вот князь, словно бес какой в спину толкал, наоборот — наклонился над ним.

— Белое было, — сказал он озадаченно. — Кто подменил?

Хайкин отвечать не стал — не до того было. Любопытство княжеское могло им обоим дорого стать. Осколки, что разлетелись по столу, в один момент каким-то непостижимым образом рассыпались порошком. Круторог перевёл взгляд на волхва. От княжеского гнева уже и следа не осталось. Он смотрел, не понимая что происходит, а вот выпученные глаза волхва лучше всего говорили, что этот-то понимает, что тут творится.

А порошок на столе уже исходил чёрным, блескучим дымом, словно в сырой костёр кто-то вдруг вздумал пригоршнями бросать золото. Князь заворожено смотрел на расточаемое незнамо кем богатство, а волхв вдруг заорал не своим голосом. Не заорал даже, а заблеял:

— Берегись, князь! Назад!

Стол вдруг ожил, изогнулся дугой.

Хайкин, словно предвидел это, обеими ногами отбросил его от себя и князя и, ударившись о стену, тот распался на куски, как будто изнутри его изъели жуки-древоточцы.

Князь сидел на месте, не зная, что делать. Если б сеча! Если б враги кругом да меч в руках! А вот волхв — этот сразу понял, что к чему. Не церемонясь, он вырвал из другого княжьего кулака кубок и запустил им в окно. Посыпались осколки. Они ещё звенели, опадая на пол, как волхв уже стоял около окна и метал за оторванную раму куски, занявшегося весёлым сиреневым пламенем стола во всё горло крича одно только слово:

— Пожар!

Князь воспрянул духом.

Пожар! Пожар — это уже понятно. Оторопь соскочила с него, и он закричал, что было силы:

— Люди! Пожар!

Дверь тут же вынесло от мощного двойного удара, и в горницу мешая друг другу ввалились дружинники, что стоя у дверей, оберегая покой князя. Этим мгновения хватило, чтоб разобраться, что к чему. Вбросив ненужные мечи в ножны, они стали срывать со стен уже дымившиеся шкуры.

— Стол не трогать! — крикнул волхв, прервав сарацинское бормотание. — Со столом я сам…

На обычный огонь он внимания не обращал. Он хватал и выбрасывал дерево, оплетённое волшебными сиреневыми языками. Когда последний кусок улетел за окно волхв свесился вниз и прокричал.

— Песком его, песком… От стен оттаскивайте… Пусть сам выгорит…

Несколько мгновений он стоял, приглядываясь, как выполняют его приказ, потом повернулся к князю.

— Что это? — грозно спросил князь.

— Пожар, — устало ответил волхв, косясь на лавку. Князь намёка не понял и снова спросил.

— То, что это пожар я и сам понял, без волховской помощи… Это что?

Он ткнул ногой в ворох шкур, что лежали прямо перед ним, как раз в то место, где только что стоял стол. Поняв, что разрешения не дождёшься волхв сам уселся.

— Это? Это мне привет от твоего колдуна…

Княжеские брови поползли друг к другу, словно две тучи. Он услыхал в словах волхва скрытый упрёк.

— Я перо от тебя получил…

— От меня ты белое получил, — поправил его Хайкин. — А принёс какое? Чёрное?

Князь кивнуть не кивнул, но по глазам было видно, что согласился с волхвом и тот продолжил:

— Он моё колдовство пересилить не смог, а вот своё туда втолкнуть исхитрился…

— Чёрное?

Волхв засмеялся. Теперь-то, конечно, всё это казалось смешным.

— Скорее сиреневое…

Князь не понял, и Хайкин совершенно серьёзно сказал:

— Колдовство оно и есть колдовство. Цвет тут не причём…

Несколько мгновений князь молчал, приводя мысли в порядок, а потом спокойствие соскочило с него, словно крышка с вскипевшего котелка:

— Хайкин! Ты найди его мне! Найди!


… Теперь луна не казалась ему безразличным рыбьим глазом. Волчий вой, что изредка долетал до него с тёмной земли, живо напоминал об опасностях, стерегущих его там. И слава Богам, что только там! Небо вокруг было пустым — даже звёзды исчезли, залитые небесным светом, зато внизу всё было видно как на ладони. Первое время он держался глазами за дорогу, боясь заблудиться, но потом осмелел и стал посматривать по сторонам. Если небо, в котором он был единственным путником, дремало, то земля спала. Если днём она просто пустыней, то ночью она гляделась пустыней безжизненной — не было там ни огней, ни городов. Напоминанием о богатстве этого края серебром блестела в темноте листва деревьев, да и сама луна трижды драгоценным слитком отразилась в огромных озёрах, что промелькнули под ним.

Светлая лента дороги, словно отражение млечного пути, плавно изгибалась среди блестящей черноты леса, пролегла между ними.

«Как найти? — подумал Игнациус, — Как подойти, чтоб не спугнуть?…»

Мысли, конечно, не бежали, перепрыгивая друг через друга, но суета там какая-то наблюдалось. Слишком много зависело от первой встречи.

Конечно, самое простое — сказать Слово послушания, но что-то глупее этого было трудно придумать. Митридан, когда придёт на встречу с этим оборванцем обязательно почувствует, что тот находится под заклятьем. Нужно было придумать что-то иное, что не насторожило бы хитрого колдуна. Только что? Пока в голову ничего путного не пришло. Ладно. Завтра утром что-нибудь придумается. Ночь — хорошая советчица.

Реку он увидел издали и сразу узнал место — две берёзы и ёлку, что торчали около брода, он хорошо запомнил.

Над знакомым местом он снизился. Темноты внизу не было, и он сразу нашёл поляну. Пустую поляну. Теперь на ней не было ничего, кроме крови и следов, оставленных людьми и лошадьми. Князь, или кто он там был, забрал с собой всех. Даже песиголовцев.

— «Аккуратен, — подумал Игнациус. — Дальновиден. Головой думает, не сердцем… Всё себе в заслугу поставит…»

Он князя отлично понимал. Оставь он их тут — завтра же кто-нибудь увидит и слух пустит, что кругом песиголовцы тысячами. От этого жизнь в округе замрёт, купцы товары попрячут и шкуру драть княжеским сборщикам будет не с кого… А привезёт их с собой на чей-нибудь двор, вывалит на обозрение — так сразу он и победитель песиголовцев и спаситель этого медвежьего угла. И купцам — никакой помехи… Пусть ходят где хотят, ездят, двигают золото из одного конца державы в другой…

Купцам?

Он подумал, подумал и кивнул, соглашаясь, сам с собой. Конечно же, купцам…


Костёр горел не призывно, а просто так. Вроде как сам по себе. Дым от него Гаврила увидал ещё из-за поворота. Сперва страшно стало — вдруг разбойники, но потом сообразил. Разбойники у дорог не ночуют, им бы чащобы, буераки какие-нибудь и оттого смело прошёл вперёд.

Выплывающий из кустов жидкий дымок пушился ветром, и его таскало то в одну сторону, то в другую. Глядя на него, Гаврила подумал, что и жизнь у него сейчас такая вот точно — неопределённая, тёмная и скверно пахнущая. Мысли в голове копошились насквозь грустные. У него не было ни денег, ни еды. Может быть, для кого-нибудь это и было мелочью, но не для Гаврилы. У него не было даже смелости, чтоб добыть себе и то и другое. Был у него, правда, мешок, даденный колдуном, и кто знает, что там такое он спрятал, но Гаврила себе скорее руку откусил бы, чем заглянул в него. Ему хватило позавчерашнего дня, чтоб понять, что не его это судьба — ходить рядом с колдунами.

«Куда же мне теперь? — подумал он, с завистью глядя, как дым расплывается в вышине и становится бесцветным, почти невидимым. Дыму было лучше, чем ему. Мало того, что он был почти невидимым, он ещё никому и не был нужен. — Куда?»

Словно издёвка Судьбы, из кустов донёсся тот же вопрос.

— Куда?

Гаврила опешил, остановился, схватившись руками за голову. Это уже было чересчур. Не хватало ещё при всех неприятностях в добавок и с ума сойти.

— Куда? — снова проквохтало из кустов, и Гаврила, чувствуя, как холодеет спина, начал пятится назад. Страх схватил его, словно враг за волосы. Он ещё не понял, что там такое твориться, но его страху не нужна была иная причина. Достаточно было этого голоса в кустах, треска, что раздался сразу за вслед за ним, и грубого рёва:

— Стой, тварь! Стой!

Он остановился, не зная, что делать дальше. Страх приморозил ноги к земле. Гаврила не успел как следует испугаться, как у самой земли кусты раздвинулись, и ему прямо в ноги бросилась…курица.

— Кудах… Кудах… — орала птица, спасаясь от чего-то страшного. При виде курицы Гаврила воспрянул духом. Сами собой руки стали делать нехитрую деревенскую работу. Он наклонился, качнулся в бок, и, как только курица подумала, что ей удалось сбежать, ухватил ту за крыло. Она заорала так, словно догадывалась о своей судьбе. В кустах затрещало ещё громче, но курица в руках как-то примирила его с действительностью.

В обнимку с ней было не так страшно ждать неприятностей.

Глава 11

В человеке, что вышел из кустов следом за курицей, не было ничего страшного.

Глаза разве что. Они у незнакомца блестели как две ледышки, но стоило ему улыбнуться, как Гаврила увидел, как лёд тает, тает, обращаясь в ничто. Никакой он не страшный и не грозный, понял Гаврила, обыкновенный хороший человек, а не тать, не разбойник…

С той же улыбкой на губах он остановился в двух шагах. Гаврила, понимая, что держит чужое, протянул ему свою добычу. Тот ловко подхватил её, мимоходом как-то свернул курице голову и сказал:

— Ну, прохожий… Похоже, что полкурицы ты заработал… Не жрамши, наверное? Или откажешься из гордости?

Гаврила только сглотнул. Щедрый незнакомец понял его правильно.

— Тогда дров принеси, а я её пока…

Он сделал рукой жест, не суливший курице ничего хорошего.

Подстёгиваемый голодом, Гаврила вихрем пронёсся по кустам, набрав охапку сушнины, но как он не торопился Масленников, незнакомец оказался ещё быстрее. К тому времени как Масленников подошёл к огню, над ним на прутике вертелась куриная тушка. Он нерешительно потоптался рядом — мало ли вдруг да передумал доброхот, но тот кивнул, указывая на место по другую сторону костра.

— Как звать-то тебя, добрый человек? Кто ты?

— Да считай, что купец, — после мгновенного колебания ответил незнакомец. — Да. Купец…

— Коврами торгуешь?

Гаврила робко тронул скатанный в трубку ковру. Занятый курицей благодетель поднял голову.

— Что? Да. И коврами тоже…

— А звать тебя как?

— Игнациусом родители прозвали…

Гаврила посмотрел на него с симпатией, как на равного. Надо же, как не повезло человеку. А по виду и не скажешь.

— Да-а-а-а… Учудили твои отец с матерью… Что это они так? Не любили тебя, что ли?

Игнациус пожал плечами.

— Назвали и назвали… А ты кто?

Гаврила по привычке подбоченился, надеясь, что его имя что-нибудь скажет незнакомцу.

— Гаврила я Масленников.

Он ошибся. В этих местах его уже не знали.

— Купец? Маслом торгуешь?

Гаврила махнул рукой, отметая все печали в прошлое. Ну не знает его никто, так и хорошо. Так легче от князя прятаться.

— Отец торговал…Пока не разорился…

У Игнациуса в голове бродили совсем другие мысли. Он осторожно потрогал истекающую над пламенем жирную тушку ножом и решительно снял её с костра. Курицу он украл ночью же, выбрав ту, что пожирнее. Понимал, что её придётся и ему есть.

Сбросив жаркое на широкий лист лопуха, одним ударом он рассёк птицу на две части. Облако пара рванулось вверх, прямо к жадно раздутым ноздрям Гаврилы. Взяв свою половину, Игнациус жестом предложил Гавриле другую. Того дважды просить не пришлось. Его челюсти сомкнулись, вырывая куски белого мяса. Курица даже не исчезла в одно мгновение. Она растаяла. Глядя, как славянин жадно отрывает куски мяса, Игнациус подумал.

— «Голодный… Денег нет… Украсть или отобрать не решился… Один не дойдёт. Такому попутчик нужен. Согласится… Должен согласиться…»

— Ты, прям, волшебник, — облизывая пальцы, прочавкал Гаврила, прервав его мысли.

— Неужели заметно? — как-то странно спросил попутчик. В его глазах опять мелькнули давешние льдинки, но теперь Гаврила не обратил на них внимания.

— А то! — восторженно сказал он. — Такую курицу даже в печи приготовить, может и сам я бы не смог, а тут на простом костре, без травок…

Убив в себе голод, Масленников стал смотреть на мир веселее. Он восхищённо покачал головой.

— Ну, волшебник — не волшебник… — облегчённо сказал Игнациус, — а около колдунов потёрся. С одним даже, можно сказать, дружбу вожу…

— А я тоже, — не ударил в грязь лицом Гаврила. — И князей и колдунов знаю…

Он понизил голос и произнёс, подняв повыше, к лицу нового знакомого полу своей волчевки. От неё шибало уксусом, но тот и не поморщился.

— Видишь волчевку? Князь подарил!

Игнациус только головой покачал. Гаврила усмотрел в его жесте недоверие и горячо добавил.

— Да я вообще в Киев по колдовскому делу иду…

— Да ты важный человек! — спохватившись воскликнул Игнациус. Облизывать пальцы он не стал, а вытер их о траву. Гаврила хотел, было поддакнуть ему, но некстати вспомнил вчерашний день. Он потускнел и ничего не ответил, просто махнул рукой — мол понимай как знаешь. Игнациус, словно не заметил Гавриловой грусти, продолжил:

— А я ведь тоже в Киев иду… И тоже по делу…

Гаврила без любопытства кивнул. Понятно, что за дела у купца — товар, деньги, опять товар… «А хорошо бы вместе с ним, прям до самого Киева…» — подумал он, глядя на куриные кости. — «Жаль, только, что телеги у него с собой нет». Он на всякий случай оглянулся. Телеги и вправду не было.

— А что без товара? Хоть бы телегу с собой захватил… С одного ковра не сильно разбогатеешь.

— Вот за тем и иду, — кивком согласился с ним Игнациус. — Попали у меня три телеги с товаром. Найти не могу, а друг мой Митридан…

Гаврила от неожиданности схватил нового товарища за руку прямо через костёр.

— Митридан? Ты сказал Митридан?

— Ну, сказал… — как мог удивлённо и с робостью ответил Игнациус — А что, сказать нельзя?

— Истинно, мне Боги ворожат! — хлопнул себя по коленям Гаврила, и добавил, глядя на ничего не понимающего купца:

— Ей, ей есть Боги на небе!

Игнациус отодвинулся от него.

— Бог-то есть. Да ты ли в разуме? Что с тобой такое?

— В разуме, в разуме… Не бойся. Я ведь тоже к нему иду, к Митридану…

Несколько мгновений Игнациус молчал, потом рассмеялся.

— А я её тварью обозвал…

Гаврила поднял брови.

— Курицу, — пояснил Игнациус, кивнув на кучку костей и перьев, оставшихся от птицы. — А она меня не только накормила, Она мне ещё и попутчика дала…

Гаврила улыбнулся во все зубы. Он посмотрел на нож, на поджарую фигуру, на кошель, что торчал из-за пояса. С таким попутчиком, да до самого Киева…

— А ты, видно, человек бывалый, — продолжил Игнациус, — много чего в жизни повидал.

Гаврила неопределённо шевельнул бровями, боясь спугнуть удачу.

— За таким, как за каменной стеной. Ты, я гляжу, без ножа даже… — купец завистливо покачал головой. — Голыми руками управляешься? И курицу как ловко поймал… Может дальше вместе пойдём?

Гаврила молчал, не зная, что сказать. Врать было стыдно, а говорить правду — страшно. Он представил себе дорогу до самого Киева, кусты, из которых могут выскакивать не только вкусные куры, и тряхнул головой. Игнациус испугался, что попутчик так вот возьмёт и откажется, и добавил просительно, протянув к нему руку.

— Не зря, видно, Боги нас свели — в один город всё-таки идём, к одному человеку.

— Я готов, — сказал тогда Гаврила, уловив просьбу в тоне гостеприимного купца. — И даже с удовольствием… Только не обессудь, я тогда первый к нему буду, а ты уж потом…

Игнациус расцвёл улыбкой. Купился дурень! Вот что значит ум! Вот что значит хитрость!

— Кто бы возражал, а я не буду…

Он разбросал костёр, протянул руку к ковру, чтоб пойти туда, где его ждал талисман, но…

Кусты затрещали и со стороны леса, а не с дороги к ним вышел мужичок. Просто одетый, видно ровня им он резко повернулся, отыскивая что-то на поляне. Сперва он не обратил на людей внимания и Игнациус. отошёл в сторону, чтоб посмотреть — кто это ещё к ним пожаловал. Тот крутился на дальнем конце поляны, не приближаясь и не уходя в кусты.

— Эй! Что тебе, путник? — спросил Игнациус. — Ты сюда не блевать пришёл?

— Курица, — сказал тот, с трудом двигая челюстями. — Я чую, тут была курица…

Он стоял к Гавриле спиной и тот не видел, как лицо у него то превращается в звериную морду и перекраивается назад, принимая человеческий вид. Это и мешало ему говорить.

— Была, — бодро ответил Гаврила. — Была, да сплыла… Просила тебе кланяться…

Полон сытой бодрости, он посмотрел на нового друга, чтоб тот оценил его остроумие, но Игнациус смотрел на нового гостя не бодро, а настороженно.

Колдовство! В новом госте было колдовство!

Он посмотрел на него, отыскивая скрытую сущность. Гость её и не прятал. Фигура мужичка словно бы расплылась. В ней стали видны проскакивающие сквозь тело алые искры. На мгновение он подумал, было, что это и есть долгожданный Митридан надевший чью-то личину, но тут же понял, что ошибся. Оборотень. Обычный оборотень. Только, похоже, голодный. Разочарование нахлынуло и ушло куда-то.

— «Что ж, ты, дурень за курицей-то пришёл, — горько подумал маг. — За мешком приходить нужно было»…

Словно прочитав его мысли, оборотень посмотрел на мешок, и глаза его вспыхнули. В это мгновение он был больше человеком, чем зверем.

— «А может быть не всё так плохо, — подумал Игнациус, обретая надежду. — Может быть, этот оборотень не своей волей к нам пришёл, а колдовским повелением Митридана?»

Игнациус приободрился. Могло ведь быть и так…

Он быстро глянул на Гаврилу, потом на оборотня. Развеять эту тварь ему ничего не стоило. Он начал уже закатывать рукава, чтоб обратить его в прах, но остановился и опустил их обратно. Оборотня мог развеять маг Игнациус, а вот купец Игнациус ничего такого сделать не мог. В лучшем случае он мог достать нож и схватиться с чудовищем, как самый обычный человек.

Была и ещё одна скверность. Маг Игнациус избавляясь от оборотня, покажет себя всем колдунам в округе, да и самому Гавриле, а как потом идти с ним?

Он ещё раз оглядел ничего не понимающего дикаря. Дурак дураком, а ведь догадаться может… Или понять, что не всё так просто, как кажется…

Ничего нельзя было сделать. Не мог Игнациус ни сам убить оборотня магией, ни оставить ему на растерзание Гаврилу. И то и другое лишало смысла его путешествие.

А вот оборотень ни о чём таком не думал. Если перед ним и был какой-то выбор, то он его уже сделал. Не оглядываясь на Игнациуса, он направился к Гавриле — более молодой в его глазах был и более съедобным, а стариковское мясо можно было оставить и «на потом».

Гаврила уже понял, кто к ним пришёл и покрылся потом…

Увидев закатывающиеся глаза попутчика, Игнациус понял, что ему остаётся только одно — убить оборотня самому.

Маг бросился к кустам, рассчитывая, что оборотень, словно злая собака бросится следом, а там, загородившись от Гаврилы стеной из листьев, один на один он распотрошит гадину… Но не сделав и двух шагов Игнациус остановился от неожиданности.

Гаврила уже не стоял. Он лежал на земле и бился в корчах.

Вокруг него взлетала в воздух земля и клочья травы. Оборотня это не испугало. Он-то наверняка в своей жизни повидал и не такое. Игнациус, подхватив с земли палку, бросился к пропадающему попутчику.

Оборотень не успел дойти до Гаврилы нескольких шагов. Он только наклонился и протянул к человеку руки, и тут Масленников встал. Сперва на четвереньки, потом во весь рост. Даже издали было ясно, что с ним что-то случилось. Игнациус привычно попробовал нащупать в нём чужое колдовство… Да! Что-то в нём было, но это «что-то» не было колдовством. По крайней мере, тем, колдовством, к которому он привык.

В тишине, нарушаемой только шелестом листьев и подвыванием оборотня, Гаврила размахнулся и ударил тварь в голову.

Он бил с размаху, словно молотком — неумело и, скорее всего, без желания убить — просто защищая себя. Игнациус, повидавший в своей долгой жизни разных бойцов решил, что это, конечно, лучше, чем ничего, но и чем-то выдающимся такой удар назвать трудно. Удар не означал «я тебя, гадина, убью», он значил всего лишь «только попробуй, тронь меня»…

Но каким бы странным не показался Игнациусу удар, результат был достоин удивления.

Оборотень тоже удивился бы, если б успел сообразить и посмотреть на себя со стороны.

Магу и самому приходилось попадать кулаком в гроздь винограда, и он хорошо представлял, что происходит в этом случае. Тут же всё получилось ещё зрелищнее.

Гаврилов кулак легко и непонятно как пробил голову оборотня, раскроив её на две половинки, соединённые у подбородка и застрял где-то между зубов. Этого удара должно было бы хватить (и хватило!) даже оборотню, при всей его живучести, но Гаврила этого ещё не понял. Ожидающему от жизни только неприятностей, ему показалось, что тварь схватила его зубами. Остаток ума, что ещё бился где-то рядом с ним, покинул его и с рёвом, в котором не было ни страха, ни жалости, ни радости он ухватил тварь за то, что считал самым страшным — за тянущиеся к нему руки и с нечеловеческой силой бросил через себя. Пачкая воздух кровью, тело оборотня взлетело над ним и ударилось о землю.

Игнациус стоял в стороне, наблюдая, как буйствует в Гавриле чья-то сила. Он наблюдал не вмешиваясь.

Явно не соображая, что делает, его будущий попутчик подбежал и ещё трижды ударил тварью об землю, заставив её вздрогнуть. Вместе с трухой и травой в небо поднялся фонтан крови. Игнациус брезгливо посторонился. Из разбитого тела так хлестало, что уже через мгновенье Гаврила сам стал похож на кусок мяса. Почувствовав на губах вкус крови, он озверел настолько, что уже не чувствуя ничего стал крушить оборотнем соседние деревья. Через несколько мгновений оборотень порвался пополам, но не видящий ничего Гаврила, бил, бил, бил им по окрестным деревьям.

Маг смотрел на это буйство, ничего не предпринимая, уже догадываясь, чем всё это кончится…

А потом всё и впрямь кончилось.

Словно механический павлин, что Игнациус видел в Императорском дворце, Гаврила закатил глаза, сложил руки и упал на землю…

Игнациус довольно долго смотрел на него, ожидая непонятно чего, а потом, подхватив подмышки, потащил попутчика к присмотренному ещё вчера бочажку — отмывать. Идти по дороге с таким кровопроливцем — только судьбы испытывать.

А зачем?

Глава 12

Народ шёл и шёл, но того, кого он ждал, всё ещё не было.

Митридан прилетел в Киев ещё вчера. Он знал, что не в человеческих силах добраться до Киева в два дня, но нетерпение заставило его прийти к воротам, и до вечера он стоял там, отыскивая глазами Гаврилу. Колдун был уверен, что тот не подведёт. Много раз он был свидетелем тому, что страх и глупость заставляли делать человека то, что не мог сделать, руководствуясь своим умом. И как делать!

В ворота вливался самый разнообразный люд, только вот того, кого он ждал — не было.

Нетерпение грызло его так, словно у него, у нетерпения, было десяток челюстей и на каждой — сотня зубов. Ещё бы не грызть!

Прежде чем прийти в Киев он, как и должен был, наведался к Мазе. То есть хотел наведаться, только ничего из этого не вышло. Он нашёл обговорённое место и прождал там до вечера. Когда терпение кончилось, он обшарил окрестности, но вместо Мази и талисмана, нашёл истоптанную и залитую кровью поляну. Отгоняя от себя мрачные мысли, он прождал ночь и весь следующий день. К вечеру он смирился с очевидным — что-то произошло такое, что расстроило планы разбойников (мысль, что то-то случилось с самим Мазей и его людьми он в голову не пускал) и поспешил в Киев.

Митридан не думал, что Мазя догадался, что попало к нему в руки — об этом не знал и сам Митридан, а он-то был поумнее разбойника. Однако Мазя мог посчитать, что кто-то может дать за безделушку гораздо больше, нежели ему обещал Митридан и искать таких богатеев он стал бы в ближайшем большом городе — в Киеве…

Конечно, возможности узнать всё доподлинно у колдуна были, но они, эти возможности, лежали сейчас в том самом заветном мешке, что мучительно медленно тащил в Киев Гаврила Масленников.

Митридан вдохнул чистый Киевский воздух и выдохнул его пополам со злостью и раздражением. Чего б он сейчас не дал за свой Шар! За подставку из павлиньих лап! За амулет. За…

Он вздохнул ещё раз, успокаивая себя. Всё у него будет. Всё! И, в том числе, и это…

По-другому быть просто не могло! Не могло и всё тут!

Только вот Гаврила не шёл…

Что там нетерпение! Колдун готов был сам начать грызть себя, если б это помогло делу!

Не мог он позволить себе потерять и Гаврилу и мешок, потому что это означало и потерю талисмана и шара.

Шар у него был особенный. Таких на весь обитаемый мир всего раз, два да обчёлся. Со своим Шаром колдун мог заглянуть в недавнее прошлое. Тут, конечно не только в Шаре было дело, но и в заклинаньях, но уж их-то Митридан знал.

Он представил, как укладывает Шар в подставку, и прошлое открывается перед ним… Колдун заскрипел зубами. Один взгляд! Всего лишь один! Кровавый туман занавесил глаза. Он пришёл в себя, и тут же оглянулся — не промелькнула ли знакомая фигура. Злоба грязной мутью оседала на дно души.

Нет. Об этом лучше не думать. Лучше искать в толпе гостей, спешивших в Киев знакомое лицо…

Оно промелькнуло около полудня.

Митридан моргнул несколько раз, не веря глазам — знал, что может такое почудиться. Уже трижды за сегодняшний день он так же вот вскакивал, вглядываясь в похожее лицо, но морок проходил, и он усаживался на своё место. Похожие на Гаврилу селяне шли по своим делам, не обращая внимания на Митридана, но в этот раз…

Хотя теперь колдун был уверен, что видит перед собой своего посланца, он не поспешил вскакивать на ноги бросаться ему на шею. Остановило его порыв то, что рядом с одной знакомой рожей имелась и другая, тоже знакомая. У колдуна на миг похолодело в груди, но тут же это чувство смыло волной злобы.

Не скрываясь, словно бросал вызов, рядом с Гаврилой, крутившим головой по сторонам, спокойно стоял Игнациус.

— Жив! — прошептал он. — Жив!.. Не взяла отрава!

В одно мгновение всё в голове Митридана переменилось. Гаврила с мешком означали для него славу и могущество, а вот Игнациус… Игнациус означал смерть, а может быть и что похуже. Колдун уселся обратно в пыль. Чеши голову — не чеши, а другого выбора у него не было.

Задача усложнилась.

Мешок надлежало вернуть так, чтоб ненароком не повстречаться с имперским магом. Митридану достаточно было одного взгляда, чтоб понять, что с мешком всё в порядке и этого же взгляда достало, чтоб понять, что добыть его будет трудно… Игнациус скалился, словно чувствовал, что за ним наблюдают.

— Скалься, скалься… — пробормотал Митридан, чувствуя, как возвращается самообладание. — Недолго тебе скалится, скотина вероломная…

Он отошёл за воз сена и достал из мешка рыжие волосы, те же, что уже раз помогли ему обмануть Игнациуса в Журавлевце.

Совсем просто было бы надеть личину, но это помогло бы только будь его противником обычный человек. А тут ему противостоял маг. Именно по этому и сам Игнациус не воспользовался ей. Прячь лицо под ней — не прячь, знающий человек всегда отличит одно от другого…

Высунув голову из-под воза, Митридан смотрел, как его мешок движется в двух десятках шагов от него, и пошёл следом.

Следить за Гаврилой было легко — он не прятался, не клал петли, словно заяц, да и делай он всё это, пользы для него всё одно не было бы никакой. Митридан смог бы найти его и с закрытыми глазами. Волшебство, что нёс в мешке незадачливый холоп журавлёвского князя, чувствовалось колдуном как тепло костра, как свет звёзды в ночном небе.

Идти пришлось не долго. Понятно было, что первым делом они поищут место, где можно будет голову приклонить.

Первых два приличных постоялых двора они миновали, а зашли в третий — невзрачный и затроханый, причём Гаврила тут чувствовал себя главным — тянул Игнациуса за рукав, когда тот попытался зайти в корчму почище, а позже также тащил того внутрь выбранного им обиталища. Колдун злорадно хмыкал в кулак, глядя как маг недоумённо пожимает плечами.

Чего уж там. Всё понятно было не было у залётного мага никакого желания жить в этой норе, но спорить с Гаврилой не стал, проявляя осторожность и уважение к червяку, на которого он собирался поймать Митридана.

— «Правильно, — подумал Митридан. Он стал спокойным, поняв, что Судьба на его стороне. — Кто ж его знает чего я этому дурню мог приказать…» Он радостно потёр руки и уже не боясь, что его кто-то подслушает, сказал.

— Экий я молодец, что денег ему забыл дать! На хорошем дворе, пожалуй, порядка побольше будет, чем на этом…

Корчма и впрямь гляделась не важно. Чёрные стены, тронутые кое-где гнилью, поганки какие-то по углам. Даже глазами чувствовалась сырость и ветхость стен.

Ветер донёс до него запах помоев, недавно выплеснутых рядом с дверью, перепревшего и не убранного навоза, что наверняка лежал на заднем дворе с зимы ещё, запах пыльной травы… Не корчма, а развалина какая-то. У такого хозяина и подушку из-под головы украсть можно.

Ветер свистнул в ухо, словно говорил — Правильно, всё верно… Он снова потёр руки и уже подумал, не решаясь высказать мысль в слух.

— «Украду! Отведу глаза и украду! Не дурак же он по всему Киеву мешок с собой таскать?…»

Надежда на удачу обрела увесистость, но стать уверенностью не успела. Пока он раздумывал, как бы это понезаметнее проскользнуть на постоялый двор и разузнать всё о новых постояльцах, Гаврила уже выскочил на улицу, да не один, а при мешке и при Игнациусе.

Опершись об осклизлую, пропитанную гнилью стену колдун закусил губу, а можно было бы и локоть, если б достал.

Солоноватый вкус крови показался ему вкусом поражения.

Если б Гаврила остался один! Если б он был один!

Но не был один простодушный журавлевец. Рядом с ним был враг. Хитрый и изворотливый враг, опасный как ядовитая змея. А оттого, что тот всегда будет рядом, вряд ли Масленников будет думать своей головой. Митридан вздохнул, готовясь к борьбе. Ему показалось, что внутри него родился какой-то звук. Что-то обрушилось там, в душе. Наверное, надежды на лёгкую победу.

— «Что ж… Надо браться… — подумал Митридан. Пальцы сжались в кулак и в нём остались куски влажной коры. — Жаль, что тут стены не помогут…»

Он усмехнулся — какой смысл желать того, что никогда не исполнится, и вслух сказал, добавляя себе бодрости.

— Ну, так ведь зато и не помешают…

То, что он вчера узнал, стоило не только улыбки. Белояна в Киеве не было! Вместе с князем он уехал в Журавлевское княжество, развязав тем самым колдуну руки. Конечно, Игнациуса придавить колдовством не удастся, и мечтать нечего — слишком уж осторожен и умён маг, зато колдовать по мелочам, не опасаясь, что Белоян учует его и начнёт приглядываться к его шалостям, было можно…

Гаврила со своим спутником уже удалился шагов на тридцать и Митридан, не опасаясь быть замеченным, вышел из укрытия…

Конечно, отъехав, Белоян облегчил его жизнь, но не настолько же, чтоб пренебрегать чужой помощью, которую можно было бы купить за серебро или золото.

В таком деле помощь действительно была даже дороже золота.

Нужно было обзаводиться помощниками.


…Колдун, наверное, был где-то рядом.

Игнациус пока не мог сказать, где именно, но чувствовал врага, словно холодок за спиной. А может быть это всё этот проклятый мешок с волшебными вещами, что приходилось постоянно таскать с собой. От него шёл как будто бы жар, словно внутри лежала груда углей и эта близость оглушала, не давала почувствовать то место, где прятался проклятый обманщик. Но с этим приходилось мириться. Уйти от мешка, значило уйти от Гаврилы, а вот этого делать, никак не стоило. Кто знал, на что может решиться подлый колдун?

— Ну, куда ты попёрся? — в который уж раз спросил маг. — Он что, так сказал — идти на базар?

— Это же базар! — невпопад отозвался Гаврила. — Там всё есть!

Игнациус пожал плечами и пошёл следом. Возможно, что всё, что делал Гаврила, он делал неспроста. Оставалось только идти следом и постараться не пропустить тот момент, когда колдун покажет себя.

На базарной площади стояло столько варваров, что казалось, что для них двоих уже не хватит места. Над торжищем висел многоголосый гул от переплетённых между собой ругани и разговоров, и звериного рыка — от блеяния и мычания, от кудахтанья и квохтанья.

Игнациусу показалось, что жители окрестных деревень и киевляне нарочно собрались тут для того, чтобы убедить его, что этот затерянный на краю земли город не меньше любого из крупных городов цивилизованной Европы… Он бы с радостью поверил в эту варварскую хитрость, если б не два обстоятельства. Во-первых, признав это, пришлось бы признать и то, что здешний князь уже знает о его приходе в Киев, и успел подготовиться к встрече. Да Бог с ним, с князем! Кто бы тут не был им, до него Игнациусу не было никакого дела. Просто отсюда очевидно вытекало другое — если знает князь, то знает и Белоян, а вот это по настоящему плохо.

И второе.

Самое главное.

Как бы ему не хотелось верить в обратное, не было никакого княжеского повеления. В этом он был совершенно уверен — не только площадь была полна народу — улицы так же удивляли числом горожан.

А вот на рынке почти ничего диковинного Игнациус не нашёл.

Всё там было как у людей. Даже восточные купцы — тучные персы и сухие, смуглые арабы — были точно такие же, как и на рыночных площадях Вечного города.

Единственное, что тут было такого, что он не видел у себя, так это амазонки. Здешний народ звал их поляницами. Не теряя из виду Гаврилы, что вертел головой, не скрывая любопытства деревенского жителя впервые попавшего в большой город, он присмотрелся к женщинам. Их было двое. Одна постарше, другая — помоложе. Хотя что там — помоложе… Вторая — совсем девчонка, но обе увешаны оружием до ушей и вместо приличного женской природе платья и скромности — кольчужные рубахи и высокомерные, задиристые взгляды.

На мужчин амазонки смотрели с вызовом, на женщин — сожалением.

«Не они ли?» — подумал Игнациус, поймав на себе оценивающий женский взгляд — «А что? Вполне может оказаться, что и они… Тут друзей нет. Только враги…»

Игнациус держался настороже.

К счастью оба они — и колдун, и он сам — находились в одинаковом положении. Они были чужаками в городе, где уже был свой маг.

«Волхв, — поправил сам себя Игнациус — Волхв!».

А значит, не могли в открытую помериться силами друг с другом, не рискуя нарваться на Белояна. Правда при таком раскладе его положение было всё-таки лучше — он-то точно знал, что Белояна в Киеве не было, а вот Митридан об этом мог и не знать…


Ждать чего-то, не представляя, чего именно ждёшь — занятие тяжёлое, да и глупое. Игнациус, с видом обалдевшего от всего происходящего, ухватил Гаврилу за пояс и пошёл следом, словно лодка за кораблём.

«Что он предпримет?» — подумал маг, ощупывая толпу вокруг себя глазами. — «А что бы предпринял я сам?»

Он посмотрел на широкую спину, на мешок, что болтался чуть на отлёте…

«А нужен ли ему сам Гаврила? Наверняка нет! Мешок. Мешок ему нужен! А Гаврила… Зачем он ему? Этот уже своё отслужил — принёс мешок куда нужно».

Хорошо, что ещё надоумил его привязать мешок к руке — так-то спокойнее.

Пришлось рассказать ему на какие хитрости пускаются городские хитники, чтоб отобрать у честного человека то, что он нажил непосильным трудом. Поверил варвар, попросил, чтоб на два узла завязал… Игнациус усмехнулся. «Да хоть на четыре! Разве в узлах дело?»

«Суматоха ему нужна, суматоха… — подумал маг вертя головой по сторонам. — Чтоб поближе подобраться… Давка.»

Громовой рёв он услышал как раз тогда, когда они шли мимо скотного ряда. В нём не было тоски домашнего животного, покорно ждущего нового хозяина или приглашения на бойню. Этот рёв будил страх, заставлял оглядываться в поисках близкой опасности…

Горожане остановились. Им звук тоже был в диковину, зато, когда звук прозвучал во второй раз… А Игнациусу-то хватило и первого раза — настолько этот рёв не вязался с торжищем. Быки, мимо которых они как раз шли и те задрожали. Маг понял — началось!

— Шишига! — заорало сразу несколько голосов. — Зверь Шишига!

Гаврила дёрнулся на голос и Игнациус обернулся вместе с ним.

На другом конце площади, над людскими головами, над крышами невысоких домиков и купеческих лавок, возвышался тёмно-коричневый зверь. Все четыре руки его были расставлены в стороны, но ничего больше он увидеть не смог. Против солнца его трудно было что-либо рассмотреть, но даже того, что они увидели, хватило, чтоб убедиться в свирепой мощи чудовища. Это понял каждый, из тех, кто стоял на площади. Над ней повисла томительная тишина. Люди видели и не верили своим глазам. Душами их владело удивление, а не страх.

— Не бывает, — сказал Гаврила хриплым шёпотом.

— Чего не бывает? — переспросил Игнациус, не сводя глаз с чудовища. Зверь чесался, словно бы соображал, каким это ветром его сюда занесло.

— Таких шишиг не бывает, — громко сглотнув, объяснил беглый журавлевец. — Обычно они раза в четыре меньше…

Но Игнациус и сам видел, что не настоящий это зверь — колдовской…

Повинуясь, то ли приказу, то ли своему злому нраву, зверь, словно у него в голове крючок какой соскочил, легко и быстро присел и кулаками правой пары рук ударил по крышам лавок, а двумя другими руками подхватил телеги и подбросил их в воздух. Уже в небе повозки развалились на части и обрушились на застывшую в изумлении толпу. Это в одно мгновение превратило горожан, жадных, как и любые варвары, до зрелищ, в перепуганную толпу. Площадь всколыхнулась, словно все, кто там был, одновременно выдохнули, заорали, заметались…

«Огородники, — подумал Игнациус. — Однако, как он решился?»

На его глазах зверь ногой поддел телегу, и с неба тут же посыпались мешки с зерном.

«Заодно они с Белояном, что ли? — мелькнуло в голове, но он тут же оборвал себя. — Если б они заодно были, то и зверя бы не понадобилось!»

Ответ мог быть только один, и он его уже знал.

Что два мага, из которых один был хозяином в этом городе, могли сделать с одним гостем издалека, ему объяснять не требовалось — и сам не раз такое проделывал, бывало даже, что и в одиночку.

Значит Митридан где-то рядом. Совсем рядом, и только мешок не даёт магу учуять собрата по ремеслу… Маг с ненавистью посмотрел на Гаврилу, прижавшего мешок к груди, но тот ничего не видел кроме страшного зверя.

На мгновение толпа стала единым телом, по которой быстрее молнии пролетел страх. Люди вокруг них словно всем одним разом пришла в голову одна и та же мысль, сделали общее движение. Толпа, словно вода под брошенным кем-то камнем, отхлынула от зверя и через тонкие ручейки улиц попыталась «вытечь» с площади. Поднятые общим ужасом куры кружились в воздухе вместе с пылью, словно диковинные белые цветы. Смешалось всё — рёв зверя, наконец-то понявшего, что перед ним беззащитный город, рёв толпы, вой обезумевших животных… Воздух дрожал от криков, а земля — от топота тысяч ног и копыт. Вокруг них закрутился людской водоворот. Его спутник дёрнулся раз, другой, оглянулся…

— Бежим! — крикнул Масленников. — Вон она уже!

«Суматоха! — подумал маг. — Вот она суматоха!»

Глава 13

Ветер ударил в лицо и унёс слова назад.

Люди вокруг менялись так быстро, что глаз не успевал отличать одного от другого. Их прижало к стене какой-то лавки и Игнациус сопротивляясь людскому потоку вертел головой в надежде увидеть колдуна. Чувство, что он где-то совсем рядом не прошло, а только стало сильнее. Он должен был быть рядом, среди этих бегущих людей. Тень зверя уже упала на них, а сверху, неся смерть, валились брёвна и мешки с чем-то живым и визжащим. В этой суматохе ему оставалось только подойти и выдернуть мешок из рук растерянно смотревшего в небо Гаврилы.

В десятке шагов от них, словно островок посреди водяного потока встали поляницы. Игнациус насторожился — драчливых баб никто особенно не любил — но женщинам было не до него…

Упёршись грудью в лук, та, что помоложе, накидывала тетиву, а вторая уже пускала стрелу за стрелой. На мгновение остановившись, старшая глянула на подружку, что уже встала у неё за спиной и шарившую в колчане.

— По глазам, Дилька! По глазам, а не по морде её!

Игнациус посмотрел на них и выбросил из головы. Не они. От этих женщин не веяло опасностью. Опасным сейчас мог оказать тот, кому Гаврилов мешок будет интереснее огромного многорукого зверя.

Стрелы поляниц делал своё дело. Зверь перестал топтать беззащитный скот и переворачивать возы с сеном, разъярился. Он взмахнул ногой, и несколько человеческих тел взлетели в воздух. Игнациус отвлёкся, глядя как сверху на поляниц валятся несколько вопивших на разные голоса мужиков в кольчугах и парочка блеющих от страха овец.

За это и поплатился.

Рывок, который бросил его на землю он пропустил. Земля и небо поменялись местами, и он проехался лицом по утоптанной земле, но Гаврилов пояс он не отпустил. Маг почувствовал, что у него за спиной нет уже надёжности бревенчатой стены, и только тут он по настоящему почувствовал силу и безумие толпы. Удар в спину бросил его на Гаврилу, потом кто-то легко вскочил ему на плечи, оттолкнулся и прыгнул вперёд, на мгновение, заслонив собой небо… Наверняка что-то случилось бы ещё, но тут упал сам Гаврила. Понимая, что значит упасть посреди обезумевшей от ужаса толпы, Игнациус отгородив заклятьем напиравших сзади людей, вскочил на ноги и оказался лицом к лицу с невзрачным бородатым мужиком. Масленников всё ещё барахтался на земле с неестественно вывернутой рукой, а незнакомец, не давая ему подняться, наступив ногой на шею, тащил к себе мешок.

Радость вспыхнула в маге, словно лампа и тут же погасла, будто ветер сорвал огонь с фитиля. Это был не Митридан. Это был человек, а не колдун, надевший личину обыкновенного человека.

Незнакомец перестал дёргать, и стремительно наклонившись, впился зубами в кулак журавлевца. Гаврила заорал, забился — пыль мешала дышать, облепив щёки и забившись в нос. Он начал чихать, хотя впору было начать ругаться. Или звать на помощь.

Теперь мешок оказался в руках бородача. Он рванулся назад, пытаясь затеряться в толпе, но не тут-то было. Теперь его и Гаврилу связывала верёвка. Разбойник протащил чихающего Гаврилу пару шагов и только потом понял, в чём дело. Он дёрнул мешок раз, другой, но, сообразив, что это бесполезно, выхватил нож.

Игнациус, не мешавший ему, а только выглядывающий по сторонам Митридана, усмехнулся, мельком глянув, как тот пилит верёвку. Верёвка была не простой — вымоченной в мёртвой воде и завязана с нужными заклятьями. Простому ножу такую нипочём было не разрезать.

Лица вокруг неслись ураганом, но Митридана среди них не было. Появившийся рядом с бородатым рыжий, с перевязанным платком грязным лицом взмахнул топором. Игнациус и сам в молодости помахавший мечом и топором сразу понял, куда направлен удар. Рыжий собирался рубить вовсе не верёвку.

— «Знает! — мелькнуло в голове. — Знает, гад! Он!»

Он ещё не узнал колдуна, но никто другой не сообразил бы так быстро, что рубить нужно не верёвку, а руку. Этот — знал!

Опережая падающую сталь, маг бросил вперёд Ледяное заклятье.

Воздух над Гаврилой вздрогнул, словно он был живым, и его плоть почувствовала неземной холод. Он не потерял прозрачности, но стал прочным, словно лёд, в который вмёрз топор. Волна холода рванулась от Игнациуса, превращая людей вокруг в ледяные статуи. Застыл бородач с ножом, ещё трое, рванувшиеся к Гавриле упали и раскололись на части…

Но не рыжий!

Холод и смерть витали вокруг Игнациуса, но перепуганная толпа не видела этого. Спасаясь от видимого зла но, не обращая внимания на зло невидимое, они спотыкались и перескакивали через куски расколовшихся от холода человеческих тел, но бежали дальше. Рыжий, уже понявший, что ничего не вышло, перестал быть его противником и стал частью толпы. Его спина, ничем не отличающаяся от спин других варваров, исчезла в плотном потоке бежавших. Игнациус, надеясь больше на удачу, снова бросил в толпу Ледяное заклятье, но рыжий мелькнул среди замороженных варваров и пропал за телегами.

Теперь сомнений у Игнациуса не было. Противостоять ледяному заклятью мог только маг, колдун или волхв.

«Я не проиграл, — подумал Игнациус. — Проиграл он, хотя, возможно он об этом ещё не знает…»

То, что уже произошло, несло в себе зёрна того, что произойдёт совсем скоро. Колдун знал, чего хочет маг и, значит, предстояла борьба. Правда, он наверняка не знал ещё кое-чего, связанного с Ледяным заклятьем, например о Тени заклятья, но это ему предстояло узнать вечером. Маг засмеялся своим мыслям.

Кто-то с мешком за плечами пробежал рядом и задел мага. Игнациус вынырнул из раздумий. Вокруг было пусто. Топот ног и крики ужаса теперь звучали впереди, а вот шум, что слышался позади, звучал более благородно. За спиной, на заваленной мешками и заставленной перевёрнутыми телегами площади, кипела битва. Поляницы и несколько местных дружинников, окружив шишигу пытались не то убить её, не то просто отогнать подальше. Игнациус окинул их безразличным взглядом. Эти были заняты друг другом и, следовательно, не опасны. Маг склонился над Гаврилой.

— Вставай!

Тот встал на колени, закрутил головой. Шея еле вертелась и он кривясь от боли спросил:

— Где шишига?

— Там, — махнул назад рукой маг. Он бросил взгляд над Гавриловой головой. — Ей, слава Богам, не до нас.

Гаврила поднял руку, покривился. Другой рукой стал растирать шею.

— Кто это был?

— Ворьё, — объяснил маг холодно. — Я ж тебе говорил… В больших городах и не такое бывает.

Гаврила потёр оттоптанную шею.

— Тяжёлая жизнь, оказывается, у вас, у купцов…

Игнациус посмотрел на осколки разбойников. Они лежали чуть в стороне, за мешками, и Гаврила их не видел.

— Зато сколько всякого интересного видеть приходится… Пойдём отсюда.

Гаврила поднялся, и, неловко двигая руками, стал отряхиваться. Глядя как тот бьёт себя руками по груди и с него клубами осыпается пыль, маг думал о колдуне и о том, что война объявлена. Первый удар нанёс Митридан, но он сумел отразить его. Теперь дело за ним.

«А ведь он и впрямь думает, что всё кончилось, что у нас ничья, — подумал Митридан. — Да-а-а-а. Придётся ему огорчиться».

Он представил, как свершится задуманное, но тут над самым ухом взвыло.

— А-а-а-у-у-а-а!

Гаврила прыгал как ужаленный и размахивал рукой. Игнациус бросил взгляд на поверженных врагов — не ожил ли кто из покойников, но там всё было, как и от веку положено. Покойники вели себя, как и полагалось — лежали кусками и не двигались. Маг ухватил Гаврилу за плечи и тряхнул.

— Что?

— Ж-ж-ж-ж-ж-жет! — прошипел, приплясывая от боли, Гаврила. Он ткнул в лицо Игнациусу блестевшую чем-то мокрым и жирным ладонь, на которой прилипшими крошками выделялись глиняные осколки. — О-о-о-о-о-о-гнём горит!

У него хватило ума не дотронуться до горящей ладони другой рукой и вместо этого, Гаврила стал ожесточённо тереть её о штаны. От ладони шёл резкий запах древесной смолы — запах, которого не было на рыночной площади.

— Куда это ты влез? — оглядываясь, спросил Игнациус.

— Никуда-а-а-а-а не вле-е-е-е-з… — подвывая, ответил Гаврила. — А-а-а-а-мулет! О-о-о-х, жжёт, соба-а-а-ака!

И видя, что товарищ ничего не понимает, объяснил:

— Амулет, что Митридан в дорогу подарил…

— Подарил?

Гаврила хотел кивнуть, но не успел. Глаза его открылись, и маг уловил в них какое-то близкое движение.

— Шишига!

Маг обернулся. Колдовской зверь, созданный Митриданом (Кем же ещё? Конечно им!), бросив поляниц и дружинников, прыгнул к Гавриле и Игнациусу. Может быть, в этом движении было коварство Митридана, а может быть просто любопытство зверя, привлечённого прыжками и криками Гаврилы. Поляницы первые сообразившие, что случилось, бросились следом, но прыгучая тварь обогнала их шагов на пятьдесят и теперь сидела на корточках в десятке шагов от Игнациуса и Гаврилы.

Гаврила сквозь боль обернулся и застыл, встретившись глазами со зверем. Он представил, как шишига наступает на него и он, словно мокрая земля под босой ногой землепашца просачивается у чудовища между пальцев…

Если б этот зверь встретился ему десяток дней назад, он просто умер бы (если б не удалось убежать, конечно). Пережить такой ужас он просто не смог бы. Случись это дня три назад, после того, как он посмотрел на колдовство Митридана, княжеских дружинников и песиголовцев, душа бы его из-под кадыка ушла бы в пятки и лежала бы там несколько дней, но сейчас страх только прибавил ему резвости. Забыв про купца и про мешок, он рванулся в сторону, туда, где уже затихали крики торговцев.

Забыв про мешок и Игнациуса он забыл и про верёвку, но у той память оказалась длиннее и крепче, чем у человека. Она помнила и о Масленникове и о мешке, и тот серой лягушкой подпрыгнул и потащился следом за беглецом.

Игнациус остался один на один со зверем. В коричнево-рыжей шерсти белыми чёрточками торчали стрелы.

— Убью! — взревел зверь. У маленького человека, что стоял перед ним, не было ни меча, ни копья, ни лука.

— Разговариваешь? — удивился Игнациус, чуть было, не опустив поднятых в небо рук, но вовремя спохватившись. — Вот ещё попугай на мою голову отыскался…

Лучницы, понявшие, что не успевают встав на колено опустошали колчаны, пытаясь отвлечь зверя от чудака, что вместо того чтобы бежать, стоял спокойно около опрокинутого воза и ждал смерти.

— Беги, дурень! — прозвенел женский голос. — Дилька, достань его!

Ответ поляницы заглушил рёв зверя.

— Убью!

Подняв волосатую ногу, толщиной с хорошую сосну, шишига на мгновение застыл над безумцем, словно наслаждаясь своей властью над ним.

Нога так и не опустилась.

Зверь вспыхнул, словно просмолённая ветка. Никто и глазом не успел моргнуть, как коричнево-рыжая фигура стала оранжевой, расцветя языками огня. Словно лишённый силы, зверь не визжал от боли и страха, не размахивал лапами, а молча, как будто не чувствовал ничего, или потерял интерес к жизни и теперь прислушивался к тому, что творилось внутри него, он повалился на разбросанную вокруг рухлядь. Огонь притих, но тут же вспыхнул с новой силой — занялось разбросанная вокруг солома. По земле скользнул удушливый запах горящей шерсти, заставляя глаза слезиться. Игнациус закашлялся.

— Где он? Живой?

— Тулица! Тулица!

Игнациус не стал слушать. Скрытый стеной огня от глаз варваров он побежал вслед за Гаврилой, не заботясь о том, что про него подумают амазонки.


Гаврилу он настиг на краю базара.

Тот стоял около бочки с пивом и жадно пил, проливая на себя из здоровенного ковша. Похоже было, что пиво — это как раз то, чего ему не хватало. Он уже не орал, не скакал бестолково, а стоял беспокойно, глядя поверх ковша на столб дыма, что поднимался над разгромленными лавками. Увидев мага облегчённо вздохнул.

— Что там?

Игнациус молча отобрал у него ковш и сам приложился. Пиво как пиво. — не хуже и не лучше других, хотя он, случалось, пивал и получше… Оторвавшись от ковша, вытер губы тыльной стороной ладони, объяснил:

— Горит что-то…

— А шишига?

— Померла, если самка…

Гаврила от этих слов вздрогнул. От этих слов веяло неприятностями.

— А если самец?

Игнациус крякнул. Нет. Хорошее всё же у хозяина пиво выварилось.

— Если самец, то помер. А он и правда говорить умеет? Или мне показалось?

Гаврила воспрянул духом. Жизнь вновь поворачивалась светлой стороной. Опять же пиво…

— Может, может… Дружинники его?

Он сделал рукой какой-то затейливый жест, словно курице шею сворачивал.

— Да оно как-то само собой получилось, — ответил Игнациус чуть задержавшись с ответом. — Я толком и не разглядел…

Гаврила не стал ждать, пока ковшик освободится, а подобрал кувшин повместительнее и и булькнув им в бочке с некоторой долей зависти сказал:

— Вот он Киев-то… Интересно у них тут всегда так?

Отвечать Игнациус не стал — нечего ему было отвечать на это, но разговор поддержал.

— А ты чего ни с того ни с сего заорал?

Гаврила посмотрел на руку, качнул ей, словно собирался зачерпнуть ладонью воздух.

— Как это «ни с того ни с сего»? Больно было…

— Больно?

— Жгло.

Он с сожалением коснулся верёвочки, свободным кольцом охватывавшую шею.

— Я когда отряхивался, амулет Митриданов раздавил… Не по умыслу. Случайно!

Игнациус вспомнил глиняную плошку, что Масленников носил на шее, покачал головой. Чувство победы над колдуном ещё жило в нём.

— Амулет… — презрительно сказал он. — Амулет тебя охранять должен, а он нас чуть не погубил…

Брови Гаврилы, что виднелись над краем ковша, поднялись домиком.

— Если б не амулет, то ты бы не заорал. А не заорал бы ты так шишига на нас внимания не обратил бы, — объяснил Игнациус.

— Обошлось же? — ответил ни мало не смутившись, Гаврила опустив кружку. Вытянув перед собой руку он вертел ладонью, разглядывая её со всех сторон…

— У меня теперь даже рука ни капельки не болит! Я её в пиво сунул!

Игнациус поперхнулся, уронил ковш, но Гаврила подхватил его, не дав долететь до земли, и успокоил товарища.

— Да не в эту бочку. В другую… В соседнюю.

Глава 14

На постоялом дворе они поднялись к себе в комнату. Гаврила сразу растянулся на лавке, а Игнациус остался в дверях, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью.

— Так что тебе Митридан сказал? Где его ждать?

— Нигде. Сказал — сам найдёт…

— А что ты тогда на рынок полез? — удивился Игнациус. Тишина за дверью былпаа полной и он сел рядом со славянином.

— Так интересно же… — в ответ удивился Гаврила. — Когда я ещё в Киеве буду? А так хоть посмотрел…

Новый знакомый Гаврилы ничего не сказал. Только вздохнул глубоко и закрыл глаза, прислушиваясь к тому, что творилось в нём самом. Но оказалось зря Гаврила о нём так плохо подумал — о двоих купец побеспокоился.

— Ладно… Если до вечера он нас не найдёт, я его тогда сам искать начну.

Он нехорошо прищурился.

— Ну и ворьё, конечно, поищем то, что у тебя мешок едва-едва не отобрали…


Митридан до вечера так и не объявился.

Они ждали его до самого захода солнца и только после того, как тени домов стали длиннее деревьев, и небо не побагровело от закатного солнца, Игнациус вытащил Гаврилу на поиски. Гаврила сперва упирался — уж очень ему не хотелось уходить из-за крепких стен на ночь глядя, но Игнациус немного припугнул его, рассказав об ужасах, что иногда творятся в постоялых домах с одинокими путниками, если хозяин путается с разбойниками. Масленников подумал, подумал и решил идти с товарищем.

Как показалось Гавриле, они бесцельно ходили по городу, пока, наконец, его поводырь не встрепенулся как сказочный петушок и не направился к одному из домов.

Дом ничем не отличался от соседнего, но Игнациус твёрдо знал, что ему не нужен ни соседний, ни какой-нибудь другой. Этот и только этот.

Славен он был тем, что за ничем непримечательными ветхими стенами сидел Митридан. Колдун наверняка думал, что утром, там, на базарной площади он избежал смерти из-за своей ловкости. Сейчас Игнациус готов был показать, насколько тот ошибся. Колдун не избежал смерти, а всего лишь отсрочил её. Тень Ледяного Заклятья, что он унёс на себе, показала Игнациусу, где спрятался колдун и теперь Митридан стоял, ловя отголоски своего волшебства.

— Ну и где он? — нетерпеливо спросил Гаврила из-за спины товарища. Ему уже надоело бестолково стоять на одном месте. Хотелось вернуться назад, в уютную и безопасную комнату на постоялом дворе, где его никто не сможет обидеть. Ну это если он будет там со своим новым товарищем…

— Тише!

Игнациусу показалось, что позади них кто-то быстро перебежал от дома к дому. По-хорошему Гаврила теперь ему уже был не нужен. Журавлевец сделал своё дело — вывел его на колдуна, но подумав Игнациус потащил его за собой. С мешком, разумеется. Мало ли что… Он мог чувствовать себя спокойным только тогда, когда талисман окажется в его руках.

— Помолчи и под руки не лезь…

Лунный свет выплеснулся с неба, окатив соломенную крышу халупы.

Игнациус чувствовал Митридана. Он там то ли ждал кого-то, то ли ел, во всяком случае, не спал.

«Хорошо… На спящего не нападу, — подумал маг. — Почти по рыцарски получится… Кто бы мог подумать?»

Он снял с пояса перчатку, начал осторожно натягивать на ладонь.

Тонкая кожа холодила кисть. Он вспомнил, когда это ему пришлось одевать её в последний раз. Да. Точно. Лет тридцать назад пришлось так вот точно доставать из его собственного замка герцога Лерийского — мятежного вассала Императора. Маг посмотрел в небо, припоминая высоту замковых башен, и наткнулся взглядом на Луну. Всё сейчас было как тогда, только вот луны в тот раз не было, да замок герцога был не под соломенной крышей, да ров вокруг замка… Правильно. Ров, луна да солома — вот и вся разница.

Кожа согрелась, стала частью руки.

Игнациус осторожно шевельнул пальцами, осторожно разводя их в стороны. Гаврила тихонько сопел позади.

— Ты не бойся, — не оборачиваясь, сказал Игнациус. — Там, в доме, наш враг.

— А кто наш враг?

— «Как приятно быть честным — подумал Игнациус. — Даже если у этой честности две стороны», а вслух сказал:

— Тот, кто хотел у тебя сегодня мешок украсть.

— Разбойники? — опасливо поёжился Масленников. Связываться с ворьём ему не хотелось, но товарищу разве откажешь? — Может, лучше князю пожалуемся?

Игнациус с невидимой Гавриле улыбкой покачал головой.

— Да мы их и сами…Что нам князя утруждать? Сейчас мы их одним махом всех накажем… Голыми руками… Даже одной голой рукой… А что останется, то вороны расклюют.

Гаврила от таких слов даже плечи расправил.

— Есть у меня одна вещица… От деда досталась… — продолжил маг.

Про деда он врал, конечно. Сам ведь сшил перчатку лет четыреста назад из кожи халдейского мага Эхонта. Скверный был маг и скверный человек, но вот как в жизни бывает — человек скверный, а кожа у него добрая — сносу нет. Крепкая кожа. Вон сколько служит!

Пальцы нестрашно повисли над крышей и стали тихонько сжиматься в кулак.

— Там кто-то есть! — сказал Гаврила.

Игнациус, не спускавший взгляд с двери повторил.

— Конечно, есть…

Маг не сообразил, что Гаврила смотрит не вперёд, а назад. В этот момент он вообще не думал о Гавриле. Варвар сделал свою работу и уцелел. Его счастье. Теперь только бы не помешал. И поэтому Игнациус говорил, чтоб занять его уши и дать отвлечь себя глупыми вопросами.

— Как не быть…

Крыша дома вздрогнула, словно по соломе промчался порыв ветра. Игнациусу показалось, что крытые соломой брёвна ощутили угрожающую им силу и испугались.

— Это быстро, — сказал Игнациус. — Заскучать не успеешь. Раз-два и…

Он свёл пальцы. В тишине отчётливо хрустнуло. Солома смялась, из стен с треском начали выпадать брёвна. Маг быстро, словно комара ловил или муху, передвинул руку в сторону и… Крепко тут строили.

Дом прогнулся, но устоял.

Игнациус сжал пальцы покрепче. Дом охнул, словно живой и стал обрушиваться внутрь — крошились брёвна, завертелась по ветру солома, всполошились и заорали соседские куры. Маг усмехнулся. Где-то там, за падающими брёвнами перепуганным петушком метался Митридан. Он не видел его, но знал, что это именно так. Не могло быть по-другому.

Дерево захрустело, стены раскатились отдельными брёвнами. Сжатые в щепоть пальцы поднялись над развалинами, и тут же незримая сила подняла брёвна и встопорщила их над землёй. Маг сдвинул пальцы, и брёвна брызнули щепками.

Гаврила, с беспокойством смотревший в темноту, откуда они сами пришли, дёрнулся, чтоб обернуться на треск, тут из темноты начали появляться люди, и ему стало не до треска.

С замершим сердцем он считал выходивших из темноты, страх колыхнулся в нём словно поганое болото и вдруг начал подниматься, чтоб затопить всё его естество. Он не мог крикнуть — страх перехватил горло, но это даже не пришло в голову.

— Вот он! — сказал один из них, что держал в руках деревянную бадью. — Вон стоит. И мешок… Всё как говорили.

Гаврила подумал, было, что надо бы мешок поближе придвинуть, но страх уже сковал руки и ноги. Голос из темноты спросил:

— Помнишь, что делать нужно?

Тот хмыкнул.

— Помню…

Лёгким скользящим шагом, держа бадью чуть на отлёте, киевлянин в два шага добежал до стоявшего столбом Масленникова и опрокинул её на него. От неожиданности Гаврила вскрикнул. Может быть, он сказал и побольше, но волна густого острого запаха заставила его закрыть рот. Глаза защипало. Он упал на землю и кашлял, словно больная лошадь. В одно мгновение одежда стала грязной и липкой, а сам он превратился в в что-то похожее на шевелящуюся кучу отбросов…


…Чужая сила возникла рядом с магом неожиданно, словно подкралась и теперь навалилась на плечи. Игнациус повернулся, почувствовав её, но слишком уж он увлёкся, перетирая в труху неподатливое дерево. Враг обрушил на него магический удар оглушающей силы. Маг попытался повернуться, но чужая сила сковала его, и он почувствовал себя вмороженным в лёд. Мелькнула только мысль. «Обманул!». Он отбросил её — сейчас нужно было спасать жизнь, а не переживать по мелочам.

Не в силах двинуть ни рукой, ни ногой, он шевельнул бровью, ограждая себя от незримого напора. Сила, только что грозившая смять его, размазать по земле, ослабла, но он и её едва сдерживал.


…Бобырь смотрел на ползающего по земле человека и не мог найти в нём ничего страшного. Разбойник пожал плечами — и чего это колдун так его боялся? Он уже понял, с кем дело имеет, и не больно, а так, для острастки, пнул того ногой под рёбра.

— Мешок сам отдашь? Или тебя уговаривать придётся?

Мужик не молчал, но и не говорил — кашлял, тряс головой, тёр руками слезившиеся от густого запаха глаза, но не сопротивлялся…

Ожидая одобрения, он посмотрел на атамана. А тому было не до него…

Босяг смотрел, как волхвы ломают друг друга.

Забавное было зрелище — не каждый день такое увидишь. Оба стояли неподвижно, в полуоборот друг к другу, но воздух вокруг светился и потрескивал, рождая маленькие молнии.

Он вовремя вспомнил, что получил деньги вовсе не за то, что посмотрит на творящиеся тут чудеса, и повернулся к Бобырю.

Тот смотрел не на колдунов, а на мокрого от уксуса человека у себя под ногами. Смотрел с удовольствием. Грабить людей ему приходилось по-всякому — с ножом и мечом в руках, из засад и грудь в грудь, но так как сегодня — с колдуном и бадьёй уксуса — впервые… Он раскачивал бадью на пальце, словно раздумывал над тем как поступить — толи выбросить её, за ненадобностью то ли ударить эту копошащуюся под ногами мразь по голове.

— Вот полезная штука! Что ж это мы так раньше не делали?

Поглядев на колдуна, что подрядил их на эту ночь, Босяг ответил:

— Это от дурака ничему не научишься… А от колдуна всякой мудрости нацеплять можно…

— Вот бы к такому в ученики!

Продираясь сквозь кашель, Гаврила попытался подняться на колени, а волхвы все пытались убить друг друга…

— Амулет на шее и мешок, — напомнил Босяг. — Живо.

Бобырь ухватил бедолагу за ворот и приподнял, разглядывая шею. Тот не сопротивлялся, только хрипел что-то негромко. Лунного света хватило, чтоб увидеть, что нет там ничего. Он так и сказал.

— Нет там ничего. Одна шея.

Босяг не повернулся — смотрел на волхвов, гадая, кто же выйдет победителем.

— Должен быть… Ищи…

Подумав маленько, добавил:

— Если голова мешает — смахни.

Бобырь не поленился посмотреть ещё раз. За те деньги, которые им посулили, можно было бы ещё раза три посмотреть.

— Да нет ничего. Я же вижу… Верёвка только какая-то. Может, ему как раз верёвка нужна?

Босяг с трудом оторвал взгляд от волхвов. Противники постепенно погружались в землю, и оба уже ушли туда почти до колен.

— Снимай верёвку. Что нашли, то и отдадим. Наше дело маленькое.

Облако, окутывающее волхвов вспыхнуло и в несколько мгновений сменило цвет с жёлтого на зелёный, потом на оранжевый. Босяг подумал, что будет, если победит не их волхв, а тот, другой…

— Мешок-то хоть на месте?

— Есть мешок.

— Снимай!

Разбойник попытался порвать верёвку, потом разрезать её.

— И вправду не режется… — довольно сказал он. — С тебя серебряный динарий. Не наврал колдун-то. Нам бы такой верёвки саженей с десяток…

— Развяжи. Мешок так и быть — ему, а верёвку — нам!

— Узлов навязали, — забормотал разбойник, разбираясь с верёвкой. Босяг на него не смотрел — подумаешь серебряная монета. Смотреть на волхвов было куда как интереснее. Они вошли в землю уже по пояс. За вспышками света не понять было, кто из них берёт верх.

«Хорошо, что деньги вперёд потребовал, — подумал Босяг. — Это я не прогадал…»

Опять ослепительно полыхнуло и его волхв, покачнувшись, провалился в землю на ладонь.

«А может ещё и так повернётся, что и мешок с амулетом мне достанутся…»

Он представил, что может оказаться в мешке, если волхвы творят из-за него такое, и быстро добавил:

— Чего возишься? Тебе что, чужой руки жалко? Руби её напрочь!

Бобырь послушно потянулся за топором, нота Ки не дотянувшись, шарахнулся обратно. Какая-то сила отбросила в сторону. Он ударился о стену, сделал несколько шагов и съехал по ней вниз.

Босяг это как-то пропустил, уж слишком много интересного вокруг творилось, но тут чудеса начали превращаться в неприятности.

— Ну и что тут у вас?

Незнакомый голос заставил Босяга оторваться от волхвов.

За спиной, шагах в десяти стоял конь, на котором сидел незнакомый воин. По стати, пожалуй, даже не простой воин, а богатырь. Отвечать ему никто и не подумал, но он и сам мог ответить на свой вопрос. Для порядка оглядевшись он сказал:

— Та-а-а-ак. Колдуны, разбойники, — потянул носом, поморщился. — Да ещё и воняет чем-то… Кто обделался?

Ещё раз огляделся, словно боялся кого-то упустить и не назвать, а потом подытожил.

— Ни одного хорошего человека. Занятное тут у вас сборище.

Похоже, что богатырь возвращался с заставы. Всё было при нём — и меч и щит, и даже котёл, что висел на боку коня, рядом с мешком. Непорядок был только в одном — одна рука его была в боевой кольчужной рукавице, а вторая — голая. Босяг поискал её глазами и нашёл около недвижно лежавшего Бобыря. Атаман подошёл к нему, поднял с земли добытую Бобырем верёвочку и предложил некстати появившемуся богатырю…

— Ты, богатырь, давай-ка езжай отсюда. Мы тебя не трогаем, а ты нас…

Незваный гость покивал, словно и не ждал от него ничего другого, наклонился с коня и ответил:

— То, что вы меня не тронете — это понятно. Кишка у вас на такое дело тонка да и руки коротки, а вот что я вас не трогаю… Это ведь не навсегда. Это я сейчас поправлю.

У разбойников не было ни мечей ни луков и он не торопясь слез с коня, не боясь подставить им спину. В бессильной злобе Босяг смотрел на богатырский доспехи.

Про богатыря волхв ничего не говорил. Не должно было тут быть богатыря. Придётся колдуну доплачивать.

Он бросил взгляд на волхва — не поможет ли колдовством — но у того и своих забот хватало. От волхвов отчего-то несло свежим хлебом, и оба они по-прежнему мелкими рывками погружались в землю. Некогда было тому заниматься богатырём.

«Вон он сейчас как вынет меч… — подумал Бобырь… — Как начнёт махать…»

Руки сами собой разжались, и верёвочка упала в темноту. Но богатырь до меча и не дотронулся. Усмехнувшись нехорошо, он снял с коня котёл и предупредил.

— Убивать вас не собираюсь, только поучу. Но бить буду так, чтоб поняли…

Кто-то прыгнул на него, но богатырь взмахнул рукой и котелок остановил смельчака налёту. Босяг узнал хазарина Сотея. Богатырь не врал. Хазарин словно на стену налетел — где упал так там и остался.

— Ох, боюсь, ребята выйдет вам всё это боком…

— Что тебе до нас, богатырь? — спросил Босяг. Корват отступил в темноту и, прижимаясь к стене, стал обходить нежданную напасть сзади. Кольчуга кольчугой, а горло-то оно всё одно на виду. — Езжай своей дорогой, служи князю…

Богатырь щёлкнул языком, и конь мощно ударил обеими ногами назад. Зашибленный копытами Корват заорал и захлебнулся криком. Богатырь похлопал коня по шее. Одобрял, значит.

Посчитав момент удобным, Босяг и сам решил попытать удачи. Он прыгнул и почти достал непрошеного защитника мешков и амулетов, но тот отпрыгнул и своим страшным котелком ударил его в плечо. В один миг рука онемела, словно он полдня пролежал в снегу. Нож выпал из разжавшейся ладони. Удар развернул разбойника, и богатырь со смехом добавил ему ногой. Босяга подняло в воздух. Он пролетел над лежащим Бобырем, над кашляющим мужиком и врезался в одного из волхвов.

Оба уже вошли в землю по грудь, но борьба ещё не окончилась. Между ними воздух дрожал от сгустившегося колдовства. Волхвы бились по-своему, и разбойнику, даже с ножом в руках, было не место в этой битве. Он оказался лишним.

Едва голова его коснулась радужного тумана, покрывавшего обе фигуры, как раздался треск и ослепительно голубой свет разодрал темноту на клочья до самых стен соседних домов. Грохнуло так, словно Перун ударил рядом одной из своих громовых стрел.

— Бежим!

Ослеплённый богатырь припал на колено и, обронив котелок, выхватил меч.

Но он опоздал.

Рубить было уже некого. Сквозь гул в ушах слышался только удаляющийся топот. Проморгавшись и привыкнув к лунному свету, он увидел, что рядом уже никого нет. Почти никого. Остались только он с конём, да спасённый от разбойников горожанин. Этот всё чихал, кашлял и ползал в луже, от которой несло на всю улицу уксусом.

По его виду ясно было, что расспрашивать его о подробностях бессмысленно, поэтому богатырь спросил о главном:

— Живой?

— Жи…вой… — ответил Гаврила. Он ещё не видел, кому отвечал — глаза слезились. — Ты кто?

— Я Василий Банишев сын, по прозвищу Баниш-Законник… А ты?

— А я — Гаврила Масленников.

Гаврила проморгался. Уксус стёк с него, но нос и горло першило от резкого запаха. Спаситель кривил губы, сплюнул под ноги. Страха в нём не было — только злость. Журавлевец вновь ощутил себя мокрым и грязным.

— Пахнет? — с вызовом спросил он. Василий помахал ладонью перед лицом, разгоняя воздух.

— Если б пахло, то слова бы не сказал… Тут, брат, воняет…

Гаврила спорить не стал — со спасителем особенно не поспоришь. Лицо — глаза, губы, нос — горели и он не чувствовал ничего кроме желания найти бочку с водой и забраться туда. С головой.

— Одного тебя тут волохали?

Вспомнив о Игнациусе, Гаврила повернулся, чтоб посмотреть, что с ним стало.

— Товарищ мой тут был…

В лунном свете видно было только одного разбойника, да развалины, да две ямины, прямо посреди дороги.

— Ну и где твой товарищ? — спросил Баниш-Законник оглянувшись. — Нет тут твоего товарища…

На улице и впрямь остались только они, да оглушённый богатырской рукавицей злодей. Богатырь подобрал её и сунул за пояс.

— Может, разбойники увели? — неуверенно предложил Гаврила. Не мог же товарищ и в самом деле просто пропасть. Богатырь отрицательно покачал головой.

— Да нет. Не до него им было. Они вон своего бросили — что им твой-то товарищ?

Масленников беспомощно оглянулся.

— Может в яме? Он как раз в той стороне стоял…

Спаситель прошёлся по улице, посидел над ямами, покачал головой.

— Пусто…

Гаврила молчал, не зная что делать — то ли радоваться неожиданному избавлению, то ли искать пропавшего товарища. Его спаситель понимал в этом куда больше чем сам он.

— Либо твой друг разбойник, что плохо, либо колдун, что ещё хуже… А может быть и трус. Это вообще никуда не годится…

Глава 15

Бочки с водой Гаврила так и не нашёл. В Киеве их отчего-то предпочитали ставить во дворах, за заборами и собаками, а потому, расставшись со своим спасителем, пришлось ему идти к реке, что текла мимо квартала кожевников. Выбрав место за кустами княженики, он вымылся сам, отполоскал волчевку и портки. От одежды несло так, что её впору было выбрасывать, но волчевку, подарил сам князь — как такую выбросишь, а портки… Он вздохнул, но вздыхай, не вздыхай — без порток по городу особо не находишься.

Взгляд его упал на мешок.

В мешке, разве пошарить?

За блестящей под луной кожей могло скрываться всё, что угодно — от бутыли с живой водой до портков, с карманами полными золота.

Мысль о портках мелькнула и сгинула. Не станет такой колдун, как Митридан с портками возиться, пусть даже. Живая вода это ещё куда ни шло, кабы только не хуже чего внутри пряталось, вроде тех его облаков с глазами… Гаврила передёрнул плечами, вспомнив испытанный четыре дня назад ужас.

Вроде как сама собой всплыла в памяти ещё одна картинка — выбитые ворота на княжеском дворе и бегущие следом дружинники. Он запоздало удивился, словно случилось всё это не с ним, а с кем-то другим и вдруг подумал о том, что случилось бы не зайди он к колдуну.

«Помог, называется,» — зло подумал Гаврила. Он уже готов был обидеться на весь мир, но вместо этого ещё сильнее разозлился. Злость дала силу. Погладив мешок, как погладил бы приблудную собаку, он пробормотал сквозь зубы:

— Ничего, ничего… Будет всё по-нашему… И портки новые будут и деньги… Всё у меня будет.

О том, что и тень найдётся, он тоже подумал, но на язык слова не пустил. На всякий случай, правда, глянул себе под ноги — вдруг да чудо? Но куда там… Время чудес ещё не наступило, а может быть уже прошло.

Развесив одежду на кустах, он дождался рассвета. Ни луне, ни солнцу до его портков дела не было, как и до волчевки. Вода с них стекла, да и только. Когда вокруг начали ходить кожевники, он натянул на себя сырую ещё одежду и, мысленно проклиная всё на свете, пошёл на постоялый двор.

Солнце светило в спину и ему хотелось, по въевшейся за долгие годы привычке, повернуться к нему лицом, чтоб идти так, как он всегда ходил, но страшно стало. Вспомнился князь Круторог, жадные руки дружинников. Наверняка ведь князь не сидел сиднем, наверняка всех на ноги поднял, всем сообщил, что есть где-то такой Гаврила Масленников, что спиной вперёд ходить умеет…

Он вздохнул. Страшно ссорится с князем. Но — что делать? Пришлось. С Судьбой не поспоришь. Судьба, она сама решает бить тебя или гладить.

Потом вздохнул ещё раз, теперь об Игнациусе.

Без него жизнь стала неспокойной. За эти несколько дней он уже успел привыкнуть, что оборотистый купец всё делал за двоих — и расплачивался и думал, а теперь всё придётся делать самому.

Он вздохнул в третий раз и оглянулся, в надежде встретить хоть одно знакомое лицо.

Куда там…

Народу в Киеве хватало, но все как на подбор — чужие, незнакомые. От этого Масленникову так захотелось, чтоб Игнациус оказался на постоялом дворе, что он даже поверил в это, и чем ближе он подходил к нему, тем крепче становилась уверенность, что товарищ уже ждёт его там.

Гаврила соколом влетел на второй поверх и дверь-то толкнул, набрав в грудь воздуху, чтоб радостно выдохнуть: — «А-а-а-а-а! Вот ты где!», но слушать его там было некому.

Воздух вышел из него тихим свистом. Комната оказалась пустой.

Он опустился на лавку, подпёр голову руками.

Самой худшей стороной одиночества была неопределённость.

Игнациус не пожадничал — заплатил за комнату за два дня вперёд, но этот второй день уже начался, к тому же есть хотелось так, словно и не было вчерашнего ужина.

— Может, бросил он меня, — вслух подумал Гаврила, втайне надеясь, что кто-то ему ответит на вопрос. — Завёл в ловушку и бросил?

Но лавка промолчала, да и стол тоже не захотел разговаривать. Гаврила представил, что может произойти, если Митридан не придёт до вечера, и мысль эта показалась ему настолько страшной, что он чуть руками не замахал.

— Нет. Нет!!!

Убеждая себя в ошибке, обежал взглядом комнату. Нашёл мешок и ковёр, что купец не стал брать с собой вчерашним вечером.

— Вон и вещи на месте…

Он произнёс эти слова, и словно пелена с глаз упала. Он понял. Это было как озарение, как удар дубиной по голове, от которого мыли в голове встали в ряд. Все вещи остались на своих местах. Все. Понимание того, что происходит даже плечи ему раздвинуло пошире.

«Да-а-а-а-а, — подумал Гаврила, чуть-чуть гордясь своей догадливостью. — Это тебе не землю ковырять… Умом ведь догадался, не чем-нибудь!» Он немножко себе польстил. Какой-то особенной догадливости от него не требовалось — только вспомнить давешний разговор. Вовремя в голове всплыли слова, что сказал Васька Банишев сын «либо разбойник, либо колдун, либо трус…» Выбор-то и впрямь был не велик. Один из трёх.

Он потрогал мешок, отвернул угол скатанного ковра — в глаза бросился яркий узор, напоминающий птицу, расправившую крылья.

— «Не трус — подумал он, — трус бы давно уже тут сидел, или сбежал вместе с вещами… И не разбойник… Был бы разбойник — тут сейчас не мешок бы с ковром лежали, а была бы полная каморка душегубов.»

Оставалось одно, но это оставшееся не укладывалось в голове — слишком много колдунов уже попалось ему на пути за эти дни.

— Что ж я им мёдом мазанный? — в отчаянии вырвалось у него.

Холодок страха скользнул по спине, когда Гаврила вдруг всерьёз поверил, что нужен всей этой страшной непонятной братии — волхвам и колдунам, шептунам и акудникам… Перед глазами мелькнула картинка из вчерашней ночи — друг Игнациус с распростёртой над избой рукой и тут же, следом хруст и обломки брёвен.

Он затряс головой, сбрасывая наваждение. Не может такого быть. Не может! Не должно!!!

С Митриданом-то всё было понятно. Этот, почти родной, помог из города сбежать, мешка своего не пожалел. А вот чего ждать от незнакомых?

Страх процарапал спину, но не задержался там, а куда-то сгинул. Сердце стукнуло раз другой, и только. Гаврила привалился спиной к стене и посидев так некоторое время, понял, что устал бояться. Он почувствовал себя куском железа, что эти четыре дня плющили и ковали так, что Страх, сопровождавший его всю жизнь, ссыпался с него словно окалина. Не весь, конечно. Но то, что ещё осталось в нём, перестало быть одной неподъёмной глыбой. Страх словно раздробился на куски, раскатился и потерял беспросветный чёрный цвет.

Он ещё немного посидел, надеясь на чудо, но всё-таки поднялся, подобрал мешок. Выбора у него не имелось. Оставаться и ждать тут, пока появится Митридан, Масленников не хотел. Если уж колдун захочет его найти, то найдёт где угодно — на то он и колдун, а если нет… Он тряхнул головой, отгоняя мысль. Мешок пока у него. Не зря же, наверное, он дал ему его. Дорогой, поди, мешочек, пусть даже и порток с золотым карманом внутри нет…

А ждать Игнациуса после того, как тот его обманул… Он покачал головой. Вот уж этого теперь совершенно не хотелось.

Масленников толкнул рукой дверь, вышел из комнаты. Тёмный коридор направлял его к далёкому светлому выходу. Не заботясь о том, что осталось в комнате из Игнациусова барахла, он пошёл навстречу свету.

«А может, он просто меня пугать не хотел?» — подумал Гаврила, но второй голос, что жил в нём тут же отозвался. — «Может, и не хотел. Только в любом случае от всех колдунов следует держаться подальше. С колдунами этими одни неприятности…»

С каждым шагом, свет впереди делался всё ярче и ярче…


…Они сразу понравились друг другу, верно оттого, что ни один не видел в другом соперника. У каждого было своё место в этой жизни, и никто из них не желал менять его на что-то другое.

Вчера, на пиру, что устроил Круторог в честь князя Владимира, они впервые увидели друг друга и тогда же, обменявшись первыми взглядами, им стал ясно, что они, по крайней мере, не враги. Поговорить в этот день им не удалось. Хайкин, не дождавшись конца пира, ушёл по княжьим делам, а Белояну, что не отлучался от Владимира, пришлось досидеть до конца.

Там много пили, много хвастались и говорили о военных делах, а теперь вот, когда пиршественная ночь миновала, один волхв пришёл к другому, чтоб поговорить о своём.

— Ты что хмурый такой! Недоел или недопил? — весело спросил Белоян. Хайкин и впрямь смотрел хмуро, словно вчера вечером на пиру перебрал. Взгляд был кислым и мутным. Видно было безо всякого колдовства, что мир этот ему сегодня не по нраву — всё его раздражает: и свет, и утро, и перстни на лапе гостя, да и сам гость. Но он сдержался.

— Недоспал…

Оглядывая аккуратное жилище журавлёвского волхва, Белоян отмечал приметы дома, в котором больше думают и говорят с Богами, чем спят. Три непростых стеклянных шара, каменное зеркало, туеса с высушенными зельями. Он потянул воздух носом, пытаясь выбрать в запахах, что переплетались в воздухе, запах толчёного папоротника.

Нашёл, кивнул молча. Хозяин знал толк в волшбе. Вдоль стены на широких полках стояли короба и туеса.

Волхв сунул палец в ближний и понюхал прилипший порошок. Пахло берёзовой чагой. Ясно, чем он тут занимается, раз это под рукой держит.

— Недоспал? Что ж это так? Девка, что ли горячая попалась, спать не дала? Или мыши?

Хайкин улыбнулся. Не весело, устало улыбнулся.

— Не до девок мне, волхв… — Он потянулся, зевнул. — Сны плохие снятся… Все колья да плахи, да головы отрубленные…

Белоян знал Круторога довольно давно и догадывался, отчего бывают такие сны.

— Забота, значит, точит?

— Задал мне князь задачу… — кивнул Хайкин. — Нужно мне найти двух человечков…

Белоян взял в лапы один из шаров. Отголоски волшбы ещё бродили в них, кололи пальцы. Он погладил стекло, заставив остатки силы вспыхнуть лиловыми искрами и засиять в прозрачном хрустале.

— Доглядчиков у князя мало что ли, что он своего волхва искать кого-то заставляет?

Хайкин машинально кивнул. Яркий свет, что возник в Шаре, постепенно бледнел.

— Такого человека не всякий доглядчик найдёт…

— Что за человек?

— Колдун. Обманул князя и сбежал…

— Обманул?

— Да. Наобещал ему с три короба, а сам…

Хайкин крутанул кистью, словно показывал, что колдун бесследно растворился в воздухе. Шар в руке гостя стал совсем прозрачным.

— Так не бывает, чтоб без следа, — серьёзно сказал Белоян. Хайкин пожал плечами.

— Конечно, не бывает… Потому и ищу.

— А когда пропал?

— Да вот и трёх дней не прошло. Притворился, что сгорел… — презрительно сказал Хайкин. — Чем только думал?

— Три дня назад? — задумчиво повторил гость. — Три?

— А второй кто?

— Второй наш, местный. Гаврила Масленников. Он в тот же день сгинул…

Не вдаваясь в подробности Хайкин рассказал гостю что в тот день произошло на княжьем дворе. Тот только плечами пожал, мол, бывает и такое. Явно для него колдун был важнее.

Держа себя за подбородок, он размышлял. Потом, явно повеселев, взглянул на хозяина.

— Гостя княжеского случаем не Митриданом звали?

— А ты откуда знаешь? — Хайкин сперва неприятно удивился, а потом обрадовано переспросил. — Он, что и у тебя отметился? Нагадил?

— Знаю потому что положено, — ответил Белоян. — Мне твой колдун тоже нужен… Может быть, в четыре глаза его поищем?

Хайкин неопределённо пожал плечами. Белоян знал много, но вот знал ли он всё? Не исключено, что ему и не полагалось знать всего. К тому же Круторог. Он как посмотрит? А может быть… Ну что за сложная жизнь у волхвов!

Заметив нерешительность хозяина, Белоян добавил, внося полную ясность.

— Ты, думаешь князь сюда по своим делам приехал?

И не дожидаясь ответа, отрицательно покачал головой.

— По моим…

Глава 16

…Мертвецов вокруг лежало штук двенадцать.

Гаврила, приподнявшись, пересчитал их для верности и поправился. Четырнадцать. Четырнадцать их было, да ещё трое раненых стонали где-то неподалёку, за кустами — то ли уползли, то ли успели убежать на поломанных ногах. Стонали они, наверное, не столько не столько от боли, сколько от ужаса, но сил пойти добить их или раны злодеям перевязать у Гаврилы не было. Он и о себе сейчас позаботится-то не мог — как всегда после действия Митриданова колдовства Масленников чувствовал себя ёжиком, что выполз на свет после зимней спячки. Напади на него сейчас парочка кузнечиков побойчее, так ещё не известно чем бы всё закончилось. Вполне могли и затоптать насмерть.

Сил идти куда-либо не было, оставалось только лежать, слушать стоны и думать, что же тут происходит.

Последние два дня он всем нутром, всей кожей чувствовал странности вокруг себя. Колдовство это было или нет, в этом он не разбирался, но что-то странное происходило.

Что-то, чему он не мог найти объяснения.

Первые три дня, что он шёл по дороге, ведущей в Экзампай, прошли спокойно, и он понемногу отошёл от ощущения беды, что обрушилось на него в Киеве. Внутри затеплилась робкая надежда, что после того, что там произошло его оставят в покое, но житейский здравый смысл с некоторой издёвкой нашёптывал, что будет-то как раз наоборот.

Так он и шёл, разговаривая сам с собой на два голоса.

Один голос робко надеялся, что всё обойдётся, что всё уже позади, а другой — резал правду матку, обещая неприятности в самом ближайшем времени, когда за него возьмутся сразу два колдуна… А то, может ещё и третий откуда-нибудь вылезет.

Как всегда в этой жизни, тот голос, что предрекал несчастья, оказался прав.

Сперва его одолел голод. С Игнациусом было хорошо, сытно. А вот теперь без товарища нужно было придумать, как извернуться — не сгинуть с голоду и не потерять мешка.

И он придумал. Из обузы мешок превратился в кормильца.

Митридановы пожитки, а, главное, Игнациусова верёвка начали кормить его не хуже, чем скатерть самобранка. Теперь, повстречав на пути деревеньку побогаче он не обходил её стороной, а заходил в корчму и, преодолев свой страх, выбирал кого-нибудь из тех, кто смотрелся побогаче. Потом невзначай заводил разговор о богатырях, сомневаясь, что в этой веси найдётся достаточно сильный человек, чтоб идти служить в Киев, в дружину к князю Владимиру. Когда раззадоренные жители, чтобы уесть пришлого задиру, приводили какого-нибудь местного силача, Гаврила, осмотрев его со всех сторон и похмыкав, предлагал, тому пробы ради, порвать Игнациусову верёвку. Сколь не пыжились здоровенные парни, но из этого состязания победителем каждый раз выходила верёвка.

После того, как это понимали и сами селяне, Гаврила с ненатуральным сожалением трепал их по плечу и утешал незадачливых искателей славы, что есть дружины и поплоше, а те, в смущении, кормили его чем-нибудь. Да ещё и с собой давали…

Жить бы так, да радоваться, но на четвёртый день начались гадкие чудеса.

Едва он переправился через реку, как на него напала стая зайцев.

Звери накатились волной. Какой-то самый злой и толстый — то ли вожак, то ли главарь, подпрыгнув, ударил Гаврилу в лоб, сшиб на землю, и стая, с улюлюканьем, покатила человека назад, к воде, пытаясь вырвать из рук заветный мешок. Жирные туши стукали в него головами, отбрасывая к берегу, и непременно столкнули бы в воду, если б не верёвка.

Верёвка, что всё ещё связывала его с ношей, зацепилась за что-то, и Гаврила впился в неё как клещ, не потому что боялся, что его столкнут в реку, а потому, что стало страшно, что мешок вырвут и уволокут неизвестно куда.

Спасение пришло, откуда он и подумать не мог.

Не успели зайцы отгрызть Гавриле руку, как на поляну, словно с неба, свалилась стая лисиц. Рыжей метелью они пронеслись по нему, разгоняя длинноухих, и спустя несколько мгновений вокруг Гаврилы стало пусто, словно не лес был вокруг, а зимнее поле. Звериный визг, мгновение назад оглушивший его, исчез, растворился в тишине леса. Только тишина теперь была уже не та. Теперь это была тишина неживого, перепуганного насмерть леса — без птичьих криков, и даже, кажется, без шелеста листьев.

Какое-то время Гаврила сидел смирно и слушал лес — не вернётся ли кто?

Слава Богам, обошлось, и никто не вернулся.

Отсидевшись, двинулся дальше.

Где-то к полудню он забрался на холм, возвышавшийся над лесом.

На просторе и дышалось как-то иначе. Воздух лился в грудь какой-то сухой и грустный.

Дороги, что катилась дальше, к незнакомому и загадочному городу Экзампаю, с вершины видно не было — она пряталась за ветвями и листьями. Виделся отсюда только такой же, как этот, наверное, холм, что уныло торчал у самого виднокрая, да уже надоевший лес — этот-то простирался на все четыре стороны, и не видно ему ни конца и ни края. Гаврила постоял на вершине, проникаясь мыслью, что лес прячет в себе не только дороги, но и разные неприятности — зверей, (лисиц и зайцев, ежей и белок), леших и кикимор, разбойников и колдунов. И не было в этом лесу того, кто был бы ему рад…

Можно было, конечно влезть на дерево, что пристроилось на вершине, но ничего это не изменило бы… Лес кругом был матёрый, нехоженый, и если стояла где-то рядом деревенька или весь, то наверняка жили там люди ничем от зверей или разбойников не отличающиеся и, что самое главное, никому на этом свете не был нужен человек без тени.

Гаврила уселся на корточки. Обняв колени и покачиваясь из стороны в сторону, стал смотреть вдаль, остро ощущая своё одиночество и тоску по вмиг ставшей недоступной нормальной жизни. Дурнота накатывалась волнами, захлёстывая, превращая будущее из неопределённости в грязь, страдания и страх.

Подчиняясь какому-то странному желанию, он нашёл глазами дерево. Сухой сук, словно указующая на полдень рука торчал из ствола на высоте косой сажени.

— Да, — сказал сам себе Гаврила. — Только так. Всех обману… Спохватятся, а я вон где…

Больше не сомневаясь, и, словно несомый какой-то чужой силой, он подошёл к сосне и забросил на сук Митриданов мешок. Тот, словно всю жизнь мечтал повисеть на сосне, дважды обернулся вокруг сука и повис там осиным гнездом. Не думая ни о чём, Гаврила развязал узлы, освобождая руку, и одним ловким движением — словно всю жизнь только этим и занимался — связал конец вревия в скользящую петлю. Глядя сквозь неё в небо Гаврила исполнился странным каким-то удовольствием.

Этот мир, такой злой и несправедливый следовало покинуть как можно быстрее.

Как-то отстранено, словно с удивлением смотрел на себя самого со стороны, он подёргал верёвку — крепко ли держится, сунул голову в петлю и поджал ноги…

Что-то в нём, в последнем усилии удержать его на этом свете всколыхнулось, но он уже поджал ноги и шум крови в ушах сменился потусторонним грохотом…

Он пришёл в себя под тем же деревом.

Голова лежала на мешке, а поперёк груди уснастился сосновый сук, только что чуть не ставший его последним пристанищем. Остро пахло смолой, древесным соком и горелым деревом, а щеке было тепло, словно с той стороны кто-то разжёг костёр. Масленников повернул голову.

Какой там костёр, не было его и в помине. Зато разлохмаченный непонятной силой конец сука дымился, словно только что побывал в огне.

Рука нырнула под голову. Мешок. На месте. Дотронулся до головы. Там звенело, словно внутрь залетел комариный рой, и метался от одного уха к другому. Звон заполнял его от макушки до пяток, но это почему-то не мешало думать. Наоборот, вместе со звоном в голове воцарилась прозрачная лёгкость, и он как-то разом осознал, что тут только что чуть-чуть не произошло. От этой мысли его подбросило с земли. Руки сами собой отбросили верёвку, словно это была гадюка.

— Чур, меня! Чур, проклятые колдуны!

Несколько мгновений он колебался. Не в выборе решения, конечно. Понятно было, что отсюда следует уносить ноги как можно быстрее, пока колдуны, что незримо роились вокруг него, не напихали в его голову иных опасных глупостей. Он смотрел на верёвку, привязанную к мешку, и видел в ней путеводную нить на тот свет. В этот раз обошлось, но кто знает, обойдётся ли в следующий?

Мешок и верёвка. Верёвка и мешок.

В брюхе голодно квакнуло и он, подхватив и то и другое, бросился с пригорка вниз. Он бежал, оглядываясь на дерево, каждый раз ощущая ледяную дрожь вдоль спины. У подножья он остановился и погрозил оставшейся наверху сосне кулаком.

Не прошагал он и двух поприщ, как на чистом небе начали собираться облака. Только что небо в просветах меж ветвей голубело, но вдруг, в одно мгновение, оно стало чёрным, облака разлетелись, уступив место огромной туче.

Гаврила смотрел на неё с берега маленькой лесной речки, куда его привела тропинка. Туча росла, темнела, набирая силу. В ней жил гром, что ворчал, заглушая все лесные звуки.

Страх грязной лужей колыхался в Гавриле, но теперь, после дерева, он был уверен, что всё обойдётся. Он уже сообразил, что вокруг него столкнулись две силы — одна без сомнения, хотела погубить его, а вот другая не давала этого сделать.

Так оно и вышло.

Откуда-то слева — он не видел из-за деревьев, откуда — в тучу ударил тонкий извилистый луч. Он был похож на молнию, но молния должна была ударить сверху вниз, а тут всё произошло наоборот. Луч упёрся в тучу и несколько долгих мгновений словно бы подпирал её.

Гаврила стоял, открыв рот догадываясь, какие силы сейчас испытывают друг друга на прочность и радуясь, что происходит всё это в небе, а не в его голове.

Туча потемнела, но и луч стал ярче, налился желтизной. Деревья закачались, зашелестели листьями. Вокруг заходили порывы ветра, но потом в один миг всё исчезло. Без шума и грохота небо над ним очистилось, ветер утих, и, откуда ни возьмись, по голубизне потянулись белые овечки облаков. Именно овечки. Барашками их назвать язык у Гаврилы не повернулся — настолько безобидными они выглядели.

Ещё с десяток поприщ он одолел, изредка поглядывая на небо. Опасность, что могла прийти оттуда казалась ещё более страшной, но всё произошло куда как обыденней.

Четверо вышли из кустов справа, загородив дорогу в Экзампай. Тут же за спиной хлестнули ветки и Гаврила, оглянувшись, увидел ещё шестерых, что загородили дорогу назад. Их было столько много, что он на мгновение даже почувствовал гордость — встречали его как князя. Мысль скользнула дальше, и он с каким-то облегчением подумал, что после тоскливого ужаса, испытанного им на вершине холма это всё же было лучше. Это не туча и не смертная тоска. Это — люди. С ними можно было или договориться или драться, или сбежать, если не получится ни то, ни другое. К тому же можно было подождать неизбежного чуда.

Никто не сказал ни слова. Да и что говорить — всё и так было ясно. Те, что стояли впереди сделали шаг вперёд, словно кто-то невидимый, дёрнув за нить, приказал им сделать это. Гаврила попятился. Страха в нём не было, он ждал чуда, в полной уверенности, что оно произойдёт.

Шаг назад, другой, третий… Чудо опаздывало, а в спину уже упёрлось чьё-то железо. Страх заворочался в нём, словно зверь, решивший вылезти из норы, но Гаврила сдержал его.

«А ну!» — подумал о, словно давал команду чуду. — «Раз, два…»

— Мешок, — сказал тот, что был впереди. Его голова была радосто-рыжей. Такой рыжей, что казалось, что разбойник развёл костёр у себя на голове. — Мешок давай, гулёна…

Гаврила зажмурился, не веря в страшное. Разбойник его не понял.

— Да не бойся… Живым оставлю…Все ноги истоптал, поди, бегаючи?

Масленниковские глаза сами собой открылись. Он уже досчитал до двенадцати, а чудо всё ещё не произошло, а может быть, это и было чудом — добрый разбойник на лесной дороге?

В разбойничьей улыбке он не увидел ничего угрожающего. Тот и впрямь готов был отпустить его. Гаврила поверил не столько словам, сколько безразличному тону. Не только сам он, но и этот разбойник понимал, что кроме мешка у него и взять-то нечего, а жизнь — не такая уж это редкость, жизнь, чтоб забирать её у первого встречного.

Масленников протянул руку с мешком и железо, что подпирало спину, пропало. Разбойник шагнул вперёд, лицом предвкушая тяжесть добычи, что вот-вот окажется в руке, но тут над Гавриловой головой свистнуло и атаманская голова, спрыгнув с шеи, ударила журавлевца в грудь…

Не думая, что делает, Гаврила подхватил её, не дав упасть на землю.

В один миг всё кругом окрасилось красным. Из обрубка вверх ударил фонтан крови, окативший Гаврилу с ног до головы, пропитав волчевку, рубаху, портки. Волна живой соли прокатилась по лицу, заставив сердце забиться ещё быстрее.

Гаврила замер, не решаясь повернуть голову.

«Чудо?»

Краем глаза уловил движение рядом с собой. Солнечный блеск отточенной стали мелькнул совсем рядом и вторая голова, отскочив от шеи, покатилась ему под ноги.

Он ждал криков, но люди вокруг онемели. В полной тишине вверх взлетели мечи, топоры, ножи и разбойники, забыв о своём пленнике, двинулись друг на друга…

Вот тут Гаврилу проняло по-настоящему, до дрожи и пота.

Тут уже не было ничего человеческого, ни счастья, ни удачи. Не было даже чуда.

Только чьё-то колдовство.

Проваливаясь в него, он ощутил в себе тёмную силу. Сама собой, словно срываясь с кончиков пальцев она потащила его за собой его руку и легко проломил грудь тому, кто стоял напортив него. Страх запахом пота ударил ему в голову. Гаврила зарычал, словно зверь. В лицо плеснуло тёплым, и он, ожесточаясь, всё более и более, ударил ещё и ещё раз.

Он не потерял себя, как это было в прошлый раз. Теперь вместо тьмы перед глазами, мелькали разбойничьи лица. На каждом было то выражение, которое застало его в тот момент, когда в их жизнь вошло колдовство. Вот это был ужас. Настоящий ужас.

С довольными улыбками, приклеившимися к губам, разбойники резали друг друга, вряд ли понимая при этом, что делают.

Да и Гаврилово тело работало само собой.

Взмах руки, хруст костей, крик, солёный вкус на губах, блеск меча рядом, поворот, ещё один удар… Он смотрел на всё это словно бы со стороны. Было ощущение, что он видит всё это из окна избы, как будто что-то отделяло его от разбойников.

Со странной, незнакомой гордостью он ощутил себя олицетворением смерти. Где-то внутри в почти потерянной глубине мелькала мысль, что вряд ли он справился бы со всеми, но и сами разбойники, словно сойдя с ума, на его глазах убивали друг друга, а он… Он только помогал им.

А потом всё кончилось.

Стоны, делаясь всё тише и тише, растворились в лесном шуме… Гавриле дела не было до того, что происходит с раненными — с собой бы разобраться. Разбойники то ли умирали, то ли напротив, собрав остатки сил, уползали прочь от дороги. Зато он точно знал, что никто из них не осмелится подползти к нему. Он лежал, слушал затихающие стоны и думал о том, что случилось. То, что он сотворил с разбойниками, в объяснении не нуждалось — обычное Митриданово колдовство, к которому хоть и не привык, но притерпелся, а вот что делали сами с собой разбойники… Тоже колдовство, конечно. Только чьё? К колдовству должен прилагаться колдун. А где он? Кто он?

Гаврила думал над этим до тех пор, пока не почувствовал, что может открыть глаза.

Кряхтя и охая, он перевернулся на живот, немного полежал так, глядя на выпачканную кровью траву, потом, держась за дерево, поднялся сперва на колени, потом и в полный рост. Оглядевшись, вздохнул. Отсюда, сверху, всё, что он натворил, смотрелось ещё безобразней.

Разбойники лежали вповалку, кто друг на друге, кто поодаль. Целых там не было. Там где не лежало тело, лежала рука или голова. Чуть поодаль, поближе к кустам и вовсе лежали две левых половинки. А под ногами — месиво из травы, земли и крови. Алые капли всё ещё капали с нижних веток измочаленных кустов.

Если б у него остались силы он, наверное, снова перепугался бы до пота, но сил-то как раз и не было.

Хотелось как можно быстрее уйти отсюда, но здравый смысл остановил его. Людям, что тут лежали, не было нужно ничего, кроме погребенья и тризны, а вот ему могло и понадобиться что-нибудь совсем не нужное покойникам.

Не случалось Гавриле ещё в жизни обирать покойников. Он постоял немного, раздумывая, стоит ли начинать, а потом махнул на себя рукой. «Новая жизнь, новые привычки» — подумал он, испытывая странное чувство — нечто вроде скромной гордости.

— А что? — сказал он сам себе. — Сами виноваты… Я-то шёл, никого не трогал. Это они сами… Сами!

У него не хватило духу подойти к совсем уж растерзанным телам, но вокруг более-менее сохранившихся он опускался на колени, отвязывая или отрезая мешочки с деньгами, что почти каждый носил за поясом.

Безголового вожака он собрался обойти стороной, но его взгляд привлёк блеск, что брызнул из травы. Гаврила ногой раздвинул зелень, наклонился… У ног, прямой, словно солнечный луч, лежал атаманский меч.

Не был Гаврила воином, не был, но красота оружия понятна и тому, кто никогда не держал его в руках. Так и Масленников смотрел на отточенную полосу стали и украшенную какими-то камнями рукоятку, чувствуя, что видит перед собой совершенство.

Он присел. Пальцы, словно невзначай ухватились за шершавую рукоять, пригасив блеск самоцветов. Рукоять приподнялась над травой. Солнечный зайчик побежал от пальцев вниз, ярко вспыхнув на острие клинка. Плечи сами собой расправились, и Гаврила поднял меч над головой — не раз видел, как это делали княжеские дружинники.

От этого движения словно сил прибавилось. Он почувствовал себя другим — лучше, чище, смелее и…испугался.

Это было не его чувство, чужое.

— Ладно… Не моё это, — сказал он сам себе в полной уверенности, что отпустил чудесный меч.

Но пальцы не разжалась, и меч не упал в траву. Рука не хотела отпускать оружие.

Он ещё не решил, послушаться ему пальцев или нет, но запах крови погнал его с поляны. Держа меч в одной руке, а мешок в другой он спустился вниз, туда, откуда несло сыростью и прелым листом, напоминая пересохшему горлу о воде.

Ручей тёк у его ног. Гаврила опустился на колени в предвкушении первого глотка. Из воды отражением на него глянуло грязное, перепачканное кровью лицо.

Он стоял перед водой не решась начать пить. Ему вспомнилась поляна, два левых половинки, что лежали под кустом орешника, и представилось, что случится, если он просто вспотеет в городе. Ведь Митриданову колдовству всё равно было, отчего он вспотеет — от страха или от жары…

Гаврила провёл рукой по лбу и, оттянув её подальше, посмотрел — нет ли пота, и окунул руку в реку.

После короткого раздумья он, не снимая одежды, опустился в воду. Прохлада волной пробежала по телу, смывая грязь и кровь.

Двумя глотками он порадовал пересохшее горло и поднялся, чтоб идти дальше.

До Экзампая оставалось всего ничего.

Глава 17

— Зачем?

— Зачем? — переспросил Белоян. — Да нужно, вот.

Он прищурился, словно увидел в Хайкине что-то такое, что видно было только ему одному…

— А скажи-ка ты мне, голубь, кому это ты тут служишь со всем усердием?

Журавлевец повторил про себя вопрос, словно искал в нём скрытый смысл или связь с тем, о чём говорили только что, потому и замешкался больше, чем нужно было.

— Князю служу… — наконец осторожно сказал он.

— Князю… — протянул волхв, и Хайкин не понял, обрадовал его этот ответ или огорчил. Тогда он повторил, чтоб всё поставить на свои места. — Князю служу. Беду от него отвращаю…

Белоян усмехнулся. Не зло и не надменно. Чувствуя какой-то подвох, журавлевец добавил ещё, чтоб поставить гостя на место.

— Ты своему служишь, а я — своему…

— А вот и не угадал… Я князю во вторую очередь служу, а в первую…

— Богам? — поспешил угадать журавлёвский волхв.

Белоян рукой махнул.

— Эка сказал…

Он сделал рукой охранительный знак.

— Богов, конечно тоже не забываем, только в первую голову земле своей служу, Родине.

Хайкин смотрел спокойно. Ожидая продолжения.

— Любой князь-то в первую голову человек, — объяснил волхв. — У него и помыслы короткие, человеческие, а нам волхвам дальше них глядеть и думать надо.

— Да-а-а, помыслы у князей короткие, — согласился с гостем Хайкин, явно подумав о чём-то своём. — Особенно если не от головы, а от…

Белоян кивнул. Они переглянулись как люди знающие чужие тайны, но не могущие открыть их друг другу и рассмеялись. К чему ведут мысли, которые рождаются не в голове, а гораздо её ниже, оба волхва знали не понаслышке.

— Конечно. У князей в головах месяцы, ну годы… А нам приходится веками мыслить, — поддержал хозяина Белоян, и тут же безо всякого перехода добавил:

— Вот для того и приехал. Понятно?

— Нет, — ответил упрямый Хайкин.

Белоян вздохнул.

— Для земли нашей нужно. Есть такая вещь на Руси — талисман «Паучья лапка». Слышал?

Хайкин пожал плечами.

— Богата Русь. В ней всякого добра по углам лежит…

— Что верно, то верно. — Медвежья башка качнулась вверх-вниз. — Богата Русь и обильна. Только ведь не само собой это устраивается.

— Боги за Русью смотрят, — согласился с товарищем Хайкин.

— Верно. Вот и дан Богами нам в сбереженье талисман. Пока он на нашей земле — будет на Руси спокойствие, будет Русь шириться, землями и народом прирастать.

— Полезная вещь, — сказал журавлевец. — А только Гаврила — то наш к чему тут? Он, насколько я помню, и на баб-то не смотрел. Никак от него Русь ни землёй, ни народом прирасти не сможет…

— Пока не знаю, — честно ответил Белоян. Может и никак. Пока Твоего Гаврилу к этому делу одно привязывает — в один день с колдуном пропал. Но даже если и так, то Гаврила тут сбоку припёка. Митридан ваш — вот главная заноза.

— Митридан? Выходит, прав я был. Отметился он у тебя в Киеве, — довольно сказал Хайкин, сообразив, что тем самым он уравнивается с киевским волхвом.

— И не у меня и не в Киеве, — рыкнул Белоян. — В Киев он бы не сунулся. Кишка у него тонка, ко мне соваться. Это… — Белоян задумался, как бы сказать. — Это он совсем в другом месте отметился.

Хозяин сделал вид, что не заметил осторожности гостя.

— И, что в этом другом месте?

— Вобщем украл он в этом месте «Паучью лапку».

Волхв замолчал, ожидая вопроса, но Хайкин молчал. Не хочет ему гость всей правды сказать, что ж его дело. А и ему полправды слушать не хочется. Как быть? Молча, они смотрели друг на друга, пока, наконец. Хайкин, вежливости ради, не нарушил молчания.

— А зачем ему это? Для каких дел?

Белоян облечено вздохнул — врать не пришлось.

— Ему он не нужен. Не для себя он его крал. Тут других доброхотов хватает.

— А им зачем?

— В их землях не всё спокойно, вот и хотят они внимание Богов на себя обратить. Они попросили, ну а он и расстарался. Не даром, конечно…

— Да как же так? — удивился Хайкин. — Как же не уследили? Беречь надо было… Такая вещь!

Белоян кивнул, соглашаясь, но оправдываться не стал.

— Бережём… Берегли то есть, но вот так получилось… Думаешь первый он? Нет. Талисман это как огонёк, на который мотыльки летят. Летят и летят, летят и летят…

Белоян задумался, и хозяину пришлось кашлянуть, чтоб прервать его мысли. Киевлянин вздрогнул.

— Я вижу, что у тебя и горя-то большого нет…

— А что горевать? — спросил Белоян без тени смущения или раскаяния. — Искать его надо, да назад талисман возвращать, пока он думает, что обманул всех. Сгорел…

— Легко сказать…

— Конечно не легко… Чтобы он о нас не думал, а он себя скрыть попытается. Заклятьем или ещё как…

— Скроет?

Белоян пожал плечами.

— Раз мы знаем, что он живой, так и искать его будем со всем тщанием. А раз так, то значит, обязательно найдём. Нужно его поймать, пока он талисман тем, другим не передал…

— Но Гаврила-то? — не удержался Хайкин. — Наш-то простак тут причём?

Белоян только плечами шевельнул неопределённо.

— Не знаю ещё. Я твоего Гаврилу не видал, но если он день в день с колдуном из города пропал, да прямо из его дома, значит это всё не просто так, не случайно.

В задумчивости Белояна не было отчаяния.

— Может быть знает чего, или несёт… Надо его искать. Надо Митридана искать…

Хайкин не чинясь достал ещё один Шар и подставку. Он пододвинул всё к Белояну и, заглянув в медвежью морду, сказал:

— Мы люди не гордые… Если к нам с добром, то и мы с честью. Всем поделимся, последнее отдадим… Начнём не откладывая?


— Нашёл!

В голосе Белояна не было торжества. Только усталость. С утра до утра они искали иголку в стоге сена. Князья пировали, охотились, а волхвы не смыкая глаз, перебирали жителей земли Русской. Хайкин оторвался от своего Шара и наклонился к гостю. Тот сидел, словно одеревенев, и смотрел в свой Шар. По медвежьей морде трудно было понять, что чувствует Киевский волхв, но Хайкин и по себе знал, что он должен чувствовать. Журавлёвский волхв нажал руками на переносицу, заставляя резь в глазах убраться куда-нибудь поглубже в череп и склонился над Шаром. В глубине стекла виднелось чужое лицо и тенью сзади, ещё одно. Хайкин прищурился, сквозь круги и резь, вглядываясь в незнакомые глаза.

— Не он.

— А второй?

— Тоже не он…

— Как это не он? — удивился Белоян. — Сам же говорил — у одного лицо глупое, а у другого бородавка. Куда уж глупее? Да и бородавки вон и вон.

— Не те, — тусклым голосом повторил Хайкин. — Не те и всё.

Казалось, что спать хочется даже больше чем дышать. Если б Белоян ошибся в первый или в десятый раз, то он, может быть, сказал бы это иначе, но это случилось раз в тридцатый. Колдовство для них превратилось в тяжёлую и нудную работу, вроде распахивания земли или корчевания пней — тяжело, нудно, но необходимо.

— Надо было чагу покрепче заваривать, — проворчал Белоян. — Пожалел что ли?

Хайкин ничего не сказал. Во рту стояла сухая горечь с берёзовым привкусом, словно банный веник пожевал. Он просто вернулся к своему Шару и всё пошло своим чередом. Лица, лица, лица… Множество лиц, но не тех, которые были нужны.

Солнце не успело пройти от столба до столба, как Белоян откинулся к стене. Хайкин тут же спросил:

— Нашёл?

— Всё зря… — сказал гость. — Закрыт он. Тут место знать надо. Тогда только…

Хайкин тоже оторвался от своего Шара и посмотрел на Киевского волхва.

— Глаза у тебя, как у бешеного поросёнка.

— А у тебя лучше, что ли?

Белоян провёл рукавом по морде, словно усталость была паутиной и её можно было сбросить.

— Сутки потеряли…

— Потеряли?

— Ну не потеряли — поправился он. — Потратили.

Волхв поднялся. Растирая поясницу, прошёл к столу, на котором дымилась свежесваренная кава. Припав к кружке, долго прихлёбывал горячий напиток, изредка поглядывая на широкий золотой браслет на левой руке.

— По-другому давай пробовать.

Опустив кружку на стол, с силой потёр лицо.

— Прикажи, пусть ещё кавы заварят.

— А поможет? — спросил Хайкин. — Что-то я не слышал, что в таких случаях кава помогала.

— Поможет. А потом прикажи, чтоб какую-нибудь вещь Гаврилову сюда, к нам принесли бы.

Хайкин помрачнел.

— Не получится.

— Это у меня-то? — обиделся Белоян. — Ты говори, да не заговаривайся…

Сутки напрасных поисков не прошли даром. В голосе гостя на мгновение прозвучал рык дикого зверя.

— У меня не получится, — сказал Хайкин так, словно и не слышал медвежьего рыка. — Сгорел Гаврилов дом в тот же день. Дотла сгорел. До пепла.

Белоян несколько мгновений стоял неподвижно, словно Хайкин ничего и не сказал и тот повторил:

— Дотла. В тот же день.

— Вот оно что, — протянул, наконец, Белоян. — Что ж ты раньше-то не сказал?

— Ты не спросил. А я не сказал…

Киевлянин азартно стукнул кулаком по ладони.

— Значит я всё же прав… В Гавриле дело! Неужто всё сгорело?

— Всё. Дом, сарай…

— Да-а-а-а… Поберёгся Митридан, прибрал за собой… Уважаю…

Сколько-то они сидели молча, потом Хайкин встрепенулся.

— Соха!

— Что? — не расслышал Белоян. — Чья сноха?

— Соха. Когда Гаврила тени лишился, то он в поле был. Пахал. Так он, наверное, всё как было, бросил, на коня вскочил и в город…

— Ну и? — весь подобравшись спросил Белоян, почувствовавший, что впереди что-то забрезжило.

— А соху наверняка там оставил, — радостно закончил Хайкин. — Не могла же она в чистом поле сгореть? Сгодится соха?

Белоян хлопнул в ладоши. Окно само собой открылось, и он голосом Хайкина крикнул:

— Лошадей к крыльцу, живо!

В два счёта они ссыпались вниз. Княжеские дружинники едва успели растворить ворота, как Белоян рыкнул по-медвежьи, и кони понесли. Мелькнули удивлённые лица, кто-то шарахнулся в сторону.

— Куда?

— Вниз, — откликнулся Хайкин голосом гостя. — Вниз до реки, а потом направо! Сперва в деревню заедем, за войтом.


…Соха лежала на земле там, где её оставил незадачливый землепашец. Земля, прилипшая к лемехам, засохла, и светлыми сухими комьями украшала железный лемех, уже тронутый ржой. Войт потрогал землю пальцем, растёр шепотку и, сердито ворча, ссыпал назад.

— Куда дурака понесло? — пробормотал он. — Пахать пора, а он…

— Его соха? — перебил войта Хайкин. — Отвечай.

Войт любовно провёл ладонью по сошнику, смахивая пыль.

— Его.

Исполненный величия оттого, что рядом стояли не кто-нибудь, а два могучих волхва, повторил:

— Его.

— Ну, смотри, старый… — сказал Белоян, нетерпеливо постукивая ногой по земле. — Если врёшь, то в лягушку тебя…

Войт с достоинством отмахнулся от слов меведемордого, словно и не было только что страха, от которого пришлось войта доставать из-под лавки.

— И говорить нечего. Его. Земля его и соха его. Да и все другие, кроме этого дурня уже отпахались…

Не слушая более селянина, Белоян жестом отослал старика подальше, а сам, вознив соху в землю, очертил её кругом. На левую рукоять сохи он одел снятый с руки тяжёлый золотой браслет, а на правую начал выкладывать из мешочка золотые монеты, чередуя их и приговаривая.

— Ромейская, саркинозская, ромейская, саркинозская…

Потом он забормотал.

Хайкин узнавал знакомые слова, но общий смысл ускользал. Такого заклинания он ещё не слышал, а потом стало не до слов. В очерченном круге воздух пошёл искрами. Несколько мгновений они мерялись блеском с золотом, но золото вдруг потускнело, став медью. Журавлёвский волхв не успел удивиться, как соха вдруг вздрогнула, словно кто-то невидимый взялся за неё, и со скрипом расшвыряв землю, повернулась.

Движение было коротким, но ощутимым. Войт отпрыгнул и сделал охранительный знак.

— Вот, — сказал Белоян, придержав соху, чтоб не свалилась. — Это ещё куда ни шло…

Он присел, примериваясь взглядом к виднокраю.

— Куда ни шло? — не понял Хайкин. — Так получилось или нет?

— А то! — весело глянул киевский волхв. Он махнул рукой направо от сохи, а потом налево. — Туда не шло и сюда не шло. А шло, точнее шёл, вон туда…


Похоже, что они сделали главное.

После этого Белоян завертел всё дело сам, а хозяин только удивлялся как ловко и быстро у него всё выходит. Киевлянин поговорил с князем Владимиром, посекретничал с Круторогом и, в конце концов, захватив Хайкина, улетел искать Гаврилу на ковре-самолёте.

Поднявшись под облака, волхвы определили, куда нужно лететь, и уселись, приготовившись к долгому ожиданию. То ли ветер, то ли волшебство подхватило ковёр и понесло в сторону Киева. Беседуя о разном они пролетели почти пол дня, но Белоян вдруг оборвав беседу, привстал на колени и пробормотал в полголоса.

— Вот это удача!

В его голосе было столько удивления, что Хайкин вслед за ним посмотрел вниз.

— Что там?

Не было там ничего необычного — деревья да кусты, и только тут Журавлёвский волхв увидел, что Белоян смотрит на свою лапу. Глядя то на неё, то вокруг он медленно поворачивался. Перстень на среднем пальце вспыхнул светло-синим огнём и погас.

— Это ещё что? — спросил Хайкин.

— Это и называется удача, — несколько озадаченно ответил Белоян. На медвежьей морде появилось удивление, тут же сменившееся подозрительностью.

— То, что перстенёк не простой, это я догадываюсь, а вот в чём он не простой?

Всё ещё глядя на палец, Киевский волхв ответил:

— Помнишь, я говорил, что не для себя Митридан талисман взял?

— Помню.

— Вот этот перстень особенный. Он того злодея, для котрого Митридан старался, чует. Ну, если тот недалеко, конечно…

Белоян молчал, глядя, как на пальце полыхает синий свет. Без сомнения это означало только одно — где-то рядом сидел чужой маг.

— Так может, к ногтю его, доброхота? — предложил Хайкин, видя нерешительность Белояна. — Что доброе дело «на потом» откладывать?

Ковёр незаметно остановился, словно и его, как и Белояна, охватила задумчивость. Ковёр стоял, как лодка на якоре, а колдун щурился, что-то прикидывая.

— Надо придумать что-нибудь такое, чтоб остановить его, чтоб под ногами не путался… — сказал, наконец, собравшись с мыслями, Белоян.

Хайкин хищно улыбнулся.

— Есть у меня средство. — Он вытащил откуда-то из портков берестяную коробочку, встряхнул, прислушиваясь к сухому шороху, и ухватился пальцами за крышку. — Как раз для такого случая держал…

Блеск в глазах товарища Белояну не понравился и он уточнил:

— Но так, чтоб не до смерти… Дня на два, на три.

— До смерти? — переспросил Хайкин, посчитав, что ослышался. Крышку он приподнять не успел.

— Нет. Не до смерти. Пусть поживёт ещё… Я же говорю — несколько дней.

Хайкин пожал плечами.

— Не пойму я тебя. Он ведь нашему делу враг?

Белоян на мгновение замешкался. Хайкин, уже сунувший коробочку назад, в штаны шевельнул рукой, показывая, что готов достать её.

— Ну враг, враг. И что с того? Не всякого врага ничтожить следует. Он нам, ежели мы с тобой всё с умом сделаем, чуть позже большую пользу принести сможет.

— Пользу? Да какая польза от врага?

— Не знаю как ты, а я всё в дело пускаю. Всякую дрянь, между прочим тоже.

Хайкин молчал.

— Ну? Есть что-нибудь на примете?

Не дождавшись ответа, Белоян сам его нашёл.

— Да, — сказал он. — Именно.

Словно получив новый приказ, ковёр скользнул к земле и полетел влево. Белоян снял перстень и сунул его за пазуху.

— Передумал?

Лес под ними рассекала дорога, вдоль которой и заскользил ковёр.

— Нет. С чего бы это мне передумывать…


Путнику в Русском лесу раздолье.

Это если он не боится встречи с диким зверем или разбойником, лешим или кикиморой или непроходимым болотом. А Игнациус ничего этого не боялся. Правда, скорее, по привычке, чем от сознания собственной силы. После того, что произошло в Киеве, она сильно поистратилась. Ловушка, в которую его заманил Митридан, выжала из него почти всё и теперь не Сила жила в нём, а скорее воспоминание о ней. Слышал он, что такое бывает, но с ним это произошло в первый, и он сильно надеялся, в последний раз.

Столкновение с Митриданом обошлось дорого — он очнулся в каком-то лесу с тем ощущением, которое мог испытывать, наверное, в один миг пересохший колодец — пустота и отчаяние. Несколько дней он едва двигался. Оставшихся в нём сил хватало только на то, чтоб наклонить к лицу ветку малины и разжевать несколько ягод. Три дня он поедал ягоды, что росли в десятке шагов от места, куда его занесло, и каждое мгновение ждал появления Митридана. Со временем страх улетучился. Он понял, что врагу досталось не меньше.

Когда силы вернулись, и он вновь почувствовал, что может ходить, как нормальный человек, а не переползать с места на место, он вышел из малиновых зарослей, чтоб определиться куда же его занесло. Слава Богу, удача не покинула его. Куда подевался противник, он не знал, а вот самого его занесло не так уж далеко от Киева.

Оставалось решить, что делать дальше.

Нет. Он не отбросил мысли найти Митридана и отобрать у него «Паучью лапку». Однако чтобы превратить эту прекрасную мечту в реальность, нужно было найти колдуна или хотя бы Гаврилу. Он надеялся, что ловушка, в которую его заманил Митридан, обошлась тому ничуть не дешевле, и тот пролежал в позорном бессилии не меньше него. Кроме того, почти наверняка (дорого бы дал Игнациус за то, чтоб его надежда превратилась в уверенность!) у беглого колдуна Митридана нет с собой волшебных вещей, через которые его колдовство могло достичь цели — Шара, ковра самолёта или чего-то подобного.

…Первым делом он вернулся в Киев и вытряс из содержателя корчмы свой ковёр и мешок. Тех остатков колдовства, что ещё оставались в нём, ему хватило, чтоб найти Гаврилу. Два дня насмерть запуганный содержатель корчмы мирился с тем, что Игнациус жил в корчме, творя странные ритуалы, а колдун всё это время ломал голову над тем, как оградить несведущего в колдовских делах Гаврилу от происков Митридана.

Увы!.

К непритворному огорчению Игнациуса его соперник остался жив. Правда и ему не дёшево обошлась их Киевская схватка. Сил у колдуна теперь хватало лишь на мелкие пакости, но и у мага они были не беспредельны. Силы возвращалась к нему тоненьким ручейком, но и та малость, что приходила не задерживалась — всё уходило на борьбу с колдуном. Слава Богу, что их пока хватало, чтоб отражать его магические нападения на Гаврилу. Колдун не унимался и раз за разом повторял попытки. Совсем тяжко, правда, пришлось только один раз, когда Митридан хотел напустить на бедного соотечественника демонов воздуха, но Игнациус справился, хотя потом до вечера валялся в чёрном забытьи и едва не упустил науськанных врагом разбойников.

Он отбивал атаки, защищал Гаврилу, но куда как удобнее было бы делать это, находясь рядом.

Истерзанный ожиданием колдун однажды утром, когда его ковёр в очередной раз не сумел подняться в воздух, скатал его, взвалил на плечо и ушёл из корчмы к немалому облегчению хозяина, по следу Гаврилы.

Украв коня, он бросился в погоню, надеясь, что Митридан чувствует себя не лучше, если вообще как-нибудь чувствует.

Он торопился не щадя ни себя ни коня, только изредка останавливаясь, чтоб дать отдых животному.

Вот и теперь он сидел, ожидая, когда конь сможет нести его дальше. Беспокойство грызло мага, и он всё чаще поглядывал на коня. А тот, словно и не чувствовал, что нужен новому хозяину, знай себе пощипывал траву и молодые ветки.

«Волчья сыть!» — злясь от бессилия, подумал маг. — «Свиное отродье… Только б жрать. Ну, ей Богу, кончится терпенье — волкам скормлю!»

Конь вскинул голову, словно и впрямь почувствовал опасность.

Игнациус вскочил, прислушиваясь к лесу. Конь поводил головой и вернулся к веткам. Ага! Не в волках, похоже, дело. Похоже, что кто-то нагонял его. Маг засмеялся. Кто бы ни был этот неведомый всадник, перед Игнациусом у него было одно огромное преимущество — свежий конь. Ухо мага выискивало стук копыт, когда только что прозрачный воздух вокруг потемнел. Зелень сквозь него стала казаться темнее, словно пожухла, прихваченная ранним морозом. Игнациус протёр глаза, словно дело было в них, но серости только прибавилось. Она превратилась в дымку, что окружила его со всех сторон. Сообразив, что тут твориться маг заорал и бросился прочь, но воздух сгустился и потёк вращающимися волнами вокруг него. Остатками колдовства, что ещё оставалось в нём, Игнациус попытался остановить вращение, спасти себя, но тщетно. Ломая сопротивление, чужое колдовство закрутило его, развеивая силу, гася сознание…


Сверху, с ковра, было видно, как конь сорвался и не разбирая дороги, с ржанием рванул прямо сквозь кусты. Всадник, вокруг которого ходили, пересекая друг друга серые кольца, делая поляну похожей на водную гладь, усеянную вилами, остался на месте, шатаясь и, постепенно теряя очертания человека, превращался в дым.

Белоян наблюдал за превращением, держа перед собой простой глиняный горшок со снятой крышкой. Хайкин едва взглянул на него и тут же посмотрел вниз, но опоздал. Человека на поляне уже не было. Превратившись в клок серого тумана, он, подчиняясь движениям Белояновой руки, вытянулся вверх, став похожим на дымовой хвост, что часто можно видеть над избами, в которых топятся печи, поднимался к ковру.

Дым коснулся кувшина и медленно вполз внутрь. Белоян, шепча заклинания, накинул сверху тряпицу и уселся, постукивая по ней пальцами, словно уминал там что-то, не давая вылезти назад. Хайкин сидел молча, под руки не лез и просто смотрел. Белоян бросил на него косой взгляд, спросил:

— Можешь так?

Журавлёвский волхв пожал плечами.

— Всему не научишься.

— Этому — можно. Научу, — пообещал волхв Киевский. — Иногда от таких забав большая польза выходит.

Хайкин, соглашаясь, кивнул.

— Правду люди говорили. Много в тебе силы…

— Много, — не рисуясь, отозвался Белоян. — И сам не знаю сколько…

— Что же тратить-то напрасно? Если враг это, то убей, а если друг…

— Это не друг.

Белоян снова взял горшок в руки и в задумчивости начал поглаживать округлые бока. Хайкин не понимал что тут происходит и оттого не мешал ему.

— А река тут есть? — наконец спросил Белоян.

— Есть.

Киевский волхв оживился.

— Большая?

— Да нет… Река Смородинка.

Белоян кивнул, словно вспомнил что-то.

— В Днепр впадает?

— Конечно. Тут у нас всё в него впадает…

Река текла через лес, ещё не зная, что ждёт её впереди большая река, в которую она вольётся, став её частью. О том, что ждёт реку впереди, знали только люди, что стояли на берегу. Белоян вошёл в реку по пояс и без сожаления опустил кувшин в воду. Волна взбурлила, словно раздумывала, принимать в себя кувшин или выбросить на берег.

— Хоть бы камень привязал, — досадуя на товарища, сказал в волховскую спину Хайкин. — Тут ведь что бросай, что не бросай… Всё одно на порогах разобьётся…

— Знаю. А сколько до порогов?

Хайкин, посмотрел на воду, прикинул.

— Если под парусом. К вечеру пройдёшь.

Белоян досадливо мотнул головой.

— А просто на плоту?

Течение колыхало кувшинки рядом с берегом. Мелкая рыбёшка взблескивала чешуёй, словно из-под воды сверкали русалочьи глаза.

— День, ну два… А может и раньше кто-то найдёт, вытащит его, кувшин разобьёт… Убил бы — и дело с концом, — повторил он.

— Рано его убивать, рано, — улыбнувшись своим мыслям, ответил Белоян. — Он ещё не в полной силе.

Хайкин опять пожал плечами и тогда киевлянин постарался объяснить потолковее…

— Это враг. Он есть уже. Убьёшь его — новый появится. Так того ещё найти нужно, да решить какой вред от него может произойти. А этот — вот он. Как на ладошке.

— Не понимаю я тебя… — сказал в волховскую спину Хайкин.

— Поймёшь ещё, — так и не повернувшись, ответил киевлянин с медвежьей мордой. — Не всё сразу…

Глава 18

Жара…

Квача, посмотрев на распахнутые ворота, опустил кружку в бочку с пивом. Холодная влага лизнула пальцы, обещая горлу и брюху несказанное удовольствие.

Он похлопал себя по мокрой груди. Светлые Боги, как же хорошо!

Две радости у воина в такую жару — холодное пиво да крыша над головой. Полная кружка приятно оттягивала руку и холодила кожу. В распахнутую дверь были видны залитые беспощадным солнцем городские ворота и путники, у которых не был ни крыши над головой, ни бочки с пивом, чтоб по-человечески пересидеть жару.

Начальник стражи рассмеялся.

Все они там были дураки — купцы, ремесленники и все остальные-прочие… Стражник — вот работа для настоящего мужчины. Он напряг руку, и под кожей прокатились литые шары мускулов. Дураки — они ходят туда-сюда, торгуют, а умные, вроде него, те, кто понял, в чём смысл жизни, стоят на месте и берут деньги с этой шатающейся по всему свету братии.

Он выпил за воинов. Сперва за всех, а потом за стражников, что стояли у северных ворот Экзампая, за своих, с кем делил и тяготы, невзгоды ну и деньги, конечно…

Смех эхом вернулся под крышу.

Так и не поставив кружку, он вышел к воротам. Солнце накинулось на него, выдавливая пот из каждой поры. Это было не страшно — бочка всегда была под рукой, а потел он не пивом, а водой. Это он знал наверное.

Косая тень от башни пересекала дорогу, и рядом с ней, бестолково озираясь, стоял…

Мужик? Купец? Воин?

Да неважно кто. Он стоял столбом, и с него капало, словно в город по ошибке забрела дождевая туча.

Потом, правда, Квача разглядел меч на плече… Присмотрелся.

Нет. Это был не воин. Это было ходячее оскорбления каждому, кто имел честь носить меч. Этот дурень нёс благородное оружие на плече, как простую палку.

Пиво ударило стражнику в голову. На глазах у купцов и простолюдинов этот человек позорил меч, который нёс, и тем самым бесчестил каждого, кто по праву носил оружие. Лица его товарищей, наверняка чувствовавших то же самое, кривились обидными улыбками.

— Этот мерзавец в мокрых штанах оскорбляет своим видом славный город Экзампай! — взревел Квача. — Поучите-ка его, как следует входить в наш город, и вышвырнете так, чтоб ему больше никогда не хотелось сюда вернуться!


…Гаврила шёл к воротам, словно корабль к берегу — надеясь, что уж там-то всем неприятностям конец. От леса до стен было не меньше трёх поприщ, да жара… А там, за каменными стенами наверняка была тень, вода и самое главное — волшебник Гольш. Каменные стены казались Гавриле настолько крепкими, что за ними не было места опасностям, что подстерегали его в лесу, да и воды в городе должно быть не меряно — вон сколько народу, а значит должны быть колодцы.

А Гольш… Может до него и дело-то не дойдёт, а встретит его прямо в воротах друг Митридан и… Он прибавил шаг, чтоб обогнать тех, кому в городе, по сравнению с ним, и делать-то было нечего…

Когда воины окружили его, он не почувствовал страха. По сравнению с недавними разбойниками они были олицетворением порядка.

Не думая о плохом, он улыбнулся, и ему улыбнулись в ответ.

И ткнули кулаком под вздох.

Удар отбросил его назад. В воздухе его перевернуло, и он увидел, как быстро приближается другая улыбающаяся морда. Ещё удар. Его понесло назад…

«Светлые Боги — подумал он. — Опять этот мешок…»

Страха в нём не было. Он закрыл голову, прижал мешок к груди и стал ждать чуда. Удары сыпались на него один за другим. Было больно, но никто не грозил и никто не требовал у него ничего — ни денег, ни покорности, ни мешка. Это оказалось самым удивительным — никто не позарился на заветный мешок.

Боль плескалась в нём, не перехлёстывая, однако через край. «Не убьют» — подумал он, и тут же понял, что чуда не будет, и что тут придётся надеяться только на самого себя. Меч он уронил, после первого же удара и тот теперь валялся где-то под ногами. Да и что пользы от меча, если никогда его в руках не держал? Оставалось Митриданово колдовство. Чья-то нога влетела под рёбра, и он почувствовал смешенное со злобой сожаление, что не напился у ручья. Кто ж знал, что всё так обернётся?

Страх проснулся в нём, но это был совсем другой страх. Он бы и вспотел, да как? Воды в нём не было и полкружки, да и те полкружки впитала одежда.

Уворачиваясь от ударов он жадно ловил ноздрями запахи, но в нос попадала только пыль. А вокруг уже стояли люди — кто смеялся, а кто охал от жалости…


…Квача смотрел, как стражники валяют пришлого дурака, и руки его непроизвольно подёргивались. Вот ведь вояка — даже меч выпустил, дурак. Он сдерживался, сколько мог, но не устоял. Наскоро опрокинув кружку и даже не почувствовав вкуса, бросился вперёд.

— А вот я его поучу! — вскрикнул десятник. Стражники расступились и он, распаренный, влетел в круг, чтоб повеселиться вместе со всеми.

Он успел поддеть его кулаком всего-то пару раз, как всё изменилось.

Этот мешок с костями, что они только что играючи перебрасывали друг другу, в одно мгновение отяжелел, стал неподъёмным. Удары, что только что назад сотрясали его и отбрасывали назад теперь словно пролетали мимо. То есть не мимо — как раз теперь любой удар отдавался болью в кулаках, словно били не по человеку, а по дереву.

Квача ударил незнакомца и отошёл. Тот сидел, скорчившись, закрывая голову руками. Несколько мгновений он ещё оставался на земле, а потом медленно, словно с трудом разгибал в себе железный стержень, встал. Квача, когда думал про купцов и воинов, не зря считал работу стражника лучше. Пришлось ему и самому походить с купцами по миру. Насмотреться пришлось всякого и от этого, наверное, он не любил непонятностей. А этот человек был непонятен.

Квача сделал шаг назад, другой. Борс, то ли глядя на десятника, толи оттого, что сам что-то почуял, также отодвинулся от незнакомца подальше. Квача успел подумать, что надо взять парня на заметку — умный и соображает быстро, но тут вдруг незнакомец вскрикнул и раздвинул в сторону руки.

Стражники, что оказались не такие сообразительные, как их десятник, разлетелись в стороны. Оставшиеся попытались сбить его с ног, но лучше б они попытались свалить дерево. Странный пришелец взмахнул рукой, и оба-двое умылись кровавыми соплями.

Десятник начал медленно соображать. Уже догадываясь, что увидит, Квача обежал его и заглянул в лицо. Ничего… Видал он такие лица… Лицо белое, словно мукой обсыпанное, глаза даже и не смотрят, вроде. Такой натворит… Квача раскинул руки, отгораживая прохожих от незнакомца, заорал:

— Одержимый! Это одержимый!

Ну и одержимый, а делать то что?

Стражники, кто смог подняться с земли взялись за мечи. Были бы одни — ничего, зарубили бы втихую и дело с концом. Всякое у ворот случается, почему и этому не случится? Но кругом купцы, торговцы. Сразу донесёт кто-нибудь, что его люди первыми начали. Мечи ещё не успели подняться над головами, как он сообразил.

— Бочку сюда! Быстро!

Уже понявшие, чем может закончиться эта стычка, стражники рысью бросились в караулку. Их тени, ломаясь в беге, пересекли площадь перед воротами и нырнули в темноту. Незнакомец медленно повернулся и пошёл за ними. Квача сразу сообразил, что будет, если тот загородит собой дверь. Караулка сразу же превратится в мышеловку, только вместо мышей там будут его воины. Он заскрипел зубами от отчаяния, оглянулся.

— Держи!

Борс, размахнувшись, бросил ему щит. Круг мелькнул над головой странника. Квача подхватил окованный медью круг и сунул руку в петлю.

— Эй! Сюда!

Одержимый не обратил на Квачу внимания и тогда десятник выпрыгнул навстречу. Пять шагов, три, два… Одержимый взмахнул рукой как молотом и обрушил удар на голову десятника. Слава Богам, что он ещё успел отпрыгнуть и загородился щитом. Удар отбросил его к караулке и приложил о стену. Щит раскололся, и он видел мир сквозь дыру в нём.

Упасть его угораздило у самой двери. Он корчился в пыли, не в силах сдвинуться с места, а мимо, уже и сами сообразившие, что надо делать, пробежали Стахат и Маген, держа на руках бочку. Из неё плескалось направо и налево и в воздухе густо запахло хмелем.

Одержимый, если и хотел пить, то никак не показал этого. Даже не посмотрев на руку, которой досталось не меньше, чем щиту, он наклонился и ударил перед собой.

В кого он там метил осталось загадкой, но попал удар в бочку.

Бочка не вскрикнула, но вздохнула. Удар не расколол её. Кулак молодца пробил обе стенки и застрял в ней. Стражники, что несли пиво, разлетелись в стороны, наверное, благодаря Богов, что на пути кулака оказалась бочка, а не те, кто её нёс. Поток пива обрушился на незнакомца, и он остановился. Терпкий запах коснулся каждого и в толпе, окружившей место схватки, не нашлось ни одного мужчины, который не глотнул бы судорожно, представив всё сразу — и жару, и пыль, и жажду, и пиво.

Не сделал этого разве что сам одержимый.

Тело его, словно лишившись какого-то внутреннего стержня, стало сминаться, складываться, и упало в пыль. Рука, до последнего сохраняя движение, дотянулась до меча, словно хотела защитить себя отточенным железом.

Это движение показало Кваче, что схватка кончилась. Он поднялся и, шатаясь, пошёл к поверженному противнику. Следовало завершить всё так, чтоб ни у кого из собравшихся вокруг купцов не осталось сомнения в том, кто победил. Десятник потащил меч из ножен.

Он не дошёл до поверженного противника пяти шагов, как кто-то заорал с радостным удивлением.

— Это сам Могуль бен Зейда! Смотрите. Это его меч!

Народ колыхнулся, но не разбежался, не смотря на грозное имя. Разбойника тут знали все, а меч его, украшенный самоцветами, видело у своего горла не малое число купцов.

Перед Квачей расступились. Его шатало, но меч в руке ещё держался. Он вскинул его над головой. Теперь можно было всё. Каждый слышал имя разбойника.

— Смерть разбойнику.

Он хакнул, опуская оружие, но тут кто-то легонько толкнул его в плечо, и меч, вместо того, чтоб отсечь разбойнику голову, ударил в землю и застрял там, словно вдруг возжелал превратиться в соху. Десятник взревел от обиды и повернулся.

— Кто?

— Ишь ты тьфу. Не он это. Ты ошибся, сотник… Ишь ты тьфу. Тот рыжий.

Квача молчал, тяжело опираясь на меч, не в силах спросить, и вместо него вопрос задал кто-то из купцов.

— Рыжий?

— Точно тебе говорю, ишь ты тьфу — рыжий. Или не он, ишь ты тьфу, трижды грабил меня только в этом году?

Квача посмотрел на купца.

— А кто же это тогда?

— Ишь ты тьфу… Не знаю…Но это не Зейда.

Другой голос (Квача хотел повернуться, чтоб увидеть говорящего, но не смог — болел бок и он так и не понял, кто говорил) поддержал:

— Это не Зейда… Меня он грабил шесть раз за последние годы. Он точно рыжий. Не может этот быть Зейдой.

Другой голос прокричал прямо в ухо.

— Да нет же! Зейда! Смотрите — меч его.

Квача наклонился, рассматривая меч, и все наклонились вместе с ним.

— Ну и что, что меч? Меч можно потерять, отобрать… Это новых волос не вырастишь, а меч… Меч можно и другой такой же сделать.

— Ха! Как же! Другого такого не найдёшь… Может он, ишь ты тьфу, его отобрал?

— Хотел бы я посмотреть на того, кто в силах отобрать меч у Зейды.

— Вот и посмотри. Вон лежит.

— Не Зейда это! Это тот, кто убил его.

— Убил? Кого?

— Зейду. Не отдал же Зейда меч просто так.

— Меч можно украсть.

— Человек, который украл меч у самого Могуля бен Зейды, заслуживает того, чтоб ему оставили жизнь.

— А если он его всё же убил?

— Тем более…

Голоса бубнили, становясь плотным гулом, в котором уже ничего понять было нельзя. Растолкав купцов, к десятнику подошли трое и с обнажёнными мечами встали нам мокрым телом. Солнце блестело на мечах, но запах пива, пропитавший всё вокруг, превращал поле битвы в пьяный балаган.

В воротах стояла плотная толпа. Те, кто не видел, а чуял только запах, уже орали, что там всем наливают, что караванщики проспорили стражниками бочку пива и теперь каждый, кто сумеет протиснуться к заветной бочке, получит полную кружку. Народ волновался, пытаясь прорваться в караулке. Пора было кончать со всем этим.

Квача почувствовал, что кто-то его тянет за рукав. Купец, подмигнув, оттащил его в сторону, и заговорщицки наклонившись к уху, прошептал.

— Ты победил его, десятник. Он лежит жалкий и мокрый, а ты стоял над ним с мечом, и жизнь была на его острие.

Квача кивнул, не понимая куда тот клонит. Купец звякнул мешочком, и восторг только что переполнявший голос, пропал куда-то.

— С другой стороны все видели, что он шёл мирно и никому не хотел зла.

Стражник нахмурился, всё ещё не понимая, куда клонит хитрый купец.

— Отпусти его с миром!

— Должна же быть в мире справедливость! — возмутился Квача. — Он чуть не убил…

Купец не дал ему закончить.

— Он защищался. И каждый из наших подтвердит это.

— Что ты хочешь? — с отвращением спросил Квача, догадываясь уже, о чём пойдёт речь.

— Он нужен мне.

— Зачем?

— Человек, отобравший меч у Могуль бен Зейды заслуживает того, чтоб рассказать о том, как он это сделал.

— Он не боец. Ты же видел.

Купец ухмыльнулся. Нагло.

— Я видел, как твои стражники разлетелись словно груши, когда он голой рукой разбил бочку. Это зрелище возрадовало моё сердце и я при случае готов посмотреть на такое ещё раз.

Десятник пожал плечами.

— Если Могуль бен Зейда и впрямь погиб, то чего тебе бояться?

— Если он погиб, — купец выделил голосом это слово «если». — Даже если он погиб, то сколько разбойников ещё встретятся на пути моего каравана.

Из мешочка он достал пару монет и протянул десятнику.

— А это — вместо пролитого пива…

Квача глотнул, кадык дёрнулся вверх-вниз.

— Ты, безусловно, прав… Мир далёк от совершенства, но и впрямь должна же быть в мире хоть какая-то справедливость.

Глава 19

Гаврила ощутил покачивание, которое походило на полёт, таким, каким он бывает во сне. Он шевельнул рукой и тут же кто-то оказался рядом.

— Живой?

Глаза сами собой открылись. Масленников, не говоря ни слова, поднялся. Слабость всё ещё наполняла тело, но голос уже был при нём. Сперва оглянулся. Телега медленно, с достоинством ехала по улице.

— Где я?

— В славном городе Экзампае.

Это, положим, Гаврила и сам понял. Дома вокруг стояли каменные, пахло не лесной сыростью, а перекалённой солнцем пылью. Узнать бы ещё, что произошло с того момента как он вошёл в ворота и до того как он очутился посреди этой улицы в чужой телеге. Опережая его вопросы, купец вывалил на него всё, что знал.

— Ты, как в город вошёл, со стражниками подрался. Сразу.

— Убил кого? — с замиранием сердца спросил Гаврила, мгновенно представив, во что превратится его жизнь в этом городе, если купец кивнёт, но, слава Богам, обошлось.

— Нет… Напугал только…

Гаврила вспомнив как собирался войти в тень ворот покачал головой. Вот тебе и пришёл куда хотел. Он повернулся и нащупал под собой меч. Холодное прикосновение сразу напомнило то, что произошло в лесу.

— Откуда он у тебя? — поинтересовался купец. — Похоже, старинной работы оружие… Не всякому по карману. Рашид оружейник ковал, похоже.

Масленников вспомнил лес и хмуро посмотрел на купца, прикидывая, что бы такое соврать. Неожиданно под его взглядом купец смешался.

— В лесу нашёл, — сказал тогда Гаврила. — Шёл, шёл и нашёл… Из кустов выпал.

— Понятно, — отозвался купец. — В лесу под кустами чего только не валяется… А рыжий такой…

Он коснулся волос.

— Рыжий такой вот рядом с ним не лежал?

Гаврила вспомнил рыжего атамана. Вспомнил и всех остальных и честно ответил.

— Там разные лежали… Даже два таких седых, как и ты…

Купец понятливо опустил глаза и перевёл разговор.

— А в Экзампай зачем? Может быть работа нужна?

Гаврила с ответом задержался. Он посмотрел по сторонам. Дома наплывали на него по обе стороны улицы. Казалось, что их в городе было не меньше, чем людей в Киеве. Одна у него работа — ходить и расспрашивать жителей, где живёт могучий волшебник. Гаврила вздохнул. Так ведь неизвестно скажут или нет. Могут и в шею натолкать, вместо душевного разговора. А этот вроде не страшный и глаза незлые.

— К Гольшу.

Купец что-то хотел сказать, но слова проглотил. На лице его мелькнуло выражение вроде «ну, конечно же, как же иначе».

— Видно молодца по полёту…

Он озадаченно потёр лоб, не решаясь спросить, но любопытство взяло своё.

— Дела?

Масленников кивнул.

— А потом?

Гаврила пожал плечами. Кто знает, чем кончится разговор, да и состоится ли он? Волшебника нужно было найти, добраться до него, да разговорить. Журавлевец вздохнул. Ох, как всё непросто было, ох как не просто… Купец торопливо, словно боялся, что обидел Гаврилу, и тот прямо сейчас встанет и уйдёт, сказал:

— Что бы у тебя ни случилось, после разговора с Гольшем зайди ко мне в караван сарай «Седло верблюда». Это у южных ворот. Спроси Марка. Тебе всякий покажет. Зайдёшь?

Гаврила пожал плечами. Купец искательно заглянул в глаза.

— Зайди… Волшебники они… волшебники. А ты зайди.

— Хорошо, — снисходительно ответил Гаврила. — Зайду. Только сперва до Гольша довези…


… Стражи у ворот не оказалось. Похоже, что добрая слава стерегла покои волшебника куда как лучше любого воинского отряда. Косая тень от ворот падала на улицу, прямо под ноги Масленникову. Гаврила с замиранием сердца тронул створку ворот. Ажурное железо без скрипа отошло в сторону, приглашая внутрь. Оглянувшись на удаляющиеся повозки, Гаврила вздохнул, и — делать нечего — вошёл внутрь.

Шаг — и сухой воздух города, словно по волшебству наполнился ароматом роз и звуком струящихся где-то рядом фонтанов. Несколько мгновений Масленников стоял, ожидая, что кто-то выйдет и спросит, что ему тут нужно и по какому такому праву… Но никто не вышел, и пришлось ему идти дальше. Дорожка, петляя между деревьями, привела незваного гостя к белому от солнечного света дворцу. Три поверха, да башня с ажурным куполом.

Из полуоткрытой двери тянуло прохладой. Гаврила посмотрел на заросли роз за спиной и с лёгким сердцем шагнул вперёд, в темноту. За первой дверью нашлась ещё одна, а за ней — ещё…

Гость шёл вперёд, открывая дверь за дверью, переходя из одного зала в другой. Блуждать без направления не хотелось, но спросить куда идти дальше было не у кого.

Пока он шёл по дворцу ему не попался навстречу ни один человек. Масленникова это ничуть не удивило. Наоборот, вскоре он начал думать, что странно было бы, если б кто-то попался. Ну какие у колдуна могут быть слуги? Зачем? Зачем тебе слуга, если ты сам, одним желанием можешь создать всё, что душе угодно — от горшка с кашей до сапог с золотыми подковками. Или такую красоту, что лежала рядом — стоило только руку протянуть…

Не было тут ни каменотёсов, ни трудяг, что складывали глыбы одна к одной так, что и шва не найдёшь. А пришёл на пустое место волшебник, потряс руками, сказал заклинания и р-р-р-а-аз. Дворец.

Масленников и правда протянул руку, потрогал мрамор пальцем и восхищённо покачал головой. Он полюбовался резьбой, радуясь, что жилище настоящего волшебника выглядит богаче, чем он мог себе представлять.

Лестницы тащили его наверх, стены поворачивали, уводя за собой и, в конце концов, разошлись в стороны, охватывая белым полированным мрамором, словно двумя ладонями небольшой зал с фонтаном посредине. Резьба со стен куда-то пропала, растворилась в потоках света, что лился в зал из шести высоких окон.

Зал казался пустым и просторным, только на одном из подоконников сидела птица. То ли грач, то ли крупный ворон, издали Гаврила не разобрал. Рядом с птицей стояло широкое блюдо с виноградом и какими-то мелкими ягодами. В воздухе плавал запах чего-то сладкого, незнакомого. Птица обернулась на звук шагов, скользнула по Гавриле безразличным взглядом и снова повернулась к окну.

Остановившись в дверях, Гаврила огляделся. Идти дальше было некуда. Тут были окна, но не было ни одной двери.

Он обошёл фонтан, что журчал тремя струйками, занимая половину комнаты, и присел рядом с птицей. Та даже не шелохнулась. Он протянул руку, чтобы погладить, но не решился. Не грач это был. Ворон. Птица чуть подвинулась и смотрела на него одним глазом не то с тоской, не то с недоумением.

— Не убудет, если попробую? — спросил Гаврила у неё и подцепил виноградину. Ответа он не ждал и не дождался. Птица промолчала, хотя могла что-нибудь и сказать. Гаврила собственными глазами видел у Круторога говорящего ворона. Ягоды были хоть и не крупными, а сладкими. Видно было, что хозяин поставил блюдо не для себя, а для ворона, чтоб не подавился. Не ограничившись первой ягодой, Гаврила пододвинуло к себе блюдо, и стал выбирать виноградины покрупнее.

— Любит тебя хозяин, — сообщил он птице переставшей глазеть в окно и в оба глаза смотревшей как он хозяйничает в её тарелке. — Сразу видно… Для себя покрупнее бы ягод наколдовал, а тебе хоть мелких дал, да сладких! Как раз, чтоб проглотить и не подавиться.

Ворон как ему и полагалось, опять не ответил, и Гаврила снова сунул за щеку несколько ягод и задумался о грядущем… Теперь ему оставалось только спуститься вниз и попытаться отыскать волшебника в подвале. Или ещё где-нибудь. Он, правда, не знал где и поэтому не спешил подниматься. Ноги устало подрагивали, и в животе что-то скреблось. Виноград, конечно, был вкусным, но где бы найти хлеба бы или мяса… Кухню бы отыскать…

Цокнув когтями, птица подскочила к блюду и тоже склюнула ягоду. Гаврила повернул блюдо так, чтобы птице было удобнее и спросил не знамо у кого:

— А вот как он интересно гостей кормит?

— Какой же ты гость? — вдруг сказал ворон. — Гостей зовут, а тех, кто сам припирается…

Мудрая птица не договорила. А может, и договорила, но Гаврила её не услышал. Поняв, кто сидит перед ним в обличье ворона, он попятился. Ноги сами собой сделал шаг назад, и он почувствовал, как страх делает спину мокрой. От этого он испугался ещё сильнее, представив, что произойдёт, если сработает Митриданово колдовство. Шаг назад, ещё шаг, и тут нога его зацепилась за что-то, и он навзничь упал в фонтан.

Когда вынырнул, вместо ворона на краю окна, рядом с блюдом сидел старик. Гаврила замер. Какое-то время они смотрели друг на друга.

— Ты кто? — шёпотом спросил Гаврила.

— А ты угадай, — предложил старик. Казалось, что он ещё не решил, сердится ему или смеяться. — Три раза можешь пробовать… Если с трёх раз не угадаешь, я тебя…

Он отщипнул ягодку с блюда и мечтательно прищурил глаз.

— Я тебя в дерево превращу… Тут у меня как раз дерева не хватает.

Гавриле стало так страшно, что страх, казалось, потёк из-под ногтей.

— Я попробую, — ответил Гаврила, — Ты, наверное, хозяин. Волшебник.

— Да. Деревом ты не станешь… — утешил его волшебник. Он спокойно отрывал ягоду за ягодой и глотал, наблюдая за гостем. Начинать разговор он явно не собирался.

— Извини, коли что не так, — наконец сказал Масленников. — Я к тебе шёл…

— Ну, коли ко мне, то вот и пришёл… Тебя, что в других местах не кормили? — спокойно спросил волшебник, закончив с виноградной кистью и принимаясь за сочную жёлтую грушу.

Гаврила сидел по горло в воде, и вылезать на сухое место не рвался. В голове было пусто. Даже мысли о еде куда-то исчезли.

— Я в других местах и не был. Я прямиком к тебе. Из самого Киева…

— Ты хоть знаешь, к кому пришёл? — на всякий случай спросил Гольш.

— А то, — ответил Гаврила. — К тебе. Ты ведь Гольш?

— А что я с тобой прямо сейчас сделать могу? — ласково спросил волшебник, ни сказав ни да ни нет. — Представляешь?

— А то, — ответил Масленников. Фонтан продолжал буравить воду вокруг него всеми тремя струями. Гаврила набрал воды и плеснул в лицо.

— И что, не страшно тебе?

Гаврила пожал плечами. От этого движения по воде пошли круги.

— Страшно, конечно… Только я не просто так. Я по делу… Заклятье на мне.

— Заклятье, — повторил за ним Гольш. — Ну, ну…

Он щёлкнул пальцами, и журчание прекратилось. Гаврила повернул голову. Струи воды, только что барабанившие по воде застыли в воздухе, словно превратились в лёд.

— Вылезай, — сказал хозяин. — Что нам так беседовать? Я сегодня добрый…

Он посмотрел на мокрого гостя и рассмеялся.

— А то сидишь, как червяк в яблоке.

Гаврила уже понявший, что сразу его волшебник не изничтожит, ответил, боясь своего страха.

— Так я и говорю. Не могу. Вылезу — плохо всем будет.

— Да ладно тебе, — сказал Гольш. — Вылезай. Нечего кочевряжиться. Я не вредный. Честью прошу. Что бы ты обо мне не думал, надеюсь, обойдётся. Не к купцу всё ж пришёл, к волшебнику…

Гаврила отрицательно покачал головой. Сейчас он боялся не Гольша. Что его бояться? Вон какой славный старик. И груша вон у него…

Он боялся своего страха. Гольш не стал его уламывать дальше. Он просто шлёпнул ладошкой о подоконник, и Гаврилу вынесло из фонтана и уронило рядом с волшебником.

— О-о-о-о-х, — сказал Масленников. Жёстко было.

Сидеть мокрым было не удобно, но у него и в мыслях не было раздеться и обсохнуть. Кто знает, как себя старик поведёт, если посчитает, что Гаврила у него в доме помывочную устроил. А старик-то и впрямь оказался не вредным. Потрогав волчевку, от которой несло уже не только псиной и уксусом, но и чем-то ещё, спросил:

— С самого Киева, значит?

Гаврила осторожно кивнул.

— Ну, я ваши обычаи знаю, — сказал Гольш. — Сперва мыться, потом вино пить и закусывать…

Он поднял руки, явно собираясь что-то сделать, но не успел Гаврила отпрянуть и зажмуриться, как волшебник опустил их, так ничего и не сотворив.

— Будем считать, что ты уже помылся и пришёл черёд вино пить.

Он легонько прищёлкнул пальцами и пробормотал что-то. Воздух перед Гаврилой огруз, прогнулся и оттуда, словно через дыру в мешке, вывалился столик на резных ножках. Едва они коснулись пола, как на полированную розовую гладь столешницы упал кувшин. Гаврила попытался отпрянуть ещё дальше, но не удалось — спина и так уже упиралась в стену. Гольш посмотрел на него с недоумением.

— Ты точно из Киева? Славянин?

На каждый вопрос Гаврила истово кивал головой.

— И вина не пьёшь?

— Почему это? — хрипло сказал Гаврила. — Почему это не пью? Пью, когда налито…

Чтоб не сердить волшебника (Кто знает, что у того на уме. Добрый-то он добрый, а вот как начнёт…) он поднял кувшин и выхлебнул немалый глоток.

Внутри стало тепло и легко. Страх, что червём ползал где-то в брюхе, смыло вниз, и он пропал там.

— Ну вот, — удовлетворённо сказал волшебник, радуясь, что привычная картина мира не изменилась, и славяне оказались точно такими же, какими он себе их и представлял. — А ты боялся…

— Если б я тебя боялся, тут всё по-другому было, — воспользовался поворотом разговора журавлевец. — Я ведь к тебе с тем и пришёл…

— Ну и что тебе от меня нужно? — спросил Гольш. — Золота? Царевну? Давай, проси. Я сегодня добрый…

Брови Гавриловы поползли вверх, но тут волшебник притушил вспыхнувшую в Гавриловой груди радость.

— Просить можешь, а вот получишь или нет… Это ещё посмотреть нужно.

— Мне бы, — вскинулся Гаврила, но Гольш сказал. — Да ладно, я сам разберусь…

— Разберись, разберись, — пробормотал Гаврила, подумавший, что волшебник-то он волшебник, да вот разбирается ли он с тенями… Пусть-ка попробует. — Получше посмотри. Как умеешь.

Гольш почувствовал вызов в словах и прищурился.

Несколько мгновений он смотрел словно сквозь гостя. Гаврила почувствовал, что взгляд проникает под волчевку, под кожу, забирается глубже. Он заёрзал и запахнул полы своей шкуры. Кода он решился посмотреть в глаза волшебнику, то тот уже смотрел на него нормальными глазами.

— Ну, — спросил Гаврила. — Видал такое?

— Такое… — медленно повторил Гольш, задумавшись, и Масленников немедленно возгордился.

— Такое я видал раз триста… — неожиданно окончил волшебник. — Чем удивить хотел. Заклятье в тебе на запах, тень потерял, а вот что с рукой не пойму…

— С руками? — переспросил Гаврила.

— С рукой… А всё остальное в тебе — прах, тлен и паутина. Это тебе, может, в диковину, а я…

От избытка сил, а может от озорства, он взмахнул руками.

— Я такого навидался, что ты и представить себе не сможешь. Ну, хочешь, с тебя в зайца превращу?

Гаврила слегка отодвинулся. Так. На всякий случай.

— Если тебе силу девать некуда ты бы меня лучше в нормального человека превратил.

Кувшин сам собой взлетел в воздух, и пенная струя ударила в дно невесть откуда появившейся чаши. Смакуя вино, Гольш возразил.

— А чем тебе сейчас-то плохо? Руки-ноги целы…

Конечно волшебник — он не от мира сего. Всё, что и так понятно ему требуется объяснить и показать.

Гаврила ткнул пальцем в пол, где темнела тень волшебника, а потом в сторону, где так же вольготно распласталась тень от столика.

— У тебя тень есть, у него есть… У любой собаки тень имеется, а я что, хуже?

Гольш посмотрел на свою тень и та вдруг стала сперва синей, потом зелёной, потом жёлтой…

— Красиво, конечно, — признал Гаврила. — Только что это мне на твою красоту любоваться буду, если своей нет. Может ты мне тень вернуть? Ну хотя бы оранжевую, если чёрной не получится? А?

Гольш задумался. Провёл рукой над Масленниковской головой и, подумав, ответил:

— Да, пожалуй, что и нет…

Гаврила просто не поверил.

— Почему? Ты ж сильнее других. — Он кивнул на застывшие в фонтане водяные струи. — Я уж и не знаю кто так вот ещё может…

— А ты много чего не знаешь, — не купившись на лесть, спокойно ответил волшебник. — Между прочим есть такие заклятья, что только тот и снять может, кто положил.

— Да ну…, — махнул рукой Гаврила. — Митридан-то про тебя с придыханием рассказывал, а ты…

У Гольша что-то случилось с лицом — то ли зубы заболели, то ли смеяться его потянуло. Он шевельнул бровями и Гаврила враз потерял дар речи.

— Колдовство — это совсем не то, что ты думаешь.

Гаврила попытался разомкнуть губы, но не тут-то было. Магия держала губы не хуже доброго клея. Он попробовал расковырять их пальцем, но не получилось. Присмирев, руками показал, что в речах слегка погорячился. Гольш щёлкнул пальцами, возвращая ему дар речи.

— Я к тебе со всем уважением, — снова заговорил Гаврила. — Ты, конечно волшебник и вообще… Но откуда тебе знать чего я думаю? Может, ты мои мысли читаешь?

— Конечно читаю. Тут и волшебником быть не нужно. У тебя все мысли на лице.

Гаврила провёл по щекам.

— Да не три ты рожу-то. Просто есть вещи, которые в каждой человечьей башке сидят, и ничем их оттуда не выбьешь.

— Да, — согласился Гаврила, — башка у меня крепкая.

— Ну так и уложи в неё, что на тебе такие заклятья лежат, что снять их может только тот, кто положил.

Гаврила замолчал. Он так рассчитывал на помощь волшебника, что и думать не хотел об отказе. Он смотрел на мага, словно ждал, что тот одумается и возьмёт сказанные слова назад.

Не взял.

— Зря, выходит, мне знающие люди говорили, что ты совет можешь дельный дать, а то и помочь…

— Знающие люди ничего зря не говорят. А вот на счёт помощи… Тут только ты сам себе помочь можешь…

— Это как так? — опешил Гаврила.

— А так. Твоё зло в тебе самом сидит. Лень и страх называются. Хочешь тень найти — так и найди её, не обращая внимания на лень и страх. Ну, а если слабо — то найти волшебника, который её у тебя её отнял.

— Да где ж я его найду? — перебил волшебника Гаврила. — Если я даже не знаю кто это? Как узнать?

Гольш посмотрел на него с весёлым недоумением, всплеснул руками. Ай, да славянин! Ай, да простота!

— А ты, никак думаешь, все волшебники со всего света только и делают, что за твоей тенью и охотятся? Ночей не спят? — После каждого вопроса он задорно подмигивал, словно приглашал Гаврилу вместе с ним посмеяться над собой. — Умных книг не читают, а рассуждают всё, как её украсть половчее?

Он умолк, ожидая если не ответа, то хотя бы понимающей усмешки, но и Гаврила молчал, примеривая на себя слова Гольша. Центром всего света, вокруг которого бушуют волшебные силы, он себя больше не чувствовал, хотя вон, сколько удивительного по дороге в Экзампай случилось. И зайцы, и разбойники… И не повесился едва…

Помолчав, на всякий случай спросил:

— А что, это так и на самом деле обстоит?

Гольш засмеялся.

— Ох, что ты за простота… Как вы там в Киеве живёте только… Из тебя и дерева-то приличного не получится. Так. Трава… Заячья капуста… Твоя тень только тебе интересна, да тому колдуну, который её у тебя украл.

— Так и скажи кто! — обрадовался Гаврила. — Я ж за этим и пришёл!

— Да откуда мне-то знать? — удивился Гольш. — Одно могу сказать — кто-то из твоих знакомых колдунов это сделал. А вот кто — сам решай. Не так уж у тебя много, я думаю знакомых среди волшебников, а?

— Подожди, подожди… Я не понял что-то… — Гаврила с трудом пробирался сквозь слова Гольша. — Значит, тень мне вернуть может только тот, кто её у меня украл?

— Верно.

— А кто эта сволочь, ты сказать не можешь? — полувопросительно, полуутвердительно спросил Гаврила. На всякий случай он даже привстал, готовый бежать туда, куда укажет волшебник. Гольш кивнул.

— Кто он — ты и сам догадаешься. Только он тебе тень твою и вернёт…

Гаврила коснулся мокрого затылка.

— Догадаешься… Да трёх-то всего и знаю… Хайкина, Митридана да колдуна Игнациуса. Ну и тебя, конечно, четвёртого.

— Ну, вот один из троих тебе и удружил.

Гаврила помозговал.

— Из двоих. Один тут точно не причём. Последнего я встретил, когда уже без тени был.

Старик выставил перед собой сухие чистые ладошки, за которыми чувствовалась неодолимая сила. Гаврила молчал, обдумывая своё положение. С какой стороны не посмотришь — радоваться было нечему.

— Получается, что вроде либо Хайкин, либо Митридан?

— Ну я ведь говорю, что тебе лучше знать.

Гаврила выбирал одного из двух и никак не мог определиться, а Гольш, поглядывая на него, уплетал ягодку за ягодкой. Он отщипывал одну, а на её месте тут же появлялась другая.

— Так что ж делать-то? — спросил Гаврила тоскливо. — Кого просить?

— Иди сперва к одному, потом к другому… В ногах валяйся…

Гавриловы кулаки сами сжались от таких слов и, заметив это, Гольш поправился.

— Или по другому как-нибудь разузнай кто из них тебе враг, а кто — друг.

Гаврила в волнении встал и прошёлся перед волшебником. Он представил, как возвращается назад, в Журавлевское княжество и его хватают княжеские воины…

— Нет, Не получится у меня, — сказал он. — Нет…

— А что так?

— К Хайкину мне ходу нет. Князь у нас больно лютый. Не дойду.

Спорить с ним волшебник не стал.

— А второй?

— А второй вообще потерялся. Это тот самый, который меня к тебе направил…

— Потерялся? Что ж он — иголка?

Хотел бы Гаврила и сам это знать!

— Ну, иголка — не иголка, а пропал. Обещал меня к тебе проводить — и сгинул.

— Да… — думая о чём-то своём, протянул Гольш.

— Ну и что мне делать?

— Делать-то что? — в задумчивости продолжил Гольш. — Делать, говоришь…

Он посмотрел вдруг на Гаврилу внимательно, строго посмотрел. Посмотрел так, что внутри у Масленникова что-то напряглось.

— Есть, правда и другой путь…

Гаврила поднял голову.

— Есть?

— Есть. Найти тень самому, никого не дожидаясь.

Гольш говорил негромко, словно сам с собой.

— Тебе-то всё равно, наверное кого искать… Что колдуна своего знакомого, что тень. С тенью даже проще получится… Где она почти точно сказать можно.

Гаврилово лицо просветлело, в глазах зажглась надежда.

— Где?

Гольш посмотрел поверх головы и Гаврила понял, что волшебник прикидывает, получится ли у него, Гаврилы, сделать то, что нужно. Ему так захотелось вернуть тень, что он, чтоб помочь волшебнику решиться, даже плечи расправил. Кажется помогло. Взгляд у старика стал мечтательным.

— Есть такое место на земле, — начал Гольш. — Замок Ко называется. Место это гнилое, тёмное, мало о нём кто знает. Видели там Шерстяного Вепря и Паутинщика…

Глаза у Гаврилы расширились. Колдун глянул на него, постучал пальцами по подоконнику, и, спохватившись, поправился.

— И тебе об этом знать незачем. Ты главное запомни. Помимо прочих загадок славится замок тем, что собираются в замке потерявшиеся тени и привидения…

— Привидения?

Гаврилову спину будто холодом осыпало, волосы шевельнулись. Он почувствовал приближение ужаса и, ни слова не говоря, бросился прямо в фонтан.

Когда он вынырнул, Гольш смотрел на него без страха, но с удивлением. Пришлось объяснить.

— Я приведений с детства боюсь. Как увижу — озноб по коже… Хуже тараканов.

Волшебник чисто по-человечески поскрёб затылок, представив, что ждёт его гостя в замке.

— Да… Тяжко тебе будет.

Он отщипнул виноградину и бросил её в Гаврилу. Гаврила хотел сказать, что, мол, ничего, уж как-нибудь, но не успел. В полёте ягода преобразилась и превратилось в яблоко, что само собой залетело в рот, не дав вырваться оттуда опрометчивому обещанию. Гаврила сочно хрустнул. Половинка осталось на языке, а другая упала в фонтан. Едва коснувшись воды, огрызок превратился в воробья и упорхнул в окно. Гаврила поглядел на диво краем глаза — не до него было, какие дела тут творились.

— Тогда придётся тебе душу закалить…

Ему показалось, что он ослышался, и он наклонил голову, что услышать слова ещё раз.

— Душу закалить, — повторил волшебник чуть громче. — Убить страх в себе… Страх меча и копья, стрелы и кинжала, высоты и тайны… И дикого зверя.

С каждым новым словом Гольш вскидывал руку вверх и в ней появлялись то меч, то копьё… Каждый раз, когда звучало новое слово Гаврила втягивал голову.

Замолчав, волшебник посмотрел на него по особенному, как смотрел в первые мгновения встречи, словно прицелился. Гаврила ощутил, что каждая частичка, каждая жилочка волшебником взвешена и оценена. Не успев испытать гордость, он ощутил стыд, поняв, что оценил его Гольш не высоко.

— А будет совсем плохо — в ладоши хлопай, — сказал тот. — Говорят, таким как ты помогает. Ну а теперь белым лебедем…

Показывая, что разговор закончен, Гольш ткнул пальцем в ту сторону, откуда Гаврила совсем недавно появился. Масленников не шелохнулся. Громадность того, что ему предстояло сделать, настолько ошеломила его, что он забыл обо всём. Не о Гольше он сейчас думал (подумаешь, колдуном больше, колдуном меньше), а о себе, о том, кем предстояло стать и что предстало сделать.

— Не хочешь лебедем, тогда навозной мухой…

Волшебник проворчал что-то, и неведомая сила, уже однажды показавшая журавлевцу свою власть над ним, подхватила страдальца и через окно вынесла наружу. В одно мгновение вместо надёжного камня под ним ни оказалось ничего. Гаврила взревел и тут же обезумел от страха. На его счастье Гольш не бросил его, уподобив настоящей мухе, а довольно аккуратно опустил на землю среди розовых кустов, только не вовремя. К этому моменту в Гавриле не осталось ничего человеческого. Страх бушевал в нём, требовал действий. Он рвался наружу, и Гаврила бросился очертя голову сквозь сплетения кустов, выворачивая и сбивая деревья. Несколько мгновений спустя он стал похож на лешего — в ветках, цветах, траве.

Гольш озадаченно смотрел на растоптанные розовые кусты, на содранный дёрн, на сломанные деревья. Гаврила лежал посреди всего этого разгрома и едва-едва шевелился.

— Страх высоты тебе тоже истребить надо, а то вдруг придётся на стену лезть…

Глава 20

Как не бурчал внутренний голос, как не предостерегал, а началась Гаврилова служба у Марка с приятностей.

Вдобавок к знаменитому мечу, получил он короткое копьё и кожаную куртку с нашитыми сверху стальными пластинами, чтоб от стрел беречься. Ходить стало тяжеловато, но зато сейчас он ничем не отличался от телохранителей Марка. Только внешне, конечно, — умения-то воинского у него как не было так и не появилось. О том, что именно он убил Могуля бен Зейду никто из новых товарищей в открытую не говорил, но за спиной шептались и от этого шёпота распрямлялись Гавриловы плечи.

Ему, правда, хватало ума понимать всю ненадёжность этой славы. Ведь если дойдёт до дела, то никакая слава не поможет. Слава железу не помеха, и теперь он ловил каждую возможность посмотреть и научиться тому, что уже умели бывалые стражи. Пока обоз шёл степью, было не до этого. Слава Богам драться не пришлось, зато смотреть приходилось в оба глаза — Марк держал Гаврилу при себе. После Экзампая появилась в нём какая-то почтительность к Масленникову — разговаривал с ним, совета спрашивал.

Но зато когда товар погрузили на корабли и свободного времени стало побольше Масленников ходил по палубе, присматриваясь к тому, как, кто от скуки, а кто от избытка сил — рубились его новые товарищи. Глядя на них, на быстро порхающие вокруг голов мечи Гаврила вздыхал и вспоминал оставленную в поле соху — жалко было.

Зависть к умельцам мечевого боя при этом как-то странно мешалась в нём с чувством превосходства и уверенностью, что если он, не дай Светлые Боги, как-то некстати вспотеет, то всё их искусство пользы им не принесёт. Всё одно поубивает он всех, кто не догадается в первый момент с корабля спрыгнуть…

Это наполняло его мрачной гордостью и делало улыбку такой, что даже бывалые воины смущались и отводили глаза, догадываясь, что за ним стоит не только сила — стоит колдовство.

Так что хотя славы у него ещё не было, однако репутация опасного человека, что зарежет и глазом не моргнёт, уже появилась. Что не говори, а приятно было осознавать себя опасным человеком.


Глядя на степь вокруг себя, Гаврила то и дело вздыхал. Вокруг кипела жизнь. Она пахла свежевспаханной землёй, зеленью, водой. Тут, на корабле воздух пах кожей, неживым, сухим деревом, а там, на берегу, воздух был медовый, звенел пчелиным звоном и кузнечиковым стрёкотом. Там летали птицы, там светило солнце, там гулял ветер. Конечно, всё это было и на реке — и ветер, и птицы, во всяком случае, но куда им было сравниться с тем ветром и птицами, что были на берегу!

— Что там?

Гаврила вздрогнул, обернулся. Марк подошёл неслышно.

— Птицы, — сказал Гаврила. Марк серьёзно посмотрел на небо. Гаврила молчал, не желая отрывать взгляд от зелени.

— Думаешь, кто-то там есть? — негромко спросило купец. Гаврила пожал плечами. Он представил землепашцев, бредущих за бороздой, босыми ногами разминающими только что распаханную землю.

— Наверное… Место больно удобное.

«Пойму распахивать самое милое дело… Или заливные луга…»

Марк озабоченно покачал головой.

— Всё-таки мы на середине реки. Может, и не решатся?

Гаврила его не понял, но на всякий случай улыбнулся.

Берега плыли рядом, но опытный кормщик держался середины реки, пропуская мимо бортов светло-рыжие мели.

Знакомый холодок пробежал по Гавриловой спине. Нет. Это был не страх. Больше всего это походило на чей-то внимательный, не злой взгляд, словно кто-то большой и невидимый смотрел на него как… Что-то внутри замерло, когда он, торопясь, перебрал, на что это может быть похоже. Ну конечно! Да! Таким же взглядом он и сам смотрел на нераспаханное поле… Этот «кто-то» смотрел на него, как на место, над которым нужно будет потрудиться.

Гаврила покосился на Марка. Тот видно и сам что-то такое почувствовал.

— Карас!

Из-за тюков с товаром выбежал личный Марков колдун. После Митридана, Игнациуса и Гольша этот больше походил на неуча, но и он вроде кое-что мог, раз купец таскал его за собой.

— Глянь вокруг, — приказал Марк, делая знак начальнику охранного отряда. Тот только успел повернуться, чтоб отдать приказанье, когда воздух прорезал высокий и чистый звук. Гаврила не разобрал сразу, что это свирель или простая пастушеская дудка. Чистый как солнечный луч звук заглушил треск трещоток тут же, словно оттолкнувшись от него, в воздух взвилась песня. «Во поле, во степи…» ревели мужские голоса. Все головы повернулись, и каждый, кто стоял на палубе увидел как перед головной лодьей, саженях в тридцати впереди раздвинулись кусты и от берега отошли лодки.

— К оружию! — скомандовал Мусил. — Стража к левому борту!

Железный лязг за спиной показался Гавриле совсем не страшным. Он и с места не сдвинулся, потому как и так уже стоя возле борта, глядя как лодки с пёстро одетыми скоморохами подгребают к каравану.

— Карас, что там? — спросил Марк, не отрывая взгляда от лодок. — Что-то есть?

— Есть, — сквозь зубы ответил маг. — Только не могу понять что…

Он так и не понял. Над Гавриловым ухом вжикнуло, пахнуло ветром. Он повернул голову и увидел, как колдун валится на палубу со стрелой в груди. Несколько мгновений Гаврила таращился на него, совмещая в голове эту стрелу с посеребрёнными перьями и скоморохов в лодках.

— А-а-а-а-а-а! — заорал кто-то над ухом, а потом что-то охватило Гаврилу за плечи, потащило назад и опрокинуло за борт. Он плюхнулся в воду спиной. Только тут страх метнулся в нём, словно рыба из глубины рванулась на поверхность, но сам-то он не был рыбой и вместо того, чтоб подняться, вместе со страхом пошёл ко дну.

Груз доспеха тянул вниз и, устрашась утопления, Масленников неуклюже замахал стянутыми в локтях руками. Прозрачная только что вода на глазах зазеленела, наполнилась глубиной. Он закричал. Крик, став пузырьками воздуха, рванулся вверх, вызывая мгновенную зависть и новый страх. Вокруг сгустилась зелёная муть, и только вверху спасительно блестело голубое небо.

К счастью сила, что сбросила его в воду, никуда не пропала. Гаврилу дёрнуло вверх и он не по своей воле, но с большой радостью начал всплывать к свету и воздуху. Выпрыгнув из воды, заорал, давая волю страху, но видимо тому, кто всё это устроил, сейчас было не до него. Помощь не пришла. Река, как текла, так и продолжала бежать, увлекая за собой корабли.

Гаврила сбросил с лица мокрые волосы, посмотрел вниз. Так и есть. Никаких таинственных сил. Верёвка.

Корабль шёл вперёд и привязанный к нему верёвкой Гаврила тащился следом. Вода вытекла из ушей, и сразу стали слышны крики и звон железа. Масленников попробовал повернуться, посмотреть, но не вышло ничего. Он ворочался, пытаясь увидеть, что же случилось с кораблями и не утонуть при этом. Потом звуки стихли. Верёвка дёрнулась, и Гаврила почувствовал, что его потянуло назад.

«Всё кончилось» — подумал он. Страха не было. У него хватило ума понять, что он и за борт-то попал только потому, что кто-то могущественный пожелал его оградить от случайностей скоротечной схватки. В памяти всплыли приключения в лесу, зайцы и разбойники, и он со спокойной душой отдался в руки Судьбе.

На палубу его подняли двое здоровенных скоморохов с накрашенными рожами. Рядом с бортом лежало несколько тел, но особенного смертоубийства не наблюдалось. Лежал колдун со своей стрелой в груди, лежали несколько стражников, но все остальные, живые и здоровые, сбились на корме. Между тюков с товаром бродили люди со скоморошьими мордами, только вместо дудок у них в руках были большие ножи. Это были хозяева. Новые хозяева. Старый хозяин — Марк — стоял рядом с Гаврилой и озирался вокруг, словно ждал помощи. Один из скоморохов, в ещё не снятой овечьей морде подошёл к мёртвому колдуну. Присев, коснулся стрелы, что всё ещё торчала из груди.

На Гавриловых глазах древко изогнулась, покрылось чешуёй, и превратилась в змею. Колдун (конечно колдун!) ухватил её за хвост и отбросил в сторону.

— Как его звали? — спросил он, трогая тело ногой.

— Карас, — сквозь зубы ответил Марк.

— Имя редкое, а какой конец обыкновенный! — покачав головой сказал новый колдун. Подхватив мёртвого, он одним умелым движением, словно всю жизнь только этим и занимался, перекинул его через борт. Там плеснуло, и колдун-неудачник пошёл на корм рыбам.

— Был Карас, стал карась, — пошутил новый колдун, в упор глядя на мрачного Марка. Тот в ответ даже не улыбнулся. — А тебя как зовут? Не Карпом?

— Марком, — быстро отозвался купец. — Марком меня зовут… Кого хочешь, спроси.

— Ну, твоё счастье…

Колдун отвернулся от него к Гавриле. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Колдун видел мокрого Масленникова, а Гаврила — овечью морду. Глаза там, правда, внутри, были совсем не овечьи, человеческие, живые.

— Ну, — сказал незваный гость. Гаврила молчал, не зная, что тут отвечать. Тогда колдун сделал жест — коснулся лба, мол, что ж это я — и сдёрнул маску с лица. Гаврила охнул и заорал, не помня себя от радости.

— Митридан! Здравствуй, господин благородный колдун! Здравствуй, родной ты мой!

Всем телом он дёрнулся к нему, но скоморохи, что стояли позади, остановили этот порыв. Митридан в ответ улыбнулся. Простого кивка хватило, чтоб чужие руки, завернувшие Гавриловы локти за спину ослабли, и он получил немного свободы.

— Ну, как добрался? — спросил Митридан. — Еле тебя нашёл…

— А я уж плохое про тебя думать начал, — растрогано признался Гаврила. — Думал, что бросил ты меня…

— Я? — удивился колдун. — Я бросил? Да это ты сам потерялся.

Он оглянулся на разбойников потрошивших тюки.

— Вот даже пришлось добрых людей просить, чтоб помогли. Мешок-то где? Не потерял?

— На месте мешок! Пойдём покажу… А Гольш…

— Где?

— Там, — Гаврила небрежно махнул рукой куда-то назад. — Гольш мне про тень…

— Пойдём, покажешь.

Локти вовсе отпустили, и Митридан потянул его на корму. Крепкий чернобородый мужик, по-хозяйски трогавший тюки заступил им дорогу.

— Всё, как и договорились?

Митридан кивнул нетерпеливо.

— Да. И товар и люди.

— А корабль?

— Нужен?

Чернобородый пожал плечами. Видно было, что мнётся в нерешительности. Жадность пересилила.

— Не откажусь.

— Тогда и его бери.

Разбойник отступил, счастливо улыбаясь. Гаврила мельком глянул на того, ловя выражение счастья на заросшем бородой лице, сам улыбнулся и подумал, что всё это мелочь, а вот самое настоящее счастье на этом корабле только у него одного.

— Ну, показывай…

Полный радости и предвкушения удачи Гаврила полез под лавку, под которой спрятал Митридановский мешок. Торопясь объяснить вновь обретённому другу как он попал сюда и полный уверенности в будущем он торопливо рассказывал о песиголовцах, о князе Владимире, об Игнациусе и печально закончившейся для того схватке с Киевским лихими людьми. Митридан слушал молча и только об Игнациусе переспросил.

— Пропал?

— Весь, — ответил из-под лавки Гаврила. — Дочиста!

— Если бы… — колдун досадливо крутанул головой. — Чего ты там возишься?

Гаврила червём выполз из-под лавки и мешок вытащил.

— Вот!

Митридан подхватил заветную ношу, взвесил в руках.

— Не открывал я, — сказал Гаврила счастливым голосом. — Всё на месте.

— Да вижу, что не открывал. Раз живой, то и не открывал. Колдуны от чужих глаз свои тайны беречь умеют.

Он потянулся развязывать горловину и, наткнувшись на Игнациусову верёвку, быстро отдёрнул руки.

— Та-а-а-ак, а это что?

— Это Игнациус привязал. Если б не она, то кто знает… В Киеве-то…

— Да знаю я всё про Киев… Развяжи.

Верёвку Гаврила смотал и бросил рядом.

Сдёрнув завязку с горловины, колдун сунул внутрь руку. Лёгкая озабоченность, что мелькала на лице, растворялась улыбкой, по мере того как Митридан шуровал в темноте мешка. Там что-то звенело, сыпалось, как горох. Гаврила молчал, ожидая благодарности. Дождался.

— Молодец, Гаврила!

Колдун и впрямь был доволен.

— Теперь амулет давай. Раз мы вместе, то он тебе уже без надобности.

Гаврилова голова упала на грудь.

— Ну, давай.

Масленников тяжело вздохнул и полез за пазуху — верёвочка от талисмана всё ещё была на нём. Стащив через голову, он протянул шнурок колдуну.

— Вот. Что осталось…

Несколько мгновений колдун смотрел то на раскачивающуюся на пальце верёвочку, то на стоявшего с опущенной долу головой Гаврилу.

— Что это? — севшим голосом спросил он.

— То, что осталось…

— Что осталось?

Он спросил это, хотя и так всё понял. Лицо колдуна желтело, словно накопленная за годы жизни желчь разлилась под кожей. По Гавриловой спине пробежал озноб.

— Разбился. Когда разбойники в Киеве…

Глаза у колдуна превратились в щёлки. Наверное, Гаврила тоже лицом изменился, потому как, колдун вдруг перестал щуриться и кивнул кому-то за спину. На Масленникова обрушился поток воды, и он от неожиданности сел на палубу.

— Потерял? — спросил Митридан, загоняя своё раздражение в печёнку. — Потерял? А? Где?

Стыдно было Гавриле, но что делать?

— Разбил, — сокрушено признался он и, вспомнив боль, потряс рукой. — Руку себе обжёг.

Митридан замер, словно охваченный холодом, а потом тихонько то ли взвыл, то ли застонал… Какое-то время от тупо смотрел сквозь Гаврилу, потом приказал.

— Руки покажи. Ладони.

Гаврила, почувствовав, что самое страшное миновало, вытянул руки. Наверное, колдун хотел сказать что-то, но не сказал. Он только вздохнул и, вытянув губы трубочкой, выпустил раздражение вместе с воздухом.

— Да, Гаврила Масленников, — помолчав, сказал он, наконец. — Огорчил ты меня. Обидел, как Бог черепаху не обижал…

Гаврила молчал. Нечего было на это возразить.

Молчание, однако, затягивалось и Гаврила, забеспокоившись, выдавил из себя.

— Зато мешок целый…

Митридан уже смирившись с потерей, взял Гаврилову руку и стал внимательно рассматривать.

— Счастье, оказывается не только умным, но и дуракам… — со вздохом сказал он. — Больно хоть было?

— Терпимо, — соврал Гаврила, вспомнив, как макал руку в пиво. — Однако, хорошего мало…

— Дурень, ты, — нехотя улыбнулся Митридан. — Ничего ты не понимаешь. Хорошего-то не мало. Его совсем нет.

Обида вспыхнула в Гавриле. Слова колуна делали муки его по дороге от дома до Киева и от Киева до Экзампая ничтожными и ненужными. Он поднял голову, расправил плечи и с достоинством отозвался:

— Может я и впрямь дурень, а и дурню тень положена. Когда пойдём мою тень добывать? Мне Гольш всё объяснил…

— Дуракам тень не положена, — отрезал Митридан. — И умным не всем достаётся, а тут ещё и дураки разные лезут.

Говорил он без злобы, словно рассуждал о чём-то очевидном.

— Был бы ты умный, то талисман мой берёг бы, тогда ещё, может быть… А так… Сам свою тень ищи.

Глава 21

Обида росла, словно сугроб в хороший буран, и всё же Гаврила смотрел на него, ожидая что рассмеётся колдун, хлопнет его по плечу и пойдут они… Не знал он ещё куда они пойдут, да это было и не важно, главное, что пойдут вместе. Однако Митридан и не думал об этом, уже забыв про Масленникова, уже оставив его в своём прошлом. Гаврила почувствовал себя безштаным ребёнком, которого взрослые походя обидели и даже не обратили на это внимания. Он всё смотрел на колуна, ожидая, что что-то само собой изменится, но… И тут на него снизошло горькое откровение.

— А ведь это ты мою тень забрал! — озарило Масленникова.

— А хоть бы и я, — ответил колдун. — Я ж говорю, что дураку тень только в обузу. Так что ты теперь уж сам как-нибудь.

Наверное, разговор с Гольшем не пропал для Гаврилы даром — он всё это время тяжело продирался к истине, и вот теперь, когда всё стало ясно он, потеряв голову от обиды и гнева, рванулся к Митридану. Скоморохи больше не держали его за руки, но колдуну всё подмога. Верёвка, словно ожившая змея, оплела Гавриловы ноги, и он повалился на доски. Колдовство держало, не давая сдвинуться с места, но злость подсказала, что нужно сделать. Со всей силы, собрав горькую слюну, он плюнул на сапог колдуна. Разбойники засмеялись. Митридан рассмеялся вместе с ними. Он не поленился подойти к ближнему тюку и рогожкой стёр плевок с голенища.

— Вот если отпустят тебя добрые люди, то и пойдёшь свою тень искать. Только вряд ли они тебя отпустят, даже если слезами изойдёшь.

Он поставил мешок на борт и покачал головой, словно сокрушался о человеческой неблагодарности.

— Прощай, Гаврила. Лихом не поминай…

Гаврила поперхнулся обидными слезами, промолчал, но у вожака нашлось что сказать.

— Подожди, — остановил он колдуна. — Куда это ты мешок потащил? Ты ведь отдал нам всё.

Не оборачиваясь, Митридан ответил:

— Все вещи, кроме этого мешка и всех людей, кроме себя.

Разбойник насмешливо прищурился. Нож в руке давал ощущение почти божественной власти над окружающими.

— А вот об этом разговора не было. Откуда мне знать, что ты не обманываешь нас? Может быть, то, что лежит в твоём мешке, ценнее того, что ты оставил нам?

Люди, сгрудившиеся за его спиной, загудели. Потрясённый предательством Гаврила услышал, как кто-то из разбойников крикнул атаману:

— Не вяжись с колдуном!

Но атаманские глаза уже застлала жажда наживы.

— Вот, — показал он себе за спину. — Вот и товарищи мои тоже честью тебя просят показать, что там у тебя.

— Показать? — улыбнулся Митридан. — Вот значит как?

— Значит вот так, — отчеканил вожак. В его руке был уже не нож, а топор. — Покажи нам, что у тебя там, а потом поглядим, как дальше жизнь пойдёт.

Митридан пожал плечами. Приглашающий жест заставил атамана сделать шаг вперёд. Отходя от мешка, Колдун коснулся человека рукой, и тот застыл, так и не дотянувшись до неведомых колдовских сокровищ.

Чудо было быстрым, как смерть.

В один миг только что живой человек стал снежно-белым. Целиком, словно его окунули в сметану или вываляли в снегу. Всё-всё — одежда, волосы, кожа, сапоги… Всё стало белым.

Мгновение Митридан стоя рядом с ним, а потом легонько ударил того по плечу, и грозный воин, громко треснув, обратился в кучу то ли соляной, то ли мраморной крошки.

Кто стоял на палубе, тот так и застыл. Тишина, обрушившаяся на корабль, объединила и торговцев и разбойников.

— А ведь говорил я ему, что зря он с колдуном связался, — сказал, наконец, кто-то. Митридан услышал, кивнул.

— Умный. Быть тебе тут следующим атаманом.

Никто в ответ слова не сказал. Все молчали, ожидая исхода волшебника, и только Гаврила не сдержался.

— Гад же ты, — горько сказал он. — Подлая гадина! Я тебе твоё вернул, а ты — нет…

Митридан, уже собравшийся перелезть через борт, остановился. Задержка была мгновенной, но в Гавриле вдруг опять ожила, всколыхнулась безумная надежда, что колдун усовестился и вот прямо сейчас, махнув на всё рукой обнимет его, и пойдут они за Гавриловой тенью, круша нечисть разную направо и налево…

Но ошибся Гаврила. По-другому Судьба повернулась.

Из-за пазухи вытащил колдун сложенный в несколько раз кусок пёстрой материи. Повернувшись так, чтоб Масленников ничего не упустил, развернул его и направил его по ветру. Легчайший (из паволоки что ли?) платок колыхался в воздушных струях.

Кто на корабле мог ещё стоять или говорить — стоял и молчал. Даже разбойники, и те прекратили ругаться, понимая, что творятся тут дела редкие, колдовские. А Митридану ни до кого и дела не было. Знал, собака, что поперёк теперь никто слова сказать не решится.

Шепча, он отпустил края платка и тот, никем не удерживаемый всё так же лениво колыхаясь застыл в воздухе, никуда, тем не менее, не улетая. Закатив глаза колдун несколько раз резко взмахнув руками и из платка полетела на палубу легчайшая чёрная пыль. Неподвластная ветру, она падала на доски, обретая очертания человеческой фигуры. Гаврила понял, что это, и в безумной надежде обрести утерянное рванулся к своей тени, но верёвка не пустила.

Несколько мгновений порошок лежал неподвижно, а потом разом, словно каждая крупинка получила приказ, взвихрился дымками и разлетелся в разные стороны. Колдун на виду у всех отряхнул одну руку о другую.

— Всё, Гаврила! Веришь или нет — твоё дело, а только ничего твоего у меня теперь нету. Что было — то отдал, — с горькой усмешкой сказал он. — Теперь только ты мне должен!

Журавлевец заревел от обиды и злобы, но Митридан, уверенный в своём колдовстве и в верёвке даже не повернулся посмотреть на него, пошёл к борту. Поставив ногу на него, оглянулся.

— Не стоишь ты хорошего совета, ну да ладно. Поймёшь — твоё счастье, не поймёшь — туда тебе и дорога. Когда совсем плохо будет — в ладоши хлопай. Авось и выйдет из этого для тебя что-нибудь полезное.

Он смотрел на Гаврилу, но ближние разбойники от этого взгляда попятились. Остановить его никто не посмел. Смельчаков среди разбойников хватало, однако безрассудных в этот раз не нашлось.

Потеряв к ним интерес, Митридан прыгнул за борт.

Гаврила злорадно подумал, что так ему и надо — вдруг да утопнет, но всплеска не услышал. Сбросив с ног в одно мгновение ослабевшую верёвку, Гаврила приподнялся над бортом и увидел, как колдун преспокойненько шлёпает по воде, оставляя за собой разбегающиеся во все стороны круги. Он шёл легко, словно не оставил за спиной невыполненного обещания.

Злоба сменилась отчаянием и Гаврила, уронив голову на руки, заплакал…

Разбойники обошлись с ним по-простому. Как и всех тут, его связали, усадили на дно и, не особенно истязая, полдня везли по реке. Гаврила от своих переживаний пути так и не почувствовал. Мысли его были далеко. В предвкушении того момента, когда он поймает мерзкого колдуна, журавлевец со всем сладострастием представлял, что он с ним сделает, для того, чтоб вернуть свою тень. Сидевший рядом Марк слушал его стоны, всхлипывания и зубовный скрежет и грустно улыбался.

Гаврила пришёл в себя только тогда, когда в чистый воздух реки стали вплетаться посторонние запахи — костровой дым, запах дёгтя… Потом послышались голоса, над головами несколько раз скользнул чужой парус от подошедшего слишком близко судна. Разбойники загомонили и, прихватив, что приглянулось, попрыгали за борт. Им на смену на лодью забрались воины — в незнакомых лёгких панцирях с тонкими мечами. Марк вскинулся, было, но ему легонько съездили по затылку древком копья он сразу понял, что в их положении никаких изменений не наступило. Разве что хозяева поменялись.

Чуть позже корабль подогнали к берегу и без особых разговоров переправили пленников в подвал стоявшего тут же недалеко дома.

Народу в темнице было — не протолкнёшься.

Гаврила, так и не вынырнув из чёрной тоски, нашёл в этой тесноте место, прислонился к стене и уснул.

Снилась ему река и горькая обида…

Когда он проснулся, ему не пришлось вспоминать, где он и что вокруг происходит. Не пришлось даже протирать глаза. Рана, нанесённая Митриданом ещё сочилась горькой безысходностью и что означает эта вонь, и темнота он сразу вспомнил. Темница, застенок, тюрьма, катова горница.

Сбоку, вдоль стены, строители этого мрачного места прорубили неглубокую канавку, по которой лениво скользили вниз нечистоты. Те, кто сидел тут, провожали их взглядами полными смеси презрения и зависти. В стене, в самом конце её, было прорублено отверстие и нечистоты, пропутешествовавшие по всему уздилищу, всё-таки оказывались на свободе. Вонь от этого соседства тут стояла такая, что можно было подвесить не один топор, но выбирать было не из чего. Дверь стража, как и полагается, держала на запоре, а единственное окно было больше похоже на щель, потому и не воздух тут был, а запах. Он делал воздух упругим, словно состоящим из отдельных неподъёмных глыб — казалось, сунь меж них руку, навались посильнее, отбрось в сторону и хлынет в грудь поток чистого свежего воздуха, но куда там… Только свет, что бросали вниз масляные светильники, казался тут чистым, как снег.

Под лучами качающихся где-то наверху светильников, словно какие-то невиданные рыбы, взблескивали голые человеческие спины. Догола раздели, конечно, не всех. Так не повезло только тем, у кого одежда на вид оказалась получше. Гаврила поправил волчевку на груди, радуясь, что княжий подарок остался при нём. Пообтрепавшаяся в странствиях волчевка — грязная, пахнущая кровью и уксусом никому из разбойников не приглянулась, оттого Гаврила свысока поглядывал на Марка, у которого из одежды остались оберег на шее, рубаха, да пояс вокруг живота.

Они сидели рядом, стараясь не смешиваться с десятками других, что сидели, лежали или неприкаянно бродили по темнице. Из каравана тут их осталось только четверо. Остальные сидели где-то рядом, в соседних застенках.

— Ну, что думаешь, Гаврила? — спросил, наконец, купец. Гаврила, огорошенный не столько переменой положения, сколько предательством Митридана замычал, да зубами заскрипел.

— Плохо…

— Мда-а-а, — сказал купец осторожно, словно воду ногой щупал. — Плохо… А ведь не просто так всё. Не злых духов соизволением. Ведь из-за тебя это всё.

Гаврила поднял голову.

— А я тут причём?

— При том.

Хотя на Марке и осталась только грязная рубаха, но в голосе его чувствовалась твёрдость человека, привыкшего отдавать приказания.

— По всему получается, что ты виноват. Если б не ты, то не было бы на моём пути ни колдунов, ни разбойников…

Гаврила посмотрел на него сквозь прищур, догадываясь, куда тот клонит.

— Может и так, — согласился он, — только ты ведь меня к себе сам позвал. Кого винить-то?

— Почему винить?

Марк вытянул руки вперёд, показывая своё миролюбие.

— Просто всем вместе нужно думать, как выпутываться из всего этого будем… Вместе вляпались.

— Вляпались, — опять помрачнев, подтвердил Гаврила. — Ох и вляпались… Мне в замок Ко нужно, а тут…

Мрак оглянулся. Сейчас ему показалось, что любое место будет лучше, чем темница и он кивнул.

— И в замок можно. Главное тут не задержаться.

Купец покрутил головой, глядя как в дальнем конце, двое узников сцепились непонятно из-за чего. Страх, злоба и боль наполняли темницу, словно стоячая вода — болото.

— А вот, кстати, что это друг твой колдун…

— Гад он.

Марк не удивился, покивал, соглашаясь.

— Это — само собой. Что этот гад говорил, что если тебе плохо будет, чтоб ты в ладоши хлопал?

Гаврила скрипнул зубами.

— Издевался, сволочь… Или посмеяться решил…

— Ну, посмеяться… — не согласился купец. — Захотел бы он над тобой посмеяться, он бы тебе третью ногу отрастил бы или петушиный гребень или ещё что-нибудь почуднее…

Кто-то качнул подвешенный наверху светильник, и свет плеснул на Гаврилу. Он посмотрел под ноги, ничего там не увидел и криво улыбнулся.

— Тут другое что-то…

Марк помолчал, словно с духом собирался.

— Может быть, ты в ладони хлопнешь, и какой-нибудь дух появится? Может быть, теперь вместо тени у тебя добрый дух в услужении? Слыхал я про такое…

Гаврила отмахнулся от слов, как от глупости. Всё, что происходило в жизни, происходило от чего-то. От силы, от напряжения, от слов, наконец. Даже колдовство нуждалось в том, чтоб колдун или волшебник произнёс какие-то слова, но чтоб просто так… Он даже хмыкнул. Он, может, и рассмеялся бы, только вот ничего вокруг к смеху не располагало.

— Нет, ну ты хлопни в ладоши-то, хлопни… Не убудет от тебя. Хлопни и желание загадай…

В глазах у купца было что-то такое, что Гаврила помимо желания кивнул.

— Попробую. Только не смейся потом, хорошо?

Купец кивнул и Гаврила, стараясь, чтоб это всё быстрее закончилось, сказал:

— Хочу, что вони этой тут не было.

Он свёл ладони. Шлепок слетел с них и утонул в вонючем воздухе. Несколько мгновений Марк ждал чуда, водя головой туда-сюда.

— Ещё попробовать? — подпустив в голос самую малость издёвки, спросил Гаврила. — Или хватит?

— Попробуй… — серьёзно попросил купец. — Попробуй. Ни ты, ни я ведь не знаем, что с нами завтра будет, куда попадём…

Погружённый в старое горе Гаврила не думал, что может прийти и новое. Он хлопнул раз, и ещё раз. Добрый дух так и не появился.

— А что будет? Выпустят, наверное…

Марк откинулся и посмотрел на него со столь явным недоумением, что Гаврила даже устыдился.

— Так ты не понял? Мы теперь рабы! Нас завтра продавать поведут… Вот продадут тебя камень ломать…

Мысль о рабстве была настолько чужой и далёкой, что Гаврила принял её совершенно спокойно.

— Каменоломни — это плохо, — сказал, подумав, он. — Это, пожалуй, похуже будет, чем пеньки корчевать…

Марк посмотрел на него, плечами пожал.

— Есть вещи, пожалуй, и похуже. В гарем попасть несравненно гадостнее.

— Гарем? — для Гаврилы это слово было всего лишь набором звуков. Марк так и понял, что оно не означает для Гаврилы ничего. — Неужто хуже? Там что, камни тяжелее?

Не желая уводить разговор от главного, купец только кивнул и сказал:

— Карас говорил, что есть в тебе какое-то колдовство…

— Есть, — вздохнул Гаврила. — Да и не какое-то, а самое паршивое…

Он замолчал, а потом признался, до конца раскрываясь перед Марком.

— Да и не одно…

— Ну, то что у тебя тени нет, это я уже заметил, — осторожно сказал товарищ по несчастью.

— То, чего нет, заметить проще, чем то, что есть, — отозвался Гаврила, думая о своём, — ты мне лучше про гарем расскажи… Что это такое? Почему опасно?

— Гарем? — задумчиво отозвался Марк, разглядывая Гаврилу, словно приноравливаясь к нему. — Гарем… Как тебе сказать…

Он вздохнул.

— Как и любая вещь в этой жизни, это палка о двух концах. Если он твой собственный и ты в нём хозяин — то это радость и удовольствие, а если ты раб при нём…

Он непроизвольно передёрнул ногами, плотно сдвинув колени.

— Мерзко это и грустно.

Гаврила не понял, что хотел сказать купец и тряхнул его за плечо. Раздражение, что витало в воздухе, вместе с воздухом попало внутрь и растворилось в крови.

— Что ты крутишь? Давай, выкладывай свои тайны.

Купец тяжело вздохнул. Так тяжело, будто пришлось платить долг о существовании которого все сперва забыли, а тут совсем некстати вспомнили.

— Да нет тут никаких тайн. В этом городе покупают рабов поклонники пророка Мухаммада. Их вера разрешает им иметь трёх жён и бессчётное число наложниц.

Чтобы купец не подумал, что у славян дела обстоят хуже, Гаврила поспешил сказать.

— Подумаешь… У нас мужчина может иметь столько жён, сколько может прокормить…

Купец это и сам знал и не обратил на Гаврилов возглас никакого внимания.

— Так вот место, где все эти жёны живут, и называется гарем…

Гаврила на мгновение забыл про вонь и разулыбался даже.

— Что ж тут худого в такое место попасть?

— Сразу видно, о чём подумал, — сказал купец. — Вон вся рожа замаслилась.

— А что такого? — спросил Гаврила, убирая улыбку с лица. — Подумаешь…

— Неужели ты думаешь, что хозяин гарема не понимает, что ты там натворишь, если тебя в таком виде там оставить?

Купец сдвинул пальцы, и они сошлись, словно лезвия овечьих ножниц.

— Он тебе, перед тем как внутрь запустить кое-что важное оттяпает…

Глава 22

Марк подмигнул славянину, не договаривая, но подразумевая. Тот понял. Не сразу, но понял.

Несколько мгновений Гаврила ещё улыбался, а потом под языком стало кисло, и он почувствовал, что спина покрывается потом. Уловив это, крепко сжал волчевку у горла. Несколько томительных мгновений он ждал, что произойдёт, но предосторожность с волчевкой спасла его. Марк смотрел на него, даже не стараясь помочь.

— Ты меня не пугай! — просипел Гаврила, ничего не понявшему купцу. — На всех беду накличешь…

— Куда уж больше, беда-то? — удивился купец. — Свободу потеряли…

Содрогнувшись от отвращения, Гаврила пару раз глубоко вздохнул, наполняя грудь вонью и смрадом.

— Жизнь потерять куда как горше.

Он передёрнул плечами.

— Я ж говорю колдовства во мне — не меряно, — сказал, наконец, Масленников. — Если я пугаюсь — потею.

Купец поморщился.

— Удивил… И что?

Чувствуя какую-то неизъяснимую словами гордость оттого, что именно в нём живёт колдовство, а в купце нет его ни капли, Гаврила добавил.

— А если я запах пота почую, то зверею и начинаю вокруг себя людей убивать, не разбирая.

Нижняя губа у Марка поднялась и застыла. То ли сказать что-то хотел, то ли плюнуть. Гаврила подумал, что напугал его, но купец обрёл дар речи. Кожа на лбу сморщилась, а глаза забегали по сторонам, словно он вспоминал и быстренько пристраивал одно к другому всё странное, что запомнил в Гавриловом поведении. Голова закачалась вверх-вниз.

— Ну да, ну да… А что ж ты тогда… А! Понятно… И давно это у тебя?

— Нет…

— Значит, ежели тебя напугать, то… — закусив губу и прищурившись спросил купец.

— То головы лишишься, — закончил за купца Гаврила. Он не заметил этого прищура. Глаза, слезившиеся от вони сами искали место, где можно было бы перевести дыхание. — И ещё чего-нибудь… Если, конечно, подальше не отбежишь и не спрячешься.

— И что, плохо?

— Словами не передать, — честно признался Гаврила. — Иногда хоть в петлю лезь…

Хоть и с горечью это было сказано, с жалостью к себе, но почувствовал в его словах Марк пренебрежение к себе. С улыбкой человека, разрешившего давно мучавшую загадку, он похлопал товарища по плечу.

— Ну ты не расстраивайся. Не один ты такой, колдунами меченный. У меня тоже кое-что есть…Только у тебя внутри, а у меня — снаружи.

Он хлопнул себя по животу, ожидая вопроса, но Гаврила на его слова внимания не обратил, а завертел головой, пытаясь найти, хотя б глоток свежего воздуха.

В дальнем конце застенка, под самым окном, где воздух должен был быть хоть самую малость получше, висел на цепях толстяк в грязной повязке на чреслах. Хотя народу вокруг бродило множество, около него никто не задерживался. Глянут косым взглядом — и дальше. Вокруг него словно бы проведена была невидимая черта, за которую не решался заступить ни один из узников.

Гаврила задержал дыхание. Одного вида окна, из которого к ним вливался свежий воздух, хватило, чтоб он почувствовал себя лучше. От запахов уже драло горло, и Гаврила дёрнулся к свету, но Марк остановил его.

— Там хоть отдышимся, — сказал Гаврила, но Марк на его слова внимания не обратил.

— Не слышал, что ли, что с иным лучше потерять, чем найти?

Он наклонился к соседу — маленькому человеку с печальным лицом, кивнул в сторону толстяка.

— Кто это? Почему прикован? Почему никого рядом?

Маленький человек повернулся, и печальное лицо в одно мгновение озарилось мстительной радостью.

— Патрикий… Патрикий Самовратский.

Несколько мгновений Марк молчал, ожидая, что услышит ещё чего-нибудь об этом человеке, но его собеседник умолк, считая, что сказал достаточно.

Марк посмотрел на прикованного, потом на мужичка, потом снова на прикованного, и снова на мужичка. В глазах забрезжило понимание. Он присвистнул.

— Неужели тот самый?

Человечек кивнул, словно гордился, что сидит рядом с таким человеком.

— Может где, в других местах и есть такой второй, а у нас только один.

Он опять засмеялся — весело, от души.

— Был, то есть. Теперь-то всё…

Купец понимающе закивал. Гаврила смотрел на это не видя, и разговор слушал, не понимая его.

— Знаешь его? — удивился он. — Тем более пойдём…

Марк кивнул и отмахнулся. Он сел около коротышки так, что Гаврила понял, что это всё надолго и уселся рядом.

— За что его?

— Видно, было за что, — уверенно сказал человек. — Просто так, без вины, сюда не попадают.

— Как это не попадают? — возмутился Гаврила. — А мы?

Маленький человек посмотрел укоризненно.

— Глупость человека это и есть его вина перед Аллахом! А вы оба наверняка за глупость попали. Как и я впрочем. Тут всё из-за глупости сидят…

— Это как? — удивился слегка Марк. — Как это «за глупость»?

— Да просто, — и видя, что его не понимают, объяснил. — Наверняка по глупости своей оказались в том месте, где находиться не следовало бы. А там стражники или ещё кто, с ножом, что оказался подлиннее, чем у тебя…

Он подмигнул Гавриле, и тот отчего-то вспомнил злую ухмылку Митридана, а потом, совсем уж невпопад вспомнил и про замок Ко. Журавлевец поднялся.

— Я пойду…

Марк ухватился за волчевку.

— Зачем он тебе?

— Подышу… — уклонился от прямого ответа Гаврила.

— Не трудись, — сказал маленький человек. — Я тут давно… Кругом одно и тоже. Что люди, что запах.

Он округлил глаза.

— А вдруг придут за ним, да тебя под горячую руку?

Купец поднялся и с силой надавил на Гавриловы плечи, заставив его сесть на место.

— А почему никого рядом нет? У него, что изо рта пахнет?

Человек тихонько засмеялся.

— Дураков нет раньше времени на плаху… На нём гнев Императора… Пил, пил, гад, нашу кровь, да захлебнулся…

Он тряхнул кулаком.

— Есть и на этого паука погибель!

— Злой ты на него, — подначил его Марк. — Видно, что он у одного тебя пол ведра крови высосал…

Гаврила опять дёрнулся вперёд, но купец и тут его удержал.

— Имя грозное, согласен, только что ж он так на особицу… Или и тут не все равны?

— Не все! — гордо сказал мужичок. — Мы людской закон нарушили, а он — волю Императора, что выше всех законов. Он — по особому счёту идёт.

Марк не возразил. Сиделец, с какой стороны не смотря на это, был прав. А вот Масленников так не считал и даже и не думал. Он упрямо замотал головой и пошёл к Патрикию. Марк догнал его, стал дёргать за полу.

— Постой… Зачем он тебе? Он прав. Под горячую руку попадёмся — плохо будет.

— А то тебе сейчас хорошо…

Гаврила расталкивал встречных руками, оставляя за собой злое ворчание. Купец нехотя плёлся сзади.

— Он, похоже, знающий, вроде человек. Может и знает такой где замок Ко.


Узник висел в цепях, безразличный к окружающему миру.

Гаврила сел рядом, принюхался. Коротышка не обманул. Воздух тут на самом деле был ничуть не чище, чем в любом другом месте, но из-за света, что падал из окна, казалось, что всё-таки тут было иначе.

— Смелые? — прохрипело со стены. — Или дурные?

Голос узника казался шершавым, как корабельный канат.

— Тебе-то какое дело? — спросил Марк. — Висишь — и виси себе…

— Ну, значит дураки… — рассмеялся тот. — Сколько вас уже тут рядом присаживалось… Обидел я вас что ли когда и вы поквитаться пришли?

— Подышать… — сказал за всех Гаврила. — Поговорить…

— Поговорить, — передразнил его Патрикий. — Мало вам своего горя, что ли? Хотите, чтоб я своим поделился? Или своих врагов мало?

— У тебя своё горе — у нас своё… — Хмуро сказал Гаврила. — Тут без горя не сидят. Только я не о горе…

Патрикий повернул голову, стараясь рассмотреть гостей. Несколько мгновений смотрел, потом рассмеялся.

— Горе… Не знаю я, какое твоё горе, но с моим-то ему не сравниться.

— Да? — обиженно спросил Масленников. — Не сравнится, значит?

Марк жестом попытался остановить спор, примирив спорщиков.

— У всех нас тут одно горе — неволя, и враги одни — те, кто нас сюда засадил.

— Горе одно, да враги разные, — высокомерно прохрипел Патрикий. — Мой… — он замялся, явно хотел сказать враг, но поостерёгся. Разные люди тут сидели, разные… — недоброжелатель сам всемилостивейший Император, а у вас кто?

Он сплюнул, даже не став предполагать, каким мелким может быть враг у такого человека как Гаврила.

— А у нас колдун, — значительно сказал Масленников. — Такой колдун, который от твоего Императора, если что, камня на камне не оставит…

Грозное слово нырнуло в вонючую темноту и там кануло беззвучно. Патрикий не сказал ничего, только лицо скривил. То ли заболело что-то то ли просто презрение выказывал.

— А что это ты рожу кривишь? — грозно спросил Гаврила, привставая. — Думаешь, вру?

— С твоей-то мордой добрый колдун тебя к себе и на порог не пустит, а не что во враги запишет… Что ж ты колдуну такого сделал, что он тебя возненавидел? — спросил Патрикий. — Ногу ему что ли отдавил?

Гаврила вернулся на место.

— Это не я ему. Это он мне…

— А-а-а-а! — развеселился Патрикий, — значит не ты ему враг, а он тебе? Это, признай, большая разница. У меня самого таких врагов тысяча или две… Они меня знают, а я их — нет.

— Он меня тоже знает.

Глаза Патрикия стали серьёзнее, хотя недоверие во взгляде не исчезло.

— И чем же тебе колдун не угодил?

— А ты вот сюда посмотри, — сказал тогда Гаврила, тыча рукой в пол. Уж очень ему хотелось уесть придворного гордеца. Тот наклонился, разглядывая грязные камни и перетёртую в труху солому.

— Да тут и смотреть не на что! — сказал враг Императора, не увидев на полу ничего интересного. Марк засмеялся. Между ним и придворным расстояние на сословной лестнице было немногим меньше, чем между придворным и Гаврилой. Приятно было сознавать, что тот, кто стоит выше, всё же глупее тебя и не видит очевидного.

— Раз ты ничего не видишь, то, значит, ты видишь самое главное. У него нет тени… — объяснил купец. — Колдун обманом отнял её у него.

Гаврила хотел подбочениться, но, вспомнив, что потерял вместе с тенью, заскрипел зубами. Патрикий его понял, но не оценил.

— По сравнению с твоим горем моё — так, тьфу… — чуть-чуть гордясь своей бедой сказал он. — Считай, что и нет ничего… Ты потерял тень и свободу, а я только свободу, богатство, положение, друзей, да и жизнь, пожалуй, тоже.

Он закашлялся и выразительно посмотрел на кувшин. Гаврила пожал плечами и поднёс его к губам узника… Тот с урчанием, словно изголодавшийся по сметане кот припал к обожжённой глине. Вода потекла на грудь, сплетая курчавые волосы в маленькие косички.

— Хороший набор, — сказал Марк. — Я понимаю. Сам почти столько же потерял…

— Я сыграл с одним из любимцев Императора одну знатную шутку.

Марк оглянулся. Темнота, вонь, грязь…

— И что, шутка того стоила?

— Стоила. Колдун у тебя тень отнял, а я у одного прохвоста — благоволение Императора.

Патрикий откинулся к стене и блаженно закрыл глаза. Он улыбался прошлому, не желая видеть настоящее. Гаврила и Марк молчали. Патрикий тоже молчал. Свет падал на него сверху, тенями прорисовывая измождённое лицо.

— Никакая шутка не стоит свободы, — сказал, наконец, Гаврила. — Или у вас тут по-другому всё?

Патрикий дёрнул головой и потускнел, словно луна, прикрытая облаком.

— Конечно, ты прав… — наконец отозвался он. Только что живой голос теперь наполняла тоска. — Но что остаётся делать, если не вспоминать, когда ты уже полгода сидишь в подземелье без надежды на милость, и почти свихнулся от огорчения?

Марку показалось, что он ослышался.

— От огорчения? Не от раскаяния?

Почти против воли Патрикий рассмеялся.

— Что ж раскаиваться? Шутка получилась уж больно славная…

Память перенесла его в прошлое, он снова ожил. Рассказать другим о своём успехе, значит заново пережить его. Лицо перекосило в злой улыбке. Гаврила понял, что сейчас что-то услышит, и пододвинулся поближе.

— Был у меня враг при Императорском дворе… Перетрий Митрофади. Всё силой своей гордился, мужественностью. Бороду не брил, не мылся, не завивался. Все вопросы хотел мечом, силой решить…

Узник засмеялся, и звон цепей причудливо переплёлся со злым смехом.

— Не понимал, чурбан дубовый, что чтоб при Императорском дворе удержаться мало прямоты, силы и мужества. Ум ещё нужен, коварство и осмотрительность…

Враг Императора прикрыл глаза, вспоминая мгновения непонятной Гавриле радости. Лицо осветилось внутренним светом.

— Пришлось показать Императору, что неправильный это путь, что ошибся его любимчик.

Он засмеялся легко и весело, словно чудом каким-то перенёсся в то самое время.

— Мои люди поймали Перетрия и три месяца мыли, выщипывали волосы, умащивали благовониями.

Он наклонился к Гавриле и по-заговорщицки прошептал:

— Оказывается, что горячая вода, мыло и благовония обладают волшебной силой менять внешность человека!

Марк сунул голову поближе и услышал.

— Император искал его по всей стране, и когда я три месяца спустя, объявил, что нашёл пропажу, то он примчался в мой загородный дом, где я и держал Перетрия.

Лицо Патрикия задёргалось от сдерживаемого смеха.

— Я нарядил своего врага в женскую одежду и Император при всей его проницательности не смог узнать Перетрия среди моих танцовщиц, прыгавших вокруг него и кричавших «Я Перетрий! Я Перетрий!»… Ему пришлось раздеться, чтоб показать Императору…

Не в силах удержаться он расхохотался, и в этом смехе не было ни капли злобы. Только радость. Когда он отсмеялся, Гаврила спросил:

— А потом, что было?

Узник вздохнул, обвёл взглядом темницу.

— А потом было это…

Глава 23

Про замок Ко Патрикий не знал. Слышал, вроде, что-то, но так чтоб твёрдой рукой дорогу указать — нет.

Он честно хмурил брови, копаясь в памяти, но так ничего там и не выкопал. Попытался он, было рассказать о замке волшебника, имя которого Гаврила тут же забыл, осталось от него только ощущение чего-то разбивающегося вдребезги, но Масленников мрачно поблагодарил его, и чтоб не испытывать судьбу отошёл подальше.

— Говорил я тебе, — начал Марк.

— Ничего, не треснул, — оборвал его Гаврила. — Когда ещё с таким человеком посидеть придётся… А не спросишь — так и не узнаешь ничего. Мне теперь своим умом жить…

— Ну даже если б и сказал бы он тебе про твой замок… Дальше-то что? Всё равно нужно сперва отсюда выбраться. Знаешь как?

— А ты?

— Пока ты его сказки слушал — я думал. Да и есть у меня кое-что в запасе.

Он пальцем поманил Гаврилу к себе, но тот не наклонился. Тогда купец сам припал к его уху и зашептал.

— Есть у нас путь на волю! Есть! Имеется у меня корешок один волшебный. Чуть пожуёшь его, да проглотишь — так силы вдесятеро прибавляется.

Он потёр руки, улыбнулся. Гаврила только плечами пожал.

— Я его тебе дам, — продолжил купец, заглядывая в Гавриловы глаза, — а ты всю стражу перебьёшь, нас освободишь. Потом из города или к морю…

До Митриданова обмана не спросил бы ничего Гаврила, просто поверил бы, а тут…

— А сам что? — остановил его Масленников. — Сам бы и перебил…

Он пальцем оттянул губу у купца, разглядывая крепкие зубы.

— Или зубов нет, корешок разжевать?

— Боюсь… — откровенно сказал Марк. — Я слабый. Меня такая сила надвое разорвёт…

Он снизу ткнул Гаврилу пальцем в живот и тот, ойкнув, отдёрнул руку от купеческого лица.

— А ты вон какой здоровый… — продолжил Марк, как ни в чём не бывало тем же просительным тоном.

Гаврил не согласился, но и не отказался. Он отвернулся к стене.

— До утра подумаю, а там видно будет.

— Утором ты только цепь увидишь, — грустно сказал купец в Гаврилову спину. — И вообще… С корешками своими я и от нового хозяина убегу, а ты… Смотри…


Купец оказался прав. Утро началось с цепного звона.

Пленников будили хлыстами и тут же, на походных жаровнях, заковывали в ручные кандалы. К вони, пропитавший воздух, добавились новые запахи — пахло горелым волосом, палёной кожей. Патрикий Самовратский смотрел на эту суету со спокойствием человека, хорошо понимавшего, что это его не касается и что в их положении всякая перемена — это перемена к лучшему. Изменение давало этим людям надежду, которой у него уже не было.

Выглядев в толпе новых знакомых, он поднял руку, чтоб помахать, но построенные в ряд пленники тронулись вперёд и звон его цепей затерялся в общем звуке…

…Ветер гнал пыль, но после застенка воздух, хоть пыльный, но пахнущий морем, показался Гавриле лакомством. Он застыл в дверях, но тут же получил кулаком по спине. Тем, кто шёл следом, вонь подвала тоже надоела. Незлобно выругавшись, бывший свободный подданный Журавлёвского князя сделал ещё один шаг вперёд. Цепи на руках празднично звякнули, в такт звону, что висел в воздухе.

Узники выходили если не на свободу, то, по крайней мере, наружу. Солнце ударило по глазам до рези, до слёз. Веки смежились, не давая разглядеть, что ждёт впереди.

— Вот уж правда в темнице сидели, — сказал Гаврила, ногой нащупывая ступень впереди. — Ничего не вижу…

— Иди, иди, — пробурчал из-за спины Марк. — Заблудиться не дадут… Сейчас за рога и в стойло… Опомниться не успеем.

Звеня кандалами, они прошли несколько шагов. Нога нащупала ещё ступеньку, и кто-то зрячий сильно толкнул его наверх. Щёлкнул кнут, но никто не заорал от боли.

— По ступенькам вверх! — прокричал надсмотрщик. — До самого верха.

Нащупывая ногой ступени, Гаврила поднялся до самого верха. Там не высоко было — всего-то три ступени. Резь в глазах ослабла, и сквозь слёзы он разглядел широкий помост под ногами, фигуры с копьями по краям и море голов вокруг.

— Рынок, — сказал сзади Марк. Купеческие глаза каким-то чудом видели все.

— Чем торгуют?

Гаврила, так толком ничего и, не разглядев, глубоко вздохнул. Запах воды, наполненный чем-то едким, бодрящим бил в нос, да и голод заставлял думать о еде.

— Рыбой что ли?

— Скотом, — мрачно сказал купец. — Двуногим…

Гаврила не понял, только ещё раз вздохнул поглубже, стараясь уловить знакомые запахи.

Марк услышал вздох, не сдержался и добавил.

— Рабами тут торгуют. Обычное дело…

Дело шло своим чередом: каждый из тех, кто командовал или стоял с кнутом, знал, что нужно делать — ведь те, кого продавали на этом помосте, были тут далеко не первыми.

Скованных по пятеро пленников выводили на помост, и толпа тут же взрывалась криками. Темнокожие людишки бегали вокруг, то ругались, то били друг друга по рукам, заключая сделки. Солёный ветер толкал их, рвал просторные одежды.

— Ну, будешь? — спросил Марк. — Самое время… А то продадут вон тому, щербатому.

Он выразительно пожевал. Гаврила сообразил, что тот опять про корешки.

— Отстань.

— Верное дело, — прошипел купец. — Цепи порвём, смуту устроим, рабов освободим и в порт… Корабль захватим…

Гаврила молчал.

— А то, может, и в гарем продадут…

Гаврила вздрогнул, вспомнив вчерашнюю историю, посмотрел по сторонам.

— Да ладно тебе… Обойдётся.

Он передёрнул плечами и опять ухватил волчевку у горла.

— Ну, смотри, — отчего-то весело сказал Марк. — Не прогадай…

На краю помоста стояло сооружение, которое Гаврила принял за длинную лавку. Половинка бревна, шагов двадцать длинной, местами окованная железом, стояла на нескольких невысоких столбиках.

Освободив от кандалов, три десятка не самых видных пленников подвели к нему и заставили сунуть руки в поперечные пропилы. Едва они сделали это, как сверху положили другую половинку бревна. Кто-то заорал — руку что ли ему придавило, но его быстро успокоили палками. Потом стража прошла, снимая цепи с зажатых в бревне рук. Теперь пленники сидели на помосте и каждый, кто хотел, мог подойти и пощупать выставленные на продажу тела, посмотреть зубы.

Вокруг рабов сразу закружился рой покупателей.

Гаврила тоскливо смотрел, как деньги переходят из рук в руки. Марк больше смотревший по сторонам, чем на помост, прошептал Гавриле.

— Хорошо… Наши все тут. И Мусил… Решайся!

Тот не ответил. Он с завистью смотрел на широкие полотна, растянутые над покупателями побогаче. Жара мешала всем, но торговля шла бойко. Проданному ставили на лоб клеймо, по которому новый хозяин мог найти его по окончании торгов и забрать, но освобождать рабов пока никого не спешили. Гаврила посмотрел на щербатого, которого купец прочил ему в хозяева.

— Пока всех не продадут — никого оттуда не освободят, — сказал Марк со знанием дела. — Открывать эту штуку, закрывать… Только время тратить.

Он переглянулся с Мусилом и вздохнул безо всякой зависти.

— Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь окажусь по эту сторону…

Не успели распродать первую партию, как послышались крики и щёлканье кнута. Не доезжая шагов двадцати до помоста, прямо напротив Гаврилы, остановилась повозка. Из неё, не спеша, вылез высокий, худой человек. По тому, как он посмотрел вокруг, сразу стало ясно, что он другой, не такой, как все вокруг. Гаврила понял, что этот и пахнет-то как-то иначе… Блестя гладкой, как шар головой он, расталкивая других с таким видом, словно имел на это все права, пошёл вперёд, к помосту. Гаврила ткнул Марка в бок.

— А вон твой хозяин идёт…

Марк повернулся, и на Гавриловых глазах лишился лица. Он дёрнулся, привстал, но тут же получив древком копья вдоль хребта, сел.

— Что там? — спросил Гаврила. Марк тёр спину и оглядывался. Спокойствие с лица пропало, как и не было. Глаза беспокойно бегали кругами по лицам и каждый раз возвращаясь к подходившему всё ближе незнакомцу.

— Плохо наше дело, — сказал купец в полголоса. — Врагов прибавляется…

Сановитый гость подошёл к самому краю помоста. Гаврила вытянул голову, чтоб рассмотреть его получше, но не успел ничего разглядеть, кроме высокомерной решительности на его лице. Голос Марка ударил журавлевца в самое ухо.

— Это он! Он! Он! Я его узнал! Это оберегатель Императорского гарема! Сейчас тебя в гарем поведут! Отрежут всё нужное!

Голос ворвался в Гаврилу, словно разбойник в беззащитный дом. Он тут же забыл о незнакомце и на мгновение в самом деле ощутил себя таким домом, почувствовал безысходность и муку открытого для грабежа убежища. Ужас словно окунул его в прорубь, холод взорвался в животе и иглами полез наружу.

Гаврила качнулся вперёд, к Марку, но тот, всё поняв, отскочил в сторону успев спустить с него волчевку так, что она съехала на спину…

Ближний страж копьём попробовал отодвинуть купца на место, но Гаврилу это испугало ещё больше. Уже не соображая ничего, он развёл руки в стороны и железо, державшее в ловушке его руки лопнуло. Страж не поверил глазам и вместо того, что отпрыгнуть назад, наклонился вперёд. Эта ошибка стоила ему жизни. Гаврила, вроде даже не заметив его, махнул рукой, и голова отлетела к покупателям. Вокруг шумел базар, покупатели по прежнему щупали мускулы и пробовали зубы на прочность, и никто из них не понял, что настало время колдовства.

Марк, единственный кроме Гаврилы, понимавший, что тут происходит, бесстрашно шагнул к нему, протягивая руки.

— Мне рви! — скомандовал он.

Тьма не захлестнула Гаврилу, как прошлые разы. Разум в нём всё же остался. Словно тонкая масляная плёнка на воде, успокаивающая волны, он плавал на поверхности колдовского безумия. Пожалев купеческие руки, он сжал одно из звеньев пальцами. Металл хрустнул, превращаясь под пальцами в крошку.

Стража уже сообразила, что к чему и бросилась к смутьяну, но Марк выхватил у обезглавленного тела меч и встал перед Гаврилой. Выйдет сейчас что или нет, решали мгновения.

— Теперь бревно.

Гаврила послушался и ногой ударил по одному столбу, выворачивая бревно с помоста. Рабы заорали, когда их потащило за ними, но Масленников остановился, уже увидев в нём оружие. Он разорвал скрепы, освобождая товарище по несчастью, и размахнулся верхней половиной.

— Пригнись, — заорал Марк. Он кричал Мусилу, но стража тоже слышала его голос, и не его вина, что Мусил прислушался к нему, а стражники — нет. Эти тут считали себя самыми сильными, и что им был какой-то раб? Они не послушались, за что и пострадали. Восемь человек, со всех сторон бросившихся в Гавриле попали под один удар. Бревно легко и быстро, словно безумная колёсная спица, описало вокруг Гаврилы круг и поочерёдно, одного за другим, смело набегавших стражников с помоста. Масленников задержал движение бревна, перехватил его, ожидая нападения из-под помоста, но тут же туда бросился Мусил и мгновение спустя выскочил из-за помоста со связкой ключей в одной руке, и охапкой мечей в другой.

Покупатели — кто поумнее — с криком побежали прочь, а стража приготовилась отрабатывать деньги.

Первую волну Гаврила уложил всё тем же бревном. Он махал им, разбивая головы, ломая руки, и кровь плескалась вокруг него красными волнами. Бревно уже не сталкивало врагов вниз, оно плющило, ломало, разбивало…

По обе стороны от одержимого, стараясь не попасть под удар, резались люди из охраны Марка, а сам купец стоял позади и одну за другой размыкал цепи.

Он единственный тут знал, что всё это ненадолго. По случаю в Экзампае он помнил, что одержимость Гаврилы не могла быть вечной, но слава Богам, он и так уже сделал всё, что нужно. Даже корешков не понадобилось.

Гаврила качнулся. Марк тут же сунул ключи в чьи-то руки и в два прыжка оказался рядом. Глаза Гаврилы уже закатывались. Пора было уходить отсюда.

Уже теряя силы, герой и спаситель стоял, опираясь на искрошенное бревно. Со стороны могло показаться, что богатырь сейчас вздохнёт пару раз и снова поднимет своё оружие, но Марк-то знал, что этого не будет. Был Гаврила, был — да весь вышел… Купец подхватил стоявший рядом кувшин с маслом и широким веером выплеснул его на подбегавших стражников и воз с сеном, что стоял неподалёку.

Прозрачной радужной плёнкой масло расстелилось в воздухе и Мусил, уловив момент, ногой поддел жаровню с углями. Огненными пчёлами угли обрушились сверху вместе с загоревшимся маслом. На стражников упал огненный дождь. Люди корчились на земле, пытаясь сбить пламя, но Марку уже было не до них.

Повозка с сеном вспыхнула, и жар рыжими пальцами растолкал людей в стороны.

Наступило мгновение замешательства. Рабы уже видели смерть своих врагов, но ещё не поверили, что вместе с этой суматохой они смогут добыть свободу. Но там где трусы видели только смерть, смельчаки видели шанс на спасение.

Нужен был вождь. Марк сообразил это быстрее других.

— Это могучий богатырь Гаврила Масленников, — заорал он, забросив себе на шею безвольную от слабости руку товарища. — Любимец Богов и Киевского князя! Он выведет нас отсюда! За ним! Без страха!

Сам бы Гаврила до этого не додумался. Он всё ещё стоял, глядя на окровавленные руки, не в силах сообразить от навалившейся слабости, что делать дальше.

— Тащи его! — крикнул Марк Мусилу. — За мной!

Он ухватился за торчавшую из телеги оглоблю и, поднатужившись, сдвинул этот гигантский костёр на колёсах с места. Горящее сено полетело в стороны, разгоняя людей лучше всякого крика.

Рабы хватали оружие, лошадей. Кто-то бежал, кто-то прятался… Но в дыму уже звучали слова команды.

Самые смелые и отчаянные, кому терять было нечего, увязались за Гаврилой.

Разрезая разбегающуюся толпу, словно горячий нож масло они добежали до повозки.

— Куда? — спросил кто-то.

— В порт, — ответил за Гаврилу Мусил. — Корабль возьмём…

Никто не возразил, и он, хлестнув лошадей, направил повозку сквозь людской поток.

Почувствовав над собой кнут, лошади рванулась вперёд, мимо загородок со скотиной, мимо опрокинутых лотков, мимо раздавленных фруктов, наполнивших воздух кисло-сладким запахом. Гаврила, опрокинутый навзничь, лежал на спине и хватал раскрытым ртом воздух, а Мусил, повиснув на самом краю повозки, сбивал на ходу запоры с загородок.

— Всем воля! — заорал он. — Даром! Всем и каждому!

Кто-то, одобряя его, завыл волком, и скотина смешалась с разбегающимися людьми, добавляя сумятицы.

Позади, отставая, бежала опомнившаяся стража.

Глава 24

Лошади были чужими, и поэтому Марк их не жалел.

Купец азартно хлестал заморённых работой кляч, раз за разом заставляя убегать от боли.

Стук колёс слился в непрерывный треск, в котором затерялись крики преследователей. Прохожие, заслышав его, прижимались к стенам, освобождая дорогу, и от этого стремительность побега не снижалась. Копыта лошадей, бешено бьющие в пыль, треск колёс, свист ветра в ушах и единственная мысль в голове: «Бежать, бежать, бежать, спрятаться, скрыться!»

Марк не сомневался, что их будут преследовать, поэтому сбивая погоню со следа, купец юлой завертелся по улицам, стараясь при этом всё же держать направление к морю.

Оно уже чувствовалось не только ноздрями. Упругие волны, пахнущие солью и водорослями, трепали волосы и туго били в грудь.

Несколько поворотов и повозка вылетела на окраину города.

С одной стороны стояли дома, а вдоль другой тянулась каменная стена, из-за которой торчали мачты кораблей и шипели, выбегая на песок волны. Этой стеной рачительный Император, или кто-то из власть предержащих города, обнёс порт, чтоб не было у купцов соблазна проскользнуть в город в обход таможенной стражи.

Марк нахлёстывал лошадей, постепенно остывая. Мысли в голове перешли с галопа на шаг. Хотя одна беда от них отстала, зато другая делалась всё ближе и ближе.

Ворота в порт наверняка охранялись. Не так-то просто будет пробиться сквозь стражу, что охраняла выход из порта в город и брала сборы с иноземных купцов. Он и сам не раз бывал тут и помнил, что воинов там хватало… Он замотал головой и даже зашипел от огорчения. Ай, как кстати пришёлся бы там богатырь Гаврила Масленников, любимец Богов и Киевского князя!

Марк бросил взгляд вниз, боясь оторваться от дороги. Гаврила лежал внизу совсем никакой, голова болталась в такт толчкам.

— «Только б до ворот его довести!» — подумал купец. — «Только б там его опять на ноги поставить, да напугать!»

Может быть, так оно и вышло бы, но Мусил спутал все карты. Он тоже думал о входе в порт и страже, что охраняла его.

— Там стража! — крикнул он, посчитав, что Марк слишком быстро едет. Гаврила, до этих слов спокойно лежавший, забился, поднялся, разбрасывая товарищей. Начальника купеческой охраны подбросило вверх, но он каким-то чудом удержался на повозке. Марк повернулся и увидел как Гаврила, словно медведь из-под завала, вылезает из-под облепивших его тел.

— Держите его! — крикнул купец, но куда там… Масленников протяжно закричал, лошади рванулись в разные стороны и под этот крик повозка налетела на столб и развалилась. Сбитое с оси колесо покатилось по улице и пропустив поворот со всего маха врезалось в стену, усеяв землю вокруг себя мелкими щепками. Всё смешалось. Лошади рванулись вперёд, а люди покатились в пыль. Гаврила ничего не видя и не чувствуя вышел из пыльного облака и, не разбирая дороги, пошёл вперёд. Стену на своём пути он заметил только тогда, когда камни из пролома рухнули ему на голову. Тут колени его подогнулись и он упал, ничего не чувствуя и ни о чём не помня.

Несколько мгновений товарищи его раскрыв рты смотрели, как каменные глыбы рушатся вниз, погребая героя под собой. Никто ни слова ни проронил пока Марк не поднялся с земли. Отбросив в сторону придавившее колесо, он первым бросился вперёд, взбежал на кучу обломков и заглянул за стену. Груда щебня то поднималась, то опускалась. Любимец Богов и Киевского князя ещё дышал.

С облегчением в глазах купец повернулся к товарищам…

— Откопайте его! — крикнул он. — Быстрее.

Понятное дело, задерживаться тут никому не хотелось. Люди молча обступили груду камней и начали растаскивать её, добираясь до дёргающегося под камнями тела, а сам Марк боком протиснулся на другую сторону и сделал несколько шагов вперёд.

Одним взглядом купец обежал причал. Три корабля. Два парусника и галера. Времени на выбор у него не было. Нужно было правильно угадать с первого раза.

Над причалом носились чайки. Ветер с берега шевелил снасти, заставляя спущенные на палубы паруса время от времени вздуваться неровными пузырями. Парусники сидели низко, около них не было ничего, а вот около галеры суетились несколько человек, перетаскивая какие-то тюки с берега на палубу.

Позади послышался топот ног, несдержанная ругань. Марк обернулся. В проломе никого уже не было. Все беглецы стояли кучей, поводя мечами по сторонам и только грязно-белый от каменной крошки, Гаврила безжизненно висел на плече у Мусила, да облачко белой пыли оседало на землю, словно не сквозь стену только что прошли, а через мельницу пробежали…

Купец жестом подозвал их к себе. Осторожность ещё пересиливала страх, заставляла их медлить, и Марк подстегнул их.

— Быстрей, быстрей! Бегом! На галеру, пока по стреле в задницу не получили от благодарных городских властей…

Наверное, вид их был достаточно грозен, так что те, кто носил тюки, не желая наживать себе неприятностей попрятались на берегу. Защищать хозяйское добро навстречу им выбежал только один надсмотрщик. Люди, так и не успевшие ещё по настоящему прочувствовать, что такое быть рабом, по доброте своей просто выбросили его за борт, как и троих выскочивших на шум то ли слуг, то ли моряков. У тех хватило ума молчком доплыть до берега и только там, скрывшись за мешками заорать, призывая стражу.

Под эти вопли, не без суеты, но слаженно и быстро незваные гости обрубили якорный канат и начали поднимать парус.

Положив Гаврилу около мачты, Марк спустился вниз. В темноте, освещённой несколькими светильниками, да случайно залетевшими сюда в палубные щели солнечными лучами, сидело десятка два гребцов. Тут пахло неволей, и даже свежий ветер, что высвистывал на палубе в снастях, казалось, боялся залетать сюда и потревожить запах беды.

Марк не стал ничего объяснять гребцам, просто крикнул в утробную темноту:

— Дружней навались, ребята. За волей, за своим счастьем плывёте!

Галерники не ответили. Только кто-то завозился в темноте, кто-то очень знакомо звякнул цепями. Марк шагнул ближе, поднёс светильник к первому ряду. Безразличные лица, потухшие глаза… То, что он говорил не касалось их. Слова «воля и счастье» были за пределами привычной им жизни. Марк не стал никого уговаривать. Не раздумывая, он поднял колотушку и ударил в барабан, задавая ритм.

Звук вдохнул жизнь в невольников, дал жизни смысл. По рядам прошло волнообразное движение, дерево заскрипело о дерево, вёсла поднялись и опустились.

Кто-то неразличимый в темноте спустился вниз и начал командовать.

— Навались! Раз! Раз! Раз!..

Марк сунул ему в руки колотушку и пошёл наверх.

Безлюдный берег быстро уходил за корму. Мусил, вставший позади, сказал:

— Пока везёт. Гаврила-то каков, а?

— Каков ни был, а весь вышел, — ответил Марк. — Теперь на себя только надежда, да на случай.

— Да на шторм.

Мусил кивнул за спину, где на горизонте клубились тяжёлые облака.

— От стражи ушли, а от непогоды…

— У шторма больше милости, нежели чем у Императора.

Они не успели обсудить так ли это, как от недалёкого ещё берега отвалили два корабля. Мусил бросил взгляд на мачту. Ярко-красная лента, привязанная на самой верхушке, рвалась по ветру, выплясывая какой-то танец.

— Ставьте парус! С ветром уйдём!

Парус взлетел на мачту, и корабль ощутимо прибавил в ходе, отрываясь от преследователей. Сколько времени прошло — никто не считал, но вскоре и там поймали ветер.

Гаврила пока в голове у него не наладилось, смотрел на это отстранено, а когда ветром всю муть из головы выдуло, кряхтя поднялся, и тоже встал у борта.

Паруса, за которыми и кораблей-то ещё было не видно, делались всё отчётливее. Глаза беглецов ещё не различали самих кораблей, но белый цвет парусов постепенно обретал форму, становился прямоугольным.

— Догонят! — сказал кто-то обречено. — Не один так другой…

Барабан под палубой гремел не переставая, но вёсла вспенивали воду тяжело, словно морские Боги привязали к каждой лопасти по невидимому камню. А у преследователей трудностей вроде и вовсе не было…

То ли ветер им помогал, то ли Боги…

— Боги им, что ли помогают? — жалобно прозвучало за Гавриловой спиной не высказанная им мысль.

— Моряки там получше… Настоящие моряки… — сердито ответил Марк. Напряжение, с которым он смотрел на паруса, передалось и Гавриле.

— А у нас таких нет?

Марк даже не оглянулся.

— Кто хочет жить, пусть будет готов сменить гребцов, когда те устанут.

— Догонят…

— Может и нет…

— Догонят, — надрывно повторил тот же голос. В голосе не было желания драться. Было только желание поскорее умереть без мучений. — Догонят же…

Марк смолчал, не желая отвечать.

— Догонят — кулаками отмахаемся… — ответил за него Гаврила. — Вон у тебя на каждой руке по кулаку. Думаешь боги их просто так подвесили?

Беглецы разбрелись по палубе. Марк пошёл вниз и на корме остался только Гаврила и Мусил. Они молча наблюдали как паруса увеличиваются в размерах, растут, а под ними проявляются корпуса кораблей. Они подошли так близко, что уже можно было увидеть, как на палубе копошатся люди.

Видно было, как преследователи накручивают ворот, словно посреди корабля вдруг образовался колодец, и они задумали через него вычерпать море.

— Что это они? — спросил Гаврила.

— Сейчас сам догадаешься…

Гаврила и впрямь догадался. Воины отскочили в стороны, а деревянная рама, на которой и укреплены были вороты, подпрыгнула и оттуда сорвалась гроздь камней. Они поднялись в воздух, а потом, став невидимыми на фоне волн, упали в воду.

— Не докрутили.

— Ну и радуйся…

— Пока можно, — невозмутимо согласился Мусил. Гаврила посмотрел на него с удивлением и тот пояснил:

— Я подсчитал. Девять оборотов. Дальше у них не получится…

Те, на корабле и сами это поняли. Барабан там застучал чаще, и оба корабля рывком придвинулись к Гавриле.

— Гляди, гляди…

Там опять закрутили ворот, что-то щёлкнуло и здоровенное бревно плюхнулось в воду левее борта.

— Чёрт! — взвыл Гаврила, — и ответь же нечем!

Безнаказанность преследователей бесила, жгла душу. Они вели себя так, словно знали, что бояться им нечего. Гаврила сжал кулаки, зубами скрипнул. Страха не было — только злость.

— Не боятся они этого, — сказал сзади Марк, озабоченно глядя на то, как вёсла всё реже и реже погружаются в воду. — И как ты тут зубами скрипишь, им тоже не слышно…

Гаврила оглянулся. Не на Марка смотрел — смотрел на палубу. Те, кому корабль принадлежал до них, не поленились, и заставили палубу какими-то бочками, ящиками, закутанными в рогожи.

— Сил нет у гребцов…

— Сил нет? — Гаврила ударил кулаком по борту. — Сил нет терпеть всё это!

Он нагнулся, попробовал поднять бочку. Та только чуть приподнялась и легла на место. Гаврила закусил губу. Был выход! Был! И он знал какой именно!

— А ну-ка доставай свой заветный корешок… Не потерял?

Марк хлопнул себя по лбу. Торопясь, пока герой не передумал он, оторвав одну из кистей с пояса, растрепал её, и вынул белый кусочек корня, величиной с три ногтя. Разорвав его на две неравные части он меньшую протянув Гавриле строго сказал.

— Разжуй, но глотать не вздумай… Понял?

— Жалко, что ли? — Гаврила кивнул на большую часть, что купец оставил себе, укоризненно покачал головой. — Речь о жизни идёт, а ты…

Марк ничуть не смутившись ответил.

— То-то и оно… Хороший купец все яйца в одной корзине не носит…

— Что задумал? — серьёзно спросил Масленников, укладывая свою часть корешка за щеку. Горечь потекла под язык, заставляя неметь губы.

Купец, пальцам расправляя остаток на ладони, объяснил:

— Пока ты с ними драться будешь, я отвар сделаю… Гребцам дам. Твоей силы они не обретут, но с вёслами управиться хватит.

Масленников расплылся в улыбке.

— Голова…

Он покачнулся, ухватился рукой за борт.

Марк вздёрнул голову, повернул к солнцу, посмотрел в глаза. Корешок уже начал действовать. Глаза у журавлевца заблестели, в уголках рта появилась слюна.

Камни вспенили воду за кормой. Гаврила отбросил руку Марка, повернулся к врагам, ладонью загородившись от солнца. Тем не терпелось, а может быть, они тоже чувствовали дыхание надвигающегося шторма и хотели быстрее закончить дело и вернуться в гавань, к вину и девкам.

Прикрыв глаза, Гаврила прислушался к себе. Он стал другим. Теперь сила переполняла его. Она бежала по рукам и ногам, вихрем проскакивала через грудь, заставляя сердце стучать словно молот по наковальне. Казалось, любое резкое движение разорвёт его или опрокинет за борт.

Сунув руку за спину, он нащупал кусок ткани. Мир вокруг был ясен, играл красками, словно кто-то услужливый вымыл его перед тем, как он разобьёт его вдребезги.

Рогожка отлетела в сторону и Гаврила увидел каменную фигуру. Бородатый мужик лежал, приподняв руку, в которой сжимал короткие молнии.

Не мороча себе голову мыслями кто это такой — бог это или не бог, он отломил голову истукана. Слом блеснул белой крупчатостью снега или соли. Едва увидев это, он в мгновение вспомнил Митридана и обращённого им в такой же белый камень разбойника. Чуть не выронив статую, Гаврила всё же взял себя в руки.

— Откуда ж вас, колдунов, столько на белом свете-то? — прошептал он сквозь зубы, догадавшись у кого довелось отбить корабль. — Мало вас добрые люди бьют…

Погладив каменную голову, сказал.

— Извини, брат, что так вышло… Только ведь тебе уже всё равно, а я и за себя, и за тебя с гадами поквитаюсь…

Он взвесил её на руке, примеряя вес к расстоянию до корабля. Ладонь Масленникова качнулась вверх-вниз, вверх-вниз, и вдруг резко взметнулась в небо. Камень сорвался и, поднявшись в небо, упал в воду, не долетев до корабля. На нём, похоже даже не заметили, что у рабов есть что-то получше их катапульт.

— Не добросил, — напряжённым голосом заметил Мусил. Он снова считал, как ромеи накручивают ворот. — Посильнее бы, а?

— Ага, — ответил Гаврила, ощущая весёлое бешенство. — Сейчас… Поучи меня ещё…

Он ударил безголовой статуей о колено, словно хотел ветку сломать. Мусил ахнул и покривился лицом, представляя, что случится с ногой, но обошлось… С сухим хрустом камень разломился на две половинки. Гаврила посмотрел на них с удовольствием. Такими ладными половинками можно было лихих дел натворить!

— Если удачно попадёшь — ты им палубу проломишь и днище… — восторженно сказал Мусил. — Тебе бы только прицелиться… Так и мне работы не останется.

— Останется, останется… сказал Гаврила. — Работа дураков любит… Поберегись…

Глава 25

Ни заколдованной головой, заколдованным туловищем Гаврила в корабль не попал, а вот с заколдованными ногами у него получилось. Когда, кувыркаясь, как палка, они подлетели к борту преследователей, волна услужливо приподняла корабль, и камень врезался в борт. Удар был настолько силён, что Гаврилов подарок догоняющим пробил борт и пропал внутри.

Вражий корабль содрогнулся. Вёсла, только что слаженно взбивавшие воду в беспорядке замолотили по воздуху.

Но этого удара оказалось мало. Чужие каменные ноги в своём трюме врагов ничуть не смутились. Войны у Императора были не из трусливых, готовые не только ноги увидеть, но и всё остальное посмотреть. Команд Гавриле пока слышно не было, но они наверняка прозвучали — люди там забегали, стали яростнее накручивать рукояти метателей. Он сбросил рогожку с другой фигуры, покачал головой. Женщина. Красивая. На мгновение отвлёкся, представил себе как она раздевается, бедная, перед колдуном, ни о чём не подозревая, а тот с гнусной ухмылкой уже бормочет заклинания.

— Сволочи… Прости, сестра! И за тебя тоже поквитаюсь.

— Берегись!

Гаврила поднял голову, но увидеть ничего не увидел. Мусил, как бешенный, налетел на него, и отбросил от борта.

Это оказался не камень. И не бревно. В деревянный борт с хрустом врезался трехлапый якорь. Мусил, отшатнувшийся от неожиданности, шагнул к нему, занося меч.

— Нашли чем ежа пугать!

Лезвие не успело опуститься, как над ним прогремело:

— Стой!

Мусил не понял его, точнее понял, но не послушал. Он-то знал, чем заканчиваются дни, когда в твой борт впивается такой вот якорь. Меч взлетел, чтоб обрушиться на верёвку, но над головой грохнуло, и Мусил почувствовал, что не может шевельнуть рукой. Лезвие меча словно бы вмёрзло в воздух и застряло там. Несколько раз он дёрнул рукоять вниз, но куда там… Мусил понял глаза. Прямо над головой висели Гавриловы ладони, меж которых и торчало лезвие меча.

— Стой сказал!

— Так они же…

— Я раньше них!

Мусил судорожно сглотнул. Опередить врагов было трудновато. Самые отчаянные, а может и самые нетерпеливые из них, уже лезли через борт по натянутому канату, и бежали прямо к нему. На воде пенился белый след от погружённых вёсел. Они тормозили, заставляя канат натягиваться.

Лиц их видно не было, но Мусил и так знал, что там на них написано — желание побыстрей добраться до чужой палубы и зарезать кого-нибудь…

Гаврила ухватился за канат. Рукой он ощутил звон, исходивший от него. На мгновение ему показалось, что он держит в руке удилище, на леске которого бьётся сразу с десяток крупных рыб. Он согнул руку и. подчиняясь чудовищной силе, что бродила в нём, корабли сблизились. Канат ослаб. Гаврила дёрнул им вверх-вниз и по канату прокатился всплеск. Первого бегущего он настиг на середине.

Этому было проще, чем остальным — он-то видел, что там впереди и, увидев изгиб каната, ещё издали подпрыгнул, но не удержался. Не нашлось в нём ловкости паука, бегущего по паутине и он с воплем полетел в воду.

Остальным повезло ещё меньше… Даже, если честно, и не скажешь, что повезло. Канат провис и они все, кроме одного полетели вниз. Последний успел зацепиться за свой борт, и теперь болтался там, словно наживка в ожидании крупной рыбы.

Гаврила не стал любоваться на него — не до этого было, а выломал крюк из борта и отбросил в воду.

Границ своей силы Масленников не знал, но понимал, что ни одно колдовство не может бесконечным, и поэтому кидал во врагов бочки, корзины, камни… Кидал всё, что попадалось под руку.

Рядом вскрикивал Мусил, которому только что и оставалось, так это подтаскивать вещи да переживать. Он то хохотал, то раздражённо орал на Гаврилу, если бочки пролетали мимо. Враги бесстрашно отвечали тем же, не решаясь всё же забросить новый якорь. В конце концов, один из перекинутых Масленниковым ящиков опрокинул там жаровню и над догоняющим кораблём закурился дымок, становившийся всё жирнее и жирнее.

Гаврила остановился. Мусил ударил его по плечу.

— Горят!

Радость сделала его руку тяжёлой. Гаврила вдруг почувствовал, как подламываются ноги, покачнулся и повалился на доски. Запах просоленного дерева окружил его, щекой он почувствовал ласковое тепло нагретого дерева, но, отделяя его от настоящего, тьма невесть откуда взявшаяся накрыла его воронкой, засасывая в себя.

— Марк, Марк!! — услышал он долетевший откуда-то издалека крик Мусила. — Гаврила кончился!

«Кончился? — подумал Гаврила о себе отстранено. — Совсем? Или поживу ещё?»

Мир вокруг стал темнеть. Тьма завертелась всё быстрее, сворачивая привычный мир в колодец, куда и устремилось ставшим невесомым тело…

Когда он сумел открыть глаза, то увидел, кусок палубы и открытый зев люка.

«Ещё поживу, — сообразил он. — Сколько-то поживу…»

Зрение вернулось быстрее слуха. Не в силах пошевелиться он смотрел, как Марк идёт вдоль ряда гребцов, а в руке держит парующий котёл. Ложкой на длинной рукояти вливал каждому гребцу в рот какое-то варево. Измученные гребцы безропотно хлебали. Только один попробовал то ли возразить Марку то ли спросить о чём-то, но тот, аккуратно вылив зачерпнутую жижу обратно в котёл, той же поварёшкой так врезал смутьяну, что тот упал назад.

Люди на вёслах уже не гребли. Гаврила сейчас понимал их как никто. Сил в них осталось только на то, чтоб держаться за грубо оструганные деревяшки, чтоб не свалится со скамеек. Гаврила закрыл глада и снова выпал из жизни. Потом он почувствовал, как его поднимают и прислоняют к чему-то. Перед глазами появилось лицо Марка.

— Сейчас, — сказал он. — Немного посиди… Сейчас… Сейчас поплывём…

Он опять куда-то пропал, и Гаврила увидел внутренность трюма. Измученные греблей люди на глазах преображались — загорались глаза, согнутые только что спины распрямлялись.

— Корешок? — шёпотом спросил Гаврила. — Успел всё-таки?

Марк расслышал, кивнул.

— Сейчас они привыкнут, и мы в два счёта оторвёмся от этих…

Он посмотрел за борт, улыбнулся.

— Ты хорошо поработал. Молодец… Этот всё ещё горит…

Гаврила захотел повернуться, но не успел. За спиной Марка раздался грохот. Купец мгновенно присел на корточки и обернулся. Из-за его спины Гаврила увидел, как ближний гребец из первого ряда с глупой улыбкой согнул весло, и оно разломилось надвое. Его сосед, собрав в горсть цепь, скрутил её так, словно выкручивал какую-то тряпку и на пол посыпались искорёженные звенья.

— Стойте! — бросился к ним Марк. — За вёсла! Там свобода!

— Воля! — заорал передний. — Воля братцы!

Не задумываясь ни на мгновение, словно к этому мигу он готовился всю свою жизнь, раб половинкой весла ударил соседа по голове.

Тот успел уклониться и, обхватив драчуна поперёк туловища, швырнул его дальше. Несколько мгновений он стоял, словно соображал, что ему делать с невесть откуда взявшейся силой. Сила, что дал колдовской отвар, просилась в дело, но тратить её на рабский труд у весла дураков не было… Он ухватился за скамейку, на которой просидел, возможно, не один год и, выдрав её из пола, бросился вглубь трюма, где рабы уже припоминали друг другу прошлые обиды. Сбитый светильник полетел вниз, и Гаврила, уже почувствовавший запах дыма попытался подняться, но беды не случилось — вода, хлынувшая в пробитые дыры, погасила огонь. Темнота не остановила драку. Рабская ненависть не нуждалась в свете. Привыкшие к своей темнице гребцы и так все отлично помнили. Из темноты доносился скрип ломающегося дерева, скрежет металла, смачное хаканье и крики.

— Боги! — всхлипнул Мусил. — Что это они…

Из темноты выбрался Марк. Он выбирался спиной вперёд и Гаврила увидел его бледное как морозное небо лицо только тогда, когда тот поравнялся с ним.

— Дураки… Этим воля дороже свободы…

— Они-то дураки, а мы? Мы умные, раз с ними связались?

— А выбор-то был?

Мусил оглянулся. Вместе с ним оглянулся и Гаврила. Оставшийся невредимым второй преследовавший их корабль, словно почувствовав беззащитность беглецов, догонял их. Там ещё не знали, что произошло внутри, но как бы то ни было кто-то там сообразил, что сейчас самое время добраться до смутьянов. Гаврила увидел как фигурки людей суетятся там около метателя и как мгновение спустя с него срывается ярко-алый шар и, разбрызгивая брызги, летит к ним.

— Нам конец! — неожиданно спокойно сказал Мусил. Он смотрел вперёд из-под руки и видел что-то такое, что не видел ни Гаврила, ни Марк. — Греческий огонь… Прощайте…

— Мимо пройдёт, — так же спокойно ответил Мусил. — Поживём ещё…

В трюме что-то хрустнуло с таким звуком, что Гаврила вздрогнул. Грохот заглушил даже азартные вопли. Судно задрожало крупно дрожью, накренилось, мачта качнулась в сторону и поймала горящий снаряд. Неслышный за грохотом удар превратился во вспышку жёлтого пламени. Освобождённый от скорлупы огонь в одно мгновение стёк с мачты и ручьями разбежался по палубе.

— Горим! — заорал Мусил. — Пожар!

Моряк и в цепях остаётся моряком.

Гребцы проплавали по морям Бог знает сколько времени, и знали цену этим словам. Едва Мусиловский вопль залетел в трюм, как драка там прекратилась. Словно выпираемые оттуда какой-то волшебной силой, голые люди полезли из темноты на палубу. На несколько мгновений они, ослеплённые солнцем, останавливались, стараясь приспособиться к солнечному свету. В них уже не было ничего человеческого. Марк попятился назад.

— Вон они!

— Вон кого на своём горбу возим!

Гаврила встал, готовясь драться, но гребцы думали не о них. Сквозь дым, заволокший палубу, они разглядели корабль преследователей.

— Плывут, гады, — раздался звучный голос.

— Плавают, нас не боятся, — поддержал его другой голос.

— Совсем обнаглели…

Мусил и Марк стояли ни живы ни мертвы, а Гаврила искал глазами что-нибудь потяжелее или поострее.

— Это они зря…

Гребцы стояли, словно понимали, что драки не миновать. И это их ничуть не огорчало.

— Им всё равно кого бить, — шепнул Мусил. — Нам повезло…

Гаврила посмотрел вокруг. Дрожащий от жара воздух пополам с дымом заставил его загородиться ладонью.

— Что загораживаешься-то, — спросил Мусил. — Всё одно лучше не станет…

Пламя уже охватило противоположный борт, и пальцы огня уже хватали палубную надстройку. Треск загорающегося дерева заглушал рёв воздуха, прилетевшего, чтоб сгореть посреди моря. Сложенный поперёк палубы парус вдруг вздулся, словно почувствовал последние мгновения жизни. Дым расправил полотнище, но корабль не успел даже дёрнуться вперёд. Парус вспыхнул, заставив их отступить к борту. Гаврила загородился рукой от обжигающего жара.

— Это точно. Они нас пальцем не тронут. Чего нас трогать? Мы и сами сгорим.

Гребцы загомонили и, разломав ещё не горевший борт, сиганули на палубу чужого корабля.

— За ними! — крикнул Мусил. — Сгорим!

Они бы и успели, но порыв ветра наполнил загоревшийся парус, и его развернуло поперёк палубы. Гаврила видел, как на него надвигается стена огня, и шарахнулся в сторону. Страх внутри вырос пузырём, но наружу так и не прорвался. Жар сушил кожу и сила так и не проснулась в нём.

Споткнувшись, он полетел вниз. Огонь, не в силах оставить его себе, отпустил его к прохладе воды…

Глава 26

…Ощущение он испытал удивительное.

Он словно заново родился.

В один миг Игнациус вспомнил, что произошло и, не в силах побороть себя, оглянулся, отыскивая опасность.

Слава Богу, никого из неведомых врагов рядом не оказалось!

Правда, так же не оказалось рядом ни леса, ни поляны, на которой враги его коварно подловили, но это было только удивительно, но уж никак не опасно.

Он стоял перед осклизлым камнем, а под ногами, сквозь текущую воду, темнели черепки разбитого кувшина. Вместо леса он оказался в реке.

Невидимые струи толкали горловину, и она колыхалась в такт с бегущими по поверхности волнами. Над песчаным дном скользили мелкие рыбёшки. Страх, что сжимал внутренности ледяной рукой, отпустил. Игнациус вздохнул раз, другой, ещё раз… Разогнав рыбью мелочь, носком сапога поддел не разбившееся горлышко и засмеялся…

— Варвары… — сквозь смех выдохнул маг. — Лентяи…

Он представил, что было бы, если б его враги, кто бы они ни были, всё же поставили кувшин в какое-нибудь укромное место, и улыбка сползла с губ. Помнил он случаи, когда вот так вот неосторожные, или на время забывшие об осторожности, пропадали на века и появлялись в мире только по воле случая. А сколько их таких и посейчас лежат по укромным местам? Он тряхнул головой.

Пора было что-нибудь предпринять, чтоб не уподобляться пропавшим безвести. От стояния посреди реки никакого прибытка не было, и быть не могло.

Хлюпая сапогами, он выбрался на берег. Радость, коснувшаяся его в реке не оставила его и здесь. Он поймал себя на том, что глупо улыбается и остановился.

— А что это я радуюсь? — спросил он сам себя. За эти несколько мгновений новой жизни вопросов к самому себе у него накопилось множество. Во-первых, сколько длилось его приключение? День-два или год-другой? Не менее интересно было бы узнать, где это он оказался. Он, нарочито хмурясь, оглянулся.

Вопросы дорогого стоили, но всё-таки улыбка пробралась сквозь стиснутые зубы и скользнула по губам. Что-то внутри него точно знало, что в этот раз ему повезло. Тогда было лето и сейчас тоже. Тогда вокруг стояли берёзки с ёлками, да и сейчас те же деревья лезли на глаза. Не может быть, чтоб так всё совпало. Скорее всё-таки день-другой, чем год-другой…

Стоять словно пресловутая Лотова жена времени не было. Жизнь торопила. Время вместе с водой текло мимо, чтоб никогда не вернуться.

Игнациус погрозил реке пальцем, чтоб впредь не баловала, и пошёл к берегу, внимательно глядя по сторонам. Чужое колдовство, выключившее его из жизни, кончилось, но это не означало, что оно исчезло.


…Что творится в голове Белояна Хайкин не знал, а ведь что-то там определённо творилось.

Они сидели на верхушке Лысой горы и чего-то ждали. То есть то, что они ждали, со стороны увидеть не мог никто, а даже если б и увидел кто — не удивился бы обычному зрелищу. Со стороны видно было, что сидят там друг напротив друга степенный мужичок и отчего-то, от какой-то непонятной прихоти, наряженный в человеческую одежду медведь и беседуют меж собой не спеша, подхватывая время от времени из решета, что стояло рядом с кадкой, красно-жёлтые яблочки.

Разговор шёл пустяковый, чуть ли не о ценах на сено и ничего в душе собеседников не трогал. Оба ждали.

— Я вот всё про этого думаю… — сказал, наконец, Хайкин. — Про того молодца, которого ты в дым развеял и в кувшин укупорил.

Белоян смолчал.

— Понятно, что гад… — продолжил журавлевец.

— Это хорошо, что понятно… — не отрывая взгляда от перстня на заросшей шерстью лапе.

Киевлянин явно не хотел говорить. И не потому, что нечего было ему сказать — не зря же он всё это затеял?

«Впрямую он не скажет», — подумал Хайкин. — «Крутит он что-то. Обиняками его что ли разговорить?» — и сказал:

— Ну…

— Что «ну»?

— Честно ли это — он один, а нас двое…

Белоян ответил неожиданно резко, даже на лапу смотреть перестал.

— Честью бы пришёл — ничего бы с ним не случилось, а он как вор. Да почему «как»? Как раз как вор и пришёл.

Хайкин, соглашаясь, закивал.

— То-то я смотрю, он всё тихонько и незаметно… Ужом проползти хочет.

Белоян оскаблился. Как не странно было видеть на медвежьей морде человеческую улыбку, а получилось у него.

— Это не уж. Это самая настоящая гадюка… — поправил он товарища. — У него зубов ядовитых полный рот…

Хайкин покачал головой недоверчиво.

— А на что он тогда надеется? Сам ведь к нам пришёл… Должен же был знать ведь, что случиться. Дурень, или сильно смелый?

— Смелый, — согласился волхв. — Да и нужда у него… А она и труса в шею толкает.

— А какой прок от такой смелости? — не согласился Хайкин. — Пустое это…

Белоян мельком глянул на перстень.

— Ничего не «пустое». Знаешь, о чём змея думает, когда у мужика под вилами вертится?

Хайкин пожал плечами.

— А я тебе скажу… Она думает, что маленькая, вёрткая и незаметная…

Журавлёвский волхв хмыкнул.

— А знаешь, что мужик в этом случае думает, тот, что с вилами? — продолжил Белоян.

— «Я таких хитрых змей на своём веку столько передавил…»?

— Верно.

Белоян посмотрел на него серьёзно.

— Мы с тобой против него, что ветер против свечи… Это ты прав. И не говори, что нечестно вдвоём против одного. Я его сюда не звал. Ты его не звал. Зачем пришёл? Без него на Руси просторней было.

Хайкин не сдержался — задал прямой вопрос.

— А зачем тогда ты его в реку выпустил? Надо было в землю закопать и место забыть…

Белоян согласно качнул головой.

— Придёт время — так и сделаем. Нет в нём силы… А пока рано…

Хайкин чуть-чуть наклонил голову.

— Рано? А чего ждать-то?

— Случая… Времени… — туманно ответил Киевский волхв.

Он снова посмотрел на перстень, а тот, словно этого слова и ждал — вспыхнул синей звездой.

— Вот и дождались! — выдохнул Белоян, разом сбросив маску ожидания. — Сейчас начнётся самое интересное…

Он отбросил решето, и на радость ежам, яблоки покатились вниз по склону. Двумя движениями он придвинул к себе кадку и дал знак товарищу, чтоб стал рядом. Движение руки и вода застыла, стала прозрачной, словно хрусталь и через мгновение сквозь неё Хайкин увидел незнакомое лицо. Ему незнакомое, а Белоян, похоже, хорошо знал незнакомца. Волхв сказал всего два слова, и Хайкин тоже понял, на кого смотрит.

— Кувшин разбился!

— А то ты этого не хотел… — проворчал журавлевец.

— Хотел, хотел… — довольным голосом откликнулся киевлянин. — Этого-то я и хотел!

Он помолчал недолго, словно примеривался к тому, что собрался совершить.

Незнакомец из кувшина за это время вышел на берег и поспешил к видневшимся недалеко домикам. Невидимое око обогнало его и закружило вокруг первого дома.

Опрятного вида селяне входили и выходили из дверей с таким довольным видом, что даже отсюда, с верхушки неведомо где расположенного холма видно было, что это корчма. Только что вылезший из кувшина маг наверняка это тоже почувствовал. Он повернулся, и зашагал к дому, благо дорога вела прямо к широко открытым дверям.

— А сейчас мы с тобой забавную штуку сделаем! — сказал Белоян. В голосе его Хайкин, правда, не ощутил той твердокаменной уверенности, которая говорила бы о каком-то заранее разработанном плане.

— Поможешь?

Хайкин пожал плечами — кто знает, чего он удумал, этот иедведемордый…

— Сможешь, — отбросил его сомнения киевлянин. — Пока он оглохший после кувшина мы его на нужную дорогу направим… Так направим, что он и не поймёт ничего!

Невидимый глаз нырнул внутрь, пролетел над столами, отбирая из купчиков тех, кто должен был в этот раз послужить Руси. Хайкин понял, что сейчас произойдёт. Сам он такое тоже, бывало, проделывал…

— Бери тех, кто к дверям поближе…

— Конечно… Вон те двое… Твой рыжий…

Осторожно, словно лез в чужую рану своими пальцами, он коснулся чужих мыслей и в тоже мгновение почувствовал себя в шкуре другого человека. Мир вокруг стал его миром и кружка с пивом — его кружкой. Хайкин прихлебнул и покрутил головой. Для такого Богами забытого места пиво было даже очень и очень ничего…


Мимо корчмы он, безусловно, не прошёл бы, но крики, что неслись из открытой двери, заставили ускорить шаг. Сквозь запахи и разговоры до него донеслось:

— Бывает!

— Не бывает!

— Бывает!!

— Не бывает!!

Он вошёл и сразу же у дверей натолкнулся на стучавших кружками по столу спорщиков. С виду купчики средней руки — раскраснелись и смотрят друг на друга сердито.

— Бывает!

— Не бывает!!

— А я собственными глазами видел! Значит бывает!

— Врёшь!

Богов зову в свидетели! Он идёт, а под ногами…

Рыжий наклонился, открыв рот. Черноволосый расчётливо длинно глотнул пива, заставив товарища затаить дыхание, и вдруг проорал во весь голос:

— А под ногами — нет ничего!

Рыжий не понял, тряхнул головой, словно плохо расслышал. Трудно, наверное было сразу вот после хорошей кружки пива представить это самое «ничего».

— Тени у него не было!

— Врёшь!

— Истину глаголю! Нет тени.

— Значит, она позади была или сбоку. Не бывает по-другому!

— Бывает!

Игнациус прошёл мимо и нашёл место за общим столом не так чтоб далеко от спорщиков, но и не так уж и близко. Усевшись, прислушался к разговору.

Он слушал препирательство и думал, как отнестись к тому, что слышит.

Всё, что сейчас творилось на его глазах, могло быть или счастливым случаем, или ловушкой. Третьего было не дано.

Человек несведущий мог бы назвать это и чудом, но чудес на свете не бывает — это он знал точно.

За тем, что простые люди считают чудом, всегда стоят чьи-то знания, чья-то сила или опыт, или немалые деньги, а чаще — и то и другое вместе взятое.

Тогда может быть Случай? Его нельзя было сбрасывать со счетов. За свою долгую жизнь Игнациус не раз имел возможность убедиться, что Случай может очень и очень многое — и спутать твои карты и, напротив, подбросить несколько лишних козырей тогда, когда ты этого уже и не ждёшь.

— О чём это они? — он толкнул локтем соседа.

— А дураки наверное, — ответил тот с таким видом, что ясно стало, что сам-то он отнюдь не дурак и пришёл сюда не разговоры разговаривать. — Пили, пили, а тут вдруг ни с того ни сего…

Он покрутил головой, отхлебнул из кружки.

«Значит всё-таки ловушка…» — подумал маг, потеряв интерес к соседу — «Чья? Митриданова? Или тех, кто его в кувшин загнал?… Похоже, что всё-таки Митриданова… Больше не кому…» Он понимал, что тому волхву или колдуну, что сумел упрятать его в горшок, не было никакого резона снова заманивать его куда-то. Если б его хотели вывести из игры, достаточно было просто убрать горшок в спокойное место и забыть лет на двести…

Он поморщился, представив себе бездну времени — двести лет.

Так что это, скорее всего, был знакомый враг.

Хотя в этой ситуации, ошибался он или нет в своих предположениях, роли не играло.

Кто бы не скрывался за этой подставой — Митридан, или даже тот, кто сумел его заключить в кувшин, всё равно к разговору стоило прислушаться. Если враги хотели запутать его, направить по ложному пути, то не стоило им и затевать всё это — без этого разговора он и так пошёл бы, куда глаза глядят и ходил бы до тех пор, пока его магическая сила не восстановится полностью, чтоб самому найти пропажу.

Так что, либо это Его Величество Случай, или чья-то подсказка… Время покажет чья…

Теперь он точно знал, что зашёл сюда не зря.

Не раздумывая более, он подсел к спорщикам. Они всё ещё таращились друг на друга выпученными глазами.

— Бывает!

Оба посмотрели на него с удивлением.

— Бывает! — повторил маг. — Я его тоже видел. Человек без тени! Он вообще мой друг!

Не стесняясь, ухватил чужую кружку и отхлебнул. Хоть какая-то польза от лжецов. Купцы таращились на него, словно не могли сообразить чудится он им или, в самом деле, сидит и нагличает.

— Потерял я его, своего друга, Гаврилу Масленникова!

Один из них, рыжий, прямо ожил на глазах.

— Точно! Гаврилой его зовут! Гаврилой Масленниковым!

— А не подскажешь ли, почтенный где мне искать-то его?

Рыжий потрепал Митридана по плечу.

— Подскажу. Конечно же подскажу! Он в караване купца Марка.

Митридан дёрнул щекой, вспомнив раскрошенный Белояновой силой Шар. Как бы он сейчас пригодился! Только что уж тут…

— Ну, тогда уж подскажи, где этого Марка искать…

— А, это совсем просто… Он рекой в Херсес поплыл. Там его и ищи…


…Несколько мгновений Хайкин наблюдал, как спина чужака удаляется, а потом отпустил сознание купца, позволив тому быть самим собой. Уже через воду он увидел, как незнакомец поворачивает к пристани.

— Та-а-а-ак, — протянул Белоян удовлетворённо. — С этим всё ясно.

— Пойдёт? — с сомнением переспросил Хайкин. Ничего ему не было понятно, но переспрашивать не хотел. Всё одно Белоян ничего прямо не скажет. Опять начнёт воду мутить.

— Пойдёт, — подтвердил киевлянин. — Побежит… А что у нас с Гаврилой твоим?

Глава 27

Прямо перед глазами лежала бесконечная полоса песка, сливавшаяся на виднокрае с ослепительно голубым небом. Сил подняться ещё не было, и он только слегка повернул голову. Песок убегал вперёд волнами, словно это вода каким-то чудом или чьим-то колдовством превратилась в сухую шершавую поверхность, на которой то там, то сям лежали ленты морской травы.

После того, что он испытал в море, вид песка радовал сердце, словно старый знакомый. Моря на сегодня ему уже хватило, однако не смотря на всё, что выпало на его долю, оно ещё не отпустило его.

Волны лениво, без прежнего штормового ожесточения, набегали на ноги, и откатывались назад. Сколько-то Гаврила терпел это, набираясь сил, и когда море в очередной раз шлёпнуло его по голым пяткам он, с натугой закашлявшись, перевернулся на спину.

Проведя ладонью по мокрому песку, нащупал под собой доску, за которую держался всё это время, и погладил ласково, словно любимую собаку. В ушах продолжала шуметь вода. Он осторожно тряхнул головой. На голую грудь посыпались песчинки, полетели брызги.

Действительно берег.

Масленников встал на корточки, потом поднялся и, согнувшись, охнул от боли.

Спасение далось не дёшево. Кроме доски и порток на ногах ничего рядом не было, только пока это Гаврилу никак не огорчало. Сжав белые, словно тестяные пальцы в кулак, Гаврила погрозил морю и тем, кто пытался его в нём утопить. Хрен им! Хрен им всем!! Хоть без сапог и волчевки, зато в портках и живой…

Покряхтывая от боли, он пошёл вдоль воды к камням, что лежали впереди, обозначая начало каменой гряды, поднимавшейся прямо из воды. Босые ноги проваливались в сырой песок, и вода тут же смывала его следы.

Перед камнями море вскипало брызгами.

«Повезло мне», — подумал Гаврила. Волна на его глазах ударила в камень и разлетелась на капли. «Вот бы я туда головой…». Он медленно повернулся, осматривая берег.

Один.

Отгоняя мысль об одиночестве заныло брюхо, напоминая, что ни сегодня, ни вчера не получило от Гаврилы ни куска и ни глотка.

«Один, но живой!» — весело подумал Гаврила о ненасытном брюхе. — «Это покойнику жрать не хочется, а я-то живой!»

Он наклонился. В прозрачной воде, прямо под ногами, промелькнуло несколько рыбёшек, но он даже не попытался поймать их, понимая, что не стоит и пробовать. Травки какой-нибудь, разве пожевать… Вот уж чего-чего, а этого в море хватало. Камни рядом с ним со всех сторон облепило тёмно-зелёным мхом. Гаврила сел на корточки отщипнул кусочек, сунул в рот.

Горечь и соль. Пришлось выплюнуть.

Он сделал несколько шагов вглубь и заметил, что совсем недалеко от берега плавает комок не тёмно-зелёных, а серо-чёрных водорослей. Голод и надежда заставили его сделать шаг в глубину и ухватиться за него.

Везение не кончилось!

Гаврила достал находку из воды и встряхнул, убеждаясь, что не ошибся.

К нему вернулась его волчевка. Хоть растрёпанная и мокрая, зато чистая и пахнущая морем. Княжий подарок остался единственной вещью, которая связывала его с прошлым, с Родиной…

Он прижал её к лицу и заплакал.

Соль слёз человека смешалась с солью моря.

Несколько мгновений он стоял в воде, потом вышел.

Горло саднило от соли, но смочить его было нечем. Море не могло дать ему ни воды, ни еды и искать там спасения смысла не было. Он обернулся к берегу.

До виднокрая тянулась рыжая песчаная равнина, на которой не росло ничего, кроме такой же рыжей, высушенной солнцем травы. Там не было ни кустов, ни деревьев и Гаврила понял, что вряд ли сможет отыскать там то, что сейчас нуждался более всего — воду.

Руки сами собой опустились.

«Стоило ли спасться из моря, чтоб умереть на берегу?»

Он тряхнул головой, отгоняя дурные мысли.

«Стоило! Спасаться стоило в любом случае!»

Слезами горю не поможешь и Судьбу не разжалобишь. Если на берегу не оказалось воды, то, возможно, она была где-то там, за виднокраем. Нужно было только подняться повыше и увидеть её.

Скала поднималась в небо до высоты птичьего полёта. Над её вершиной кружил с десяток чёрных птиц.

У Гаврилы закружилась голова, он вздохнул, вспомнив Гольша. Страх высоты оставался его страхом. Препятствием, которое нужно было преодолеть, а сейчас самый подходящий момент для этого.

Скала походила на лезвие топора, небрежно брошенное каким-то Богом на берегу. Обушок источился временем, водой и ветрами, а вот само лезвие осталось, превратившись в камень.

Гаврила сбросил мокрую волчевку на нагретый солнцем валун и стараясь не смотреть вниз, начал подниматься, стараясь не думать о том, что с каждым его движением земля удаляется всё дальше и дальше.

Вода, время и ветер хорошо поработали над камнем, оставив после себя щели и выступы.

Пальцы находили трещины и выбоины, и скала медленно уползала мимо щеки вниз. Уверенности добавлял и ветер с моря, что порывами толкал в спину, прижимая к накалившимся за день камням. Масленников сумел улыбнуться. Дело двигалось… Чтоб подбодрить себя, Гаврила остановившись на мгновение, посмотрел вниз.

Лучше бы он этого не делал.

Море далеко внизу пенилось маленькими волнами и, вспомнив, какие они на самом деле громадные эти водяные валы. Масленников застыл. Страх впился в него как клещ, заставив вцепиться скрюченными пальцами в скалу.

По спине поползли крупные как жуки капли пота.

«Светлые Боги!» — подумал он, ожидая пришествия ставшего уже знакомым Чёрного ужаса. — «Сейчас…» Ему не нужно даже было гадать, что случится, если страх поймает его в этом месте, и чем обернётся его неуклюжесть… Понимание этого только добавило ужаса.

Зубы впились в губу, наполнив рот солёным вкусом крови, но ветер, мягко толкавший его в спину, вдруг изменил направление и ударил сбоку. Гаврила вскрикнул и, ловя мгновение, побежал по скале, словно муравей, обгоняя собственный запах. Неведомая сила несла его вверх, заставляя непонятно каким чувством выбирать путь от смерти, а не навстречу ей.

Остановился он, только почувствовав, что выше бежать некуда. Стена кончилась.

На самом верху оказалась плоская площадка. Едва руки ухватились за край, с неё поднялся десяток птиц, и с криком закружились над головой. В двух шагах от него чёрным пятном на пятнистом серо-зелёном граните растеклась расселина. Над головой орали птицы, далеко под ногами шумело море, но наученный горьким опытом Гаврила не стал смотреть вниз. Он перевалился через край и застыл, захлебнувшись морским ветром.

Как из пустыни тянуло нестерпимым жаром, так из расселины тянуло прохладой. Гаврила подполз поближе. Холодный влажный воздух напоминанием о нижнем мире скользнул по щекам.

— Вода, — прохрипел Гаврила.

Прохлада манила его, и он наклонился над бездной. Где-то внизу масляно переливалась спокойная гладь. Более заманчиво не смогло бы блестеть и золото…

Словно заворожённый Гаврила опустил в расселину ноги и засмотрелся на далёкую воду. Теперь она блестела, словно ночное небо. Вода тянула к себе, обещая прохладу и смерть жажды.

За спиной послышался клёкот. Затылком недавний раб почувствовал размах крыльев, движение воздуха и шарахнулся в сторону. Этого движения хватило, чтоб понять, что произойдёт в следующее мгновение. Ещё не потеряв равновесия, он сообразил, что ждёт его внизу. Страх вскипел в нём, но, уже пронзая воздух, он понял, что этот страх не поможет ему выжить…

Глаза ухватили мгновенно сузившееся жерло расселины, а потом всё вокруг стало красно-зелёным.

Скала стремительно летела вверх, а навстречу неслись, выступая из темноты, камни, острые как змеиные зубы, и тогда Масленников закричал, давая выход страху.

Камень пробил ему грудь, но боли он ощутить не успел — Смерть оказалась быстрее боли…


Все города похожи один на другой, а приморские в особенности — порт, кабаки, торжища да скудные домики, и если ходишь по ним не одну сотню лет, то нет разницы в том, как называется это скопище чужих домишек.

Игнациус мог бы пройти и этот город от причала до постоялого двора с закрытыми глазами.

Мог, но не пошёл, ибо от открытых глаз пользы могло быть куда больше, чем от лишнего подтверждения убогости фантазии этих земляных червей, которые считали себя цивилизованными людьми. Где-то ведь прятался ещё Митридан, копил злую силу. Может быть именно здесь… Если где-то рядом Гаврила Масленников, то и колдун должен быть неподалёку. Следовало как можно скорее отыскать обоих.

Слава Богу, это уже не Русь. Конечно, и тут имелись маги и колдуны, но с ними можно было договариваться. Тут были противники, а не враги и поэтому взаимные услуги и золото могло сильно облегчить его жизнь.

Золото, конечно, в особенности.

Его у него не было, но это ничего не значило, раз у него была Сила.

Он выбрал лавку благовоний побогаче, и, произнеся Слово Власти, забрал всё золото, что нашёл там, и несколько склянок. Обезволенный хозяин с поклонами проводил его до двери, попросил заходить ещё. Игнациус не обещал — своих дел было невпроворот, но всё же на прощание милостиво кивнул и прихватил с собой лавандовое масло.

Теперь, когда в кармане звенело золото, следовало найти помощника, у которого имелся бы Шар.

Разглядывая вывески, он прошёлся по городу, по базару, послушал о том, что говорили.

Разговоры тут шли только о двух вещах — о побеге, что недавно устроили рабы, и о чудесной пермене в судьбе Патрикия Самовратского, вновь, капризом случая, попавшего в милость к Императору.

Это его не заинтересовало.

Игнациус вышел с базара и пошёл по городу, прислушиваясь к себе. В таком городе наверняка обитало множество шарлатанов, хитростью прикрывавших собственное невежество, но ему был нужен настоящий маг. Пусть не самый сильный и умелый, но настоящий.

Он нашёл его рядом с базарной площадью.

От небольшого аккуратного домика веяло Силой, ощущавшейся им как тепло от недалёкого костра. Маг прошёл, было, мимо, но вернулся. Тот, кто жил тут, вроде бы что-то умел, хотя не многие могли догадаться об этом — дом выглядел бедно. Что ж, это и к лучшему… Бедные не гордые.

На всякий случай, чтоб не оставлять после себя следов, по которым его могли бы отыскать враги, он свет свою Силу в тонкостенную посудину, взятую для этого из лавки, и только после этого толкнул дверь и вошёл. Над головой звякнул колокольчик.

В глубине дома послышались шаги. Игнациус прислушался. Походка знающему человеку могла сказать много, и сказала…

«Молод, небогат, упрям, своеволен…»

Когда появился сам хозяин, Игнациус поклонился.

— Я пришёл к тебе за помощью.

Не избалованный клиентурой молодой маг склонился в ответном поклоне.

— Ты не пожалеешь, что выбрал меня!

«Ты бы сам не пожалел…» — с неожиданным раздражением подумал Игнациус, глядя в чётко очерченное небольшой бородкой лицо мага, но ничего не сказал. Незачем было испытывать Судьбу. Вернуть Силу ничего не стоило — только ударить себя в грудь, разбить склянку… Но зачем доводить до этого? Пусть уж собрат по ремеслу посчитает его простым купцом. С купца и спрос невелик и опасности для мага нет никакой нет, а его колдовская Сила, запертая в склянке, пусть пока полежит за пазухой.

Может быть, маг и чувствовал что-то, но ничего определённого он сказать не смог бы — Сила была надёжно укупорена, да и мало ли всякой дряни таскают с собой проезжие купцы?

Он и впрямь оказался настоящим — что-то почувствовал.

— У тебя есть амулеты, почтенный?

Игнациус был сам себе амулет, но хозяина нужно было успокоить. Он улыбнулся.

— Конечно! Они защищают меня от разбойников.

Маг погладил себя по груди.

— Самый сильный я купил год назад, и за это время на мой караван ни разу не напали разбойники!

Маг, казалось, успокоился и Игнациус продолжил.

— Мне нужно найти человека… Двух человек. Это возможно?

Хозяин подержал себя за бороду, прищурил чёрные глаза… Несведущему человеку могло показаться, что маг советуется с Богами, но это только казалось. Игнациус понял молчание правильно. Хозяин определял цену. Словно невзначай он встряхнул мешочек с золотом, направив мысли хозяина в нужную сторону.

— Возможно, если ты располагаешь деньгами…

Гость кивнул.

— Располагаю. Назови цену…

Хозяин прищурился.

— Ладно… Ради почина… Двадцать золотых…

Про нахальство молодого мага походка ему ничего не сказала, но так оно и было на самом деле.

— Двадцать!? — воскликнул Игнациус озадачено.

— Не меньше! — подтвердил хозяин. — Одних волшебных зелий пойдёт на это не меньше чем на пятнадцать золотых, а ведь мне ещё нужно заплатить императорские налоги.

Кто бы спорил, но Игнациус не стал, хотя, конечно врал маг. Не зелья нужны были для этого, а нечто совсем-совсем другое.

— Ну, двадцать — так двадцать! Но уж без дураков, без обмана…

Он, не чинясь, выложил двадцать золотых кругляков, и работа закипела. Появились на столе какие-то плошки, стеклянные кубки, чьё-то чучело. Вспыхнул и погас сам собой огонь в очаге и только в самом конце, как он и ожидал, маг достал Шар и жаровню. Строгими глазами глядя на клиента, маг приказал.

— Думай о нём! Представь его себе! Можешь закрыть глаза.

Митридан глаз закрывать не стал — кто знает, что там на уме у хозяина, а медный пестик от тяжёлой каменной ступки вот он — рукой подать…

С кого начать? С Гаврилы или с Митридана? Кто для него опаснее? После мгновенного колебания он решил найти первым Митридана. Он вызвал из памяти лицо, заставил фигуру колдуна появиться перед мысленным взглядом.

Краем глаза увидел, как Шар помутнел, потом вспыхнул ярко, и в нём понеслась череда образов.

— Теперь смотри внимательно!

Поток лиц не иссякал. Лица безумным хороводом неслись, словно Шар возжелал показать всех жителей белого света.

— Его нет! — сказал, наконец, хозяин. В голосе его Игнациус услышал неподдельное удивление.

— Я вижу, — отозвался он. Колдовство происходит очень быстро. Точнее оно или происходит быстро или вовсе не происходит. Сейчас как раз был тот самый случай, когда «не происходит». Похоже, что у колдуна всё-таки достало сил сделать себя невидимым для всех любопытных.

«Плохой знак» — подумал Игнациус. — «В силу колдун входит…»

— Его нет среди живых! — поправился хозяин. — Если б он был жив, мой Шар нашёл бы его…

— Десять золотых вернёшь, или сразу двадцать? — сказал Игнациус, чтоб не выходить из образа. Хозяин нахмурился.

— Второго искать будем?

Непрост оказался колдун, ох не прост! Маг совершенно был уверен в том, что нет сейчас у противника сил, чтоб поддерживать свои старые заклятья. Если уж сам он — член Совета — чувствовал себя высохшим колодцем, то, что говорить про простого колдуна.

Видно, что не такой уж и простой оказался колдун Митридан.

— Хорошо… Тогда хоть второго найди, если, конечно сможешь… А может быть у тебя Шар с дыркой?

Хозяин сделал вид, что не услышал.

Шар стал молочно белым. Смущённый неудачей хозяин бросил в жаровню щепотку порошка из майских жуков.

— Думай о нём.

Игнациус подумал, было, что может столкнуться ещё с одной неожиданностью. Вдруг у колдуна хватило сил не только скрыть себя, но и прикрыть Гаврилу, но он отогнал эту вредную мыслишку. Глупо недооценивать противника, но переоценивать его — не мене опрометчиво… Он представил, как Гаврила сидит напротив него, обхватив руками колени и смотрит в окно. Так тот часто сиживал в Киеве, в корчме…

— Он?

Игнациус наклонился к Шару. Однако, здешний маг и впрямь что-то умел. В череде знаков начало проявляться человеческое я лицо.

— Он!

У Игнациуса отлегло от сердца. В этот раз из Шара глядело на него лицо Гаврилы.

Масленников с мокрыми от пота щекам стоял около какой-то каменной стены. Сильный ветер бил ему в лицо, развевал волосы.

— Где это?

Невидимый глаз, что висел над человеком, поднялся, и Игнациус разглядел в лучах склонявшегося к краю земли солнца странный красно-зелёный цвет гранита.

Пока он разглядывал его, Гаврила коротко вскрикнул и полетел вниз. Он не поскользнулся, не сорвался. Он сделал единственный шаг в темноту и пропал в расселине.

— Чёрт! — выругался хозяин и бросил быстрый взгляд на Игнациуса. Тот сначала не понял, не сообразил и только несколько мгновений спустя догадался, что к чему. Вот она где загадка!

С усмешкой он посмотрел на хозяина. Тот поймал взгляд, смешался…

«Вот и конец ещё одной монополии, — подумал Игнациус. — Мёртвая вода! Вон она, оказывается, где!»

Где-то под скалой бил из земли родник необычной, «мёртвой» воды, воды заживлявшей раны, оживлявшей мертвецов и возвращающей здоровье. По описаниям эту скалу знали многие, но мало кто знал, где она стоит. Об этом знали два-три из их числа, и, конечно же, хранили свои знания от чужих — уж больно денежным было это знание. Самые сильные из магов могли обходиться и без этого — хватало собственных сил, но те кто ещё не вошёл в силу дорого дал бы за эту тайну.

Наверное, взгляд его выдал. Простой купец просто не обратил бы внимания на цвет гранита и уж во всяком случае, не стал бы ухмыляться, глядя прямо в хозяйские глаза.

Маг сообразил, зашептал что-то, правой рукой связывая заклинание, но Игнациус не стал ждать, когда тот закончит.

Он ударил себя кулаком по груди и не столько расслышал, сколько почувствовал хруст расколовшегося стекла.

Одно мгновение, короткий треск стекла отделял Силу от бессилия, обычную жизнь от волшебства.

Схватка волшебников — не поединок богатырей, когда противники ругаются, раззадоривая себя, потом плюются, вспоминая ближних и дальних родичей, а только потом хватаются за мечи и булавы… У волшебников всё по другому. Их схватка быстротечна. Происходит это оттого, что в ход пускаются такие силы, которые действую мгновенно, и если противник оказался недостаточно расторопен или удачлив, то исхода долго ждать не приходится.

Несколько вздохов спустя Игнациус уже понял, что победил. Хозяин стоял столбом, так и не закончив плести своё заклинание, только рука его, словно ещё живя своей собственной жизнью в остановленном времени, описывала круги, вроде как хозяин показывал гостю невидимую муху, летавшую по идеальному кругу.

Не опасаясь нападения, маг наклонился над Шаром. За стеклом Гаврила, стиснув зубы, опять начал карабкаться наверх.

Не жалея чужого порошка Игнациус проследил как тот добрался до самого верха и снова ринулся в расселину. Игнациус не стал раздумывать в своём уме или нет его бывший товарищ. Может быть, он сошёл с ума, а может быть и нет.

Но в любом случае Игнациусу следовало оказаться рядом с ним как можно быстрее.

Глава 28

«Сегодня должно получиться! Должно!».

Митридан сжал пальцы в кулаки, унимая дрожь и уселся поудобнее. Он не считал дней и уже не помнил четыре или пять дней копил волшебство, чтоб оживить свой Шар. Силы потихоньку возвращались к нему, но большую их часть приходилось тут же пускать в дело — строить вокруг себя защитный купол, чтоб враги не смогли его найти. А в том, что его ищут, он был теперь абсолютно уверен.

Нетерпение грызло колдуна не хуже голодного зверя, жгло не слабее костра, заставляя память блекнуть в бушевавшем в колдовской душе огне нетерпения.

«Должно! Получится!»

Жаровня, дым, искры в воздухе, запах горелой кости, блеск хрусталя… Его Шар мог помочь ему так, как никто и ничто в этом мире. Он мог показать ему прошлое.

Чтоб не растравлять себе душу, он подумал о приятном. Всё-таки он молодец! Всё у него получилось! Всё сделал, как хотел! Обманул и Белояна и Хайкина! Вот они, волшебные вещи! Целый мешок!

Он погладил блестящий бок Шара. И произнёс заклинание…

День и впрямь был счастливым!

Внутри Шара затеплился огонёк и светлячком закрутился, отскакивая от стенок, оставляя за собой светящуюся полоску. Колдун сосредоточился, вспоминая тот день, даже зажмурил для верности глаза. Шар налился изумрудным светом, сквозь который проступила другая зелень — зелень мха на сырых камнях. Колдовство скользнуло в прошлое и Митридан склонился к шару, став похож на птицу, защищающую своё яйцо… Там, внутри было видно, как маленький человечек надрезает волчевку и, таясь от своих приятелей, чьи голоса долетели из прошлого до Митридана, засовывает внутрь талисман.

Митридан с силой втянул в себя воздух, сквозь сжатые зубы и застонал.

Дурак!

Дурак из дураков!!

Король глупцов!!!

Император идиотов!!!!

Повод для самоуничижения имелся. Он узнал волчевку!

Там, на реке, талисман был рядом, почти в руках и вот…

В Шаре атаман Мазя корявыми стёжками зашивал шов на плече своей (тогда ещё его!) волчевки…

Колун поднял голову к небу и с чувством не то вздохнул, не то взвыл. Всё начиналось сначала… Где же теперь этот проклятый журавлёвский селянин?


…Ковёр-самолёт у Эль-Варди оказался ничуть не меньше, чем у него самого. Летел, правда, чуть медленнее, но главное — летел и тащил обоих. Отвернувшись в сторону, спросил:

— Далеко ещё?

Эль-Варди сидел впереди, повернулся и, тряхнув от неожиданности головой, ответил:

— Нет. Потерпи…

Нрав у здешнего мага оказался отходчивый, а, скорее всего, слышал он что-то о Совете и понял, что вместо того, чтоб мстить за нанесённую обиду, гораздо лучше извлечь пользу из случившихся неприятностей.

Пока Игнациус лепил себе новое лицо, он рассказал местному магу кое-что такое, что заставило его смириться со случившимся. Маг одиночка, как оказалось, давно думал о чём-то вроде Совета, но единомышленников пока не находил. Игнациус усмехнулся. Неудивительно! Настоящих магов всегда меньше чем тех, кто себя так называет.

Не тая зла за душой, а скорее даже с благодарностью за то, что произошло, Эль-Варди взялся доставить Игнациуса к Гавриле и вот теперь ковёр скользил на высоте сорока локтей над морем. Время от времени он поглядывал в Шар, что захватил с собой Эль-Варди.

Гаврила, похоже, или сошёл с ума или испытывал Божественное терпение. С упорством муравья он забирался на скалу и бросался вниз… Спустя некоторое время он появлялся на вершине скалы вновь и всё повторялось.

— Что с ним? — поинтересовался Эль-Варди на пятый раз. — Твой друг безумен? Или ищет смерти?

В Шаре Гаврила опять оттолкнулся от гранита и канул в темноту расселины.

— Искать смерти у мёртвой воды глупо. Скорее он ищет храбрости… — подумав, ответил Игнациус. — Славянин…

Сейчас его занимало не столько странное поведение старого знакомца, сколько то, что он ещё не увидел мешка. Сам по себе этот дикарь никому не был нужен, а вот мешок… Мешок был наживкой! Мешок нужный колдуну, а теперь вот… Мешок был нужен всем! Пряча беспокойство он подумал — «Поумнел, видно, припрятал где-то…Ну ничего… Найдётся! Раз есть Гаврила, то и мешок найдётся!»

Впереди голубое небо и светло-синее море разделила полоска желтоватой земли. Ковёр снизился, и полетел прямо над волнами, забирая вправо.

— Вон та скала, — тихо, словно этот странный человек мог их услышать, произнёс Эль-Варди. Игнациус посмотрел. Прямо из моря, уступами, словно застывшие на бегу гигантские волны, на сушу поднимались скалы. Гаврилу пока видно не было, но сейчас он наверняка либо летел вниз, на камни, либо уже отскребал ожившую плоть от камней и готовился снова повторить свой никому не нужный безумный подвиг.

Игнациус махнул рукой в бок, и ковёр повернул в сторону, чтоб раньше времени не попасться на глаза безумному славянину. Только там, скрывшись за небольшим песчаным мысом, Игнациус выбрался на берег. Он перебросил на берег связку деревянных колышков, меч на перевязи, да мешок с походными мелочами, без которых странствующему воину, за которого он хотел себя выдать, выходить в путь просто неприлично. Эль-Варди помог ему, и он поблагодарил его, кивнув.

— Спасибо… Теперь я сам.

С этого мгновения начиналась совсем другая жизнь. Митридан мог оказаться за спиной в любой момент и отнюдь не с пустыми руками… Быть им узнанным Игнациус не боялся — не полагаясь на личины или прицепленные бороды маг, не пожалев ни себя ни времени попросту слепил себе для такого случая новое лицо и придумал шикарную легенду, в которую поверит и самый привередливый колдун. Делалось это отнюдь не для Гаврилы. Узнает его журавлевец, или нет — дело десятое. А вот мерзкий колдун Митридан о том, с кем ему придётся встретиться догадаться никак не должен. Не должна рыба догадаться, что червяк — не просто червяк, а наживка.

Взобравшись на холм, он окинул взглядом горизонт. Ковёр уже превратился в чёрточку, и волшебство пополам с ветром несли его к дому. Самое лёгкое было сделано.

Сосредоточившись, Игнациус произнёс заклинание, запирающее его Силу в стеклянный пузырёк. Несколько мгновений он с вполне человеческим удивлением смотрел на склянку в руке. Только что пустой и прозрачный, он словно наполнился туманом или паром, в котором изредка вспыхивали маленькие цветные звёздочки. После этого ни один колдун и ни один маг, а значит и Митридан, не смог ли бы определить, что он из их числа. Это было хорошо, но зато теперь его защитой была не магия, а только руки и меч. Игнациус положил руку на рукоять.

— Надо рискнуть… — прошептал он. — Кто не рискует — живёт долго, но не там где хочет…


Стоя на вершине скалы, Гаврила смотрел, как Солнце потихоньку уходит под воду. Оно, словно раскалённый в горниле лемех, медленно покрывалось водой, и даже, казалось, просвечивало сквозь неё. Гаврила вспомнил запах горелого металла, шипение пара и весёлые прибаутки щербатого деревенского кузнеца, клещами топившего раскалённое железо. Пить больше не хотелось. Он чувствовал, что напился воды на десять дней вперёд. Теперь он был не прочь, и наесться на столько же и прикрыть наготу, только вот сделать это было труднее, чем напиться.

Вода, которую он отыскал в расселине, не была похожа ни на что виденное им раньше.

Воскреснув и успев и прийти в себя, он увидел, как на его глазах портки словно бы сгнили, разъехались в руках, расползлись под пальцами осклизлыми хлопьями, и теперь он стоял, замотав чресла тем, что от них осталось, и думал, как выбираться из этих неприятностей. Нужно было либо идти к людям, либо ждать, когда они сами придут к нему.

Он ещё не успел решить, как поступит, как из-за виднокрая, загороженного близким песчаным холмом, показался человек и вопрос решился сам собой. Человек шёл один. Гаврила немного подождал, не покажется ли ещё кто, но Судьба, видно решила, что ему и одного человека за глаза хватит. На мгновение Масленников задумался — прыгнуть вниз, как он делал это полтора десятка раз или спуститься, как нормальный человек и всё же решил спуститься. Страха высоты в нём уже не было, но жалко было остатки портков. Если что, пришлось бы обходиться даже без повязки на чреслах.

Внизу он набросил покоробившуюся от морской воды, но сухую волчевку и поспешил навстречу пришельцу.

Человек вышел на него именно там, где он его ждал. Гаврила сперва посмотрел на рукоять меча, торчащую над левым плечом, и только потом — в лицо. Человек казался немолодым, но опасным.

«Наёмник… Или воин не из простых…» — подумал Масленников. — «А ну как драться полезет?» Мысль мелькнула и пропала, не вызвав страха. Но пришелец драться не полез. Он остановился шагах в двадцати и спокойно посмотрел на Гаврилу. Масленников уже повидал разных людей и понимал, что встречный смотрит на него хоть и с высокомерием, но без вызова, словно изначально знал, что журавлёвский смерд ему не ровня.

— Мир тебе, путник… — сказал, наконец, он.

— И тебе мир, — отозвался Гаврила. Гость сбросил на песок мешок, связку деревянных колышков и уселся на песок.

Он вытащил из мешка баклажку с водой и присосался.

Жара брала своё. На лице гостя проступили крупные капли пота. Он смахнул их тыльной стороной ладони и протянул баклажку Гавриле. Тот отрицательно качнул головой и опасливо отодвинулся. Запах пота ещё не долетел до него, но он знал чем это обернётся и поднял ладонь, стараясь угадать откуда дует ветер.

— Спасибо, добрый человек…

Тот не понял, придвинулся поближе.

— Держись от меня подальше, — остановил его Гаврила движением руки.

— Это почему? — заносчиво спросил пришелец. Видно было, что он не дурак подраться. Скрывать Гавриле было нечего.

— Я как мужской запах чую — сам не свой делаюсь.

— Содомит, что ли? — оживился воин, берясь за меч.

— Журавлевец… — не поняв этого оживления, отозвался Гаврила. Он вспомнил избу, длинные княжеские руки и, вздохнув, поправился. — Вообще-то с Киева я…

Гость слегка разочарованно вдвинул меч в ножны и тоскливо сказал.

— Не бойся. Я теперь как мужчина уже и не пахну.

Гаврила наклонил голову. Порыв ветра донёс до него странный запах нездешних цветов.

— Это как так?

— А так…

Он не захотел говорить дальше об этом.

— Меня зовут Перетрий Митрофади…

Гаврила понял, что сказано это было явно, без желания его поразить. Просто назвался человек, однако это имя отозвалось в Гавриловой голове эхом воспоминания. Где-то он уже слышал это имя…

— Что-то я о тебе слышал, — сказал Гаврила. — Не помню что…

Гость пожал плечами. Причём пожал так, что неясно было, то ли его все кругом знают, то ли никому его имя неизвестно.

— Мне про тебя, один человек рассказывал!

— Кто?

Масленников вспомнил всё и даже запах в подвале.

— Патрикий Самовратский! Мы с ним в одном уздилище сидели!

Перетрий кошкой отпрыгнул от него и выхватил меч. Два движения у такого молодца должны были слиться в одно — видал Гаврила как знающие люди такое делают — а тут не вышло.

— Теперь ты умрёшь!

— Это как? — не понял Гаврила торжественности момента. — Зачем?

— Я тебя убью! — объяснил пришелец. — Раз ты друг этого мерзавца, значит и сам мерзавец!

Гаврила посмотрел на него и расхохотался. Грозить смертью тому, кто только что вот прыгал вниз и возрождался из кучи костей и кровавого мяса просто глупо. Не вдаваясь в объяснения, журавлевец подхватил горсть песка и бросил её в лицо незваному гостю.

Песок хлестанул бойкого гостя по глазам и тот от неожиданности выпустил меч. Лезвие вонзилось в песок и застыло. Несколько мгновений он разводил руками, пытаясь отыскать его, но Гаврила не дал. Он легонько ткнул гостя в грудь и тот сел, раскинув по сторонам руки.

— Дурак, — поморщился Гаврила. — При чём тут я?

Гость тёр руками глаза и шипел. Гаврила вспомнил Патрикия, его смех, когда тот рассказывал о своём враге и испытал что-то вроде сострадания к сидевшему перед ним бедняге.

— Ну и знаю я всё про тебя… Только что так переживать-то? Коли есть у тебя враг, так убил бы его и делу конец…


Игнациус понял, что Гаврила всё-таки изменился. Получить такой совет от него несколько дней назад было просто немыслимо. Маг, расставшийся с ним не так уж и давно помнил его неуклюжим деревенским увальнем, пугающимся всего чего только можно испугаться… А теперь перед ним предстал пусть и не воин, но человек готовый постоять за себя. Вон как песок-то как ловко швырнул… Главное ведь не то, что попал, а то, что догадался. Тому деревенскому пентюху, каким был Гаврила десяток дней назад, это и в голову бы не пришло.

Правда, значения эти перемены в характере никакого не имели. Главным был не Гаврила, а мешок с Митридановыми пожитками, который Игнациус всё ещё не видел…

«Поумнел, — подумал маг про новообретённого товарища. — Понял, наконец-то, что нечего перед каждым встречным нечего душу раскрывать…» В этой мысли жила надежда на лучшее. О том, что произойдёт, если он ошибается, он думать не хотел. Во всяком случае, у него ещё оставалось время, чтоб подождать немного. Завтра, когда они уйдут отсюда Гавриле придётся либо взять с собой всё ценное, что он прятал тут, либо рассказать магу, куда всё подевалось.

Однако «до завтра» ему ждать не пришлось. Судьба распорядилась так, что всё произошло в тот же день. То, чего ждал Игнациус, случилось, когда звёзды перешли на другую сторону полуночи.

Уже под утро в тёмном вызвездившемся небе скользнул ещё более тёмный прямоугольник и через несколько мгновений шагах в двадцати от него неизвестно под чьими ногами заскрипел высушенный солнцем песок.

Нет, он конечно догадывался чьи шаги становятся всё ближе и ближе, но даже мысленно, чтоб не спугнуть Удачу, не называл его имя.

Ничего не подозревающий Гаврила спал рядом. Весь вечер он расспрашивавший его о дороге в замок Ко, даже не стараясь скрыть по детски откровенное любопытство. Игнациус воспрянул духом посчитав, что именно там назначил ему встречу Митридан и охотно рассказывал об описанной во множестве книг диковине. Сам он в замке не был, но много чего мог рассказать несведущему человеку, каким был Гаврила. Теперь, после того как он уверился, что попавшийся на пути человек послан чуть ли не Богами, его переполняла уверенность, что началась для него светлая полоса в жизни. Да и как подумать иначе — шёл по пустыне, шёл, да и наткнулся на человека, который точно знает в какую сторону ему идти…

Сон у него от этого был крепкий.


Гость, даже не стараясь идти бесшумно, приблизился. Игнациус смотрел за ним краем глаза, сжимая в ладони заветный пузырёк. Хотя он ничего почти не видел в темноте, но надежда на то, что это Митридан была такой сильной, что поневоле стала уверенностью.

Тот ходил кругами и в какой-то момент Игнациус испугался, что может опоздать. Хрупкое стекло хрустнуло в пальцах и всё дальнейшее не заняло времени. Магия вернулась и мгновенно сплетя пальцами заклинание, он метнул его во врага. Незваный гость покачнулся, словно невидимка ударил его молотом по голове и осел на песок. В два шага Игнациус подскочил к нему и, ухватив за пояс, потащил подальше от Гаврилы.

На ходу, отбросив волосы с лица ночного гостя, узнал и улыбнулся. Предчувствия его не обманули.

Бросив бесчувственное тело, он связал его нужным и, очертя круг, торопясь, стал вбивать колышки вокруг. Они входили в песок легко и замирали, словно пускали корни. В каждый из колышков он воткнул по ножу и только тогда, когда увидел, что сталь лезвий засветилась, запульсировала изнутри лиловым светом, прекратил читать заклинание.

Несколько мгновений смотрел на лежащую под ногами фигуру.

Под его взглядом Митридан пришёл в себя и дёрнулся, пытаясь разорвать верёвку. Игнациус удовлетворённо улыбнулся.

— Не тужься, — сказал он пренебрежительно. — Нет твоей силы. Кончилась…

Митридан, смотрел на него, сверкая глазами, словно и не слышал. Не желая терять дорогое время, Игнациус повторил.

— Лучше вокруг посмотри…

Он отошёл, чтоб не загораживать. Дело было сделано так хорошо, что не стыдно было его и другим показать.

Митридан неловко повернулся, увидел столбики вокруг и глубоко вздохнул. Какое-то время он молчал, откинувшись навзничь, потом вдруг снова приподнялся, желая убедиться в том, что всё рассмотрел правильно. Игнациус добавил.

— Не огляделся. Ясень. Твоё дерево… Из круга тебе не выйти.

Митридан молчал. Он сказал бы что-нибудь язвительное, но голова оставалась пустой, как впрочем и всё остальное. Сила, что ещё недавно переполняла его, куда-то исчезла, и он ощущал себя червём, волею случая выползшего на землю и не куда-нибудь, а прямо на птичий двор.

— Всё понял?

Колдун кивнул.

— Что дальше может быть представляешь?

Ещё один осторожный наклон головы.

— Ну, раз так, то отвечай по-хорошему — где талисман? Куда спрятал?

Может быть будь на месте Игнациуса кто другой, Митридан попытался бы обмануть его, но Судьба поставила перед ним именно Игнациуса.

— Так где он?

— Не скажу. А убьёшь — вообще ничего не узнаешь!

Маг только вздохнул. Он и не рассчитывал, что всё пойдёт гладко. Ну не осознал ещё колдунишка своего положения. Бывает… За кругом, за невидимой завесой, проснулся Гаврила. Он крутил головой, соображая что произошло за то время, пока он спал. Игнациус мельком подумал, не убить ли его, чтоб не шумел, но махнул рукой. Не до него было.

— Скажешь… Ты же не мальчик… Знаешь, что есть способы… — он смотрел на него прикидывая, что может сделать.

— Например? — разжал губы пленённый колдун.

— Например, процедура Джян бен Джяна… — подумав, ответил Игнациус.

Этих слов хватило, чтоб лицо Митридана порылось влагой. Колдун не заплакал, конечно, а вспотел. Об этой процедуре знали не многие, но кто знал — знал о ней всё.

— Я скажу! — воскликнул Митридан. Дрожь пробирала его до самых костей. — Я сам скажу тебе всё, если ты поклянёшься не убивать меня!

Игнациус покачал головой. Похоже, что он и впрямь был знаком с процедурой, и знал, чем заканчиваются такие штуки. Маг и сам трижды пользовался ей. Внешне всё это было не сложно. Голова отделялась от тела, и пару новолуний мозг особым образом приготовлялся, смешивался с разными травками и корешками. После чего голове задавался вопрос, на который она давала абсолютно правдивый ответ. Но этот вопрос мог быть только один. Если б его интересовал ответ на всего лишь один вопрос, Игнациус уже отделил бы голову от тела, но вопросов у мага к колдуну было много. У этого проходимца за душой наверняка была не одна тайна, и Игнациус хотел узнать их всё до самой последней.

— Ты скажешь, а я не поверю! — сказал Игнациус. Страх колдуна читался на лице, но маг не верил лицу. Этот страх мог оказаться приманкой в ловушке, замышленной колдуном. Слишком много зависело от ответа. Он должен быть только правильным и никаким другим.

— Он у Гаврилы… Зашит в волчевку.

Игнациус покивал.

— Может так, а может и нет…

— Посмотри сам!

Маг тряхнул кистями, и колдуну на мгновение показалось, что этими пальцами прямо сейчас враг начнёт копаться в его голове, выуживая тайны, но тот и не подумал делать это.

«Кто его знает, что там в волчевке? Может быть и правда талисман, только не „Паучья лапка“, а что-нибудь хитрое, превращающее в пепел того, кто без нужной осторожности коснётся его…» Могло быть и так. Ложь, сложенная с нетерпением могла обойтись дорого…

Были, правда, и другие пути, чтоб наверняка узнать правду…

Путей было много, но только один — верный. Самый простой и самый надёжный. Трава Вишну. Нескольких капель травяного сока хватало, чтоб человек ли, маг ли выложил всё, что знал. Правда для этого нужна была только самая свежая трава, которую нужно ещё будет найти, но игра стоила свеч. Он ждал долго. Так долго, что ещё «чуть-чуть» ничего не меняло.

— Ладно, — с сожалением вздохнув, сказал Игнациус. — Ты мне в этом деле не помощник, а жалко… Мы б с тобой вместе…

Митридан дёрнулся сказать что-то, но маг жестом запечатал его губы и с издёвкой продолжил.

— Понимаю, понимаю… У тебя свои понятия о чести… Что ж уважаю… Не у всякого они есть в наше время.

За кругом что-то сдвинулось. Игнациус бросил взгляд за колышки. Гаврила, отчаявшись найти товарища, собрал свои пожитки и пошёл в сторону. Не пошёл даже, а побрёл… От опущенных плеч веяло вселенской скорбью.

Глядя как тот скрывается за холмом, маг мимолётно пожалел его — как всё хорошо было совсем недавно… Усмехнулся, вернул взгляд в круг, посмотрел на колдуна. В глазах у того стояли слёзы. Игнациус вздохнул, покачал участливо головой.

— Что ж вы тут все такие несчастливые-то? Ты талисман и свободу потерял, Он — тень и меня… Кто-то ещё может и жизнь потерять…Местность тут такая? Или ещё что?

Глава 29

Как оказалось, место это было вовсе не дикое. Уже через несколько поприщ от берега под ноги ему выкатилась дорога, и Гаврила увидев в этом добрый знак, несколько воспрянул духом. Любая дорога вела к людям, а там можно узнать что-нибудь о замке или о колдуне, или просто найти еду.

От берега до дороги он шёл мрачный, думая больше о прошлом, чем о будущем. Как скверно всё сложилось! Ещё вечером до разгадки тайны было совсем близко — рукой подать. Этот Перетрий наверняка не с чужих слов знал где стоит замок Ко. Всё он знал, даже цвет стен описал и сколько в замке ворот! Да вот поди ж ты! Пропал! Как корова языком слизнула!

Ну куда он мог подеваться? Ни следа, ни знака… Не иначе как колдовство…

Облака над ним продолжили свой бег к морю, а Гаврила от этой мысли встал как вкопанный.

Конечно колдовство! Может быть, даже в этом колдовстве и без сволочи Митридана не обошлось! И ведь как ловко, гад, всё обделал!

Он несколько мгновений боролся с охватившей его злобой, но справился с собой и пошёл дальше.

Всё вокруг двигалось и ему не следовало стоять на месте.

Мир вокруг был полон движения — дорога неспешно стелилась под ноги, неслись в вышине плотные облака и даже Солнце, поднявшись из-за края земли, поползло вверх, разгоняя снующих в небе утренних птиц.

Вскоре его лучи перестали греть и начали обжигать. Дорога это почувствовала раньше Гаврилы и свернула в сторону, где на виднокрае показалась тёмно-зелёная полоска леса.

Гаврила пошёл быстрее и вскоре оказался среди высоких и густых кустов. Тут пахло не зноем и пылью, а живой зеленью, водой и, отчего-то, жареным мясом. Несколько мгновений спустя он уловил и человеческие голоса.

Ноги сами понесли его вперёд. Люди! Еда!

Сквозь кусты проглядывала поляна. Где-то рядом сопели и обрывали листья с кустов то ли лошади, то ли верблюды. Гаврила поправил повязку на поясе и, не страшась, раздвинул ветки перед собой.

Он не успел сделать и шага, как наткнулся на чью-то спину. Толком разглядеть Гаврила ничего не успел, только понял, что перед ним воин, а вот тот оказался сообразительнее. Повернувшись к Гавриле усатой мордой он с одного взгляда определил кто перед ним.

— Стой, оборванец! Куда?

Руки у того были заняты, но Гаврила стоять не стал, а шарахнулся в сторону. Воин, повинуясь долгу, оставил свои дела и схватился за короткое копьё. Теперь Масленников стоял на поляне, лицом к кустам. Сбоку и за спиной шумели люди, но он не смотрел туда, держа взглядом руку с копьём.

— Да я… — попытался он объяснить охраннику, но тот слушать не стал, а ткнул древком.

Тряпка, чудом ещё державшаяся на поясе размоталась, упала и Гаврила уже не пытаясь что-либо объяснять, прикрылся руками. Стражник не удивился, только презрения во взгляде прибавилось.

— Пошёл к остальным!

Масленников наклонился, чтоб подобрать остатки портков, и тут же ощутил не сильный, а обидный удар по спине. Убить его страж не хотел — хотел бы убить клюнул бы остриём, а он ударил древком копья. Масленников попятился, сделал несколько шагов, стараясь не упасть и не уронить тряпку.

Чьи-то руки поймали его, поддержали, не дали упасть. Он поднял взгляд.

Перед ним стояло несколько оборванцев, одетых едва побогаче, чем он. За их спинами множество людей сидели кучками, а рядом с ними стояли вооружённые короткими копьями конвоиры.

Гаврила ещё не успел понять, что вновь оказался в рабстве, как его узнали.

— Это же богатырь Гаврила Масленников! — восторженно заорал товарищ по несчастью. — Любимец Богов и Киевского князя! Он снова спасёт нас!

Гаврила оглянулся удивлённо. Его окружали незнакомые лица, но все они смотрели на него с радостью и надеждой. Взгляд журавлевца перебегал с одного на другого, но на каждом было написано одно и то же — радость и надежда.

А потом он увидел купца Марка и всё понял. Никто из друзей не погиб, но участь их была немногим лучше смерти. Они вновь стали рабами, а память у рабов хорошая.

Рабы отхлынули назад, не зная чего ждать от него в этот раз. У них появилась надежда, и плечи Гаврилы сами собой развернулись. В воздухе пронёсся вздох и звон цепей. Все головы повернулись к нему.

— Гаврила! Убей их!

Марк дёрнулся вперёд, но скованные с ним замешкались или не поняли его порыва и купец упал, продолжая кричать. Он пополз к нему, но тут выскочил ещё один воин. Опережая движение Масленникова, он загородил купца и потащил меч из ножен. Тень презрения к полуголому рабу мелькнула на красивом лице, и он обнажил меч.

Гаврила улыбнулся в ответ и не обнажил ничего.

Разве что зубы в улыбке…

Глаза у воина были сине-зелёными, как море, из которого он только недавно выплыл, и безжизненными, словно мёртвая вода, что сейчас вместе с кровью текла по Гавриловым жилам.

Он вспомнил о мёртвой воде, что переполняла его, и рассмеялся глупой угрозе. Подумаешь — меч! После двух десятков падений на камни, когда мясо и кости перемешивались в кровавую кашу, когда на твоих глазах боль, словно верёвка, стягивает тебя, превращая из клочков и обрывков в человека, железка в руках воина показалась ему простой хворостиной.

Воин прочитал это в его глазах и попятился.

— Раздави его! — бесновался в ногах Марк.

Мусил, растянув скованные руки, чтоб цепь невзначай не звякнула в руках, скользящим шагом ушёл за спину стражника и набросил цепь на горло. Кто-то из слабых духом заорал предостерегающе и страж вовремя обернулся. Он упал, перекатился в сторону, встретив Мусила мечом. Тот принял удар на растянутую цепь. Железо лязгнуло, столкнувшись с железом.

Бунт! Бунт!! Пути назад уже не было!

— Ай-я! — заорал Марк, бросаясь под ноги стражнику…

Но этого не понадобилось. Мусил неуловимо для глаза повернулся и вновь оказался за спиной стража. Цепь легла точно на кадык, и он потянул стражника на себя, словно был подручным у смерти…

Гаврила не успел досмотреть, что там стало дальше. Кусты затрещали, и сквозь листья и ветки на поляну выперлось что-то огромное, серо-коричневое цветом, испещрённое складками, словно лежалая шкура. Он каким-то наитием понял, что это «что-то» — живое. Через мгновение он убедился, что не обознался — с одной стороны туши мотался толстый трубчатый хвост.

Гора мяса поднялась на четыре ноги. Кожистые складки разошлись, кожа натянулась как полотно и под ней пробежала волна. Зверь развернулся, показывая себя со всех сторон. Удивление остановило Гаврилу. Под хвостом блеснули два желтоватых рога, между ними распахнулась пасть, и по поляне прокатился трубный рёв. Хвост у этого чудовища рос прямо из морды.

«Зверь с двумя хвостами!!»

От этой мысли Масленников совершенно обалдел. Такого чуда он и представить не мог.

Однако через мгновение человеческое удивление переплавилось в страх. Топая ногами-брёвнами зверь вышел на поляну, оставив позади немалую просеку, то ли сожрав всё что росло там, то ли потоптав, и затрубил. От его рёва рабы шарахнулись в сторону, роняя друг друга, оставляя Гаврилу один на один с чудовищем.

Имени его Гаврила не знал. Но чтоб понять душу зверя ему хватило и одного взгляда. Новый враг наверняка кровожаден, как всё неизвестное, и в его рёве слышались крики когда-то уже затоптанных и раздавленных и сожранных заживо.

Маленькие глазки чудовища нашли Гаврилу, и оно ещё раз вострубило и топнуло ногой, вызывая человека на бой. Холодная волна уже знакомого ужаса налетела на Масленникова и погребла его под собой…

Отбросив обмякшего стража, Мусил увидел как Гаврила сперва медленно, словно что-то внутри мешало ему, пошёл навстречу слону, но с каждым шагом походка героя становилась твёрже, и через десяток шагов он перешёл на бег.

Тот, кто смотрел на него со стороны, вряд ли усомнился бы, чем кончится поединок между смельчаком и горой мяса. Они сошлись у самого края поляны.

Слон вскинул ногу, накренился, и все на поляне замерли. Все, кроме Гаврилы. Он подпрыгнул, навстречу медленно опускающейся слоновьей ноге и лишь слегка замедлив движение, вошёл в неё, словно гвоздь в доску. Одно мгновение висела тишина и вдруг она рухнула, разбитая рёвом смертельно раненого зверя. Слон подпрыгнул. Те двое, что сидели у него на спине, соскочили, и едва коснувшись земли, бросились прочь. То, что они видели, напрочь лишило их желания драться.

— Колдовство!!! — заорал кто-то тонким голосом. — Колдовство!

Кто бы взялся пристыдить их? Они были воинами и точно знали, что колдовство мечом не перерубишь.

Слон ещё раз взревел, уже жалобно, но Гаврила, словно ничего не ощущал в это мгновение, вскинул руки, выбираясь из слоновьей туши, пройдя её насквозь. Зверь жалобно всхрапнул и замолк, только ноги продолжали дёргаться и хобот хлестал по земле, но через несколько мгновений всё утихло, только слышалось, как Гаврила мокро хлюпая ногами, застряв, ворочается в слоновьей туше, но нужды в подвигах уже не было. Рабы, увидев силу, что теперь была на их стороне, волками набросились на стражу, а та, после того, что Гаврила тут сотворил, почти не сопротивлялись.

— Режь их, гадов! — заорал Мусил, почувствовавший, что пришло, наконец, время мести. — Режь, чтоб на семя не осталось!

Опустив своего покойника, Мусил окинул профессиональным глазом поляну, но рабы и сами справлялись. Им хватило хорошего примера. Его помощь никому тут не была нужна. Никому, кроме Гаврилы.

Воин помнил, чем кончилось для того геройство в прошлый раз, и, отбросив всё ещё дёргавшего ногами стража, бросился к Масленникову, спеша успеть добежать раньше, чем тот потеряет свою силу и станет добычей любой, пусть даже и не особенно крупной мухи.

Он всё-таки не успел. На его глазах Масленников словно надломился и упал…

Рядом с кучей мяса, в которую превратился слон, было липко и страшно. Гаврила побуйствовал там на славу! От одной половинки не осталось почти ничего, кроме кровавой лужи, быстро уходившей в землю. Другая половина, почти целая, торчала из кустов, листья которых дёргались от капель крови, стучавших по ним словно капли крупного дождя. Гаврила лежал тут же, зарывшись головой в груду поломанных костей и порванных кишок.

Где-то рядом орали умирающие, кто-то убегал, треском веток отмечая путь бегства, но здесь было тихо. То, что Гаврила совершил, в глазах бывших рабов выглядело чудом, и никто не решался ни повысить голос, ни даже нарушить тишину. Наконец кто-то шёпотом спросил.

— Он жив?

Не дрогнув лицом, Мусил склонился над второй половиной и, ухватив за ноги, потянул героя наружу из кровавого месива. Тот дёргался, слабо шевелил руками, с которых на перепаханную ногами землю срывались тяжёлые, липкие капли. Со стороны непонятно было — оживает ли Гаврила или, наоборот, с этими подёргиваниями их него уходят остатки жизни.

— Да его бревном не задавишь! — сказал Марк, надеясь, что Судьба услышит и сделает как надо. — Такому молодцу, да помереть?


Гаврила выныривал из небытия частями.

Сперва нос, ощутил сладковатый запах крови, потом он почувствовал тепло, окутавшее его со всех сторон, но не такое как от костра, а такое, какое бывает от лежащей рядом коровы или несколько собак, потом под веки проник розоватый свет… Этих намёков ему хватило, чтоб понять, что он уснул в хлеву, и что скоро настанет утро. Потом его нос потревожил запах жареного мяса, и это вернуло ему память. Он вспомнил нависающую над головой живую тяжесть чудовища и со стоном дёрнулся.

— Жив! — послышалось словно бы издалека. — Живой!!!

Гаврила почувствовал, что его несут, потом запах мяса стал явственнее, и он почувствовал огонь костра, зазвенело железо, прорезались голоса…

— Вон, с ляжки ему…

— Печень ему нужна! Печень!

— Правильно! Печень. На нутряном сале!

— Хобота кусок! Хобот ему дайте. В нём вся сила!

Гаврила почувствовал на губах кровь и в глотку провалился кусочек мяса. Он сглотнул и вокруг вспыхнул радостный галдёж.

— Ещё!!

— Говорят вам, печёнку режьте!

В голосах не было зла, и он решил открыть глаза.

Небо над ним загораживало десятка полтора голов. Люди смотрели вниз с восторгом и обожанием. Такие лица Гаврила прежде видел только у людей, что смотрели снизу вверх — в небо, в обиталище Богов. Несколько мгновений и те, кто смотрел сверху и тот, кто смотрел снизу — молчали. Гаврила ждал, то ему скажут, а недавние рабы, похоже ждали не скажет ли чего Гавриила, чтоб понять наконец, помирает тот или так просто лежит, набираясь сил перед новой схваткой. По тогдашним обычаям герой просто так помереть не мог. Перед смертью он просто обязан был сказать что-нибудь значительное, или, хотя бы, путь указать, куда идти дальше.

А может быть, ждали, что он сорвётся назад в беспамятство. Затянувшуюся тишину прорезал весёлый голос Марка.

— Я ж говорил — печень! Печень, друзья, она во всех случаях способствует!

Слабости Гаврила больше не ощущал. Он сперва встал на колени, а потом его подхватили под руки, и он встал во весь рост. Его качнуло в сторону, но он удержался. Со стороны этого никто не заметил. Поковырявшись пальцем в зубах, сообщил новым и старым товарищам.

— Печень как печень. Ничего особенного.

А что ещё мог сказать настоящий герой, после того, как голыми руками порвал и съел кровожадное чудовище? Бывшие рабы облегчённо зашумели, что желают здоровья знаменитому богатырю и благодарны ему будут до самой могилы, а теперь пора и в путь… Чей-то голос прозвенел позади него.

— Ну, атаман, что дальше делать будем?

— Атаман? — удивился Гаврила, поискав глазами крикнувшего. В памяти мелькнула какая-то разбойничья фигура с серьгой в ухе, и пропала. Журавлевец улыбнулся.

— Какой я атаман?

— Атаман, атаман… — подтвердило сразу несколько голосов. — Нам другого не нужно…

Гаврила поморщился.

— Шли бы вы своей дорогой… Мне…

Он в сердцах хотел рассказать о пропавшей тени, о дороге в замок Ко, но только махнул рукой.

— Мне своих дел невпроворот.

Народ зашумел и тогда Марк поднял руку, успокаивая людей.

— Кто хотел уйти — ушёл, — сказал купец. Он махнул рукой за спину и круг людей, окружавших Гаврилу, раздвинулся. На поляне и впрямь больше никого не осталось. Лежало несколько трупов, теперь уже не понятно — стражников или нет, дымились опрокинутые походные кузни. Все живые собрались вокруг него — люди Марка да ещё несколько незнакомых, поверивших, что Гаврила и впрямь может помочь. А тот и не смотрел на них. Глядя на перепаханную десятками ног землю, напомнившую ему о доме, он представил деревню, спокойные сытые вечера, туман над распаханной землёй… Чтоб вместо этого по лесам бродить, да в болотах ночевать? Ну уж нет!

— Нет, братцы… Какой из меня атаман? Нет!

Марк, не слова не говоря, подхватил его под руку и повёл в сторону. Около костра, над которым на прутьях жарилось мясо, он тихо, но жёстко сказал.

— Ты что ж подумал, журавлевец? Что мы тебя к разбою склоняем?

Гаврила, отведя глаза, кивнул. Купец тоже кивнул, не то понимающе, не то удивляясь Гаврилову уму и злым шёпотом продолжил.

— Дурак!.. Нам сейчас не деньги с прохожих сшибать нужно, а уйти отсюда подобру-поздорову.

Он оглянулся на близкие кусты, из которых торчали чьи-то босые ноги. Их хозяина никакие вопросы уже не интересовали.

— Ну и идите… Кто держит?

— Здравый смысл. Если поодиночке пойдём, то по одиночке и переловят, — серьёзно сказал купец. — Надо отрядом уходить. Понял, дурень? Отрядом!

Гаврила отрицательно качнул головой, понимая, но не соглашаясь, но Марк не отстал.

— Нам вождь нужен. А тебя эти в деле видели.

— А чем ты хуже? — упрямился Гаврила.

— Тем, что не я, а ты их дважды из рабских ошейников доставал, — терпеливо объяснил купец. Против этого сказать было нечего, но Гаврила и тут заупрямился.

— Нет. Мне своей дорогой идти…

Он хотел отодвинуть купца и уйти сквозь кусты, но тот ухватился за волчевку. Упрямство Гаврилы подтолкнуло Марка выбрать другой тон. С Гаврилой нужно было соглашаться, а не противоречить.

— А как же? — согласился с ним Марк, бросив быстрый взгляд на людей, что вытягивали шеи, стремясь услышать разговор. — Конечно свой.

— Мне в замок Ко нужно!

— Значит нам по дороге! — хлопнул его по спине купец. — Видишь, как всё хорошо получается!

— А ты знаешь, где он? — обрадовался Гаврила. Радость вспыхнула молнией и угасла.

— Нет! А ты?

— И я не знаю, — сник Гаврила. Купец улыбнулся.

— Ну, вот видишь — нам, значит, в одно место!

Гаврила нахмурился и Марк объяснил.

— Прямо в то, где можно о твоём замке спросить.

Что-то он не договаривал, этот купец и Гаврила спросил:

— Что за место? Где?

Марк успокаивающе помахал рукой товарищам, и те, с радостным гвалтом, начали разделывать слона. Марк пошёл к ним, не сомневаясь, что Гаврила пойдёт следом. На ходу он, полуобернувшись, обронил.

— Я по этим местам хаживал… Тут рядом живёт громадной силы волшебник. Джян бен Джян зовут. Не слыхал?

Гаврила ничего не ответил.

— Так вот я думаю, что если он знает о многих волшебных вещах такое, что его стороной обходят, то почему бы ему не знать что-нибудь и про замок Ко?

Глаза у Масленникова широко раскрылись.

— Почему бы и нет? — повторил Марк. — По крайней мере, спросить у волшебника о колдовстве не зазорнее, чем у простого путника… А толку наверняка больше будет!

Мысль, что он станет атаманом, у Гаврилы пропала. Он теперь думал о том, как найти этого волшебника, и что тот скажет ему. Ради этого можно было и атаманом побыть.

— Хорошо. Веди!

— Поведёшь нас ты, — уклонился от предложенной чести купец. — А я тебе дорогу покажу.

Глава 30

Время уходило как вода сквозь пальцы.

Как Игнациус не старался сделать всё как можно скорее, а всё ж чтоб достать траву Вишну, ушло у него полных двенадцать дней. Можно было, конечно попробовать сделать это быстрее, не купить, а отобрать, но это был путь Силы и в своём положении он не рискнул им воспользоваться. Маги Хиндустана славились не только златолюбием, но и скверным характером и злопамятностью, поэтому Игнациусу пришлось потратить время, чтоб собрать золото. Хорошо ещё, что помог в этом новый товарищ, а то…

Его пленник всё это время лежал в круге Силы не способный даже пальцем пошевелить.

Сама процедура Джян-бен-Джяна заняла не так уж много времени. Начав утром, к обеду маг уже так основательно покопался в памяти колдуна, что ни одна из стоящих хоть чего-то тайн не осталась неоткрытой. Теперь он знал всё — от того как пользоваться его Шаром, до того как звали первую кормилицу его поверженного врага, но первым делом, конечно, он узнал про «Паучью лапку».

То, что талисман оказался у Гаврилы, его даже обрадовало. Задача не усложнялась, а наоборот, становилась только проще. Не нужно было искать кого-то нового, неизвестно что из себя представляющего, а следовало найти и выкупить из рабства старого знакомого.

А можно и не выкупать, а только сговориться с хозяином и отобрать волчевку. В том, что Гаврила с ней не расстанется, Игнациус был уверен — помнил, как тот держался за княжий подарок.

Да и с хозяином, честно говоря, сговариваться не было особой нужды — просто отобрать одёжку — и дело с концом, или того проще, припугнуть стражника, чтоб одежонку вынес. Вобщем всё было понятно и теперь, когда впереди маячила только одна дорога, ему оставалось решить единственный вопрос. Что сделать с поверженным врагом? Можно было бы навсегда убрать его со своего пути, развоплотить, сделать пылью, прахом, звёздным светом, но развоплощение мага дело скучное, которое ещё неизвестно чем закончиться может. Колдун, предвидя возможные неприятности, мог позаботиться об этом и как-то себя обезопасить на такой случай, как и сам он себя обезопасил.

— Чтоб мне с ним такое сделать, — вслух подумал маг, — чтобы на всю жизнь запомнил?

Митридан лежал перед ним, и только глаза его вращались в глазницах, напоминали подземные ключи, выбивающиеся на землю в обосоченном бочажке. Маг пнул врага носком сапога, но тут же вспомнил, что напрасно. Не чувствовал сейчас Митридан ничего и значит пользы от удара никакой не было. Правда душа его всё ещё была при нём, а значит, вместе с ней у него был страх.

«Пусть подрожит, — подумал маг. — Понимает ведь, что не убью… Или всё-таки убью?»

Ничего тот, конечно сейчас не понимал. Лежал безучастный как бревно и ждал, каким будет его будущее.

Конечно, проще всего было не развоплощать, а укупорить того в кувшин или в камень, и сунуть, куда подальше от любопытных глаз, но изысканности в этом не было никакой.

Для того, кто сидел в кувшине, тысячелетия проносятся единым мигом. Сам он это отлично помнил. Точнее не помнил. В памяти от его недавнего заточения в кувшине остались только два момента. Первый, когда он почувствовал чужую силу рядом с собой и второй — холод воды, когда он очутился посреди реки. Промежутка между этими ощущениями не было. Одно и без перехода сразу другое. Кроме того, на каждый кувшин всегда находился свой камень. Это тоже было правилом этой жизни.

Так что лучше было бы превратить его во что-то живое, что могло чувствовать боль, и ощущать течение времени.

А можно было бы оставить его прямо тут, и никто никогда более не вспомнил бы о сгинувшем где-то колдуне. Один удар меча и всё… Вон шейка-то какая тонкая и жилка на ней…

Игнациус прикинул, как это будет выглядеть и покачал головой. В этом было что-то людское, человеческое.

Смерть, как расплата за неприятности так же была в ходу у колдунов и магов, как и у людей, но особого шика в этом не было. Смертью врага нельзя будет похвалиться меж своими. Лучше придумать что-то такое, что когда-нибудь можно будет ввернуть в разговоре, и вызвать зависть товарищей по цеху. Он задумался, глядя в бегающие глаза пленника, перебирая свои возможности. Нет, нет, нет… А вот это? Это, пожалуй, подходило… Он засмеялся, закатывая широкие рукава. Такого, пожалуй, никто не делал. Только бы вспомнить всё, не перепутать…

Митридан произнёс заклинание, и тело колдуна зашевелилось, прямо на глазах рассыпаясь на части. Несколько мгновений каждая часть двигалась сама по себе — дрыгались ноги, рука, цепляясь пальцами за траву пыталась уползти в сторону… А потом, в мгновение, сквозь колдуна проросла трава, и он превратился в… кучу грибов.

Они стояли рядом друг с другом отличимые от настоящих грибов только вылупленными на Игнациуса от удивления глазами. Он и сам этому удивился, правда удержался и глаз не вылупил. Что-то он недоучёл. Да ладно…

— Хорошо получилось, — похвалил себя Игнациус. — Про глаза я, правда, не подумал, но и с ними тоже ничего вышло… Красавец.

Получилось самое то, что нужно! И живой, и не сбежит в добавок.

Оглянувшись, он пододвинул к себе мешок.

— Ты теперь гриб, — назидательно сказал маг, упиваясь победой. — А значит, людские привычки на грибные менять придётся… К тому же ты теперь к колдовству неспособный, а значит всё это…

Игнациус похлопал рукой по мешку.

— Это всё тебе без надобности, так что справедливым будет, если всё это я себе заберу, поскольку рядом оказался и мимо проходил.

Митридан, наконец, понял, ЧТО с ним стало, и заплакал. Маг, хмыкнув, нагнулся и утешительно погладил ближайший гриб по бархатной шляпке.

— Да ты не волнуйся, — утешил он его. — Ты думаешь, я насовсем беру? Нет! Что ты! Я только попользуюсь лет триста, а потом верну… Ну, если конечно ты сам к этому времени расколдуешься и если тебя за это время в суп не пригласят.

В глазах грибов мелькнула злоба, но Игнациус им только пальцем погрозил, как ребенкам.

— Как хорошо вышло, что у тебя глаза вылезли, а не зубы. А то загрыз бы? А? Загрыз?

Наверняка ведь было этим грибкам что ответить, только нечем.

Хоть ушей у гриба не было, но он и без ушей всё понял. Понял, но… Что он мог сделать? Только глазами сверкать. Такому как он даже зубами не скрипнуть…

Повернувшись к поверженному колдуну спиной — глаза не зубы — Игнациус достал Шар, подставку и жаровню. Теперь предстояло самое простое — отыскать разбойничью волчовку и её несчастного владельца.

Не прошло и десятка вдохов, как Шар стал рыжим, словно растёртая в пыль глина или прокалённый солнцем песок…


Горы песка тут имели своё название — барханы.

Они тянулись окрест, и только вдоль реки, по самому берегу, неширокой полосой, шагов в пять всего, лежал слой глины. Там и сям из неё торчали какие-то то ли ветки, то ли кусты, но даже они выглядели словно неживые — не зелёные, а коричневые какие-то и пахло от них…

Гаврила смотрел на всё это и ёжился с непривычки. Ни с лесом, ни с лугом, ни тем более с пашней это и рядом ставить было нельзя.

— Пустыня, — перехватив его взгляд, сказал Марк. Этому всё нипочём было. — Место тихое… Да и что рядом с водой идём, тоже хорошо. Не жарко.

Врал купец. Или ошибался. Разве это была вода, то, что текло в реке? Гавриле было с чем сравнить, повидал уже кое-что — и Смородинку, и Брызчу, и Днепр, конечно. Вода — это прозрачная прохлада, струйка к струйке, чистота, ленивое колыхание водорослей, тени стрекоз над песчаным дном, голавли да окуни, а тут… А тут муть какая-то.

В середине потока, правда изредка появлялись круги — жил там, верно, кто-то: то ли рыбы, то ли водяной с русалками, но и им, бедным, похоже, тошно было от такой воды.

А уж если её человеку пить…

На зубах скрипнул песок.

Но из этого пользу извлечь можно было. Масленников подумал, что кабы эту воду, да на поля… Ох, лучше не думать… Ни полей, ни людей поблизости не было. Второй десяток дней пошёл с той памятной всем схватки с чудовищем с двумя хвостами и освобождением невольничьего каравана и с каждым днём всё реже и реже замечал Гаврила присутствие людей окрест. Волшебник, похоже, был человеком нелюдимым. Забираться в такую глушь нормальному человеку было бы не за чем, но волшебник — он волшебник и есть. Какой с него спрос? Правда, слава Богам, конец путешествия был уже рядом. Если, конечно и тут купец не врал и не ошибался.

Хотелось пить, от сопевшего позади Марка пахнуло потом и Гаврила, зажав ноздри, подвинулся от греха. Помахав рукой перед лицом, сплюнул и спросил.

— Долго ещё?

Изморённый жарой купец прохрипел в ответ.

— Потерпи… Ещё до вечера стены увидим.

Гаврила воспрянул духом.

— Смотрите!

Вытянувшиеся длинной цепочкой люди, словно кто-то за одну верёвку дёрнул, повернулись, вытянули головы. Там, где река поворачивала, и её русло загораживала огромная гора песка, по воде что-то двигалось. Мгновение помедлив, Гаврила сообразил, что размером эта неожиданность то ли с утопленника, то ли с покойника. Скоре всего, всё-таки с покойника — из спины у пловца торчали три стрелы. Это определённо что-то означало.

— У-у-у-у, — озадачено протянул Гаврила, — а ты говорил, что место тут тихое…

Марк, провожая тело озабоченным взглядом, отозвался.

— Конечно тихое… Можно подумать этот поёт или пляшет.

Купеческое обещание отыскать в этой пустыне волшебника никак не исполнялось. То ли волшебник это был не такой уж великий, то ли, наоборот, пустыня слишком велика. Но как бы то ни было, Гаврилу это уже злило.

— Дурак.

Купец вертел головой и шмыгал носом, принюхиваясь.

— А то сам умный…

Гаврила посмотрел зло и купец поспешил сказать:

— Да тут он где-то, рядом.

Только сказал он это как-то не убедительно. Что-то его беспокоило, что-то было не так. Выдержав подозрительный взгляд Масленникова он добавил:

— А место конечно, тихое. Вон убили человека, и хоть бы кто всполошился.

Он пальцем подозвал из-за спины Мусила.

— Сходи, посмотри…

Тот проверил, как вынимается меч из ножен, и легко обогнав их, стал подниматься на бархан. Не добравшись нескольких шагов до вершины, встал на четвереньки и так осторожно добрался до самого верха. Он высунул голову только раз и тут же замахал рукой, подзывая к себе остальных.

Внизу, не то что прямо под ними, а поприща на три в сторону, стояли люди. И не просто люди, точнее сказать военный лагерь. Квадраты белых шатров, впритык стоящие друг к другу, четырёхугольник рыжей, утоптанной земли.

— Разбойники?

— Это посерьёзнее люди будут… — пробормотал Марк. — Войска…

По лагерю бегали оружные люди, поднималась и падала на пологи походных шатров пыль из-под копыт куда-то спешивших всадников.

— Точно, — подтвердил Мусил. — Вон лагерь, вон кухня, вон места отхожие — от них и несло. Имперская пехота.

— А вон и замок волшебника… — Гораздо веселее сказал Марк. — Аккореб!

Он ткнул пальцем в бок. Совесть его сразу стала чище. Гаврила, позабыв всё, повернулся. Совсем не далеко, не у винокрая, а так, что дойти своими ногами можно — никаких сапогов-скороходов не нужно — стоял… стояло… стояла… Наверное это всё-таки с самого начала это была скала, из которой не иначе как колдовством, волшебник сотворил себе жилище.

Гаврила видел большие дома только в Киеве, но и там они были из дерева, а тут… Камень застывшей волной поднимался в небо. Приглядевшись, заметил — волна не была сплошной. Как волна складывалась из капель, так и она состояла из кирпичей, наводивших всё же на мысль, что это не волшебство, а человеческих рук дело. Хотя кто их, волшебников, разберёт?

Замок огораживала высокая стена, с проломом, а за ней поднимались башни, сложенные из камня. На стенах и башнях, едва заметные отсюда, копошились люди.

— А ведь тут война, — сказал вдруг озадачено Мусил. — Ей-ей война!

Что-то он там углядел, около стен, но поделиться узнанным не успел. Рядом порывом ударил ветер, поднял песок. Марк чихнул.

— Будь здоров!

— Тихо ты, — шикнул Мусил, повернувшись к Гавриле, но только через мгновение сообразил, что голос пришёл сверху. Холодея от недоброго предчувствия, он перекатился на спину. Пискнул придавленный Марк, но Мусил не обратил на хозяина внимания. Прямо над их головами, неспешно взмахивая крыльями, висел в воздухе золотистый от солнца поджарый хищник с мускулистыми когтистыми лапами. За клювастой птичьей головой виднелась вторая — человеческая. Она внимательно и недобро смотрела на них из-за натянутой тетивы. Если б в высоту можно было шагать, то до него было бы шагов двадцать.

Мусил разжал кулак, и песок потёк сквозь пальцы. Песок в такую вышину не забросить, да и что толку? К ним уже подлетали трое таких же зверей с всадниками.

Не отпуская тетивы, первый свистнул, и товарищи его застыли над Гавриловыми спутниками, оставшимися у подножья бархана.

— Медленно встали, — сказал всадник, — и не спеша, пошли вниз. К лагерю.

— А чего нам там делать? — спросил Марк миролюбиво. Он поднялся на ноги и отряхнулся, словно не видел вокруг ничего удивительного. — Вы люди военные, а мы — купцы. Мы не к вам, а к волшебнику…

— А кто разговаривать будет, тому первая стрела, — сообщил сверху всадник. — Пошли.

Гаврила смотрел на него, не зная, что делать. Страха перед оружием у него у него уже не было, а зверь… Зверь оказался не страшным, а красивым. Отливающие чистым золотом крылья взмахивали совсем рядом, и даже увитые мускулами лапы не казались у него лишними.

— Всё равно нам вниз, — рассудительно сказал Мусил. — Мы своей дорогой пойдём, а ты давай рядом лети… Если хочешь.

У подножья бархана они встретились с товарищами и толпой пошли к лагерю.

Они подходили к лагерю всё ближе и ближе, и Масленников видел, как на глазах мрачнеют Марк и Мусил. Лагерь уже перестал казаться ему красивой игрушкой, как это было на бархане. Теперь, вблизи, видно было, что никакая это не игрушка, а обычное воинское стойбище. Появилась грязь, запах еды и человеческих тел. Там и сям стояли в пирамидах копья и дротики, лежало какое-то военное железо, от которого веяло смертью. С каждым шагом их участь становилась Гавриле всё яснее.

— Убьют? — шёпотом спросил Масленников у Марка. Ждать чего-нибудь хорошего от людей, осмелившихся противостоять волшебнику, да и ещё успешно противостоять, было бы ошибкой. Купец косо посмотрел, отрицательно покачал головой, снимая камень с Гавриловой души.

— Нет. Тут, похоже, люди хозяйственные. Зачем им добро переводить?

Гаврила, собравшийся уже облегчённо выругаться, обрадоваться не успел — Марк высказал мысль до конца. Он кивнул в сторону не столь уж далёких замковых стен.

— Скорее уж нас волшебник убьёт, раз тут у них такое.

Гаврила проследил за взглядом Марка. Сразу за границей лагеря начиналась вытоптанная сотнями, наверное, людей дорога, сквозь пески ведущая к замку. Народу по ней прошло… Только б знать кто назад вернулся? Он как-то внезапно осознал, что они тут далеко не первые.

— Они воюют, а на войне любая помощь впору.

Гаврила посмотрел на замок. То, что одна из стен была расколота никак не умаляло его мощи. К тому же башни под островерхими крышами. По пролому видно было толщину стены — никак не меньше десяти шагов.

— Да какая тут может быть война, с волшебником?

Марк пожал плечами.

— Был бы волшебник, тогда и войны бы не было. Тут что-то другое…

Гаврила нахмурился, но Марк быстро сказал.

— Не тужь голову. Сейчас нам всё объяснят…

Купец шёл, бросая по сторонам любопытные взгляды.

— Больно ты умный… — сказал Гаврила. Ему очень не хотелось, чтоб тот оказался прав. — С твоим умом только в предсказатели.

— Тут большого ума и не требуется. Догадливость только.

Марк быстро оглянулся, втянул полную грудь воздуха, поморщился.

— Вон несёт отовсюду. Значит, давно стоят тут. Значит, замок взять не могут. Песен не слышно, значит дела не так уж и хороши… Видно, что волшебника в замке нет, а сидит там кто-то такой же как и они. Им люди нужны…

— Им воины нужны, — поправил его Гаврила, понимая всё же, что тот прав.

Марк и не думал возражать.

— И воины, конечно тоже, но и простые люди сгодятся.

Гаврила понял, что сейчас купец скажет о том, что их ждёт.

— А эти-то зачем?

Он посмотрел на Гаврилу и криво как-то, не весело улыбнулся.

— Чтоб у врагов стрелы побыстрее закончились.

Сказал это спокойно, словно это само собой разумелось, и не было в этом ничего необычного. Словно и сам поступал так когда-то.

Гаврила его, наконец, понял. Вместо того, чтоб посылать на сечу своих воинов, хороший военачальник поставит перед ними живым щитом пойманных беглых рабов…

И ничего ведь против не скажешь.

Марк смотрел на журавлевца, и в его взгляде чувствовалась житейская мудрость.

— Он легко и просто пошлёт нас на смерть.

— Мы же просто прохожие, — слегка покривил душой журавлевец. Страха у него не было, но только безмерное удивление. — У кого на такое совести хватит?

Марк кивнул в сторону шатра, стоявшего на особицу. Он был и выше и шире тех, что они видели тут и одного взгляда, даже издали хватило Гавриле понять, что живёт тут не простой человек. Масленников придержал шаг, но тут же получил древком по спине.

— Чем шатёр лучше, тем совести у человека меньше. А на такое совести много и не нужно.

Глава 31

Они стояли в лощине меж двух песчаных барханов и небо, видимое сквозь нагретый воздух корчилось, словно бегучая вода. К жаре он уже привык, но такое вот дёргание пустоты перед глазами до сих пор удивляло Гаврилу.

Их построили в десятке шагов от бессовестного шатра, плечом к плечу, а позади и с боков встал десяток копьеносцев, чтоб отбить у гостей желание что-то поправить в своём положении. Недолго они томились под солнцем, а потом из-за шатра вышел здоровенный мужик в доспехах и, стащив с безволосой головы шлем, взревел.

— Стоять! Бояться!

Строй вздрогнул и втянул животы.

Он прошёлся раз-другой мимо, словно прикидывая чего можно ожидать от этого сброда, понял, что к чему и чтоб строй не остался в неведении о том, что он о них думает, плюнул в песок и растёр плевок сапогом.

— Вам оказана высокая честь, — наконец сказал лысый скучным скрипучим голосом. — Вы станете воинами Императора Оттона. Его повелением вам простятся старые грехи, и с его милостивого соизволения вы сможете совершить новые!

Вряд ли он ждал всеобщего восторга, но всё же он обежал взглядом новоприбывших. Поймав его взгляд, Марк попытался выйти из строя.

— Я и мои люди — торговцы, — начал он, но лысый, не дожидаясь конца, повелительно махнул рукой, и кто-то из охранников слегка дотронулся остриём до купеческой шеи. Марку этого намёка оказалось достаточно. Он втянул голову в плечи и вернулся в строй. Не отпуская его взглядом, лысый с нажимом сказал:

— Кем вы были в прошлом — меня не интересует. Купцами, рабами…

Взмахом руки он отбросил настоящее в прошлое.

— Мне на это на всё наплевать и забыть.

В голосе его мелькнула усталость, и он стал чуть человечнее.

— Да и чем быстрее вы сами забудете об этом, тем проще вам будет тут прижиться. С этого мгновения вы — солдаты Императора со всеми вытекающими из этого факта последствиями.

Он обвёл их тяжёлым взглядом. Гаврила понял не все слова, но, посмотрев на Марка, (тот кивнул раз, ещё раз и ещё) догадался, что дело плохо.

— А жалование какое? — полюбопытствовал кто-то из-за спины. — Или тут Императору задарма служат?

— Жалование?

Лысый поморщился. Понятно было, что как бы хорошо он о них не думал, воинами он их, всё же ещё не считал. Сделав очевидное усилие над собой, новый вожак усмехнулся.

— Жалование хорошее, только его ещё заслужить надо. Вот возьмёте замок там и жалование получите. А в замке вино и бабы.

По ряду новобранцев пролетел шорох, который командир предпочёл не услышать.

— Нужно оно там, жалование-то, — проворчал еле слышно Мусил. — Если в Аккореб попадём, то там всё задаром… За всё платят побеждённые.

В шатре послышался шум, и лысый говорун отвернулся, втягивая брюхо и расправляя плечи. За спиной Гаврилы свистнул воздух.

— Сейчас! — прошептал Мусил. — Сейчас главный выйдет!!!


Усталость, жара и неудачи за эти две недели доконали его, довели до зубовного скрежета. Хотелось привычной прохлады и полумрака каменного мешка, но где его тут взять? Те камни, что когда-то может быть и были тут, время давным-давно перетёрло в пыль и рассыпало под ноги людей. Если, конечно, не считать камней, из которых состоял замок волшебника.

Он шёл, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам. Хоть прошло не так уж много времени — дней десять всего, а за это время пустыня ему уже успела надоесть. В какую сторону не посмотришь всё одно — песок, песок, песок… Всё чаще и чаще в голову залетала одна и та же мысль — стоило ли менять одну тюрьму на другую? Ставшую привычной тюрьму на пустыню? Всё ведь тоже самое, только размер побольше. Даже вонь та же…

Он поднял голову и посмотрел за спины выстроенных перед шатром людей.

Замок как стоял, так и стоял.

Его предшественник топтался около замка почти месяц, чем и заслужил неодобрение Императора. С чувством юмора у Оттона всегда было хорошо и он, решил, что раз его военачальник не хочет двигаться вперёд, то лучше всего поместить его туда, где все окружающие будут помогать ему в этом. Слово и дело Император никогда не отделял друг от друга, и неудачливый командир очутился в тюрьме.

Сказав о тюрьме, Император, слава Богу, вспомнил и о нём, тем более, что кого-то нужно было поставить вместо не оправдавшего доверия командира.

В заморской игре, в которую в последнее время перед его водворением в уздилище увлечённо играли при Императорском дворе, это называлось рокировкой, которая и произошла пару недель назад. Именно так он и очутился в пустыне, перед замком волшебника Джян-бен-Джяна, а его предшественник, не оправдавший надежд Императора, на его месте.

Ничего не поделаешь — воля Императора.

Вздохнув, он пошёл мимо строя, не думая о тех, кого Бог в этот раз послал ему в помощники для выполнения каприза Императора. Именно каприза! Никак не иначе! Конечно, что-то наверняка было написано в запечённом Императорской печатью пергаменте, что он мог вскрыть только в замковой сокровищнице, но до неё оказалось не так уж и просто добраться…

Нет! Всё-таки не понятно… Ну, кто может объяснить, зачем грозному Императору, владыке половины обитаемого мира наследство какого-то волшебника, чьё имя никто не помнит, а если и помнит, то не в силах произнести? У этих варваров имена — язык сломаешь…

Ну, да ладно! Будь трижды благословен этот мерзкий колдун! Будь он тысячу раз благословен!

Из-за него он всё-таки выбрался!

Патрикий шёл по теням, словно попирал ногами своих врагов.

«Опять дрянь какая-то, — подумал он. — Воры, разбойники, дезертиры, землепашцы. Ни одного настоящего солдата! Если уж так нужно послал бы сюда десяток центурий…»

Правым глазом он видел ноги, а левым — тени от людей, которые сами скоро станут тенями. Ноги — тень, ноги — тень, ноги — тень, ноги… Он встал как вкопанный. Ноги были, а тени… Тени не было!

Поднимая глаза, уже догадывался, кого увидит.

— А-а-а-а! Старый знакомый!

Раб непонимающе смотрел на него — не узнавал. Тогда он добавил.

— Спасибо за воду.

После этого всё встало на свои места и тот расплылся в улыбке.

— Патрикий!

Губы у Патрикия сами собой расползлись в улыбку. Этот человек словно был приветом из той жизни, которой он так удачно — слава Императору Оттону! — избежал. Вспомнив человека, он вспомнил и всё, что его с ним связывало.

— Ну, что тут что ли, твой обидчик живёт?

Улыбаясь в ответ, словно с появлением знакомого все неприятности прекратили существовать, Гаврила уважительно отозвался.

— Тут, похоже, ты живёшь… А я… мы просто мимо проходили.

— Как сюда попал? Мы ж с тобой…

— Долго рассказывать, — перебил его Гаврила и Патрикий закивал. Вообще-то и так всё было ясно. Как ещё мог оказаться посреди пустыни человек, с которым он два десятка дней тому назад познакомился в Императорской тюрьме, из которой — он видел это собственными глазами — его увели на продажу? Сбежал, конечно. Он посмотрел строй внимательнее, обращая внимание на лица. Верно. Так и есть. Вон и товарищ его, что купцом назывался. Точно сбежали… Конечно могло по-разному получиться, но всё же как-то не верилось Патрикию в доброхота, купившего полтора десятка рабов, чтоб отпустить их на волю с наказом добраться до этих Богом забытых мест. Да только какая теперь разница?

— Верно. Это уже не важно, — сказал Патрикий. — Ну, а раз сам сюда пришёл, значит, судьба у тебя такая — тут оказаться. Считай, Бог тебя сюда привёл.

Он посмотрел на строй, возвысил голос.

— Мне помочь.

Его палец взлетел вверх.

— А ни за Императором, ни за мной служба не пропадёт.

— Мы купцы, — встрял в разговор Марк, обнадёженный встречей со старым знакомым. — Ты же помнишь Нам бы…

— Это ты там купцом был, — Патрикий махнул рукой в сторону, — А тут… Какой ты купец? У тебя и товару-то нет никакого… Ну, разве только жизнь твоя никчёмная.

Он отвернулся от него — всё сказал, добавлять нечего…

— До вечера всем отдыхать… А там посмотрим.

Патрикий взмахнул рукой, и по его знаку стражники опустили копья. Строй покорно шагнул за ними. Гаврила сделал шаг вместе со всеми, но старый знакомый удержал его за рукав.

— А ты — со мной.

Вытащив из строя, повёл его к палатке. Масленников закрутил головой, отыскивая глазами Мусила, но того уже не было рядом.

— Зачем? Зачем я тебе?

Страх ворохнулся в нём, но Самовратский, словно почувствовав что-то, успокаивающе похлопал его по плечу.

— На счастье, дружок, на счастье… Ты, похоже, мне счастье приносишь…

Он посмотрел за спину Гавриле, помрачнел и в пол голоса добавил.

— А счастье нам сегодня вечером ещё ох как понадобиться…

Что он имел в виду, Масленников понял, едва стемнело.

Он уже привык, что темнота тут падает быстро, словно кто-то наверху задувает свечку. Так произошло и в этот раз.

Ночь упала с неба и прижалась к песку.

Ещё до того как на небе появились первые звёзды, им выдали какое-то оружие, доспехи. Всё это Гавриле было уже не в диковинку. За то время, что они добирались до замка волшебника, Мусил каждодневно учил новых товарищей обращаться с оружием, зная, что рано или поздно это умение им понадобится для того, чтоб защищать свою жизнь, или отобрать чужую.

Журавлевец вспомнил боль от ударов притуплённым мечом и покривился, потёр плечо. К сожалению Мусил и тут оказался прав.

От реки тянуло прохладой. В темноте, да ещё после дня, проведённого в воинском лагере, она уже не казалась грязной. Оттого и свежести в воздухе было теперь куда как больше, нежели чем в лагере. Но это Гаврилу не радовало. Реку нужно было переплыть.

Но это было только половиной беды.

Хуже самой воды были чудные звери, похожие на знакомых ему по прежней спокойной жизни ящериц, только, божьим упущением, выросшие до размеров хорошего бревна. И в длину тоже. Одна из этих тварей лежала на берегу с распоротым брюхом и раскроенным почти надвое черепом. Верхней челюсти не было, но оставшуюся нижнюю украшало столько зубов, что Гаврила остановился. Кто-то рядом назвал тварь как-то, но Гаврила уже не слышал. Он представил, как распахивается пасть, как появляется из темноты блестящие зубы…

Марк, что держался рядом, увидел, как Гаврила задёргался, толкнул Мусила и тот, сообразив, что всё может кончиться, не начавшись, не щадя, ногой кинул товарища в воду и прыгнул следом.

Глава 32

Днём с башни было видно далеко окрест: и окоём и дальние барханы, и реку, а вот ночью — только темноту. Хайкин смотрел в неё, надеясь, что что-нибудь да произойдёт. Рядом, также бестолково таращился в темноту Белоян. Они сидели тут уже дня три, непонятно чего ожидая.

Белоян рассказал, что это замок великого волшебника Джян-бен-Джяна. Первое время Хайкин чувствовал себя не в своей тарелке — всё-таки вломился в чужой дом, но потом понял, что нынче замок пуст.

— А куда он сам-то, хозяин, делся?

Белоян покрутил башкой.

— А кто ж его знает? Мало ли дел у мага? Может, улетел куда-нибудь, а может, и в безвременье сгинул. Слышал про безвременье-то?

Хайкин кивнул.

— А может, заперся где-нибудь в подвале и думает. Или в пещеры ушёл…

— Чтоб о Высоком думать — дерево нужно, — заметил журавлевец, усмехнувшись. — Или кусты погуще.

Белоян начал чертить в воздухе какие-то фигуры. Видно было, что он-то о хозяине не думал, что есть он, что нет…

— А он, что знакомый тебе? Уж больно ты тут по-хозяйски обосновался.

— Да нет…

— А тот, другой приятель твой где? Что-то давно его не видно, — сказал Хайкин вроде бы просто так. — Пропал куда? Или ты его снова в кувшин засадил?

Не прекращая крутить руками, Белоян так же безразлично ответил:

— Живой и бойкий. Сегодня его увидишь.

— Сегодня?

— Сегодня…

— Ага! — с сарказмом отозвался Хайкин. — Две недели не было его, а тут на тебе…

Белоян всё также стоя спиной к нему ответил.

— Да.

— Что «да»? — не понял Хайкин. Это ожидание неизвестно чего он считал потерянным временем. Ну не совсем уж безвозвратно потерянным, всё-таки кое-чего он от Белояна нахватался, но всё-таки это было неприятным — чего-то ждали, а чего — непонятно.

— Да, — отозвался прежним голосом Белоян. — Сегодня он придёт.

— Почему сегодня? — упрямо спросил Хайкин. Белоян рассказывал много, но про то, что Хайкина интересовало теперь больше всего, предпочитал помалкивать или отвечал так, чтоб отбить охоту спрашивать дальше. Однако журавлёвского волхва это не смущало. Он не стеснялся спрашивать и получать уклончивые ответы.

— Чувствуешь?

— Знаю…

Киевлянин, конечно, знал и умел побольше него. Хайкин замолчал. Этот и вправду мог знать. Не зря вчера пропал куда-то на пол дня, оставив его наедине с людоедами. Те, правда, его не замечали, но всё равно соседство было неприятным, особенно когда те собирались трапезничать.

— И что делать будем?

— Что нужно, то и сделаем, — ответил Белоян как бы, между прочим. — А не получится что нужно, так сделаем что получится… Погляди.

Смотреть было некуда.

Вокруг была ночь, и песок внизу слабо светился, возвращая небу блеск звёзд. Где-то за песками, далеко внизу текла река. На глазах волхва Белоян руками очертил в воздухе круг. След пальцев засветился, словно не воздух был там, а живая вода и вдруг, там внутри, Хайкин различил блёстки и движение. Он подошёл на шаг ближе. В круге, приближённая колдовством, струилась река.

По ней пробегали мелкие серебряные искорки и прямо оттуда, из круга, пахнуло влажным ветром и тиной. Белоян повертел около растопыренными пальцами, и картинка изменилась. В волшебном круге теперь виднелись чьи-то головы. Они поплавками поднимались вверх-вниз, медленно двигаясь к берегу. У каждой в зубах виднелся кинжал.

— Это к нам? — шёпотом спросил Хайкин.

— Да. К нашему берегу…

— Он среди них?

— Нет. Его ещё тут нет… Но будет. Обязательно будет!

Через десяток вздохов пловцы осторожно, на четвереньках выбрались на берег. Первые ползком добрались до берегового откоса, и пропали за границей волшебного круга.

Белоян закрутил в воздухе скручивающуюся спираль.

— Ты полегче с волшбой-то. Мало что… Учует…

— Ничего, — весело сказал Белоян. — Это же замок волшебника. Тут всё магией пропитано, разного колдовства навалом. Не заметит.

Журавлевец кивнул в сторону реки.

— А эти кто?

— Эти? Почти никто.

Хайкин удивился.

— Почти? Это как понимать?

— А так понимай, что из всех, кто там есть, нам с тобой только один интересен. Гаврила твой.

Хайкин привстал, всматриваясь в волшебную тьму, но ничего так и не увидел. Всё там было одинаковым.

— А этот-то как там оказался?

— А он у нас червяком работает, — засмеялся Белоян. — Ты пока присмотри за ним, а я на людоедов погляжу.


— Дело вам предстоит совсем простое, — объявил на берегу Патрикий. Меч свой он держал в руке, да и за спиной у него кучковались оружные товарищи. — Нужно добежать до пролома в стене. Всё одно вы туда шли, ну а так сбегаете, а не пешком дойдёте.

Гаврила привстал. Каменная громада замка наваливалась из темноты, не обещая храбрецам ничего хорошего.

— Ну, добежим, а потом… — спросил он, не видя ничего плохого в том, что до замка придётся добежать, а не дойти.

— Ты сперва добеги, — вспыхнул Мусил, лучше других понимавший, что просто «добежать» им никто не даст. — Сколько их там и кто?

Патрикий посмотрел на него и языком цокнул.

— Даже жалко тебя такого умного туда посылать…

— Кто? — повторил Мусил. — Копейщики? Лучники?

Колебался Патрикий только мгновение. Неповиновения он не боялся — за его спиной сидели два десятка обученных воинов. Против двух десятков недавних рабов — сила.

— Да. Там сидит племя Бледных Людоедов.

— Так убьют же всех, — наконец подал голос Гаврила, сообразивший, что всё будет не так просто, как ему представлялось только что.

— Во-первых, это совсем необязательно, а во-вторых…

Патрикий улыбнулся.

— Там может быть, а тут — наверняка жизни потеряете.

Воины за его спиной колыхнулись, словно ждали, что после этих слов рабы побегут. Вместо этого Мусил поднялся, оглядывая подходы к замку. Гаврила следил за ним с жадным нетерпением. Как человек повоевавший и повидавший мир, тот мог предложить что-то дельное, что-нибудь такое, после чего все останутся, по крайней мере живы. Ему никто не мешал. Хозяева положения понимали, что это уже ничего не изменит.

Мусилу хватило одного взгляда. Он увидел и маячившие на стенах тени, и трупы, что лежали около сены уже несколько дней. Медленно сев на песок он сказал.

— Ты же нас на верную смерть посылаешь!

Патрикий хитро улыбнулся.

— Нет, брат. Я вас за славой посылаю! И не с пустыми руками, между прочим — с Гавриловым везением!

Масленников поклонился и в поклоне издевательски произнёс.

— Ну, спасибо тебе.

Сердиться на покойников было не в правилах Патрикия, и он усмехнулся. Но Гаврила не ждал насмешки. Разгибаясь, он ткнул любимца Императора кулаком в живот. Охрана ничего не успела сообразить, как их начальник оказался на плече журавлевца. Время на слова Гаврила тратить не стал — свои его поняли, а до чужих дела не было, и молча бросился к замку.

Первые мгновения он и сам не знал, что будет дальше. Просто хотелось показать этому надутому спесью негодяю, что не так уж крепко он стоит на земле и что даже два десятка охранников не спасут его от неприятностей.

Но уже к десятому шагу его мысль распрямилась, и он увидел в своём положении целых три возможности. Во-первых, всё-таки заставить охрану Патрикия принять участие в деле. Всё ж двадцать знающих своё дело головорезов — не лишняя подмога в таком серьёзном деле, как поход в гости в колдуну. В конце-то концов, ему нужно было попасть в замок и в этом его желание не расходилось с желанием Патрикия Самовратского. Во-вторых, можно было принять сторону Бледных Людоедов. Вряд ли он были много хуже имперской пехоты, но третий способ был лучше первых двух. Заставить их передраться между собой, и пока они будут заняты друг другом, свидится с волшебником…

В эти мгновения наверняка Боги стояли на их стороне.

Им помешал только запах.

Мимо раздутых трупов прежних храбрецов они добежали до пролома, не потеряв ни одного человека! Около дыры в стене он сбросил ношу на песок. Патрикий уже пришёл в себя и тихо, но грозно ругался. Гаврила, вполне его понимая, не оправдывался.

— Командуй, давай.

Патрикий сидел, словно оглушённый, вертел головой, потом просипел.

— Что ж ты сделал?

— Ничего плохого, — зло оскалился Марк. — Он у нас человек щедрый. Решил вот с тобой своей славой поделился. Чтоб, значит, до самой смерти хватило…

К чести Патрикия Самовратского он успел сообразить, что Гаврилова удача коснулась не только журавлевца, но и всего отряда. Что это было — чудо или удача — он не хотел думать. Главным было то, что они были почти внутри и попали туда не потеряв ни одного человека.

— С нами Бог! — сказал он и перекрестился.

— … и его любимец, и друг Киевского князя Гаврила Масленников! — добавил кто-то из темноты полное Гаврилово титулование. Несколько мгновений висела тишина.

Гаврила понял, что возможно, у каждого из присутствующих тут свой Бог, а вот он… Он один на всех и не где-то в небе или море, а тут, под руками. Журавлевец подумал мельком про третью возможность, поднялся и, расправив плечи, спросил любимца Императора.

— Ну и где тут твои Бледные Людоеды?…


— Ну что там?

Голос за спиной заставил волхва вздрогнуть. При всей своей зверовидной сущности и громадности плоти, Белоян умудрялся двигаться совершенно бесшумно. Хайкин не удивился бы, если б узнал, что киевлянин не ходит как простые люди просто оказывается в нужном месте, появляясь прямо из воздуха. Он немного подвинулся, давая товарищу возможность устроиться поудобнее.

— Переплыли. До стены добежали. Хорошо, что я успел лучникам глаза отвести, а то б…

Журавлевец блеснул безволосой головой, вытер рукавом пот с лысины. Белоян свесился со стены, посмотрел вниз. Уже безо всякого колдовства видно было, что незваные гости во главе с Гаврилой бегут по замковому двору.

— Молодец… Молодец… Самое лёгкое сделал.

— Лёгкое? — слегка опешил Хайкин от такой несправедливости. — Да их там человек сто! Поди управься с такой оравой…

— Это не люди, — отмахнулся киевлянин. — Людоеды. Если в них и есть что-то человеческое, то только в брюхе.

Он ухватил руками очерченный круг и развернул его во двор. Песок приблизился, показав чью-то босую ногу, потом нога уменьшилась, и в круге появилось несколько стоящих столбами фигур, около которых суетились с мечами имперские пехотинцы. Мечи поднимались и опускались, из-под них брызала на песок красная кровь. Белоян хмыкнул.

— А вообще, если подумать, то ты сейчас Императору помогаешь.

— Мне до Императора дела никакого нет. Я Гаврилу нашего берегу.

— Не от тех бережёшь.

Он опять развернул волшебный круг и медленно провёл им по виднокраю.

— Его главный на сегодня обидчик как раз на подлёте.

Глава 33

Всё шло как по маслу. Точнее так, как и полагалось — с чудесами и колдовством. Гаврила это понял, едва они забежали во двор. Там и сям, посреди песка стояли квёлые людоеды. Они были живы, но смотрели вокруг пустыми невидящими глазами. Не сдержав азарта, кто-то ударил такого мечом, и людоедская голова покатилась по песку. Убитый враг от этого даже не дрогнул. Его тело стояло, словно ничего и не произошло. Патрикий негромко охнул.

— Удача! Руби их!

Отряд рассыпался, спеша захватить для резни время колдовства, но Гаврилу Патрикий удержал.

— У нас с тобой другие дела. Нам Джян-бен-Джяна искать. Искать и договариваться…

Он вынул из-за пазухи лист и, сверяясь с планом, потащил товарища в дальний угол замка…


В этой сокровищнице было всё на свете. Во всяком случае, Гаврила об этом догадался, едва взглянул на кучи добра, что лежали на полу, и на те, что висели на стенах. Вещей тут лежало гораздо больше, чем слов, что имелись в голове Масленникова. Несколько мгновений он стоял столбом, упиваясь открывшейся перед ним красотой. Факелы на стене, похожие на огненные капли, горели бестрепетным светом не слепя глаза, и не обжигая. Каким-то чудом они высвечивали каждую вещь, словно именно та и была в этом собрании редкостей самой удивительной. Головой Гаврила понимал, что не золото тут было главным, хотя и его тут хватало. Журавлевец смотрел на это, пока Патрикий не толкнул его в спину.

— Не зевай…

Гаврила посторонился, пропуская товарища вперёд.

— Колдовство… — с почтительным придыханием сказал Гаврила. Ему хотелось добавить ещё что-то значительное, но слов больше не было.

— А то… — совсем по-хозяйски, словно всё это было его или уж, по крайней мере, он тут своими руками раз в два дня пыль вытирал, отозвался Патрикий. — Конечно колдовство… Ещё бы тут не было колдовства… Тут колдовства по самую ширинку… Чего ж ты хотел в доме у волшебника?

Войдя, он, как и Гаврила, остановился, не спеша идти, и вертел головой, но в его взгляде не сквозило любопытства. Он вытащил из-за пазухи свёрнутый трубкой кусок кожи и сорвал восковую печать.

— Ладно…, — сказал он вчитавшись в написанные императорским писцом строки. — Тут мы с тобой разделимся.

Он хмыкнул, словно вспомнил что-то весёлое.

— Ты волшебника своего ищи, а я тут по своим делам похожу.

— В чужом доме, — усомнился Гаврила. — Без хозяина…

— Ничего! — засмеявшись хлопнул его по плечу любимец Императора. — Он добрый. Не обидится…

Уже не тратя времени на товарища, он двинулся вперёд, внимательно оглядываясь по сторонам, бормоча в полголоса.

— Чёрная коробочка, коробочка чёрная… Третья куча от входа справа… Пихонга — надо же…

Он уходил вперёд и слово, устав биться в каменных стенах потихоньку стихало. Несколько мгновений Гаврила топтался у входа, Ему всё казалось, что Джян-бен-Джян вот-вот объявится. Из стены вылезет или из одной из золотых куч, что одна за другой уходили в глубину сокровищницы. Пока он ждал Патрикий скрылся в золотом сиянии и он, чтоб не остаться одному двинулся следом, забирая влево, так что вскоре их разделила груда золотых монет. Гаврила задел её, и та разъехалась. Глядя как монеты опережая одна другую катятся по полу, Масленников спросил:

— Интересно, зачем ему всё это?

— Золото? — спросил Патрикий, высунувшись из-за кучи.

— Ага…

— Ну, ты спросил… — засмеялся товарищ. Он звенел чем-то невидимым. То ли нагребал золото в мешок, то ли наоборот, выгребал из мешка.

— Нет, серьёзно. Зачем ему золото, если он только бровью шевельнёт, и будет у него этого золота — хоть ведром черпай…

— Потому и собирает, — назидательно сказал Патрикий, — чтоб не обесценилось, чтоб в мире его меньше стало… А то что это будет, если в нашем мире оно так вот по всем углам валяться будет?

Гаврила представил себе то, о чём говорил Патрикий — золотой ухват, золотой топор и золотой горшок для каши и вздохнул.

— Точно… Когда золото как навоз по всем углам лежать будет это нехорошо…

Патрикий недослушал, вдруг охнул восторженно и бросился в сторону. Тут же там загремело железо, струёй полились монеты.

— Неловко, всё же как-то… — крикнул ему в спину Гаврила. Он повернулся, стараясь за этим великолепием найти его хозяина. — Эй! Кто живой есть?

Патрикий выглянул из-за золотой кучи, засмеялся и опять нырнул в колдовские закрома.

— Тут живые, похоже, лишь ты да я, да мы с тобой…

И опять там что-то загремело и звякнуло, словно струна порвалась, обрушилось, раскатилось золотыми монетами. Патрикий в голос выругался.

— Что ж у него всё тут не как у людей… Надо же у колдуна и — верёвки гнилые…

Гаврила обошёл гору какой-то рухляди, похожих на полтора десятка сосулек, связанных между собой золотой проволокой, поцокал языком. В сосульках мерцал и струился свет, чудесным образом переходя из малинового в зелёный. Патрикий не удержался — тоже посмотрел…

— Чудно…

— Да тут всё чудное… — отозвался Гаврила, поглаживая попавший под руки ковёр. Он уж и не знал куда смотреть. — А главное чудо то, что хозяина нет. Слуг вон полон двор, а сам…

Он вдруг округлил глаза.

— А вдруг он невидимый? Подумает, что мы сюда воровать пришли и как…

— С колдуна станется, — быстро согласился Патрикий, отчего-то ничуть не испугавшись. — Давай возьмём что-нибудь на память и пойдём отсюда. В другом месте его поищем.

Он сунул что-то за пазуху и, во весь рот улыбаясь, добавил:

— А ты и впрямь счастье приносишь… Чего стесняешься? Возьми вон каменьев… Или золота в сапог натряси…

Он пнул древнего вида сундук, и из того покатились крупные жемчужины, дробя тишину, словно дождевые капли. — Всё одно это теперь императорское.

— Как это — «императорское»? — не понял Гаврила. — Колдун ему это подарил?

Патрикий прикусил губу, но быстро нашёлся.

— Раз наш отряд замок захватил, значит, это всё теперь императору и принадлежит.

Силу Императора Гаврила представлял весьма смутно, но сила Джян-бен-Джяна была тут на виду.

— Вряд ли… Я замок не захватывал. Я сюда с добром шёл. За советом…

— С советами тут сам видишь сложно. — Патрикий развёл руками, показывая, что кроме него советчиков тут нет. — Так что уж хоть золота возьми… Оракулу заплатишь — может он тебе поможет…

Гаврила ещё оглядывался по сторонам и смысл слов не сразу дошёл до него.

— Да нет. Я уж лучше волшебника дождусь.

— Стоит ли? Император явил свою силу — захватил его дом. А волшебник явил свою трусость — спрятался. И когда он из норы вылезет, никто не знает. Он, может, ещё год прятаться будет. Так что лучше возьми золота. За золото и у оракула можно купить дельный совет!

— Это ещё кто такой — оракул? Мудрец?

— Дикий ты человек, — всплеснул руками Патрикий. Он был доволен и не скрывал этого. — Оракул это голос Богов. Древних Богов этих земель. Силы у них уже не те, что раньше, но так вот, по мелочи они ещё могут помочь. Тучу разогнать или там, предсказание сделать.

Вместо ответа Гаврила пошёл вглубь зала. Там, впереди, золото уступало место стали — повсюду лежали доспехи, мечи, луки. Лезвия секир лежали на полу отдельно от рукоятей, ясностью своей, напоминая лужи в погожий денёк. Всё это, хоть и лежало вповалку, смотрелось добротно, словно только что и было положено хозяином на это самое место. Правду сказать и на этом железе хватало золота и камней, но даже несведущему человеку понятно было, что железо тут главнее золота.

Гаврила вспомнил свой меч и наклонился, отыскивая что-нибудь похожее. В пестроте дорогого блеска в глаза сразу бросилась ухватистая рукоять с большим зелёным камнем. Огонь колдовских светильников отразился в лезвии и словно подмигнул журавлевцу.

«Люди мне ничем не помогли, — подумал Гаврила. — Колдуны с волхвами тоже… Может у Богов получится?»

С тяжёлым вздохом он отложил меч в сторону и присел рядом с кучей, соображая, чем бы ещё тут можно разжиться. Надежды на Джян-бен-Джяна у него уже не осталось. Достигнув цели, он понял, что промахнулся. Здесь не было ответов, и, слава Богам, что не было новых вопросов. Вопросы остались прежние — где искать замок Ко? Нужно было что-то придумать или подождать подсказки той силы, что время от времени вспоминала о нём, но что бы он не придумал — бесславное возвращение к Гольшу или поиски загадочного оракула, в любом случае ему понадобится оружие.

Рядом с запахом железа витал запах кожи. Тут же, совсем рядом лежали кожаные куртки с нашитыми на груди и спине блестящими прямоугольными бляшками. Развернул, прикинул на свои плечи и головой покачал. Эти доспехи должен был носить богатырь с иной статью — вдвое толще и вдвое шире в плечах. Журавлевец потянулся к другому свёртку, развернул — та же история.

— Зря время тратишь, — раздался за спиной голос Патрикия. — Тут, верно, всё такое.

— Почему?

— Так это же богатыри. Среди них таких мелких, как мы с тобой, не бывает.

Он поднял с пола меч, взмахнул, проверяя хорош ли.

— Мы сюда умом и хитростью пробились, да твоим везением, а эти — силой. Понятно, что чтоб сюда силой пройти, поперёк себя шире быть нужно…

— И дураком в придачу.

— Дураком?

— А то… Будь ты хоть вчетверо самого себя сильнее, а как волшебника без колдовства одолеешь?

Подняв меч, он пошёл вдоль стены в поисках чего-нибудь любопытного, но, не пройдя и пяти шагов, вновь встал. Прямо перед ним, на стене, в том месте, где свет одного светильника становился полумраком, а свет другого был слишком слаб, чтоб его рассеять, на вбитых в камни крючьях висел щит необычной формы. Не круглый, не прямоугольный и даже не похожий на яблочное семечко, как это повелось на Руси. Больше всего он походил на лист. На обычный дубовый лист.

На его лицевой стороне мастер нанёс какой-то рисунок, но как не старался Гаврила понять, что там такое изображено, так и не понял. Изображение жило, двигалось, менялось, заставляя глаз угадывать, а не узнавать. Кроме меняющегося рисунка ничто более не украшало щита — ни царапины, не следы ударов чужих мечей. Стоявший за Гавриловой спиной Патрикий сочувственно пробормотал.

— Вот уж не повезло кому-то…

— Ты о чём? — спросил Гаврила, стаскивая диковину со стены.

— Да вот о нём. — Перетрий кивнул на стену. — Кто-то потратился, новые доспехи купил и пошёл волшебника воевать, а всё это даже не пригодилось… Вытряхнул его колдун из доспехов и даже не поцарапал.

— Нет. Это вряд ли, — не согласился Гаврила с разумным вообщем-то объяснением. — Скорее всего, его сам волшебник и сделал. Наколдовал, то есть. Я-то богатырей знаю немножко. У них так не бывает, что б пойти куда-то и не подраться по дороге.

— И что?

— А то, что чтоб сюда дойти со сколькими врагами такому богатырю пришлось бы силою мериться… Покарябался щит бы.

Щит, казавшийся таким тяжёлым с виду, оказался легче обычного. Пока Гаврила вертел его в руках Патрикий попробовал его на ощупь и пренебрежительно скривился.

— Кожа… Тьфу…

— Красиво, — возразил Гаврила, но Патрикий, не соглашаясь, мотнул головой.

— Понятно, что такому только на стене висеть. Украшение.

Гаврила не возразил — только зубами лязгнул. Каменный пол замурованной под землёй сокровищницы вздрогнул и по ней прокатился грозный гул.

— Хозяин вернулся! — обрадовано сказал Гаврила ждавший именно этого. Патрикий отрицательно покачал головой.

— Исключено. Быть того не может.

Грохот повторился. Потом загрохотало так, словно кто-то невидимый и сердитый колотил над их головой пустые горшки — по десятку за раз. Раз, другой, третий…

— Вернулся, — облегчённо сказал Гаврила. — Гостей выпроваживает.

Он сделал шаг к выходу, но тут свод над ними треснул, и неведомая сила отшвырнула его прочь, не дав осыпаться камнями внутрь. Гаврила прикрыл голову руками, но ни один камень не упал вниз. Вместо камней в сокровищницу влетел золотистый, брызгающий искрами шар и взорвался. Куча золота, оказавшаяся на его пути оплавилась, потекла, и в лицо журавлевцу пахнуло жаром, вспыхнула кожа, затлела шерсть ковров.

Вместо каменного свода над ним теперь висело звёздное небо. Одного взгляда хватило Гавриле, чтоб увидеть всё, что нужно — обломки башни, сломанным пальцем подпирающей небеса, непривычно лежащий на спине месяц, и человека, висевшего в воздухе. Гаврила совсем уж собрался, было, радостно заорать, приветствуя хозяина, но тот его и так заметил. В его руке вспыхнул огненный шар. Какой-то кусочек страха, что ещё жил внутри журавлевца, услужливо подсказал, что это хозяин задумал сделать с непрошеными гостями. Гавриловы ноги, сами собой, сообразив всё гораздо быстрее головы, согнулись, выпрямились, и уже через мгновение Масленникова и волшебника разделяла куча золочёного добра.

Гостям повезло дважды. Шар не только не попал ни в одного из них, шар даже не попал в кучу, за которой они прятались. Огненный хозяйский подарок угадил в соседнюю кучу и из неё вверх взлетели струи расплавленного золота.

— Бежим! — заорал Патрикий, хватаясь за грудь.

Ещё чего! Столько ждать хозяина, и сбежать, когда он только-только появился? Не задать ни одного вопроса? Ну уж нет! Да и не дадут его в обиду! Есть кому спину прикрыть! Первый раз что ли?

Гаврила выглянул. Кажется, началось! Человек в небе болтался, словно тряпка на заборе. Какая-то сила — то ли ветер, то ли колдовство — швыряли его словно течение щепку. Патрикий ничего не понимая вопил, и это его извиняло.

— Не бойся! — проорал в ответ журавлевец. — Нам помогут!

— Кому ты нужен? — зло крикнул товарищ по приключению. — Кому?

— Уже помогают!

Он ткнул мечом в небо. Непонятная сила настойчиво отталкивала колдуна от сокровищницы. Он защищался. Вокруг него возникали и лопались радужная плёнка. Её куски уносило в пустыню и там она рассыпалась зелёными искрами.

— Меня так просто не обидишь! Есть у меня заступники где-то! Сейчас его успокоят, тогда и поговорим!

— Берегись!

Голос Патрикия вернул Гаврилу в реальный мир.

А там всё было ох как не просто!

Пока Масленников надеялся на ставшую привычной помощь незнакомых колдунов, хозяин нашёл в себе силы и, устояв воздухе, метнул в сокровищницу ещё один огненный шар. Хватило мгновения, чтоб между ним и журавлевцем осталось одно единственное дыхание.

Тут Гаврила сделал единственное, что ещё мог успеть — загородился щитом. В одно мгновение он вспомнил, что сделал такой же шар с золотой кучей, но что ещё он мог сделать? Не ладонью же загораживаться?

Хотя знакомые колдуны и не торопились, чудо всё же произошло.

Огненный шар ударился о кожаный щит и отскочил в сторону, растратив свой жар на то, чтоб превратить в блестящую лужу кучу доспехов, а Гаврила только отступил на пару шагов. После первого шара он ещё ничего не понял, но когда второй шар, ударившись о чудесный щит, улетел обратно в небо, Гаврила, уверившись в собственной неуязвимости, заорал, высунувшись из-за щита. Его голос прорезал запах кузницы и улетел в небо.

— Эй, хозяин! Джян-бен-Джян! Кончай кидаться! Поговорить нужно!

Но обидчивый хозяин говорить не хотел. Он хотел совсем другого — наказать незваных гостей и следующий шар он бросил в Патрикия. Гаврила успел сообразить и чтоб прикрыть товарища прыгнул к нему.

Он успел. Шар коснулся щита и взорвался, разбросав их в разные стороны. Щит выскользнул из рук, и Гаврила почувствовал, как спиной продавливает что-то тяжёлое, рассыпающееся под его весом и тут же сверху на него посыпалось что-то звеняще-холодное. Сбросив с лица золотые монеты, он огляделся. Золото засыпало их, оставив на виду только головы. Он попытался подняться, но благородный металл вцепился в него, прижимая к полу, не давая подняться. Патрикий отделался легче. Императорский любимец сидел в соседней куче и тряс головой, а небе творилось непонятно что. Бушевавший снаружи ветер поднял с земли столбы пыли и крутил ковёр, словно сорванный с ветки лист. Прямо сквозь песчаные тучи к подвешенному рядом с месяцем ковру неспешно тянулись толстые фиолетовые стебли. Они были похожи на стебли растений, только росли они несравненно быстрее, но и Джян-бен-Джян не дремал. Едва прозрачные стебли доросли до ковра, он нарочито медленно провёл вокруг себя руками и стебли пропали.

Ощерив зубы в нехорошей усмешке Патрикий потащил из-за пазухи коробочку…

— Щит! — заорал Гаврила, бессильный что-то сделать. — Щит подай!

Он прыгнул к щиту и услышал голос Патрикия.

— Бог подаст! — Самовратский, выставив руку навстречу несущемуся к ним шару, он пальцем поддел крышку, открывая её навстречу приближающейся смерти. Крышка щёлкнула…

Огненный шар погас, а ковёр над их головами скрутило и окружило очерченным колдовством кругом.

В какую-то долю мгновения круг, очерченный неведомо кем вокруг мага, превратился в шар, налившийся жемчужным светом, словно колдовство и впрямь превратило кусок звёздного неба в огромную, такую и богатырю не поднять, жемчужину. Ещё долю мгновения она висела над двором и вдруг… исчезла. Снизу, с земли в небо, рванулся столб песка, и тут же порыв ветра ударил с такой силой, что повалил оставшихся в живых на землю.

Над местом, где только что висел имперский маг, медленно осыпался в огромную яму песок…


…Когда они пришли в себя, рядом не оказалось ни замка, ни людей. Хайкин поднялся на ноги, но его повело в сторону, и он не удержавшись, сел обратно. В голове гудело, в глазах мелькали звёзды. Выплюнув песок он спросил:

— Что это было? А? Что?

Спросить было у кого. Рядом Белоян тряс медвежьей башкой. Из шерсти сыпался песок, вылетали мелкие камни. При этом он тихонько порыкивал. Задумчиво, словно интересовало его сейчас совсем не это, он отозвался.

— Простая вещь. Редкая, но простая… Зеркало Пихонги называется. Не слыхал? Отражает любое колдовское действие.

Журавлевец отрицательно тряхнул головой и оттуда также полетел камни разный мусор.

— А я раньше слышал — теперь видел. Редкость.

Хайкин, наконец, поднялся и закрутил головой, оглядываясь.

— А замок где? Гаврила? Друг твой на ковре? Талисман, в конце концов?

Каждый следующий вопрос получался у него всё громче и громче.

Киевский волхв нашёл силы подняться и стал отряхиваться.

— А что им всем сделается? — удивился он. — Талисман на месте остался, у Гаврилы. Сам замок, пожалуй, тоже уцелел на прежнем месте. А друзья наши, что один, что другой…

Он вздохнул в этот раз серьёзно.

— Вот на это никто сейчас ответить не сможет. Зеркало Пихонги, однако.

Глава 34

Несколько долгих мгновений Гаврила лежал, соображая, что случилось. Только что перед глазами были стены сокровищницы, сверкание золота, звёздное небо над головой, и вдруг — темнота и тишина…

Неужели убили?

Чуть-чуть пошевелил руками и под пальцами заструился песок. Песчинки зашелестели, словно ветер тронул невидимые листья.

Нет. Жив!

Он прислушался к себе.

И даже ничего вроде бы не болело. Приятная неожиданность.

Несколько мгновений Гаврила думал о том, как мог тут очутиться, и только припомнив всё, — и ковёр-самолёт и огненные шары и вернувшегося некстати Хозяина прислушался. Сквозь слой песка ничего не было слышно, но, похоже, что там, наверху всё кончилось. Земля не дрожала, не слышно было ни взрывов, ни криков.

Пробив головой слой песка, он оглянулся.

Из всего того, что он видел несколько мгновений назад, неизменными тут остались только ночь, лежащий навзничь месяц да пустыня. Ни сокровищницы, ни замка рядом уже не было. Сделав шаг вперёд, споткнулся обо что-то, наклонился. Под ногами блеснуло, и он, присев, рукой сбросил песок с тусклого блеска.

Он стоял посреди ночи, один одинёшенек, не представляя, как это он тут очутился и в какой стороне остался Замок с боевыми товарищами. От недавнего великолепия сокровищницы вокруг ничего почти не осталось. Меч он ухитрился удержать в руках (сказалась-таки Мусилова выучка!), щит лежал рядом, да ещё каким-то чудом занесло сюда вместе с ним часть лужи, в которую превратилась одна из золотых куч. Теперь рядом с ним полузасыпанный прахом лежал плоский золотой слиток с приваренными к нему на тонких золотых проволоках золотыми же шариками…

Гаврила стукнул по нему кулаком. Золото ему не чудилось — и то хорошо. Хоть какя-то из всего этого польза.

Если колдовство срывается с цепи, словно бешеный пёс, то от него следует бежать быстрее, чем от настоящего бешеного пса.

Никто этого Гавриле не объяснял, но и сам чувствовал, что чем дальше он окажется от колдунов и колдовства, тем спокойнее будет его жизнь. В доброту Джян-бен-Джяна он уже не верил. Оказывается, что не все такие как Гольш. Разные, оказывается, бывают волшебники-то.

Самым разумным было бы уйти отсюда.

Он бы и ушёл бы подальше, только знать бы куда.

Кусок золота, что лежал рядом, оказался тяжёлым, и таскать его по пустыне туда-сюда ему не хотелось. Проще было бы дождаться утра и посмотреть с какого-нибудь бархана окрестности, а то ведь вместо гор можно было вернуться обратно к замку и рассерженному волшебнику. Доказывай потом такому, что всё получилось случайно…

Масленников обежал глазами виднокрай. Везде звёзды спускались так низко, что казалось, царапали лучами песок, оставляя на нём свои следы, и только в одном месте они куда-то пропадали.

Гаврила привстал на цыпочки.

Так и есть. Где-то далеко-далеко между небом и песком стояло что-то плотное, не дававшее звёздным лучам коснуться земли. Где-то там, на песке стояло нечто, отличное от песка, засыпавшего землю до самого виднокрая.

Он сел, прикидывая, сколько же туда придётся идти, потом представил себе палящее солнце, жажду, ни клочка тени вокруг на тысячу шагов и поднялся. Дойти до тёмной полоски ночью было гораздо приятнее, нежели днём. А идти туда, это-то он понимал преотлично, всё равно придётся.

Меч за спину, туда же и щит… В золотой блямбе оказалось довольно удобное отверстие, в которое можно было без труда просунуть ладонь. Лучше бы, конечно повесить его на спину, а щит нести в руках, но не было у него не ремня ни верёвки…


До скал он добрался аккурат к рассвету — тот застал его поприщах в десяти от них.

Ночная дорога была не короткой, но приятной — он помнил дневную жару и мог сравнить её с ночной прохладой.

Всю ночь каменные громады потихоньку вылезали из-под земли, и Гаврила проникся к ним почтением. Из-за вставшего за ними солнца они казались чёрными. Он вошёл в тень и несколько вздохов ничего не видел. Когда глаза привыкли к полутьме, он поднял голову. Скала уносилась вверх, раскалывая небо. Высота её не ужасала, но лезть вверх не советовала. Немного постояв, Гаврила пошёл вправо, зорко поглядывая по сторонам.

Стараясь не отходить от камней, он прошёл поприщ тридцать, пока не солнце не поднялось выше и не нагрело песок.

— Дорога! — шёпотом сказал сам себе Гаврила. — Это дорога!

На первый взгляд всё там было как и везде, но Масленников, привыкший к дрожанию воздуха над рассыпчатым песком видел, что воздух в той стороне дрожит совсем по другому. Он угадал!

Дорога казалась пустой, но на всякий случай он подошёл поближе к скале. Рядом с ней он чувствовал себя защищённее, хотя кто знает, чем обернётся беда — человеком с дороги или камнем с верхушки скалы?

Исцарапанной рукой, он опёрся о камень и гранитная глыба, словно в благодарность, лизнула ладонь холодом. Не отводя глаз от дороги он дотронулся до головы, давая ей мгновение прохлады, потом коснулся камня ещё раз. Здесь камень был совсем не такой, не чета другим. Те, другие, царапали кожу, а этот — только приятно холодил. Гаврила провёл по нему рукой и задрал голову. Выше него в небо уходил отполированный человеческими руками, а может и колдовством камень. Это было похоже на колонну. На огромную колонну, колонну нечеловеческих размеров.

«Значит всё-таки колдовство, — подумал Гаврила, — надо же… Опять…»

Помимо воли он стал отходить назад, чтоб увидеть колону целиком. Только через сотню шагов он сообразил, что это всё-таки не колонна, а громаднейших размеров каменная нога. Прямо перед ним, вытесанный из целой скалы, сидел человек, смотревший в небо. По спине журавлевца прокатилась дрожь. Он не видел глаз, но отчего-то был уверен, что они полны неземной мудрости или терпения.

Отыскивая пару этому гиганту, Масленников перевёл взгляд правее, и тут же наткнулся взглядом на вторую фигуру, так же пристально смотревшую за солнцем.

Несколько мгновений он переводил взгляд с одного на другого, а потом посмотрел ниже. Не могли эти фигуры стоять тут просто так. Где-то рядом должны были быть либо люди, что сделали их, либо их потомки.

Напротив него, чуть в стороне, в скалах, казавшихся такими же неприступными, чернело отверстие пещеры.

В спину ему дышала набиравшим силу жаром пустыня, а лица касался ветерок, пахнущий прохладой и темнотой.

Насчёт дороги он угадал. Дорога оказалась там, где он и предполагал, и вела как раз в пещеру. Ветер сметал с неё песок и она каменной рекой, где вместо камней были кирпичи, текла к статуям. Гаврила не дошёл до них шагов пятьдесят, остановился оглядываясь. Вокруг были пустота и запустение, однако запах кухонного дыма доказывал, что где-то рядом ещё остались люди. Правда, от этого запаха ощущение заброшенности не становилось меньше, напротив — слишком уж жалким казался запах похлёбки рядом с гигантскими фигурами богов или героев.

«Были люди, — подумал Гаврила. — Потом сильные ушли, а слабые остались».

Мысль эта не вызвала ни удивления, ни страха.

Меч в руке, щит за спиной, золото…

Со всем этим можно было спорить с Судьбой — вряд ли она была к кому-либо другому щедрее, чем к нему.

Он расправил плечи, чувствуя, что где-то за ними прячутся добрые колдуны, всегда готовые прийти на помощь.

Едва он вошёл в тень пещеры, как жара оставила его. Камень, тысячелетия лежавший тут не успел пропитаться жаром и отдавал воздуху прохладу. Давая глазам привыкнуть к полутьме, Масленников остановился и потрогал стену. Нет. Колдовством тут и не пахло. Камень вокруг был грубо обтёсан, но не отполирован. Не было в нём красоты Гольшевой башни.

Темнота ушла из глаз, и он увидел прямо перед собой ворота — два грубо вырезанных каменных столба. Гаврила похлопал их рукой, убеждаясь, что и они сделаны руками людей, а не колдовством. Поймав носом запах еды, он пошёл в темноту.

Запах вёл его, словно тропинка, попавшая под ноги. Справа, слева проплывали каменные колонны, но свернуть было не куда. Ноги сделали ещё два десятка шагов, и человек увидел впереди пятно света.

— Есть кто живой? — крикнул Гаврила, не желая оказаться незваным. — Гость к вам…

— Гость — вестник богов, — раздалось у него за спиной.

Голос принадлежал старику и Гаврила, чтоб не пугать старца, меч выхватывать не стал, да и повернулся не спеша. Позади него стоял старик в набедренной повязке.

— Ну, насчёт вестника, ты, наверное, ошибся. Какой из меня вестник?

Старик, не улыбаясь, отозвался.

— Скорее всего, ошибаешься ты. Ты и есть вестник того, что в большом мире наши боги не забыты. Ты пришёл сюда сам, своей волей?

— Да…

Хозяин кивнул удовлетворённо, обогнал Масленникова и пошёл вперёд, показывая дорогу.

— Ты не разбойник и не воин… Кто ты?

— Я — Гаврила Масленников. Слуга журавлёвского князя.

Старик чуть повернулся на ходу.

— Уже нет.

Он развёл руками, точнее поднял их вверх.

— Господами над людьми могут быть только Боги. Вошедший под эти своды становится свободным от службы кому бы то ни было, кроме наших богов…

Гаврила поджал плечами. У Старца имелся свой взгляд на мир, и он не решился спорить, тем более что и не до споров было.

Свет впереди становился всё ярче и вскоре он вышли в огромную пещеру. Гаврила встал, оглядывая то, что никогда не видел. Пещера тут становилось широкой, как река. Её стены уходили вправо и влево на несколько сотен шагов и там поднимались вверх, в темноту, смыкаясь над головами людей. Тут горело множество невидимых светильников, освещавших стены. Камень уходил вверх и вместе с ним вверх, освещая башенки, террасы и переходы уходил свет. Когда-то этим богам служили сотни, если не тысячи людей, живших при храме, но, тут Патрикий был прав, их время ушло, забрав с собой и служителей. Где-то в темноте, конечно, ещё жили люди — там слышались шаги, откуда-то доносилось пение, но это уже была обочина жизни.

Без разговоров старец довёл его до костра, над которым висел котелок, так же не слова не говоря, зачерпнул оттуда какого-то жидкого варева и плеснул в глиняную чашку.

— Подкрепись с дороги.

Гаврила с благодарностью окунул ложку в варево.

— У вас умеют принимать гостей…

— Богов благодари. Всё, что тут есть, принадлежит им, тем более, что они велят хорошо принимать героев.

Масленников поперхнулся похлёбкой, но не возразил. Ну и записали в герои, ну и что? Им тут виднее…

— Что тебе, проделавшему тяжкий путь через пустыню, нужно в нашем святилище?

Гаврила отложил чашку в сторону.

— Мне нужен совет. Я не знаю кто мне поможет, может быть ты, может быть твои боги. Я ищу дорогу в замок Ко.

Стариковские брови медленно поднялись вверх.

— Ты не ищешь спокойствия? Тебе нужна новая схватка?

Голос его смешались недоумение и участие. Глядя на старика, Гаврила вдруг вспомнил, каким он был совсем недавно, вспомнил запах молока и свежескошенного сена. Голос его дрогнул.

— Мне нужна тень, — тоскливо сказал он и опустил голову. — Моя тень…

Старик покачал головой.

— Похоже, что ты сам не знаешь что тебе нужно. Боги привели тебя сюда, чтоб ты познал покой и отдохновение.

Мысль Гаврилы нырнула в такое спокойное недавнее прошлое. Перед глазами как живые встали избяные стены, соха, оставленная им на пашне, но мысль тут же вильнула хвостом и перед Гавриловыми глазами встала череда заострённых кольев, мелькнул запах свежеоструганого дерева. Он сразу взбодрился.

— Познаю я отдохновение, на колу у князя сидючи, — отозвался Гаврила. — Вам-то хорошо у своих богов под боком, а мне ещё и тень найти и на родину возвращаться. Мне умные люди сказали, что твои Боги могут мне совет дать — указать дорогу к замку.

— А что ж, те умные люди тебе сами не помогли?

— Не смогли. Есть, оказывается вокруг нас вещи, о которых не знает никто…

— Люди эти могут не знать, а вот Боги