Случайный трофей Ренцо (СИ) (fb2)

Книга 435553 устарела и заменена на исправленную

- Случайный трофей Ренцо (СИ) (а.с. Илой-2) 853 Кб, 221с. (скачать fb2) - Екатерина Бакулина (Фенек)

Настройки текста:



Екатерина Бакулина Случайный трофей Ренцо

1. Илойский трибун

Девчонку Ренцо выиграл в кости.

Хотя, выигрышем это назвать сложно, Гарпию просто сбыли с рук, возиться с ней — себе дороже. Дикая. Но настолько красивая, что Тони Мастронзо, купивший ее за бесценок еще на рынке у Иримина, не оставлял попыток укротить до сегодняшнего утра. Сегодня — она едва не перегрызла ему горло.

Теперь от красоты мало что осталось — все лицо в кровоподтеках. Обнаженное тело совсем тонкое от истощения, едва не прозрачное, все ребра видны. Руки растянуты между прутьями клетки, привязаны и запястья содраны до кости. Глаза закрыты. Клетка маленькая, здесь невозможно ни встать в полный рост, ни лечь. Тони боится ее даже сейчас.

Дикая и почти безумная, как говорили, животное, а не человек.

Но Ренцо видел больше.

Он видел отчаянье и ненависть в ее огромных глазах, но не безумие. И не страх. Решимость.

Видел, как она пела песню ветру.

Гарпия была джийнаркой, чистокровной. Тех самых чистых и древних кровей — рыжая и золотоглазая. Дурная кровь, как говорили. Но это значило, что свободу она ценила превыше всего, превыше жизни. Силой ее не укротить.

Да и не Гарпия… но как звали девчонку на самом деле, Ренцо не знал.

Зачем она ему — не знал тоже.

Знал лишь, что рабыня-джийнарка — большая ценность, если найти к ней подход.

Через неделю они будут дома… бог ты мой, спустя пять лет! На виноградники ее отправить? Если выживет. А там будет видно…

— Забирай ее! — Тони смеялся, сложив на животе толстые мягкие руки. — С клеткой ведь возьмешь? Я за клетку прошу не дорого, всего полторы тысячи лир, только для тебя, трибун. Бери, не обеднеешь.

— За девчонку ты заплатил сотню.

— Девчонку я отдаю тебе даром. Она твоя. Но хорошая крепкая клетка и спокойный сон — стоят дороже.

— За полторы тысячи можно купить хорошо обученного раба.

— Ты торгуешься, трибун? — Тони довольно и жадно ухмылялся.

— Нет, — сказал Ренцо, — не торгуюсь. Я возьму ее так. Открывай.

Тони помрачнел, потер шею, где отчетливо виднелся след от зубов.

— Не шути, трибун! Если тебе надоело жить, то мне еще не надоело. Она убьет сначала тебя, потом… Я отдам тебе клетку за тысячу.

Ренцо покачал головой.

— Мне не нужна клетка.

— Восемьсот!

— Ты теряешь хватку, Тони. Открывай.

— Э-ээ, хитрый Лоренцо! — Тони вновь неуверенно засмеялся, погрозил пальцем. — Я знаю, чего ты хочешь! Ты хочешь, чтобы я подарил тебе клетку так?! Думаешь, я испугаюсь настолько, что сделаю это? Нет. Восемьсот и точка!

Ренцо подошел и остановился у двери, давая понять, что пустые разговоры ему не интересны.

Тони нервничал.

— Семьсот пятьдесят, трибун! Только для тебя. И мои парни сами отнесут клетку к твоему шатру.

Ренцо протянул руку, ожидая ключ. Видел, как девчонка в клетке вздрогнула и чуть вытянулась, прислушиваясь, не открывая глаз.

— Что ты будешь с ней делать, трибун?

— Ты не знаешь, что делать с женщинами? Ты евнух, Тони?

Нет, Ренцо собирался сделать несколько иное, но объяснять сейчас бесполезно. Так проще.

Тони поджал губы, почти обиженно.

— С ней? Она отгрызет тебе яйца, трибун. И придется искать нового командира.

— Не придется, мы уже дома. А ты хочешь на это посмотреть? — поинтересовался он. — Давай ключи. Иначе я позову кузнеца и сломаю замок.

В конце концов, Тони сдался.

Чтобы пролезть внутрь, Ренцо пришлось пригнуться.

— Эй! — тихо позвал он. — Я заберу тебя.

Во что он ввязывается?

Девчонка не шелохнулась. Она почти висела на руках, ее держали только веревки, а ноги не держали вовсе. Тощая. Едва наметившиеся бугорки девичьей груди и впалый живот. Ребро сломано, или, по крайней мере, трещина в нем — бок посинел и припух. Разбитые губы, кровь запеклась.

— Я заберу тебя, — тихо повторил Ренцо по-джийнарски.

Он был уверен, что девчонка сносно понимает и илойский язык, но сейчас будет правильно говорить с ней именно так, скорее отклик.

Она не ожидала и не поверила, распахнула глаза разом. Огромные, золотые глаза на поллица. И жгучая ненависть в них… и лишь в самой глубине, на дне, капелька удивления.

— Ты ведь меня понимаешь? — сказал Ренцо по-джийнарски. — Теперь ты принадлежишь мне. Сейчас я заберу тебя с собой. Перережу веревки.

Нельзя сказать, что он знал язык в совершенстве, но за пять лет успеваешь выучить многое. Объясниться, по крайней мере, в состоянии.

Медленно достал нож, без резких движений. Не стоит пугать, если хочешь добиться понимания.

Стоять, согнувшись, было неудобно.

— Сначала я освобожу одну руку, — тихо сказал он. — Вот так… Теперь другую.

Ее правая рука бессильно повисла плетью, но лишь на пару мгновений. Гарпия почувствовала свободу. Еще мгновение, и она бросилась вперед, что есть силы вцепившись ногтями и зубами в руку Ренцо, державшую нож. Ему стоило усилий не дернуться и не ударить ее, только замереть, пережидая.

Девчонка яростно зарычала, вгрызаясь сильнее, со всей ненавистью. Ренцо стиснул зубы — от пальцев до самого плеча пронзило острой болью. Вдох-выдох. Надолго ее сил не хватит. Нужно лишь чуть-чуть переждать, и еще немного, чтобы не дрогнула рука и голос.

Прокусила. Сквозь рубашку. На предплечье, чуть выше запястья, расползается алое пятно.

— Ты пьешь кровь? — холодно спросил Ренцо.

Девчонка вздрогнула, разжала зубы, резко отстранилась, словно опомнившись, вытерла губы тыльной стороной ладони. Мотнула головой.

— Тогда зачем? — спросил он. — Если будешь вести себя как животное, я могу ударить тебя. Если как человек — мы сможем договориться.

Ее глаза сверкнули ненавистью и презрением. В возможность договориться она не верила.

Но, по крайней мере, готова слушать — значит все не так плохо.

— Теперь вторую руку, — сказал Ренцо. — Только давай без глупостей. Для того, чтобы вернуть свободу — нужно сохранить жизнь.

— О чем ты говоришь с ней? — окликнул Тони. — У тебя кровь, ты разве не видишь…

Несколько тяжелых капель стекало по пальцам, падая на пол клетки. Пальцы чуть подрагивали.

— Ты думаешь, я боюсь крови? — удивился Ренцо. — А с девочкой нам есть о чем поговорить. Она обещала мне, что будет вести себя прилично.

— Она не сказала ни слова.

— Ты просто не умеешь слушать, Тони. Она хочет выжить и, однажды, темной ночью, прийти и свернуть твою жирную кабанью шею своими тонкими пальчиками. Ради мести стоит жить, не правда ли?

Ренцо ухмыльнулся.

Бросил короткий взгляд на Гарпию, успев заметить, как в уголках ее губ тоже мелькнула тень улыбки. Всего лишь тень, но даже этого достаточно. Хорошо. Она еще очень молода и ее не успели сломать окончательно.

И еще — она совершенно точно понимает илойский.

— Сейчас я перережу веревку, — снова на джийнарском сказал Ренцо, — и мы пойдем.

В этот раз она не кусалась. Затаившись, словно пытаясь понять, чего ей от Ренцо ждать. Едва не упала, колени подогнулись, ухватилась за прутья.

— Тебе не холодно? — спросил Ренцо. — Сейчас…

Сунул нож на место и быстро стянул с себя рубашку через голову. Надел на Гарпию, заставил ее, словно ребенка, просунуть руки в рукава. Она слегка опешила и почти не сопротивлялась, только руки ее не гнулись, словно деревянные. Ничего. Дело даже не в тепле, но одежда дает ощущение защиты, и это успокаивает.

И еще — на рубашке его запах и запах его крови. Гарпия чувствует, ее ноздри чуть подрагивают.

Но принимая его одежду — она, в какой-то мере, принимает его покровительство. Рубашка мешком висит на худых плечах Гарпии. В ее глазах что-то меняется, расширяются зрачки — то ли ужас, то ли надежда, не разобрать.

— Идем, — Ренцо поднимает девчонку подмышки, поддерживает, ведет из клетки прочь.

За дверью с наслаждением выпрямляется в полный рост, расправляет плечи. Чувствует, как Гарпия тоже пытается выпрямиться после стольких дней, вдохнуть полной грудью. Высокая. Она ведь почти одного роста с ним! Хотя Ренцо и сам совсем не маленький для человека, не дракон, конечно, но все же. Древняя кровь? Джийнарская… ургашская даже.

Ренцо даже успевает подумать, что когда девчонка придет в себя, он с ней реально не справится… остается рассчитывать только на опыт.

Но пока — всего два шага, и она без сил падает Ренцо на руки, едва не теряя сознание, щеки белые, как снег. Он подхватывает. Такая легкая, просто удивительно. Невесомая.

— Идем, — говорит тихо. — Сейчас…

И вот так, с девчонкой на руках, идет через весь лагерь.

* * *

Когда Гильем, старый слуга Ренцо, увидел девчонку, то пришел в ужас.

— Господин! Но это та… из клетки! Она дикая! Господин… Она же не останется здесь?

— Останется, — сказал Ренцо. — Возьми циновку, чистую простыню, одеяло, и постели здесь, у стола. Потом принеси побольше теплого молока, спроси, осталась ли утренняя каша, которую готовили для солдат. Если не осталась, скажи, чтобы сварили хороший бульон. И принеси лепешек. Потом позови врача, гильдейского, Деметри. Понял?

Гильем скривился, давая понять, что ничего хорошего он о девчонке не думает.

— Зачем ей чистая простыня, если сама такая грязная, — буркнул под нос. — Она же захочет убить вас, господин. Зачем? Лучше вернуть ее назад.

Но стелить бросился тут же, потому, что Ренцо так и стоял, держа Гарпию на руках. Ничего, пусть ворчит, Гильем сделает все, что ему скажут, даже больше, и все что в его силах для молодого хозяина… хотя, какого уж там молодого, вон седые волосы появляются висках.

— Готово. Кладите ее сюда, господин.

Ренцо подошел, опустился на колени и положил Гарпию на циновку, очень бережно. Ее голова чуть мотнулась, дрогнули веки. Она все слышит, но либо притворяется, либо действительно не осталось сил.

— Можешь идти, Гильем.

— Я приготовлю вам новую рубашку, господин.

Ренцо кивнул.

Гарпия… Как же ее зовут?

Белые щеки с россыпью веснушек, сухие потрескавшиеся губы, длинные ресницы, совсем тонкая складочка между бровей — Гарпия ждет, слушает, пытается понять, что дальше с ней будет.

Ренцо, едва коснувшись, убрал с ее лица спутанные волосы.

Она ощутимо вздрогнула от этого прикосновения, напряглась всем телом. Еще немного, и бросится.

— Тихо, тихо, — сказал Ренцо по-джийнарски. — Я не трону тебя.

Поднялся на ноги.

С девчонкой будет не просто. Сегодня предстоит долгий вечер, и еще более долгая ночь, потому, что спать не придется. Ничего, Ренцо не привыкать, это даже интересно. Последние дни пути он отчаянно скучал, теперь будет чем заняться.

Они возвращались, вокруг давно знакомые места. Теперь с солдатами вполне способны справиться центурионы, а для офицеров серьезных дел нет. Только пить, играть в кости, да тискать отборных легионных шлюх. Еще неделя, а потом его ждет дом, жена, дети и… сначала долгие празднества, потом, по крайней мере, несколько месяцев покоя.

Надеть рубашку…

Гильем оставил на стуле рядом.

Да, сначала умыться, плеснуть немного воды в лицо, смыть кровь с руки.

Ренцо повернулся к Гарпии спиной, иначе не выходило, но все время старался не выпускать из виду, по крайней мере, слушать каждый шорох.

И не услышал. Так стремительно…

Он вытер лицо, потянулся за рубашкой… реакция сработала даже не на звук, а на движение воздуха, ощущение чужого присутствия рядом. Отличная, отточенная годами родами реакция. Он успел перехватить ее за руку, резко дернул, разворачивая к себе и сам поворачиваясь к ней лицом. Успел осознать, что целилась девчонка очень точно — в шею, в артерию, и даже небольшого усилия хватило бы, чтобы убить наверняка. Это куда разумнее, чем пытаться воткнуть нож в спину. А нож его собственный, она вытащила, пока он нес ее… и не заметил, болван. Недооценил. Едва не поплатился. Лезвие чиркнуло по коже, но только царапина…

Девчонку резко к себе.

Она не вскрикнула, сдавленно охнула, закусила губу.

Больно? Слишком резко, чуть не вывихнул ей руку… ничего… но иначе бы не успел. Надавил, заставляя разжать пальцы, отобрал нож. Перехватил оба ее запястья одной рукой, заводя ей за спину, другой рукой крепко прижал к себе. Прижал — скорее, чтобы не упала, чувствуя, как у нее подгибаются ноги, чувствуя ее частое, сбивчивое дыхание всем телом.

Ее лицо совсем рядом. Полные ужаса золотые глаза. Попалась.

Досчитать до десяти, успокоиться.

И еще раз до десяти, потому что ощущение, что пропал голос. Проняло. Совсем немного, и отправился бы кормить червей.

Тихо кашлянул, проверяя… Нормально.

— Тебя учили убивать?

Она не ответила, только зло дрогнули ноздри. Ужас и отчаянье — хорошо. Как бы там ни было, но она не готова умирать, и ей не все равно.

Дернулась в его руках, вырваться не смогла.

— То, что ты сделала, было очень умно и очень глупо сразу, — по-джийнарски сказал Ренцо. — Ты отлично вытащила нож, так, что я не заметил. Очень разумно решила перерезать горло — это легко, если понимать как. Но вот пытаться убить меня здесь и сейчас — не очень умно. Совсем глупо.

Она слушала. Слезы блеснули в ее глазах, но удержались, не покатились по щекам. Плакать она не станет. Руки напряглись. Переступила с ноги на ногу, пытаясь устоять, но рывок отнял последние силы. Ренцо прижал ее крепче.

— Если ты убьешь меня сейчас, — сказал он, — у тебя нет шансов. Тебе не выбраться живой из лагеря. Кругом солдаты, тебя поймают. Пытаться убить меня здесь можно только в одном случае — если ты сама ищешь смерти. Умереть и забрать с собой как можно больше илойских псов? Так? Пусть хоть одного? Тоже неплохо. Я сгожусь для этой цели не хуже, чем любой другой. Отчаянный и бессмысленный поступок — только смерть и ничего больше. Но подумай, в Илое у тебя будет шанс. Выждать время и набраться сил. И правильно выбранный момент стоит куда больше безрассудного геройства. Затеряться в большом городе намного проще. И вернуться домой. Ты хочешь домой?

Почти ложь — он не позволит ей сбежать даже там.

Но это возможность выгадать время. Несколько дней, за которые может измениться многое.

Вот только готов ли он привести ее домой?

Еще есть время. И надо дожить.

У нее дрогнули губы, но она их тут же поджала. Изо всех сил постаралась выпрямиться, расправить плечи. Гордая.

— Сядь, — сказал Ренцо.

Почти силой усадил на стул.

Разжал руки, отпустил, отступив назад.

Взял полотенце, приложив к шее. Да, Гильем опять будет вздыхать и ворчать, что все в крови. Ничего. Крови на полотенце не так уж много, просто царапина. Сейчас остановится.

Главное, понять, что делать с девчонкой, он ведь не сможет сутками сторожить, не спуская с нее глаз.

— Хочешь пить? — спросил он. Налил в кружку, поставил рядом на стол. — Бери.

Она дернулась. Потянулась всем телом. И сразу не решилась. Облизала губы. Глянула на него вопросительно. Стиснула пальцы в кулак.

— Пей, — сказал Ренцо. — Это просто вода. Я не стану отбирать у тебя, и не стану ничего требовать взамен. Не сейчас. Пока это ничего не значит. Глупо отказываться.

Она протянула руку. Замерла. Почти минута понадобилась ей на раздумья. А потом схватила так жадно, что задрожали пальцы.

Но пила очень осторожно, маленькими глотками, все до дна, не торопясь и изо всех сил сдерживая себя. И, не удержавшись, облизала губы. Чуть судорожно сглотнула, поняв, что уже все. Поставила кружку на стол.

— Молодец, — сказал Ренцо по-джийнарски. — Сейчас Гильем принесет молока и немного еды. Поужинаешь со мной?

— Чего ты от меня хочешь? — чуть хрипло, но на чистом илойском спросила она.

2. Пленница

Он улыбался.

Легко и открыто улыбался, разглядывая ее.

Ни злости, ни страха. Она пыталась его убить, а он улыбался ей.

— Как тебя зовут? — спросил он по-илойски.

Еще недавно она была готова умереть, но не позволить им… Не подчиниться их воле. Она ненавидела илойцев, всех разом, и каждого из них — всем сердцем.

Но он ничего ей не сделал и не требовал ничего особенного… ничего не требовал.

И все же, он ничем не лучше других. Трибун, отдававший приказы, даже не простой солдат. Он тоже виноват во всем. Может, даже больше других. Он тоже убивал.

А ее имя — это просто имя, не значит ничего.

Она совсем терялась.

И под его взглядом… что-то происходило с ней.

— Меня зовут Лоренцо, — сказал он, пододвинул второй стул и сел рядом. — А тебя?

Он ждал.

У него были серые внимательные глаза, совсем коротко постриженные волосы, сильные руки… шрамы на руках. В каждом его движении, в каждом слове, чувствовалась спокойная сила и уверенность в себе. И опыт. Опыт в первую очередь. Он был взрослым, намного старшее ее… моложе отца, конечно, но все же… Взрослым.

Он так и держал полотенце у шеи. Светло-голубое полотенце, почти белое, и кровь на нем так хорошо заметна. Еще немного, и ей удалось бы, тогда бы он умер… а потом и она тоже.

Он смотрел на нее.

Лоренцо.

— Мэй, — сказала она. — Я — Мэй.

Он только кивнул, и его улыбка стала шире. Он радовался… да, пожалуй, искренне радовался, что она начала с ним говорить. Это шаг навстречу. Только имеет ли она право на этот шаг? Или это предательство — разговаривать с врагом? Дин наверняка счел бы предательством, он всегда страшно суров. А отец сказал бы, что она должна жить, и пока жива — есть шанс и есть надежда. Но отца больше нет, он предпочел умереть вместе со своими людьми, а Дин… Ищет ее? Надеется, что она смогла выжить?

Все так запуталось…

От слабости кружилась голова.

— Я бы предложил вина, — сказал Лоренцо, — но сначала тебе стоит поесть. Сейчас Гильем вернется, принесет чего-нибудь. Ты хочешь молока?

Мэй покачала головой. Она еще не решила.

— Давно ты ела в последний раз?

Давно и… сложно сказать. Первые несколько дней, как ее схватили, она ела все, что дают, надеялась сбежать, считала, что ей нужны силы. Потом поняла, что сбежать не выйдет. Пыталась отказаться от еды, но не смогла. Почти пять дней продержалась, а потом ей принесли какую-то похлебку… такой удивительный запах… она даже не успела осознать вкуса, но это было восхитительно. Потом ей приносили еду, но, как только она тянулась — били по рукам… били постоянно. Это невыносимо. Тогда она отказалась окончательно, лучше умереть, чем позволить издеваться над собой, она больше не попросит и не потянется к еде. Умереть почти вышло.

Потом ее продали на рынке. И новый хозяин, тот жирный Антонио с поросячьими глазками, он пытался кормить силой, боялся, что потеряет деньги, отданные за нее. Двое крепких солдат держали ее за руки, а третий заливал какую-то бурду ей прямо в горло. Иногда ее тошнило, иногда просто трясло. Потом она научилась крепко сжимать зубы и яростно кусать любого, кто пытался разжать их, любого, кто подойдет. Лучше так. Она не позволит…

Тогда тот Антонио начал оставлять еду для нее на полу клетки. Но веревки на руках были такой длинны, что достать не выходило, не хватало совсем чуть-чуть. Еда была перед ней, но взять она не могла. Это сводило с ума.

И сейчас, после всего, невозможно поверить.

Казалось — это какая-то изощренная игра. И в то же время…

— Зачем? — шепнула она.

Он пожал плечами.

— Я не воюю с женщинами. К тому же, война закончилась. Хочу, чтобы ты понимала правильно — я не отпущу тебя просто так, но позволю выкупить свою свободу. Не бойся, я не стану требовать от тебя того, что ты сама не готова дать. В тебе ведь ургашкая кровь, не так ли? Ты владеешь магией?

Он смотрел на нее, чуть склонив голову на бок. Изучая. Ей казалось, он видит ее насквозь.

И Мэй испугалась.

— Нет! — поспешила она.

Слишком поспешила. Он понял, конечно, в его глазах мелькнула насмешка.

— Хорошо. Я не тороплю тебя, — сказал он. — Отдохни и наберись сил. Думаю, мы сможем найти вариант, который устроит нас обоих.

— Господин! — это Гильем вернулся.

Старый слуга остановился и замер на безопасном расстоянии с подносом в руках.

Лоренцо отложил полотенце, поднялся на ноги и сам подошел, взял поднос из рук.

— Спасибо, — сказал он.

— У вас кровь, господин! Это она сделала?!

— Не волнуйся, все хорошо. Позови Деметри и отдыхай, завтра рано вставать.

Вернулся за стол, поставил. И Мэй поняла, что не сможет устоять, отказаться от всего этого у нее не хватит сил.

Только бы он не стал издеваться над ней, не отобрал… Почти судорожно облизала губы.

— Вам что-то принести, господин?

— Не нужно. Иди.

В кувшинчике было свежее молоко. Лоренцо налил в две кружки. Ей и себе? Он будет есть с ней? Вот так, за одним столом?

Миска пшенной каши с морковкой. Хлеб, тминные булочки, соленые оливки, молодой мягкий сыр, немного холодного мяса и пара кусочков бисквита.

Кашу он поставил перед ней.

— Бери что понравится. Только не торопись, у тебя не отберет никто.

Спокойно отошел в сторону, надел новую рубашку, не спеша застегнул пуговицы. Казалось, он вовсе не опасался, что она бросится, но, все же, старался не спускать с нее глаз.

Взять? Молоко…

Мэй понимала, что дрожат руки. Она не может вот так…

Глупо отказываться.

Если она возьмет, а потом…

И все же, у нее хватило выдержки дождаться, пока он закончит, подойдет и сядет рядом. Не торопиться. Дождаться, пока он возьмет свою кружку первый, пока первый сделает глоток. И потом — так медленно, как только хватает сил — взять свою и отпить совсем немного. Хотя так хотелось — все разом. Но разом нельзя, ей станет плохо, она не ела слишком давно.

Этот Лоренцо старательно делал вид, что совершенно обычный ужин, отрезал себе немного сыра, положил на хлеб.

И все же… есть с ним за одним столом? Дин не одобрил бы. Дин сказал бы, что если она готова делить ужин с врагами, то тем самым предает память всех, кто погиб, сражаясь в этой войне… Дин очень гордый. Он бы не стал. Он бы смог убить и умереть, не испугался бы.

А мама сказала бы: оставь эту гордость мужчинам. Война — их дело, смерть — их дело, твое — сохранить жизнь, свою и всех, кто рядом с тобой. Ты — это любовь.

Но любви больше не осталось.

Мама умерла вместе с отцом, не пожелала оставить его…

Мэй поставила кружку на стол. Хотелось плакать.

Лоренцо жевал бутерброд, разглядывая ее.

— Что-то не так? — спросил он.

— Я не могу, — ее губы дрогнули. — Не могу…

— Не можешь есть? Тебе плохо?

Она покачала головой, изо всех сил пытаясь понять и справиться.

Честность лучше лжи.

— Не могу с тобой, — сказала тихо. — С тобой за одним столом… это не правильно. Ты убийца.

Едва удержалась, чтобы не зажмуриться, потому, что была уверена — сейчас он ударит ее. Где-то в глубине души даже хотела, чтобы он ударил. Тогда все было бы проще, тогда она смогла бы ненавидеть его всем сердцем. Тогда она нашла бы в себе силы сказать «нет».

Он не ударил, только усмехнулся. Взял свою кружку, поднялся, отошел и сел на кровать.

— Теперь мы не за одним столом, — сказал он. — Если хочешь, вместо молока я налью себе вино, ты будешь есть кашу, а я мясо и сыр, тогда мы ничего не будем делать вместе. Я могу даже подождать, пока ты доешь.

Он издевается?

Мама сказала бы: когда гордость переходит границы упрямства, она становится глупостью.

Лоренцо едва заметно улыбался. В его словах не было зла, только попытка показать ей, что она ведет себя как ребенок.

— Умирать от голода долго и тяжело, — сказал Лоренцо. — Если хочешь, я могу сломать тебе шею, и ты умрешь быстро.

Мэй поджала губы. Постаралась выпрямиться, расправить плечи.

— Нет, — сказала она, взяла молоко. — Я была не права. Ты можешь вернуться за стол… если хочешь…

Для того чтобы признать свои ошибки, нужна смелость. Будь смелой, — отец всегда говорил так.

Лоренцо засмеялся. Вернулся, снова сел рядом.

Каша была холодная, но такая вкусная, какой Мэй еще никогда в жизни не ела. Главное — не спешить.

3. Илойский трибун

Лисичка. Маленькая рыжая испуганная лисичка, в любой момент готовая ощетиниться и клацнуть зубами. Растерянная.

Маленькая растерянная девочка.

Хотя, не такая уж и маленькая, многие джийнарки в ее возрасте уже давно замужем и имеют по паре детей. Но не она. Эта лисичка из богатой семьи, видно сразу. Ее родителям не было нужды поскорее сбыть девочку с рук. Возможно, у нее даже есть муж, но дети — вряд ли. Спросить?

Какое ему дело?

У Кайо дочь почти ее ровесница… но Кайо рано женился, ему и двадцати не было… У Ренцо сыну скоро восемь, а дочери чуть меньше пяти, он ее даже никогда не видел ее, не успел. Жена красавица… Пять лет, бог ты мой…

Лисичка осторожно пила молоко.

Мэй. Имя — это уже важно.

Ренцо смотрел, как она пьет, сам задумчиво сжимая в ладонях кружку.

— Сейчас придет врач, — сказал он. — Ты, пожалуйста, дай себя осмотреть. Не сопротивляйся, не кусай его, хорошо? Он не сделает тебе ничего плохого.

Мэй напряженно сверкнула глазами.

Вряд ли она позволит, чтобы успокоиться — ей нужно время. Ничего, как-нибудь справится.

Однажды в детстве они с братом нашли лису на заднем дворе. Молодую и глупую, что не побоялась подойти близко к жилью, везде сунуть свой нос, но запуталась в старых сетях под навесом. Никак не могла выбраться.

Лино решил освободить ее. Но лиса боялась слишком сильно, пожалуй, людей больше, чем смерти. Она рвалась и кусалась из последних сил, не понимая, что ей не желают зла. Такая маленькая и такая отчаянная. Лино было девять, Ренцо пять. Можно было позвать взрослых, но Лино все хотел делать сам, и никогда не отступал от задуманного.

Лиса изорвала ему все руки, но Лино не плакал, только кусал губы, когда врач накладывал швы.

Потом лиса убежала. А Лино остался, и тогда страшно гордился своим поступком, видел себя героем, спасителем, а Ренцо еще больше гордился братом.

Сейчас…

Вот она — его лисичка.

Смешно.

Сейчас все иначе.

Сейчас гордиться ему нечем, как бы ни поступил.

* * *

— Трибун! Что ты творишь? На тебя уже жалуются.

Легат был огромный, как и все драконы, стоило ему войти — в шатре сразу стало тесно. И еще теснее стало, когда вслед за легатом вошел представитель Гильдии с охраной.

Ренцо бросил короткий взгляд на Мэй.

— Сиди, все хорошо, — тихо сказал он по-джийнарски.

Поднялся на ноги.

— Кто жалуется? — громко спросил он.

— Тони Мастронзо. Говорит, ты освободил девчонку, а девчонка опасна.

— Тони жадный трус, Тэд, ты же знаешь его. Он хотел продать мне клетку, и теперь недоволен. За девчонкой я прослежу сам. Под мою ответственность.

Почти непроизвольно он шагнул вперед и в сторону, закрывая Мэй собой. Она не двинулась.

Легат криво ухмыльнулся.

— Она чистокровная джийнарка, трибун, посмотри на ее глаза. И я бы не советовал поворачиваться к ней спиной. Это она порезала тебе шею? Не пытайся скрыть, на воротнике все равно осталось пятно. Хочешь развлечься? Поиграть с ней? Играй… Я верю в твои силы, верю, что ты можешь не спать, не срать, не отходить от нее ни на шаг до самого Илоя, да и потом тоже. Но парни волнуются. Если не хочешь сажать ее на цепь, то крайне советую нанять хорошую гильдейскую охрану, даже не своих волков, и поставить у шатра, пусть сторожат, всем будет спокойнее. Но клетка обойдется тебе дешевле.

Отказаться нельзя.

Ренцо прекрасно понимал, что на территории военного лагеря распоряжается не он, и слово легата — закон. И дело даже не в девчонке, а в самом Ренцо. У Тони с ним старые счеты. Да и не только у Тони.

Отступать поздно.

— И во сколько обойдется?

— Две тысячи.

Он потер подбородок.

— Я надеюсь, это полная цена до самого Илоя?

— А если бы я сказал, что это плата в день? — хмыкнул легат. — Каждому из трех твоих новых охранников. Что бы сделал?

— Я бы поторговался, — сказал Ренцо.

* * *

— Ты дорого мне обходишься, — тихо сказал он, садясь рядом на корточки, поправляя одеяло.

Гильдейскому врачу отдал семь с половиной.

Гильдейские врачи не то, что свои, за их услуги приходится платить баснословные деньги, но и медицина их на грани магии, не для простых людей. У своих — сушеные корешки, пиявки да припарки, от которых если пациент не помер сам, то, значит, очень хотел жить. В Гильдии все иначе. Другой мир, другие правила…

И дело даже не в деньгах, Ренцо вполне мог себе это позволить…

После лошадиного укола снотворного Мэй лежала, раскинув руки, запрокинув голову, по подбородку текла капелька слюны. Безвольно. Беспомощно.

Сначала Ренцо отказывался от снотворного для нее, хотя эта лисичка напряглась и зажалась сразу. Сразу и надо было, к чему тянуть. Но пока дело касалось синяков, разбитого лица и трещины в ребре — еще можно было справиться.

Деметри велел снять с нее рубашку, поставить на ноги и подержать руки. Это, как раз, понятно. Глаза Мэй были полны ужаса, она тряслась мелкой дрожью и ощутимо вздрагивала от каждого прикосновения латексных медицинских перчаток. И еще больше от мелких уколов под ребра — что-то там для скорейшего восстановления… Ренцо держал ее сзади, фиксируя руки, стараясь не слишком давить, но достаточно крепко, чтобы она не могла вырваться.

Это всего лишь врач, она понимала.

На лице Деметри застыла брезгливость. Но Ренцо платил достаточно, чтобы эту брезгливость побороть.

— Внутренних повреждений нет, воспаления нет, — сказал гильдиец, — а отек скоро прошел бы и сам, без моего вмешательства, у нее регенерация не хуже, чем у волков-оборотней. Ей хватило бы отдыха и нормального питания, но так завтра утром будет в хорошей форме. Если хотите, я могу временно снизить ее реакции и активность, для более спокойной транспортировки в Илой. Потому, что иначе — сил у нее прибавится, а ее действия и так непредсказуемы.

Ренцо покачал головой — не нужно. Он справится сам, он заплатил охране… да, если вдруг понадобится, то он непременно обратится, пришлет Гильема.

Даже зубы посмотреть кое-как вышло, хотя когда Мэй заставили разжать челюсти, на ее глазах выступили слезы. Но она держалась, и Ренцо крепко держал ее.

— А еще стоило бы проверить на наличие половых инфекций, — сказал Деметри. — Ее насиловали и не раз, могли занести, могли травмировать. Не смотрите на меня так, Лоренцо. Вы же сами решили позаботиться о ее здоровье, а этот аспект очень важен, как для самой девочки, так и для вас самих, или, возможно, ваших друзей, домашних слуг. Вы же купили ее для дома, а не для хозяйственных работ?

Ренцо буркнул было что то, для чего он ее купил, Деметри не касается… но по существу возразить было нечего. Да, проверить нужно, вылечить, и чем раньше, тем лучше, он для этого врача и позвал… для того, чтобы Мэй была здорова. Обычный осмотр. Но как ей-то это объяснить?

На глазах девочки выступили слезы.

Когда ее попытались положить на стол, она закричала и забилась так, что Ренцо сдался. Лучше снотворное. Надо было сразу, он не оценил… Что он вообще понимает в женщинах?

Теперь Мэй спит, и будет спать до утра.

А вот ему самому не поспать. Что делать, если она проснется, а он не увидит?

Зажег масляную лампадку, взял… «Жизнеописания» Плутарха, что ли… первое что подвернулось. Скоротать время.

Велел Гильему принести побольше кофе.

А Мэй спала, тихо постанывая, вздыхая, переживая что-то во сне…

«Дорого обходишься», да. Но дело не в деньгах. Дело в ответственности.

4. Пленница

Мэй проснулась еще до рассвета, но долго лежала, прислушиваясь.

Такая легкость во всем теле, просто удивительно. Она уже и не помнила, когда так было. Ничего не болело.

Только в душе… даже не понять…

Лоренцо сидел за столом, задумчиво писал что-то… или даже, скорее, рисовал, Мэй было не видно.

Он не спал всю ночь?

Мэй старалась лежать тихо, не шевелиться, но он услышал.

— Доброе утро, — сказал он, не поднимая глаз от своих бумаг. — Хорошо, что ты проснулась, я уже собирался тебя будить. Нам скоро в дорогу.

Притворяться бессмысленно. Мэй села, натянув одеяло до самого носа, завернувшись в него. Рубашка снова была на ней, но почему-то именно сейчас, с утра, она чувствовала себя особенно голой и беззащитной. Вчера такие мелочи не волновали ее, вчера ей было слишком плохо.

Голой и грязной.

Брезгливость на лице того врача…

Это всего лишь врач, то, что он делал — его работа. Истерика прошла, и вот так, проснувшись в теплой постели, было немного стыдно. Хотя мысль о том, что кто-то может осматривать ее снова — вызывала дрожь. Но теперь, наверно, уже не будет? Ей нужно немного времени… Да, еще немного, и она поймет, что делать теперь.

Ребра больше не болели и можно спокойно вздохнуть. Мэй осторожно потрогала бок под одеялом.

— Как ты? — спросил Лоренцо.

Обычный вопрос, как «доброе утро», но вдруг пробрало почти до слез. Мэй сжала зубы. Так нельзя, она слишком расслабилась.

— Хорошо, — тихо сказала она.

— Хочешь кофе? — предложил Лоренцо. — Гильем принес мне, но я еще не пил. Хочешь, пока горячий? И булочки… тоже горячие, вкусные. Иди, садись.

Он пододвинул ей второй стул, сам чуть подвинулся к другому краю стола, собрал и сложил стопкой свои бумаги. Поставил ей ближе чашку кофе и булочки.

Запах умопомрачительный, Мэй только сейчас поняла, как сильно хочет есть.

— А ты? — она спросила совсем не потому, что думала о нем, а просто выгадать время…

— Я выпил три чашки за ночь, — сказал он. — Думаю, мне хватит. Иди… Ты любишь кофе? Пила когда-нибудь?

Мэй невольно улыбнулась. Но ведь да, Джийнар не Илой, кофе там редкость…

Мама любила с молоком и корицей, а отец вот так же — черный, и вот так же, когда Мэй заходила к нему по утрам…

Нельзя думать об этом сейчас.

— Иди, попробуй, — позвал Лоренцо, расценив по-своему. — Если тебе не понравится, я попрошу принести чая или молока, как захочешь.

— Я люблю кофе, — сказала она.

— Да? — он, кажется, чуть удивился. — Хорошо. А варить его умеешь?

— Варить? — Мэй растерялась. И Лоренцо весело улыбнулся ей.

Варить кофе она не умела.

— Не волнуйся, я тоже не умею, — сказал Лоренцо. — Но Гильем готовит кофе просто отлично. Попробуй. А потом… тут рядом речка. Обычно, если есть где, я хожу купаться по утрам. Ты не хочешь? Я дам мыло и полотенце.

Полжизни бы сейчас отдала, чтобы помыться! Даже больше, чем за чашку кофе с булочками.

— Да, — тут Мэй не сомневалась.

— Отлично. Тогда можешь немого перекусить, потом на речку, а потом позавтракать нормально, и в дорогу.

Кофе…

Мэй вылезла из-под одеяла, и тут же… Только теперь внезапно поняла, что рубашка коротковата, едва-едва прикрывает ее… и голые ноги… Глянула на Лоренцо. Нет, он совершенно спокойно смотрел на нее, ей в глаза, а вовсе… Смутилась. Стащила со своей постели простыню и завязала на талии как юбку. И только тогда села за стол.

Потянулась за чашкой… Ногти у нее черные, такие страшные… и руки.

— Хочешь орешки в сахаре? — предложил Лоренцо, пододвинул ей мисочку.

* * *

— Держись ближе ко мне, — велел Лоренцо. — Пока мы идем по лагерю, не пытайся делать и шага в сторону, иначе, это может быть расценено неверно. Вон, видишь, за нами идет охрана Гильдии. С автоматами. Ты видела когда-нибудь такое оружие?

— Видела, — сказала Мэй, сердце сжималось.

Что могут мечи и луки Джийнара против автоматов? Впрочем, в Илое такого оружия тоже нет, только у Гильдии. Но Гильдия не ведет войн и ни в чьи дела не вмешивается. По крайней мере — формально. И все же, Илой всегда мог договориться с Гильдией, а вот Джийнар — нет.

И сейчас Мэй отлично понимала, что если она побежит — они будут стрелять. Одно неверное движение, и все. Это легкая смерть. Но стоит ли того?

Лоренцо чуть-чуть пропускал ее вперед, словно пытаясь прикрыть от автоматчиков, идущих сзади. Или это уже фантазии?

Небо ясное-ясное, розовое на востоке, солнце встает. Еще туман вдали.

Речка небольшая, но для того, чтобы помыться — хватит.

Холодная. И все же, это лучше, чем ничего.

— Конечно, можно было попросить Гильема натаскать воды, погреть, и мыться в палатке, — сказал Лоренцо, — но, если тепло, мне нравится так. Скоро добреемся домой, и там будет горячая вода постоянно.

Домой…

Сможет ли она когда-нибудь вернуться?

Дин ищет ее, она спрашивала у ветра. Дин знает, что она жива и ищет! Обязательно найдет. Сейчас у него хватает других дел, но он не бросит.

По-прежнему уже никогда не будет.

— Когда искупаешься, надень вот это, — сказал Лоренцо, положил рядом на траву. — Одежда мужская и не новая, но чистая. Так, в дороге, тебе будет удобнее.

Мэй кивнула.

Раздеваться?

Лоренцо сам сел на траву, принялся расшнуровывать ботинки. Потом глянул на Мэй.

— Давай сделаем так, — сказал он, — если ты пообещаешь не пытаться сбежать во время купания, то можешь спокойно идти одна, я останусь на берегу, не буду тебе мешать. Гильдейцы следят все равно.

— Просто пообещать? — удивилась Мэй.

— Я ведь могу верить твоему слову?

Она закусила губу, раздумывая.

— А если нет? — спросила осторожно.

— Тогда я сейчас тоже разденусь, и буду рядом, на расстоянии вытянутой руки, не дальше. Если что, я успею тебя поймать.

Он серьезно смотрел ей в глаза. Ждал ответа.

Убежать ей все равно не дадут. Наверно, можно нырнуть, попробовать проплыть под водой… Она сможет?

Мэй не сразу осознала — но если она не станет обещать, то он будет рядом в воде, голый мужчина в шаге от нее… он же не полезет в реку в одежде. Внезапно поняла, что начинает краснеть.

Он прав, в Илое сбежать будет куда проще, за ней ведь не могут следить постоянно, охрана Гильдии только в дороге.

— Я обещаю, что не попытаюсь убежать, — сказала Мэй.

— Хорошо, — сказал Лоренцо. — Но, прости, смотреть за тобой я буду все равно. Не стану отворачиваться.

— Смотри, — пожала плечами Мэй.

Нужно просто отвернуться самой и представить, что она одна. Чужие взгляды не ранят и не приносят вреда. Гильдейцы тоже будут смотреть. Ей все равно. Взглядов она не боится.

Мэй повернулась к реке.

Развязала и бросила на песок свою юбку из простыни. Не торопясь расстегнула рубашку и бросила рядом. Взяла мыло, которое Лоренцо положил рядом с новой одеждой.

Течение было быстрое, вода обжигала ноги. Но как же приятно все равно.

Не смотреть…

Но совсем не смотреть у нее не хватало сил.

Изредка бросая взгляды, она видела, как Лоренцо закатал штаны до колен и бродит по самому краю воды, чуть загребая ногами песок… как мальчишка. Он бы, наверно, хотел искупаться тоже…

5. Илойский трибун

— Да она красавица! — легат смеялся. — Уже успел отмыть ее! Гляди-ка… У тебя всегда было чутье на красивых женщин!

— Завидуешь? Жалеешь, что не додумался сам?

— Да, признаться, уже жалею, — сказал легат. — Я присоединюсь к вам, если не возражаешь? Я тоже еще не завтракал.

Ренцо пожал плечами,

— Садись, Тэд. Стулья вон там, возьми себе. Гильем! Принеси еще приборы лорду Эдварду!

Они сидели под открытым небом, завтракали, пока складывали шатер и собирали вещи. Сейчас снова в дорогу.

Легат взял в стороне раскладной стул, поставил рядом, сел, вытянув длинные ноги. Разглядывая Мэй почти по-хозяйски. Мэй только чуть выпрямилась, делая вид, что все это ее не касается, спокойно отрезала кусочек яичницы в своей тарелке, положила в рот. Такая выдержка воспитывается годами, и такие манеры. Не каждая благородная дама в Илое может так безупречно держаться за столом. Кто бы мог подумать.

Гильем принес Тэду приборы.

— Не боишься давать своей Гарпии нож? — весело поинтересовался тот.

— Быть зарезанным столовым ножом — бесславная смерть, — сказал Ренцо. — Но, думаю, вилкой — было бы еще неприятнее. Если не по себе, то можешь постоять в сторонке.

Тэд засмеялся.

— Зачем она тебе, Ренцо? Ты с ней не справишься.

— Она мне нравится.

Тэд хмыкнул, налил себе сока апельсинового в стакан, поднял, чуть погрел в ладони, словно коньяк. Глянул на Ренцо.

— Нравится? И все?

— Этого вполне достаточно.

— Как женщина? Ну, тут я, конечно, понимаю тебя… А твоей жене вряд ли понравится, тебя выгонят из дома вместе с этой девчонкой.

— С женой я как-нибудь разберусь, не волнуйся. Чего ты хочешь?

Тэд отпил сока и чуть заметно скривился.

— Продай мне ее, — сказал он.

— Нет, — сказал Ренцо.

— Почему? Она досталась тебе случайно, ты ее не хотел. Ты с ней не справишься, посмотри на нее… Ты ведь, наверняка, не спал ночью, и вовсе не от того, от чего мужчина не спит рядом с женщиной. Долго продержишься? А я хорошо заплачу за нее.

— Нет. Нужно было покупать ее у Тони, он бы продал с радостью. И даже клетку бы к ней продал.

На вчерашнюю грязную и замученную Гарпию легат даже не смотрел. Не удивительно. Сейчас даже поверить сложно, не узнать. Конечно, она все еще страшно худая и напряженная, но щеки порозовели и огнем горят глаза. У нее молочно-белая кожа с россыпью веснушек, тонкий нос, высокие скулы… ресницы такие длинные и черные. А волосы рыжие-рыжие, лежат волнами по спине.

— Думаешь, она благородных кровей? — сказал Тэд. — Хочешь найти родню и получить за нее выкуп? За такую можно получить много… А? Кто ты, красотка?

Мэй подняла на него глаза, встретившись взглядом.

— Никто, — твердо сказала она.

— Да? — Тэд удивленно поднял бровь, ухмыльнулся, и взгляд, все же, отвел первый. — Она не хочет домой, Ренцо. А кто твои родители, девочка? Как тебя зовут?

— Мои родители умерли, — сказала она, спокойно и ровно.

— Сирота? И никто тебя дома не ждет? Печально… — сказал Тэд. — Может, и правда так… Сбежала из дома? Увязалась за каким-нибудь красавцем, который наобещал тебе любви до гроба, обесчестил и бросил в полях? И теперь стыдно смотреть в глаза родным? Так? Или твой жених тебя не уберег?

Мэй чуть вздрогнула, Ренцо видел, как это задело ее. Правда? Зрачки чуть расширились. Она молчала, глядя легату в глаза, и в ее глазах, золотых, была холодная ненависть.

— Хватит, — сказал Ренцо. — Война едва закончилась, погибли многие. Она действительно могла остаться одна. Не лезь к ней.

— Тебе не интересно, кто она? — удивился Тэд. — Это может быть важно.

— Может быть.

— Родне ты ее вряд ли продашь.

— Оставлю себе.

Тэд покачал головой.

— Сколько ты уже отдал за нее? За все? Тысяч десять? Да тут целый гарем купить можно, и развлекайся вволю. И ведь наверняка придется еще. Хочешь, я дам тебе за нее двадцать?

— А тебе она зачем?

— У меня есть кое-какие мысли.

— Мысли у меня тоже есть, — Ренцо отложил приборы и поднялся на ноги. — Ты закончил, Тэд? Можешь доесть, если хочешь. А нам пора собираться. Мэй, идем.

Она поднялась очень быстро, не пытаясь возражать. Быстро, но изящно, одним движением.

— Мэй, да? — легат широко ухмылялся. — Имэйдаль?

Она вытянулась и замерла. Но ведь просто имя. Мало ли таких в Джийнаре? Да каждая пятая — Имэйдаль, «Лисичка».

— Пойдем, — Ренцо взял ее за руку и потащил прочь. Она не сопротивлялась.

Рискованно…

— Стоять! — рявкнул легат. — Я еще не закончил разговор, трибун!

— Тогда давай закончи его сейчас, — сказал Ренцо.

— У тебя отвратительные манеры, трибун, — Тэд откинулся на спинку стула, чуть склонив голову на бок. — И совсем беда с субординацией. Был бы ты хоть реально знатного рода, а то так… Не зарывайся. Здесь распоряжаюсь я.

— Я учту, — сказал Ренцо.

Он вел Мэй за руку. Подальше… К лошадям. И хватит.

Солдаты уже строились в поле, вещи почти собрали.

— Ты поедешь со мной, — сказал Ренцо. — В одном седле. Вариантов не много. Если в повозке, вместе со слугами, то придется крепко связать тебя, чтобы никаких глупостей, и мне не приходилось отвлекаться в дороге. Или ты могла бы идти рядом, но тогда тоже придется следить. Так что в седле лучше всего.

Она молчала.

Щеки совсем бледные.

Возможно, легат в чем-то прав.

— Не хочешь рассказать о себе? Кто ты и откуда. Возможно, тебя на самом деле выгоднее вернуть домой?

Что-то сверкнуло в ее глазах. То ли слезы, то ли ярость. Ее рука в его руке напряглась, но дергаться и вырываться она не стала. Ренцо выпустил сам.

— Нет, — твердо сказала Мэй. — Я сирота. У меня никого нет.

6. Пленница

Ей до сих пор казалось, что она чувствует прикосновение его пальцев на своей руке… теплых, сильных… Так странно…

Ренцо посадил ее на лошадь и запрыгнул сам.

Ее спина касалась его груди и живота, и… Мэй даже попыталась отодвинуться, но отодвигаться было некуда.

— Сиди спокойно, не ерзай, — сказал он.

Его дыхание у самого уха.

Руки Лоренцо почти обнимали ее, держа поводья.

Деваться некуда. Но Лоренцо не делал ничего такого, просто сидел рядом, даже сам старался поменьше касаться ее, насколько это возможно. Но это сейчас… Не то, чтобы она ему доверяла, но пока не было повода… Мэй терялась и не могла решить.

Немного радовало, что Лоренцо одет теперь по всей форме, еще и строгий темно-синий сюртук с трибунскими нашивками, застегнутый на все пуговицы — это добавляло чуть больше расстояния между ними, пусть и формально. И портупея… рукоять меча ощутимо задевала ее бедро, напоминая…

Но связанной, в повозке со слугами, пожалуй, еще более унизительно. Так, по крайней мере, верхом… Вместе с врагом. Она просто пытается найти оправдание своей слабости. Совсем недавно она была готова умереть, но лишь чуть-чуть отпустило, и возвращаться в клетку было невыносимо страшно.

Мэй пыталась представить, что сделала бы ее мама на ее месте, и не могла. Наверно, просто не могла представить маму рядом с чужим мужчиной. Не могла представить маму связанной и избитой.

«Скачи и не оглядывайся», — сказал ей отец на прощание. Ее вывели из крепости тайными путями. «Ты должна жить, не бойся ничего. Если твой брат уцелеет в этой бойне, он найдет тебя».

Найдет. Возможно, проще всего было бы назвать легату свое имя, но это сразу поставит Дина под удар. Это даст им шанс надавить на него, а ему и так сейчас нелегко. Мэй не позволит.

— Ты хорошо держишься в седле, даже без стремян, — тихо сказал Лоренцо.

Они ехали мимо строящихся рядов, когорта за когортой отправляющихся в дорогу. Лоренцо говорил с центурионами, солдатами, другими трибунами, префектом… Мэй не всегда понимала, кто из них кто, от нашивок и золотых орлов рябило в глазах. Лоренцо говорил и вел себя так, словно был один, словно Мэй не было рядом — только о делах, пропуская мимо ушей все соленые шуточки. И даже на совсем уж прямые вопросы отвечал уклончиво, что «все как надо». Мэй краснела. Хотя тоже старалась держаться, держать спину и невозмутимое лицо, но щеки пылали.

Не стоило. Лучше в повозке… Но теперь уже поздно что-то менять, все видели. В следующий раз она будет умнее.

Лагерь собрали, легион тронулся, Лоренцо перебрался в начало колонны.

Он держался чуть в стороне, не разговаривая ни с кем дороге… светило солнце… лошадь — огромная черная кобыла, мерно покачивалась… Мэй и не заметила, как начало клонить в сон.

Проснулась внезапно, и так же внезапно поняла, что ее крепко обнимают чьи-то руки. И чей-то подбородок у ее носа, совсем близко. Вскрикнула, резко дернулась со всей силы. Только потом поняла…

Лошадь, испугавшись, всхрапнула, едва не встав на дыбы, едва не сбросив, затанцевала не места. Но он удержал. И лошадь, и Мэй, едва не вылетевшую из седла.

— Тихо, тихо, ты чего?

Она выпрямилась, и он отпустил, убрал руки. Да она просто уснула у него на груди, а он поддержал, чтобы не упала. Стало стыдно.

— Сон приснился, — буркнула виновато.

— Ничего страшного, — сказал он, потер ушибленный подбородок, по которому Мэй успела заехать в панике. — Ты только постарайся больше так не дергаться, а то мы с тобой вместе с лошади полетим.

— Хорошо, — сказала она. — Прости. Я никогда раньше не засыпала в седле.

— Вчера Деметри сказал, что после усиленного восстановления может пару дней немного клонить в сон, это нормально. Нужно просто хорошо выспаться, и потом пройдет. А тебе и так нелегко пришлось. Если что, ты спи, не бойся, я держу тебя, и дорога пройдет быстрее.

Дорога…

— А что потом?

Мэй впервые, за столько недель, могла думать о будущем.

— Потом? Вечером мы остановимся, разберем палатки. Будет все так же, как и вчера.

И он просидит всю ночь за столом, сторожа ее?

— Потом — в Илое.

— Потом… лучшим вариантом, на самом деле, было бы вернуть тебя родственникам, это обычная практика. У тебя действительно никого не осталось? Дяди, тетки, братья, муж, может быть?

— Муж?

Лоренцо пожал плечами.

— Ты уже взрослая, почему нет? Джийнарки рано выходят замуж. Сколько тебе? Если есть хоть кто-то, кому ты не безразлична, я готов тебя вернуть.

— За выкуп, — фыркнула Мэй. Отчего-то это злило ее.

— За выкуп, — согласился Лоренцо. — Я прилично отдал за тебя, и хотел бы, по крайней мере, возместить убытки. Ты считаешь, это не справедливо?

— Справедливо, — согласилась Мэй. — Зачем ты делаешь это? Ради денег?

— Денег у меня достаточно, я могу себе это позволить, даже просто так. Делаю, потому, что это кажется мне правильным, только и всего. Мне не нравится, когда с людьми обращаются как с животными. Так вышло, что ты попала ко мне в руки, и теперь я отвечаю за тебя. Что, по-твоему, мне стоило сделать? Оставить тебя в клетке? Дотащить до Илоя и увидеть, как ты умрешь от истощения? И какой в этом был бы смысл?

Лоренцо говорил так спокойно, словно о вещах, которые не могут вызывать сомнений. Словно иначе и нельзя было.

Но ведь другие поступали с ней иначе.

Какой смысл?

— Не знаю, — сказала она.

— Ну, так как? Может быть, ты вспомнишь кого-то из родственников? Я не тороплю, ты можешь подумать. Если не муж, то, может быть жених. Человек, который хотел бы снова увидеть тебя.

Жених. Тарин.

Но нет, она не готова сейчас. Если о ней станет известно Тарину, то станет известно и брату. Нет.

— У меня никого нет, — сказала Мэй.

— Хорошо, — сказал он. — Если тебе некуда идти, то есть другой вариант. Домашней прислугой тебя вряд ли удастся сделать, поэтому я планирую отправить на виноградники. У меня плантации под Алерой, недалеко отсюда, и, если у тебя действительно есть какие-то способности и связь с землей, ты могла бы принести пользу… Хорошее вино всегда ценится. А через несколько лет смогла бы выкупить свою свободу, я готов даже сразу заключить договор. А потом — решай сама.

Виноградники и работа природной с магией. Если другого выбора нет, то это, пожалуй, не самое страшное. Если бы только все действительно было так.

Мэй кивнула — она будет знать.

— Но все же, — сказал Лоренцо, — я слышал, как ты поешь песню ветру. Ты звала кого-то. Мужчину. Мертвых не зовут. Подумай, позвать можно иначе.

7. Илойский трибун

Ужинали в шатре, молча.

Что-то шло не так.

Лисичка. Имэйдаль… Да сколько их, таких лисичек? Джийнарская кровь… Это детское, домашнее имя, но официальное она назвать не хочет. Боится? Пытается защитить?

Кого может защитить эта девочка?

У нее тонкие нежные пальчики, несмотря ни на что. Веснушки на носу.

Когда он снимал ее с лошади… поймал, поставил на землю, и едва нашел в себе силы отпустить. Невыносимо. Она замерла в его руках, поджав губы, глядя в сторону. Отпускать ее не хотелось, хотелось прижать к себе и целовать. И невозможность, неправильность этого — пронзала острой болью в висках и где-то под ребрами. Ослепляя.

Не сейчас.

Ренцо боялся спугнуть ее. Одно неверное движение — и ненависть в глазах.

А ненависти он не хотел, и так хлебнул с лихвой. Теперь хотелось тепла и мира.

Устал.

Уходя из Джийнара, они оставляли за собой выжженные поля.

Не победа — мир. Спустя пять долгих лет. Мир на условиях Илоя, но все же не победа. А ведь казалось, уже все решено. Они прошли все до конца, захватили Лааш, крепость в Этране, оборонявшуюся до последнего — всю осень, всю зиму и всю весну. Взяли крепость. Ренцо казалось, он может гордиться, это его победа и его слава! Там, в Этране, по большей части, руководил он, Тэд уехал решать другие важные дела. Казалось, все безнадежно, но они взяли. Казалось — это последняя точка в войне.

Она и была последней.

Потому, что Юттар, молодой эмир Джийнара, договорился о чем-то за их спинами с Гильдией, и Гильдия велела уходить. Тэд, вероятно, знает о чем, но Ренцо не докладывали. Его просто похлопали по плечу и сказали, что он молодец, и что кровь, пролитая в Этране, была пролита зря — они договорились без него. Джийнар будет платить дань, часть земель до южного течения Тайруски переходит Илою, много всего переходит. Но илойских солдат не должно остаться на джийнарской земле.

Солдатам тогда выкатили вина, сказали, что Джийнар побежден, идем домой, и все шлюхи Илоя уже ждут с распростертыми объятьями своих героев.

Шлюхи ждут, но только в сердце — пустота.

Ренцо напился тогда вхлам, впервые за те пять лет. Едва не подрался с легатом.

К черту.

Домой, так домой.

Он солдат, договоры о мире — не его дело.

Его ждет жена и виноградники. И к черту.

Уходя, они, со злости, выжгли все за собой, оставляя степи Джийнара пустыми. Лишь пепел и камни.

И гроза в небе. Молнии. Молнии не оставляли их до самой границы. Иногда казалось, древние джийнарские боги спустились с небе, вот-вот покарают. Казалось, это боги Дымных Гор договорились с Гильдией. До Джийнара никто не верил в этих богов… а там, в Этране, многие уже сомневались.

Но, скорее всего, дело решили чьи-то деньги, как бывает всегда.

На ярость больше не осталось сил.

В какой-то момент стало почти все равно.

Хотелось покоя, вина и женщин. Но только чтобы любили, а не дрались. Тепла.

Когда эта лисичка заснула у него на груди… устала, пригрелась, укачало ее, и чуть не соскользнула. Он успел подхватить и осторожно обнял. Она безотчетно уткнулась носом ему в шею.

Ехал бы так и ехал.

Возможно, ее семья погибла от его руки. И почти наверняка — по его приказу, или приказу такого же, как он.

Возможно, то, что он делает — лишь попытка заглушить совесть. Пепел и камни. Они уходили слишком нехорошо.

У нее нет причин ему доверять.

Гильем принес кофе, покосился неодобрительно. Ему — кофе, ей — чай с медом и чабрецом. И имбирное печенье.

— Ты будешь сторожить меня? — спросила Мэй.

— Да, — сказал он. — Буду. Ты спи. Попей чаю и ложись спать, я посижу, почитаю. Хочешь, на мою кровать, там мягче и удобнее, я все равно не буду спать.

Она смутилась.

— Не красней, — сказал Ренцо. — Если мне придет в голову, я одинаково легко могу залезть как в твою постель, так и в свою, никакой разницы. А спать лучше на кровати, чем на земле.

— Я привыкла на земле, — сказала Мэй упрямо. — Но тебе в голову ведь такое не придет?

Почти смешно, немного наивно.

— Не придет, — сказал он. — Обещаю тебе.

— Никогда?

— Никогда. Если ты только сама не захочешь.

— Никогда… — тихим эхом отозвалась она, уши порозовели.

Девочка, не смотря на все, что случилось с ней. Слишком быстро…

Хотелось спать, а спорить не хотелось совсем. Как долго он продержится без сна? Вторую ночь еще ничего. А потом?

Но есть вещи, которые нельзя доверить никому, даже гильдейской стражи, что ждет снаружи.

— Ты можешь спать. Я не трону тебя во сне и не попытаюсь бежать, — щедро пообещала Мэй. — Ты прав, здесь, в лагере, это глупо. Я подожду до Илоя.

— Подождешь? А там убьешь меня?

— Может быть, — Мэй чуть улыбнулась. Ее золотые глаза все больше оживали.

— Договорились, — Ренцо потянулся в кресле, взял кружку.

Кофе немного горчил. Предстоит долгая ночь.

8. Лисичка

Она долго вертелась в своей постели и не могла уснуть. Уже далеко заполночь, утром рано вставать.

Тускло горела лампадка. Лоренцо сидел за столом, так сосредоточенно.

Сначала Мэй не могла понять, что он делает, слышала тихие звуки, то ли хруст, то ли… не понять. И запах свежей стружки.

Ей ведь нет дела до всего этого?

Но покоя тоже нет.

— Мэй, я не мешаю тебе? — окликнул он.

— Нет, — сказала она. Села, обхватив колени руками. — А что ты делаешь?

Он улыбнулся.

— Иди сюда, посмотри. Ты все равно не спишь.

— Сплю, — не согласилась она.

Он тихо засмеялся.

— Я вижу. Иди.

Глупо отказываться.

Мэй поднялась на ноги. И только поднявшись поняла — Лоренцо вырезал что-то из дерева. Фигурка почти полностью скрыта в его ладонях, только любопытный нос торчит.

— Сейчас, — сказал он, серьезно правя крошечные ушки. — Я уже почти закончил.

Нож у него специальный, треугольный, маленький и еще несколько, разной формы, стружка вокруг, рядом нарисованная на бумаге лисичка с таким же носом и ушками — чудеса! Пальцы быстро уверенно скользят по фигурке, нож снимает лишнее.

Глаза лисичке он вырезает в последнюю очередь, словно бусинки.

Мэй наблюдала заворожено, почти не дыша. Подошла поближе.

Наконец, Лоренцо смахнул последнюю стружку, дунул. Поставил лисичку на стол, прямо перед Мэй.

— Вот, — сказал он, улыбаясь. — Возьми.

Мэй заворожено взяла. Как не взять? Вот уж не думала, что илойский трибун способен на такое.

Лисичка была маленькая и словно живая, теплая — еще хранящая тепло его ладоней. Она сидела, склонив голову на бок, чуть вытянув шею, уши торчком. Такая любопытная, серьезная, слегка настороженная.

— Похожа? — довольно спросил Лоренцо.

Мэй сразу не поняла.

— На тебя похожа? — спросил он. — Как думаешь?

Мэй поджала губы и быстро поставила лисичку обратно на стол.

Смутилась. Но похожа… Да, Мэй поймала себя на том, что сейчас даже смотрит точно так же — внимательно и настороженно. Лоренцо уловил очень точно.

— Можешь взять себе, — сказал он.

— Нет.

Никаких подарков ей не нужно, даже таких.

— Как хочешь, — он пожал плечами. — Тогда дома отдам Виоле, может, ей понравится.

— Виоле?

Он тихо вздохнул.

— У меня маленькая дочка, Виола, ей скоро пять лет.

Все еще улыбка на губах, но чуть грустная, и глаза…

— Ты любишь ее?

Зачем она такое спрашивает?

— Я ее никогда не видел. Я пять лет не был дома, Мэй.

Что-то скользнуло в его голосе… Боль? Пять лет — это очень долго.

Мэй и не заметила, как села рядом, подперев подбородок кулаком. Хотелось что-то сказать, но что — она не знала. Осторожно погладила лисичку пальцем.

— Ты скучаешь по дому? — спросила она.

Он… нет, не нахмурился, только черточка между бровей.

Она лезет в личное? Куда не стоит лезть? Зачем ей?

Но именно сейчас это казалось важно.

— Я не знаю, что ждет меня дома, — сказал Лоренцо. — За такой срок все может измениться. Кикко, моему сыну, было три года… я делал для него деревянных драконов, волков, лошадок и солдатиков, ему ужасно нравилось. Мы устраивали баталии в перистиле, взятие крепостей… Сейчас ему восемь, совсем другие интересы и другая жизнь. Я даже не уверен, что он узнает меня. А жена…

Лоренцо поджал губы, болезненно сморщился, отвернулся. С женой, видимо, там вообще нехорошо…

Мэй молча гладила лисичку по спине и между ушей, словно живую — это успокаивало.

— Фигурки из дерева меня научил вырезать один центурион, Бруно, еще в первый мой поход, в Олсене. Мы попали в осаду под Тарузой, сидели больше трех месяцев, зажатыми на каменистой косе, нас должны были забрать корабли, но корабли не приходили, там… Не важно. Надо было чем-то занять себя, чтобы не сойти с ума, не думать о еде… и о смерти тоже не думать… Бруно учил меня.

— …не думать о смерти… — тихо повторила Мэй, сердце сжалось.

Лоренцо вздрогнул, повернулся к ней.

— Прости, — сказал он, словно сказал что-то не то.

— Этран, — сказала она. — Почти восемь месяцев осады. Я понимаю…

Мэй вышивала чудесных птиц. Сидела у окна и вышивала — птицы, цветы, деревья на своем свадебном платье. Почему-то мысль о свадьбе помогала ей держаться, мысль о новой жизни, о мире, о том, что все будет хорошо, у нее будет семья и она будет счастлива. Дело даже не в Тарине, она почти не знала его. Видела своего жениха несколько раз, а близко — лишь один. Их родители договорились обо всем. Но он ей нравился — такой высокий, красивый, сильный… любая девушка была бы счастлива… примерно ровесник ее брата. Тоже рыжий, чистой крови, только глаза у него зеленые.

Однажды, всего раз, они с Тарином гуляли в саду. Мама сказала — им нужно познакомиться ближе. Тогда Мэй отчаянно стеснялась, не могла даже поднять на него глаза, краснела. А он смотрел на свысока, улыбался, разглядывал, и Мэй понимала, что тоже ему нравится.

Взглянул бы Тарин на нее снова? После всего…

В Этране его не было, как и Дина. Они защищали Лааш и не успели к началу осады.

Мэй вышивала платье и ждала…

У Лоренцо глаза серые, совсем темные в полутьме, в уголках глаз легкие пучки наметившихся морщинок, лицо загорелое, слегка обветренное, выгоревшие на солнце волосы.

Он ведь был в Этране? Наверняка был. Легата, Эдварда Тернера, она помнила, он даже ходил, поначалу, на переговоры, когда еще казалось, что можно договориться. Потом легат уехал, и вместо него остался…

Мэй закусила губу до боли.

— Т-ты… — хотела спросить, но голос дрогнул, сорвался.

— Последние месяцы я руководил взятием Этрана, — ровно сказал он. Что-то напряглось и заледенело в его лице.

Мэй всхлипнула. Резко вскочила.

Нет, взятия крепости она не видела, была уже далеко оттуда. Тогда еще в безопасности.

Сейчас тоже хотелось броситься бежать, куда угодно, куда глаза глядят… но за дверями ждали гильдейские охранники. Они будут стрелять, если она выскочит. Умереть так — глупо…

Нож на столе. Мэй могла бы даже успеть, теперь у нее хватит сил. И она отомстит.

Лоренцо перехватил ее взгляд… сцепил пальцы, словно специально давая ей фору.

Убить.

Он смотрел ей в глаза. Молчал. Не пытался ничего доказать и оправдаться. Не пытался ничего сделать.

Если бы он начал оправдываться, она бы точно убила его. Не стала бы ему верить.

Но он молчал.

Мэй видела, как его руки напряглись, в ожидании, но он не двигался. Ждал. Давая ей возможность решить самой.

Отец сказал как-то: «Не всегда тот, кто открыто сражается с тобой лицом к лицу, твой враг. Он твой противник, вы просто оказались по разные стороны. Дерись с ним, не отступай, но относись с должным уважением, как и он к тебе. Враг тот — кто бьет в спину исподтишка. Успей убить его первой, храни ненависть к нему в своем сердце. Помни».

Отца убили свои же, ей рассказали, как это было…

Лоренцо, тот самый трибун Лоренцо Луци, которого она мельком видела со стен, смотрел ей в глаза.

И маленькая лисичка тоже смотрела, склонив голову на бок, настороженно вытянув нос.

Мэй отошла в самый дальний угол, села на пол, повернувшись к трибуну спиной, обхватила колени руками. Слез не было, только невыносимо болело сердце.

* * *

Утром Лоренцо разбудил ее.

— Вставай, Мэй, — позвал тихо. — Пора завтракать и в дорогу, вещи уже собирают.

У него были мокрые волосы, словно сунул голову в бочку с водой, и красные, от бессонных ночей, глаза.

Она послушно вылезла из постели, пошла за ним. Умылась.

Завтракали молча.

Лоренцо сидел напротив, глядя перед собой, только изредка Мэй ловила его взгляд… и от этого взгляда замирало сердце. Она не понимала. Никто и никогда на нее так не смотрел.

Что-то неправильное с ней происходило.

Она должна была ненавидеть этого Лоренцо, но ненависть выходила какой-то плоской, почти детской обидой, а не по-настоящему. И даже обидой скорее на себя, за то, что Мэй мысленно пытается оправдать этого человека, говоря себе, что это не его вина, это война и так вышло. Но какое может быть оправдание? Никто силой не тянул его на войну. Это у нее не было выбора.

Она привыкла ненавидеть образ, того сурового и упрямого илойца, который отнял у нее все. Образ ненавидеть легко, а вот живого человека, который рядом с тобой, который даже плохого слова тебе не сказал — уже сложнее. Там, в Этране, он выполнял свой долг. Ее брат тоже воин, и Дин сражался не только защищая свой дом…

Оправдания…

Лоренцо снова говорил о чем-то с легатом, тихо, чуть в стороне, Мэй не слышала. Она видела, как легат поглядывал на нее, и как Лоренцо хмурился. И так отчаянно хотелось, чтобы он поскорее вернулся и был рядом, потому, что стоять одной, в окружении гильдейских автоматчиков совсем неуютно. А Лоренцо, каким-то удивительным образом, всегда прикрывал ее, пусть не от всех, но рядом с ним она чувствовала себя почти в безопасности.

Так не должно быть…

— Хочешь поехать сама? — спросил он серьезно. — Я дам тебе лошадь. Только держись ближе ко мне, договорились?

— Да, — сказала она твердо.

«Нет» — вдруг так захотелось сказать.

— Только рядом, — сказал Лоренцо. — Постарайся, чтобы никто не вклинился между нами. А то Гильдия уже подумывает прибрать тебя к рукам. Где они раньше были, интересно знать?

Уставший и злой.

И все же, он делал это для нее, а не для себя.

— Что значит, прибрать к рукам? — осторожно спросила Мэй.

— Хотят тебя выкупить. Говорят, возможно, ты ценный трофей и тебя стоит передать официальным властям. Ваш эмир тоже едет в Илой для переговоров, не все условия еще успели обсудить, и, возможно, тебя хотят обменять на кого-то, или на что-то… им виднее. Если ты действительно из знатной семьи, то это имеет смысл. Как думаешь, может быть, стоит тебя отдать?

— Нет!

— Почему? — спросил он. — Ты не хочешь домой?

Хочет, но не так. Она не товар… Нет, дело даже не в этом. Ее жизнь может обойтись слишком дорого, Дин отдаст за нее все… Нет, она справится сама. Ее жизнь — это ее жизнь.

В Илое она сбежит… или…

— Мне нельзя домой, — сказала Мэй. Пусть лучше ложь.

— Хорошо, — сказал он. — Я тебя не отдам, не волнуйся.

Она послушно ехала рядом с ним, не отходя ни на шаг.

Не представляла, что будет делать дальше.

Еще каких-то пару дней назад она сидела в клетке, и уж точно не могла ничего сделать, не могла никого просить.

— Лоренцо… — тихо попыталась она за ужином. — А когда мы приедем в Илой, не мог бы ты сам передать меня эмиру? Без Гильдии, без участия официальных властей? Просто как человек человеку?

Он хмыкнул, посмотрел на нее так странно.

— Просто как человека, меня к нему даже не пустят.

— Всегда можно найти способ! Эмир хорошо заплатит тебе!

— Мэй, — криво усмехнулся он, — если я попытаюсь сделать это в обход илойских властей, с меня потом снимут голову, в самом прямом смысле, за предательство. И никакие деньги мне будут не нужны.

Мэй поджала губы, пытаясь придумать хоть что-то.

— Кто ты ему? — спросил Лоренцо.

Она покачала головой.

Как сказать?

— Я действительно из знатной семьи. Юттар знает меня. Узнает обязательно.

— Хорошо… — Лоренцо со вздохом потянулся, отодвинул тарелку и поднялся на ноги, вставая из-за стола. — Значит, домой ты все-таки хочешь? Боишься условий Гильдии? Боишься, да, — в его глазах скользнул неприятный холод. — И ты думаешь, я поступлюсь интересами Илоя ради тебя?

Голос он не повысил, но все равно вышло страшно. Стоял, смотрел сверху вниз на нее. Усталость, раздражение…

— У Гильдии свои интересы, — тихо сказала Мэй.

Стало совсем не по себе. Сейчас он плюнет на все и отдаст ее. С чего бы ему вообще ее защищать?

— Свои, да. Гильдия играет по своим правилам и в свои игры. Какого хрена нас вообще гоняют на войну? Сколько людей гибнет… Ради чего? Сразу договорились бы по-тихому! Или старый эмир Эрдо не хотел договариваться? Он был честный и принципиальный человек, так надо было прирезать его сразу, чего тянуть? Честным людям не место у власти. А ваш Юттар быстро нашел с Гильдией общий язык. Ему было, что предложить, да? Что он, душу заложил? Скотина!

Лоренцо отвернулся, отошел к другому углу шатра, подальше, явно пытаясь справиться с собой. Вся эта давняя злость накопилась в нем…

Только он не прав. Не прав… он ничего не знает…

Мэй поняла, что слезы… Глаза щиплет и она ничего не может с этим сделать. Она столько времени пыталась держаться, и тут вдруг прорвалось.

Постаралась вдохнуть поглубже. Отвернуться… смешно так пытаясь поднять голову, чтобы слезы не выкатились и не побежали по щекам. Что толку. Дышать ровно. Справиться. Из последних сил. С тех пор… она не плакала даже, когда узнала о смерти родителей, держалась. Так что же теперь?

Лоренцо повернулся к ней.

— Мэй? — удивился он. — Эй, ты чего?

Быстро подошел, остановился рядом, потом и вовсе присел на корточки рядом с ней.

Его глаза совсем близко. И злости в них больше нет, только непонимание и… сочувствие… почти отчаянье.

— Мэй…

Он даже потянулся было погладить ее по плечу, но сразу отдернул руку.

Она мотнула головой.

Сейчас. Она справится.

Шмыгнула носом — чего уж теперь скрывать. Стиснула зубы. И быстро вытерла слезы.

— Все хорошо, — сказала почти твердо.

Справится.

9. Илойский трибун

Кофе уже не действует, только руки начинают трястись.

И голова трещит. Но от головной боли таблетки есть, пока действуют, хоть и не до конца ничего. Со сном хуже.

Есть стимуляторы и посильнее кофе, где-то там даже коробочка завалялась, но Ренцо решил, что сейчас это не выход. Если бы быть уверенным, что — пара дней, и все закончится, можно будет спокойно отоспаться, то хватило бы здоровья попробовать. Ночи на две бы — еще ничего. Дальше… За неделю он однажды посадил сердце… и не только сердце, хорошо еще гильдейские врачи вытащили, поставили на ноги. Но больше такого повторять не хотелось, не мальчик уже, врачи могут и не успеть. Да и не захотеть тоже могут, если он пойдет против интересов Гильдии. А он идет.

До дома — четыре ночи, а что будет потом — сказать сложно, возможно, еще хуже. И уж совсем плохо заявляться домой, после стольких лет, обожравшись стимуляторами, когда нервы совсем ни к черту. Дома дети, вся эта дрянь их касаться не должна. Не стоит втягивать их в личные дела.

Мэй сидела, завернувшись по уши в одеяло.

Подумал, что он ведь охраняет не от нее, не за свою жизнь опасаясь, как в первую ночь. Сейчас она нападать не станет, все изменилось. Теперь он стережет, чтобы никто не пришел за Мэй. Они могут прийти. А потом сказать, что она пыталась бежать и… Нет, мертвая Мэй им не нужна, но он все равно ее потеряет.

Зачем ему это?

Продать Мэй Гильдии — куда проще. И пусть разбираются.

Завалиться спать, наконец, и выспаться? И гори оно огнем? А то голова гудит.

Он подошел, сел рядом, прямо на землю.

— Мэй, — позвал ее.

Она обернулась, глядя так настороженно.

— Мэй, я ведь могу тебе доверять?

Она как-то неопределенно пожала плечами. Доверие сейчас — это очень сложно, он понимал.

— Ты не попытаешься сбежать, если я усну? — спросил Ренцо. — Там, снаружи, гильдийцы, они ждут тебя. Ты ведь сама не хочешь к ним, правда?

Она едва заметно улыбнулась.

— Я уже сказала вчера, ты можешь спать, я не сделаю ничего. Здесь это глупо.

— Хорошо, — сказал он. Взял и вытянулся рядом, прямо на земле. — Я посплю тут, мало ли что. Если вдруг кто-то зайдет или ты услышишь шум, то буди меня сразу, договорились? Просто толкай, я проснусь.

— Кто-то зайдет?

Мэй ощутимо напряглась, тревога в ее глазах.

— Если я не хочу отдавать тебя добровольно, то они могут найти другие пути. А потом расскажут мне, что ты сама сбежала. Не стоит давать им повод. И не волнуйся, законных оснований у них пока нет.

Ренцо лежал на спине, глядя на Мэй снизу вверх.

По-хорошему, конечно, стоило заставить ее все рассказать. Он имеет право знать, или уж не ввязываться. Это может дорого ему стоить.

Хотя не ввязываться уже поздно.

Мэй смотрит на него…

Такая красивая, и так близко, что сердце замирает, и даже сон уходит на второй план. Она краснеет под его взглядом, и становится еще прекрасней. Хочется сказать что-нибудь такое простое и приятное, но страшно испугать. С комплиментами у Ренцо всегда были проблемы, правильные слова не выходили… да и с женщинами плохо выходило тоже.

— Ты очень красивая, — сказал он. По крайней мере честно.

У нее дрогнули губы, но она их тут же поджала.

— Я должна как-то расплатиться за твою помощь, да? Ты говорил, что я могу выкупить свою свободу. Чего ты ждешь от меня? Только магии? Или чего-то еще? Как от женщины…

Она запнулась, краска залила щеки окончательно.

— Нет, — сказал Ренцо. — Как от женщины я жду от тебя только понимания. Дома меня ждет жена, и хотеть чего-то от тебя было не честно. Даже не по отношению к тебе, а по отношению к ней. Жена и дети. Так что, только магия, если ты умеешь.

Мэй чуть улыбнулась.

— Умею, — сказала тихо. — Я попробую.

Потом, подумав немного, повернулась к нему, села ближе, потянулась.

— Закрой глаза. Я могу кое-что сделать даже сейчас, если ты не боишься. Я знаю, что в Илое не любят магию…

— Не боюсь, — сказал Ренцо. — В Илое нет магии, только Гильдия.

Глаза он послушно закрыл. Почувствовал, как ее ладонь коснулась его лба — такая нежная и теплая, чуть подрагивающая от волнения.

— Сейчас… Не двигайся, ладно.

— Хорошо.

Справедливости ради, магией можно и убить, Ренцо слышал, как чистокровные джийнарцы могут убивать одним прикосновением. Но, пожалуй, он готов ей доверять. Если хочешь доверия — доверься сам, иначе ничего не выйдет.

Тепло. Мягкое тепло под ее пальцами, оно проникает сквозь кожу, растекается по всему телу. И даже сознание чуть-чуть плывет, что-то происходит. Кажется, он засыпает, и уже ничего не может сделать, даже пошевелиться нет сил. Но так хорошо… Спокойно. И вдруг тепло уходит.

Мэй убрала руку.

— Ну, как? — осторожно спросила она.

Ренцо открыл глаза, моргнул. Словно спал и проснулся, голова больше не болит, невероятная ясность и легкость, какой давно уже не было. Он приподнялся на локтях, огляделся, мелькнула даже мысль, что действительно уснул и проспал несколько часов кряду. Невероятно.

— Голова не болит, — сказал он, пытаясь все осознать. — Ты действительно умеешь.

Ренцо слышал, но вот так, на себе, испытал в первый раз.

— Умею, — Мэй улыбнулась. — Но, наверно, лучше, чтобы никто не знал, у вас это не принято. А тебе все равно стоит поспать, иначе надолго моих сил не хватит. Я могу снять усталость и боль, но не окончательно избавить от нее.

Мэй права, лучше чтобы никто не знал, иначе отобрать ее поводов прибавится. Такие способности даны немногим.

— Спасибо, — сказал он.

Она кивнула, принимая благодарность.

— Ты спи, — сказала она. — Если я что-то услышу, то сразу разбужу тебя, — потом снова завернулась в одеяло, словно в кокон, и легла рядом. — Сегодня я посторожу.

Ренцо облизал губы, невероятным усилием подавил в себе желание обнять ее, прижать к себе.

— Ты удивительная, Мэй.

10. Лисичка

Перед самым Илоем, на рассвете, они ходили мыться на речку. Вместе.

Нет, не вместе, просто… Оба. В одной реке… так вышло. Не может же Мэй не пускать его мыться? А если он уйдет, а она останется одна, то тоже будет не хорошо.

Мэй немного смущалась, но успела привыкнуть, что Ренцо всегда рядом — и днем и ночью. Привыкла и перестала бояться его. Это не было доверием в полной мере, но все же… Мэй сама толком не могла понять. Такая тонкая грань равновесия, когда они еще совсем не друзья, но уже и не совсем враги. Ренцо… да, не Лоренцо даже, это вышло само собой, все звали его так, и Мэй тоже. Ренцо пытался ей помочь. Да, пусть у него были свои цели и свои интересы, но больше рассчитывать ей не на кого. Только Дин, но Дин слишком далеко.

Ренцо не смотрел, пока она раздевалась. Мэй несколько раз бросала быстрые взгляды… Нет, не то чтобы не смотрел совсем, конечно, он старался не упускать ее из виду, но не пялился так откровенно, как гильдейские стрелки. Деликатно.

Мэй тоже старалась не смотреть. Повернулась только потом, когда он уже стоял по пояс в воде. И, неожиданно для себя, засмотрелась, едва не упустила мыло, которое взяла с собой. Подумала вдруг, что не такой уж он и старый… то есть, совсем не старый… он, конечно, старше ее, наверное, вдвое, но это просто ей еще так мало лет… Мэй покраснела до самых ушей, кое-как отвернулась, но совсем отвернуться не смогла. С ней такое впервые. Так нельзя.

И не то, чтобы что-то новое она видела… и его видела без рубашки — еще в первый день, когда он только забрал ее, когда она пыталась его убить. Но тогда она совсем о другом думала.

Закусила губу и чуть не поскользнулась.

Ренцо махнул ей рукой. Руки у него очень сильные, жилистые, и шрамы на руках. Широкие плечи… А на груди нет шрамов — илойцы носят стальные кирасы… только один шрам, совсем давний, внизу на боку…

— Мэй! Не заходи далеко, течение сильное.

Он улыбался ей, словно понимал все, о чем она думает.

И Мэй краснела еще больше.

А если она оступится в воде, если течение смоет ее? Он поймает? Придет на помощь?

От одной мысли, что он может оказаться рядом, вот сейчас — холодели руки и что-то сжималось в животе, так непривычно. Не страх, что-то другое.

Если бы он не был илойцем, если бы хоть не он руководил взятием Этрана, пусть был бы простой солдат… если бы он не был женат, если бы она сама не была обещана другому… если бы не случилось всего того, что случилось с ней…

Мэй не хотела об этом думать, но сейчас, вот так, не думать не могла.

Это последнее утро в пути. Вдвоем.

Сегодня вечером Ренцо вернется домой, к вечеру они будут в Илое. А что будет с ней?

* * *

Илой начался издалека, небогатыми пригородами.

Дома появлялись все чаше, деревеньки, все больше людей вокруг.

В город легион не войдет, останется рядом, встанет лагерем, как обычно. Но Ренцо и другие старшие офицеры, те, кто родом из Илоя, у кого здесь семьи, могут уже сегодня вечером отправиться домой.

Ренцо жил не в самом городе, а чуть дальше к побережью. Ехать и ехать…

Было немного страшно.

Вечером, когда остановились и начали раскладывать палатки, как обычно, Мэй долго смотрела, как Ренцо прощался, и дольше всего — с солдатами. Он знал каждого по имени, каждому что-то говорил, пожимал руки, смеялся, кого-то хлопал по плечу. Все вместе они прошли долгий путь. Было видно, что солдаты любили его и ценили, наверно, он был хорошим командиром.

Легату лишь махнул издалека: «до завтра!»

Ночевать Ренцо будет дома, но завтра все равно ждут дела.

Кроме Гильема с ними поехали еще трое солдат.

Город Мэй видела только издалека, проехали мимо.

Сердце колотилось. Все должно изменить. И не понятно, как теперь стоит себя вести. Гильдейской стражи больше не было, теперь Ренцо отвечает за нее самостоятельно. Мелькнула даже мысль — взять и рвануть сейчас прочь! Лошадь у нее быстрая, никто не держит… Но ведь ее все равно догонят, она не знает здешних мест…

После города пошли оливковые и апельсиновые рощи, дома встречались реже, даже не те дома, что раньше — виллы, почти дворцы. У Ренцо такая же?

Мэй ехала рядом. Казалось бы, человек, возвращающийся домой спустя столько лет, должен был счастлив, но он мрачнел все больше. Это из-за нее? Или у него хватает своих проблем?

Вдруг, что-то вспомнив, он повернулся к ней.

— Мэй, завтра рано утром придет человек из Гильдии, наденет на тебя браслет. Они вообще хотели метку на шею, но это слишком серьезно, мне удалось отказаться. А браслет даже я могу с тебя снять, легко. Сама ты не сможешь, он так настроен, но я, как твой… ну, короче, я — могу. Ты не сопротивляйся, не стоит сейчас их злить, а потом мы решим. Хорошо?

Он может снять — как ее хозяин.

Мэй уже видела такие штуки.

— С браслетом они всегда будут знать где я?

— Да. Они считают, что ты можешь представлять ценность, и не хотят потерять. Если я откажусь, они грозились забрать тебя.

— Я понимаю, — тихо сказала Мэй.

Она будет вести себя разумно. Браслет снять легко, даже она сама может. Ренцо не знает, но Дин как-то показывал ей, еще смеялся над непоколебимой уверенностью Гильдии в свои силы. Дин всегда мечтал поставить Гильдию на место, отец злился на него, говорил, что мальчишка, и многого не понимает… Отца всегда сложно было вывести из себя, но Дину удавалось. А теперь ему приходится решать самому…

Другое дело, что если она браслет снимет — в Гильдии узнают, скорее всего.

Не искушать судьбу, не торопиться.

— Сейчас я не смогу быть рядом, Мэй. Когда мы приедем, ты пойдешь с Гильемом, он поможет тебе устроиться, подыщет комнату. Если тебе что-то будет нужно, ты говори ему, он будет рядом.

— Хорошо, — Мэй немного грустно улыбнулась. — Но Гильем боится меня.

— Ты не пугай его, ладно? — серьезно сказал Ренцо. — У него свои представления о мире, но он хороший человек, и сделает все, что я попрошу. Я ему доверяю. Я знаю Гильема с самого детства, мне было четыре года, когда отец привел его в наш дом и приставил следить за мной. Ему нелегко приходилось, что тогда, что сейчас, примерным мальчиком я никогда не был.

— Хорошо, — сказала Мэй.

Она, конечно, не сделает ничего плохого.

Охраны больше нет, только старый слуга, словно она гостья, а не рабыня в доме. Но Ренцо не один…

За поворотом, переехав по мостику небольшой ручей, Ренцо вдруг остановился. Вытянулся в седле, напрягся.

— Что-то случилось?

— Нет, — он качнул головой. — Нет, все хорошо. Мы приехали. Вон, на холме…

Высокий роскошный дом проглядывал сквозь зелень.

— Твой дом? — тихо спросила Мэй.

Ренцо кивнул, и словно собрался с духом. Словно ему нужно было решиться на последний шаг. Легко ударил лошадь пятками в бока.

— Едем, — сказал глухо.

* * *

К дому вела аллея высоких сосен.

Поздний вечер, пока добрались — успело стемнеть, и хозяина не очень-то ждут, никто не встречает.

Лишь когда Ренцо подъехал почти к самому крыльцу, из дверей выскочила девочка, и пожилая нянька за ней.

— Папа!

Девочка стрелой сбежала по ступеням.

Ренцо соскочил с лошади едва ли не на ходу, бросился вперед, и замер в полушаге. Девочка сама крепко обняла его.

— Ты ведь мой папа, да?

Ренцо присел на корточки рядом. Мэй видела, как он улыбается, счастливо и неуверенно сразу, осторожно.

— Ты ведь Виола?

— Да! Ты мой папа?! Я так ждала тебя!

— Да, — он подхватил ее на руки, и она крепко обхватила его шею, прижалась.

— А мама сказала, что ты завтра приедешь! Но я знала, что сегодня! Я ждала! Мне так хотелось первой тебя увидеть!

Ренцо смотрел на нее, улыбался… разглядывал.

— Я сегодня приехал, тоже спешил увидеть тебя, не хотел ждать. Пойдем в дом?

— Пойдем! Ух… — Виола принялась задумчиво водить маленькими ладошками по его лицу, по волосам, словно исследуя, — какой ты… колючий… а волосы у тебя светлые! А мама говорила, что темные!

— Выгорели немного, — тихо сказал Ренцо, и Мэй почудилось что-то странное в его голосе, — раньше темнее были.

Нянька, застывшая у высоких резных дверей, испуганно прижала руки к груди.

У Виолы тугие каштановые кудряшки, и на Ренцо она не очень-то похожа. Может, на мать?

— А у меня темные, как у дяди Доменико, — весело призналась Виола. — А мама говорит, что у твоего брата, дяди Мариу, такие были, и у бабушки Росы, но я их тоже не видела никогда.

— Да, были, — Ренцо чуть потрепал девочку по волосам, и она засмеялась. — Мама твоя где?

— Мама отдыхает. У нее всегда так много дел! А ты что мне привез?

— Сейчас… — Ренцо перехватил ее одной рукой, а другой полез в карман, достал деревянную лисичку. — Вот, держи. У меня для тебя еще подарки есть, но привезут завтра, вместе с остальными вещами.

— Ух ты, какая! — Виола очень честно обрадовалась, стала разглядывать лисичку со всех сторон. — Как живая! Папа, а это ты сам сделал, да? А я у Кикко видела таких драконов, но он их прячет!

— Ну, Кикко, наверно, уже большой, он не играет с такими игрушками.

— Ренцо!

Дверь приоткрылась и на пороге появилась женщина.

Не радость в ее голосе, а, скорее, такое требовательное приветствие, желание немедленно обратить внимание на себя.

Молодая, красивая… ей, наверно, около тридцати, или чуть меньше, она старше Мэй, конечно, но куда моложе своего мужа. Роскошная. Было в ней что-то по-настоящему женственное, мягкое и одновременно изящное, почти непередаваемое, что Мэй слегка уколола зависть. Королева. И даже волосы, цвета спелой пшеницы, уложены, словно корона, вокруг головы.

Она окинула Ренцо взглядом свысока, неторопливо спустилась по мраморным ступеням.

— Лене… — Ренцо поставил Виолу на землю, шагнул вперед.

— Мы ждали тебя завтра, — сказала женщина. Все еще стояла на две ступеньки выше. — Уже так поздно.

— Ты ждала? — сарказм в его голосе. — Я решил не затягивать, раз ты и так ждала меня слишком долго.

Она улыбнулась, все так же снисходительно, шагнула еще на одну ступеньку к нему, потянулась, поцеловала в щеку.

— Я так рада, дорогой, — в ее голосе едкая насмешка.

— Не так, — он сгреб ее в объятья, прижимая к себе, жадно поцеловал в губы. Только вот радости и нежности в этом не было ни капли. Мэй подумала, что так, наверно, целуют шлюх — по-хозяйски, властно, с одним только желанием получить свое.

Лене не сопротивлялась, но и не пыталась обнять в ответ, с чувством неизбежности.

— Пойдем в дом? — сказала она, когда Ренцо закончил и отпустил ее.

— Сейчас.

Он обернулся, вернулся, подойдя ближе к Мэй.

— Гильем! — велел он. — Подыщи сеньорите подходящую комнату, сделай все, как я тебя просил.

— Да, сеньор, — Гильем кивнул, поглядывая на Мэй с опаской.

Сеньориту…

— Что это за девка? — грубо поинтересовалась Лене.

— Заложница, — бросил Ренцо через плечо, не оборачиваясь. — Гильдия проследит за ней.

— Так и отдай ее Гильдии! Мне не нужна дикая джийнарка в доме.

— Это мой дом.

Ренцо умел говорить, почти не повышая голоса, но так резко и жестко, что не оставалось сомнений — будет так, как он сказал.

Он говорил для жены, но смотрел Мэй в глаза. И в его глазах была только усталость.

— Ничего не бойся, — тихо по-джийнарски сказал он. — Если что-то не так, ты сразу говори Гильему, а он передаст мне. Хорошо? И отдыхай.

— Хорошо, — так же по-джийнарски сказала она.

Гильем провел ее в дом через боковой вход, не вслед за Ренцо, а другим путем. Дом просто огромный, светлый, пол из лаорского мрамора, мягкие ковры, изящные вазы с цветами. Ничего излишнего, вычурного, хозяева не пытались произвести впечатление, у них и так было все, что только можно желать.

Мэй отвели небольшую комнату, удивительно уютную. Так, словно она гостья здесь, а не пленница. Но нет… все равно охрана у дверей — один из солдат, приехавших с ними, остался за дверью.

Ей принесли воды, умыться с дороги, принесли печенье, немного хлеба и сыра на ужин, молока… И домашнее илойское платье — переодеться. Молча, только осторожно улыбаясь. Здешние слуги, наверняка, думают, что она не знает языка.

Мягкая удобная кровать. Мэй и забыла уже, как спать на кровати. Присела на краешек…

Одна.

Впервые за долгое время она осталась одна. И совсем никого рядом.

Потом встала, обошла комнату по кругу, потрогала, посмотрела все, выглянула в окно — там сад апельсиновые деревья. Можно даже выскочить и убежать, не так уж высоко…

Было так одиноко.

11. Хозяин дома

— Ренцо!

Она выпрыгнула в окно, в траву, так легко и грациозно, подошла. Босиком, но в новом платье. Золотоволосая утренняя нимфа.

Ведь сбежит же еще. Надо, наверно, охрану поставить.

Рассвет едва тронул небо, все спят. Только он сидит на скамейке у фонтана в саду, апельсины вокруг… Ушел от всех и сидит.

— Ренцо… — тихо шепнула нимфа, осторожно присела рядом на край скамейки.

Он невольно улыбнулся.

— Ты чего не спишь, Мэй?

— Не спится. Я плохо сплю на новом месте. А ты?

— И мне не спится, — сказал он.

— У тебя красивый дом… и дочка… тоже очень хорошая.

Ренцо усмехнулся невесело, но, как-то удивительно — стало легче.

— Этот дом построил мой отец, — сказал он. — Ему, в свое время, удалось подняться от мелкого провинциального землевладельца до илойского сенатора, он удачно купил долю в железных рудниках, удачно вложил в торговлю… у него всегда была эта деловая жилка, как и у Лино. У меня нет, я так никогда не смогу. Потом дом перешел моему старшему брату, а после смерти Лино, десять лет назад, — мне. Но я здесь почти не бываю, меня вечно носит черт знает где…

— Почему? Разве ты не хотел остаться?

Вздохнул.

Все это слишком сложно, чтобы объяснить.

Пока Лино был жив, Ренцо считал, что военная карьера — единственно возможная для него. Война — это то, что он умел. От отца ему досталась квартира в инсуле с небольшим садом на Эсквилинском холме и плантации винограда под Алерой, где он поставил управляющего и успокоился на этом. Тихая Алера нравилась ему, и временами Ренцо приезжал туда пожить на пару месяцев, когда не было других дел. В коммерческие вопросы он предпочитал не лезть. А вот на войне сначала все удавалось… потом, правда, выяснилось, что с таким характером выше трибуна не подняться, но он и не стремился, его все устраивало. Жизнь казалась понятной и легкой в те времена.

А вернувшись из Тай-да-Каата, еще в первый раз, он узнал, что Лино мертв. Брата убили совсем недавно, зарезали темным вечером в переулке, недалеко от Субуры, и уже не понять, что там произошло. Ренцо пытался докопаться, кое-что нашел даже, и у него волосы дыбом вставали, когда он понимал, что за люди в этом деле замешаны. А потом, внезапно, женился…

Увлечение Лене было сродни помешательству, он не замечал ничего вокруг, ни о чем другом не мог думать. Наваждение. Она была так молода и так умопомрачительно прекрасна… Она и сейчас прекрасна, конечно. Но тогда Ренцо был готов на все, чтобы получить ее. Он встретил Лене на приеме, в доме ее отца, в саду, она стояла у куста алого гибискуса, беседуя о чем-то с подругой, и так мимоходом улыбнулась ему. И Ренцо попал.

Он влюбился без памяти, честно веря, что Лене любит его тоже. Поему бы и нет? Он сам был молод, красив, к тому же — герой, только вернувшийся с победой… богат… Вот богат — это да. Отец Лене, Витторио Моретти, все оценил правильно. Со свадьбой не тянули.

И первые месяцы Ренцо даже был счастлив… а потом что-то пошло не так.

Когда он узнал, что Витторио, пусть и косвенно, но причастен к смерти его брата, Лене была беременна, а он сам еще страшно влюблен. Ренцо подергался, попытался что-то предпринять, отомстить даже, но в итоге малодушно сбежал в Тай-да-Каат. Он прекрасно понимал, что брат никогда не был бедной овечкой в этом деле, что Лино, как и отец, вел такие дела, какие куда опаснее любых войн. Грязные дела, порой. Но прибыльные.

Как можно мстить отцу безумно любимой женщины? Она рыдала и валялась у Ренцо в ногах. Нет, он еще надеялся увести Лене с собой, подальше от всего этого, начать жизнь заново. Ему дали место при посольской миссии, обещали деньги и безопасность, там спокойно можно было жить с семьей, по крайней мере, еще несколько лет до новой войны, потом тихо уехать, или, хотя бы, увести их. Но Лене только посмеялась. Она вышла замуж за младшего Луци не для того, что бы мотаться по диким и дальним странам. Она желала быть хозяйкой здесь, в этом доме, в Илое. А Ренцо может проваливать, если ему этого хочется… Нет, тогда она сказала ему не так, мягче. Такими словами, прямо — уже позже. Возможно, обида говорила в ней, возможно, беременной женщине действительно было бы тяжело вдали от дома — Ренцо не спорил, и… он уехал, надеясь, что Лене передумает, что приедет к нему, он звал ее в каждом письме.

Потом, годы спустя, в очередной ссоре, Лене сказала ему, что никогда не любила, и вышла замуж только из-за денег и по воле отца. Сейчас сложно судить. Скорее всего, так и было, если оглянуться, и посмотреть на все уже здраво.

В Джийнар его выставили почти силой, поставили вопрос так, что отказаться было нельзя. Тогда он пытался развестись с Лене, хотел оставить ей дом и обеспечить содержание… но ей нужно было все. Он мог бы обвинить ее в измене и выставить на улицу, но дети… Кикко было всего три, а Виола должна была родиться вот-вот, и тогда еще Ренцо не мог сказать наверняка…

К черту.

На войне проще. Там противника можно просто убить.

Мэй тихо сидела на скамеечке рядом.

— На войне проще, — устало сказал он.

Мэй покачала головой.

Ренцо не спорил, у нее своя правда.

— Здесь красивый вид с холма, поля и город вдали. Хочешь, пойдем, я покажу тебе?

Он поднялся первым и, как-то не задумываясь, протянул ей руку, приглашая.

Она тоже встала, улыбнулась, сделав вид, что не заметила руки.

— Пойдем.

Но отказываться не стала. Пошла рядом с ним. Рассветное солнце играло в ее волосах… И такая злая, циничная мысль — вот опять его тянет к молоденьким девочкам, кобель старый, но ничем хорошим это не кончится, жизнь его совсем не учит. И надо уже что-то менять.

— Ты родился здесь? — спросила Мэй.

— Нет, я родился в Алере, тогда этот дом только строился. Мне исполнилось два года, когда мы переехали сюда. Сада тогда не было, только дом и пустырь вокруг. Апельсины мы сажали вместе с Лино, он копал ямы, а я держал саженцы, потом поливали. Отец всегда настаивал на том, что мы должны все делать сами, он говорил, что мужчина не должен бояться запачкать руки в земле. Конечно, садовники у нас тоже были, но и нам доставалось работы. Мне нравилось. Потом долго ждали, пока деревца вырастут, пока впервые зацветут. Мне казалось, наши апельсины — самые вкусные во всем мире. Я помню, мама всегда хотела устроить тут цветники и настоящий парк, но отец настоял на том, чтобы был сад.

Это приятно вспомнить.

Сколько лет прошло… деревья выросли огромные, такая красота…

— А сколько тебе лет? — спросила Мэй.

Так своевременно.

— Тридцать восемь. А тебе?

— Девятнадцать, — сказала она.

Вдвое, значит.

— Да? Я думал, даже меньше.

Мэй улыбнулась, пожала плечами. Она и правда выглядит как ребенок, Ренцо дал бы не больше шестнадцати. Но и к лучшему.

— Дин всегда смеялся надо мной, — сказала она, — что такую малявку никто замуж не возьмет…

Осеклась, поняв, что сболтнула лишнее.

— Дин?

— Мой брат, — едва слышно сказала она.

Много ли это даст? «Дин»… Но ведь это тоже не официальное имя, поди узнай, кто он на самом деле. Дингир — скорее всего, «ветер», или Олдин — «ясень», но подобные имена мало значат для посторонних. Так и подмывало спросить сколько лет брату, тогда больше зацепок, но прямые вопросы опасны, она закроется снова. Не прямо, пусть разговорится сама… Значит, старший брат, если «малявку». Надо покопаться в списках джийнарских родов. Брат и сестра, в Этране этой зимой… не так уж и сложно?

«Малявка»! Ренцо едва ли не снизу вверх смотрел на нее. Впрочем, они же отчасти уграты, этот Дин, небось, выше на две головы.

За апельсиновой рощей — небольшая смотровая площадка, отсюда открывается невероятный вид. Дом стоит на холме, а там дальше внизу раскинулось озеро, и даже Илой виднеется где-то вдали. Верхом — меньше часа.

Мэй подошла, задумчиво положила ладони на мраморную балюстраду, вглядываясь в горизонт.

— Красиво, — сказала она. Глаза блестели, ей действительно нравилось.

Она расслабилась немного… и отчего бы не попробовать. Надо уже что-то решать.

— У меня тоже был старший брат, — сказал Ренцо, — Лино… Мариу. Но он погиб десять лет назад.

Почти запрещенный прием, Ренцо понимал, но уж если дело начало хоть немного сдвигаться, если о брате она сказала сама, пусть и случайно, то, может быть, скажет еще. Надо понять, что делать с ней, что делать с Лене, с детьми, со всем этим. Со всем сразу. Там, вдалеке от дома, еще казалось, что все как-нибудь образуется само… Не образуется.

Он немного подтянулся, запрыгнул и сел на балюстраду, потом перекинул одну ногу на ту сторону.

— Что ты делаешь? — спросила Мэй.

Ренцо пожал плечами.

— Детская привычка. Я всегда любил тут сидеть… мама только ругалась.

Глянул на нее осторожно, искоса. Любопытная лисичка.

Мэй долго не решалась, но все же.

— А где твои родители сейчас?

— Мама умерла почти пятнадцать лет назад, несчастный случай в море, — сказал Ренцо. — А отец пережил ее на полгода, просто не смог один. Мы с Лино остались вдвоем, ему пришлось разом брать на себя все дела отца, поначалу было нелегко, но он справился… он вообще сильный был и умный, не то, что я…

Лино бы не стал, как Ренцо, бегать от проблем, он давно бы уже все решил.

Это чистая правда, и все равно было ощущение, что Ренцо обманывает ее. Ведь специально. Откровенность за откровенность.

Мэй поджала губы… долго не решалась.

— Мои родители погибли в Этране, — сказала она.

Это он, в целом, понимал.

— А брат? — спросил осторожно.

Мэй вздрогнула, глянула на него.

— Мэй, если ты хочешь, чтобы я помог тебе, то должен знать больше, — сказал Ренцо. — Иначе мне не справиться.

Она покачала головой, отвернулась.

Не скажет. Гордая… а может, просто не знает сама.

— Что ты собираешься делать? — спросил Ренцо. — Сбежать?

Она нахмурилась.

— Ты думаешь, я позволю тебе сбежать? — спросил Ренцо. — Если ты сбежишь, Гильдия мне не простит. Ты представляешь ценность для них, но легального способа отобрать против моей воли у них пока нет. Но это не значит, что они позволят отпустить. Отдать им тебя — куда проще. В противном случае — я рискую. И мне бы очень хотелось понимать, хотя бы, ради чего и чем. Кто ты? Насколько все серьезно?

— Серьезно, — сказала она. — Ты вправе поступать, как знаешь. Я не могу просить тебя рисковать.

Очень серьезно.

— Мэй…

Она покачала головой снова. Легко запрыгнула на парапет рядом с ним, села, болтая ногами.

— Жаль, что тут не высокая скала, — сказала она. — Я бы прыгнула и разбилась насмерть. А, может, и к счастью. Знаешь, я даже не знаю, чего боюсь больше: того, что Дин будет готов пожертвовать всем ради меня, что будет готов отдать даже больше, чем он вправе отдать. Или того, что он отвернется от меня, и интересы… — она замялась, вздохнула, — интересы многих для него будут важнее. Так должно быть… он обязан пожертвовать мной.

Интересы государства, значит.

Пожертвовать сестрой во благо интересов всего народа и не поддаться на провокации Гильдии.

Понимание пронзило внезапно.

— Тьяра, — тихо позвал Ренцо.

Она резко обернулась, глаза разом стали огромные, полные ужаса, а щеки белые, как снег.

Имэйдаль Тьяра Айлангьяри.

12. Лисичка

Гильдиец пришел к полудню. Ренцо успел известись весь, хоть и старался не подавать виду, но Мэй отлично видела. Ему нужно было ехать в Илой, но оставлять Мэй одну, позволять, чтобы браслет надели в его отсутствие — Ренцо не мог.

Теперь — точно не мог.

Теперь он знал. И там, на смотровой площадке, он долго беззвучно ругался, отвернувшись. Мэй даже думала, сейчас он плюнет на все и отдаст ее Гильдии, не станет связываться. И будет прав, потому, что это точно не его проблемы и не его ответственность.

— Что теперь? — осторожно спросила она еще там, сидя на парапете.

— Если я стану помогать тебе, — он криво ухмыльнулся, — меня обвинят в предательстве.

Она понимала.

Но как быть ей самой? Просто ждать чем все обернется? Сегодня придет человек из Гильдии, и заберет ее?

Но допустить такое Мэй не может. Это значит, поставить Дина под удар.

Вниз — крутой склон холма, не обрыв, конечно, но сбежать будет не просто… она удержится на ногах? Должна. А бегает она быстро, словно ветер… А там озеро внизу, заросли кустарника. Рискнуть? На ровной дороге, наверно, убежать шансов было бы не много, но здесь…

Ренцо сидел отвернувшись вполоборота.

Худшее, что он сделает — поймает… может быть, ударит ее, но этого она не боится. Не убьет же. Потом все равно передаст Гильдии.

Рискнуть.

Другого такого шанса может не быть.

Собраться с духом.

Собраться…

Сейчас!

Мэй перемахнула через балюстраду в мгновение ока, соскочила, понеслась вниз.

— Стой! — слышала за спиной. Слышала, как он рванулся за ней тоже, но оборачиваться некогда.

И почти ухватил, но Мэй увернулась, дернулась в сторону, и тут же поскользнулась на сырой от росы траве. Не удержалась. Покатилась вниз, кувырнувшись, и он ухватил ее, поймал, но голова…

Голова раскалывалась.

Она очнулась уже внизу, уткнувшись носом Ренцо в грудь. Лежала прямо на нем, он крепко держал, обхватив ее голову руками, закрывая, прижимая к себе. Дышал часто и судорожно.

Мэй пошевелилась. Он отпустил ее, но тут же крепко схватил за запястье.

— Жива? — спросил хрипло. — Не бегай от меня.

Мэй попыталась отползти в сторону, хоть немного, сесть рядом.

Он тоже сел, сдавленно охнул, зажмурился, мотнул головой. Правой рукой держал ее, прямо мертвой хваткой, не вырваться, а левой тер глаза, пытаясь справиться с головокружением. У него бровь разбита, ссадины на руках, на левой — костяшки содраны едва ли не до кости, и дрожат пальцы. Весь в грязи… да и она тоже.

— Тут много камней внизу, — сказал он. — Голова у тебя как?

— Нормально…

Болит, но ничего. Затылок. Вот как раз там, где он успел прикрыть ладонью, а то было бы куда хуже.

— Еще раз попытаешься убежать — посажу в клетку. Поняла?

— Да, — она кивнула. — Ты отдашь меня?

Он вздохнул, глянул на нее, щурясь одним глазом.

— Нет. Пока точно нет. Гильдии я тебя отдавать не обязан. Интересы Гильдии — это интересы Гильдии, а не Илоя. Только если будет распоряжение Сената… но его так просто не получить. Тогда им придется объяснять все про тебя… Там будет видно. Не бегай, мы что-нибудь придумаем. Если ты убежишь, они поймают тебя.

— Если не убегу, они тоже поймают.

— Ты собираешься бежать до самого Джийнара? Или надеешься прямо тут, в Илое, пробраться в приемную эмира, незамеченной?

Мэй не знала.

— Лучше на середине, — сказала она. — Здесь слишком много охраны и лишних глаз, а до Джийнара очень далеко. Но когда посольство закончит дела и отправится домой, то можно встретиться с ними где-то у водопоя, словно невзначай. Но до этого времени придется прятаться.

Ренцо улыбнулся.

— Неплохой план, — он встал, заставляя Мэй подняться тоже. — Только хочешь, я кое-что покажу тебе? Иди сюда, — он притянул ее ближе, развернул в нужном направлении, показывая рукой. — Вон там, видишь? Поблескивает. Там сидит снайпер Гильдии. Тебя он, конечно, не убьет, но стрелять будет, скорее всего по ногам. Потом аккуратно все вылечат, так что даже никто не заметит, они могут, главное, голову стразу не прострелить. Помаши ему ручкой. Помаши-помаши, а то они совсем обнаглели, думают, их не видно. Это, все-таки, моя земля.

Мэй повернулась к нему.

У разбитой брови уже начал проявляться здоровенный синяк, вниз, по щеке скользнула капелька крови. Его глаза совсем близко… и глаза отчего-то смеются.

— Ты знал?

— Сверху их хорошо видно. Тебе стоит быть осторожней.

— Прости… — стало немного стыдно. Возможно, он спас ее. — Тебе больно, да? Ты сильно ударился?

Он улыбнулся уже совершенно открыто и весело.

— Ничего. Знаешь, сколько я с этого холма в детстве летал? Да не пересчитать. Это сейчас что-то неудачно, опыт потерял, — он усмехнулся. — Тут главное голову прикрыть и локти не расставлять, а то руку сломать можно. Синяки — ерунда. Пойдем в дом?

Улыбался, но руку ее не выпустил, так и держал до самого дома. Только перехватил иначе — не запястье, а ладонь, но так же крепко — не вырваться. Никаких глупостей больше.

Совместных завтраков больше не будет. Поймала себя на мысли, что немного жаль. Ренцо ничего не говорил об этом, но Мэй прекрасно понимала сама. Теперь он будет завтракать с семьей, а ей за семейным столом — точно не место.

Ренцо привел ее в свой кабинет, посадил в кресло. Велел принести кофе и чего-нибудь перекусить для Мэй.

Гильем сказал, что сеньора Элене еще не выходила, а дети уже собираются ехать на море, вместе с сеньоритой Филуменой, их нянькой. Да, на море, в такую рань.

— Посиди, ладно, — сказал Ренцо. — Я скоро вернусь. Только не бегай больше.

Не будет. Сегодня точно не будет больше бегать.

Окно кабинета на втором этаже, чуть в стороне над главным крыльцом. И Мэй могла видеть, как вышли дети с нянькой, а потом, чуть позже, Ренцо за ними. И как девочка сразу радостно прыгнула ему на руки, а мальчик… мальчик похож на Ренцо, как две капли воды, это видно даже издалека… он остался стоять на месте, насупившись, словно обижаясь. Ренцо подошел сам, сказал что-то, мальчик мотнул головой…

Принесли кофе.

Ренцо вернулся примерно через полчаса, уже умывшийся и переодевшийся в чистое. Скоро должен был прийти представитель Гильдии, а потом Ренцо надо ехать обратно в лагерь и в Илой, еще много дел.

Но гильдиец появился только к полудню.

Зашел осторожно, словно присматриваясь, принюхиваясь даже.

— Как вы себя чувствуете, сеньор Лоренцо? — сходу поинтересовался он, на его круглом лице сияло искреннее участие.

— Отлично, инспектор, — пожал плечами Ренцо, поднялся, приветствуя. — А что, уже не должен?

— Кто знает, сеньор Лоренцо… Дальняя дорога, последствия долгой войны… — гильдейский инспектор говорил так вкрадчиво, мягко, словно уговаривая, и вдруг замер, разглядев, наконец, разбитую бровь. — Что с вами случилось, сеньор?!

Ренцо чуть сморщился, пододвинул еще одно кресло к столу.

— Поскользнулся в саду. Давайте перейдем к делу, вы и так задержались. Прошу вас.

Гильдиец ожидал чего-то другого, но спорить не стал. Только глянул так странно.

— А сеньора Элене? — только спросил он. — С ней все хорошо?

— Все хорошо, — холодно сказал Ренцо. — Если можно — побыстрее, мне давно пора ехать.

Гильдиец подошел, поставил свой чемоданчик на стол.

— Это не долго, сеньор, — сказал он. — Ваши данные у нас есть, нужно только зарегистрировать сеньориту, как вашу подзащитную и активировать браслет.

— Давайте, — Ренцо стоял рядом, сложив на груди руки, и ждал.

Гильдиец открыл чемоданчик.

— Приложите сюда палец, сеньор Лоренцо.

Ренцо приложил. И тот кивнул удовлетворенно.

— Теперь сеньорита. Подойдите сюда.

Мэй послушно подошла.

— Давайте запишем, — сказал гильдиец. — Как вас зовут?

— Мэй.

— Мэй… а дальше?

— Запишите как Имэйдаль Луци, — сказал Ренцо, и на ее растерянный взгляд едва заметно улыбнулся. — Это обычная практика, Мэй, когда хозяин записывает под своим именем.

«Хозяин»…

Но Мэй понимала и не пыталась возражать. Пусть так. Сейчас он не выдаст ее тайны. И все же, она попалась окончательно, поздно дергаться.

— Дайте руку, сеньорита, — велел гильдиец.

Мэй протянула. Он взял ее ладонь одной рукой, его пальцы были холодные, мягкие, но удивительно цепкие.

Он надел на Мэй широкий черный браслет, плотно севший на запястье. Мэй почувствовала легкий укол и пощипывание.

— Не пугайтесь, сеньорита, сейчас все пройдет, как только закончится настройка браслета. Пожалуйста, подтвердите, что не имеете илойского гражданства или гражданства страны, находящейся под протекторатом Илоя.

— Подтверждаю, — сказала Мэй. Джийнар не потерял своей независимости. Но это значит, что здесь она не имеет никаких прав.

— Хорошо. Теперь вы, сеньор Лоренцо Луци, подтвердите, что являетесь законным опекуном и берете на себя ответственность за все действия, совершенные сеньоритой Имэйдаль Луци.

— Да, подтверждаю.

Формально — рабства в Илое нет, но всегда есть другие пути. Вместе с ответственностью Ренцо получает полное право распоряжаться Мэй на свое усмотрение, плоть до убийства. Он так же имеет полное право отпустить ее… формально.

Гильдиец нажал что-то там у себя и удовлетворено кивнул.

— Все, благодарю вас, сеньор. Процедура закончена. Я слышал, девушка опасна и склонна к побегу, не так ли? Я советую вам внимательно следить за ней, это в ваших же интересах.

Принялся упаковывать чемоданчик.

— Я прослежу, — сказал Ренцо.

Мэй смотрела на него и понимала, что вот все это говорят неспроста. Угрожая Ренцо, пока не явно, лишь намеком, но это значит — повод уже есть. Если она убежит… если Гильдия возьмется подстроить ей побег, то отвечать придется ему. И как знать, что будет.

Ренцо казался совершенно спокойным.

— Имэйдаль Луци! — на пороге стояла Лене. Она словно ждала. — Ты принял ее в семью?

И вот Лене-то спокойной не была точно. На взводе, хоть и старалась держать себя в руках. Из-за Мэй? Или тут другие, давние причины? Ренцо повернулся к ней. Она шагнула вперед… У нее разбита губа сбоку и синяк вокруг, Лене пыталась припудрить… или как раз не пыталась? Наоборот, чтобы было лучше видно? Мэй всматривалась, но не могла понять что же не так.

— Сеньора Элене! Что с вами! — а вот гильдиец, кажется, совсем не удивлен.

— Ах, ничего страшного, — наигранно небрежно отмахнулась она. — Небольшое недоразумение.

Ренцо скрипнул зубами.

— Ну, и что же это за недоразумение? — сказал он. — Расскажи. Ты ведь за этим пришла?

— Ты считаешь, я должна была прятаться? — ее голос напряженно подрагивал. — Чтобы никто не видел меня такой? В неподобающем виде?

Она подошла ближе, глядя на Ренцо снизу вверх, задирая подбородок… она ему и до плеча не доставала. Ее глаза блестели. Но это не столько злость, Мэй видела, — она боялась.

— У тебя на туалетном столике стоит баночка гильдейской мази, — сказал Ренцо ровно. — За пару часов от любого синяка не останется и следа. Но ты ведь этого не хочешь? Ты хочешь, чтобы все увидели.

Ее губы дрогнули.

— Ты считаешь, можно безнаказанно бить меня?! А потом… потом, какой-то мазью, да?!

— Я? — искренне удивился Ренцо.

— Ты избил меня!

— Когда интересно? Провалами в памяти я пока не страдаю.

— Сегодня ночью! Ты был недоволен мной с порога! В спальне! Ты напился и ударил! Как ты мог?!

— Лене, кончай этот спектакль, ты переигрываешь, — от ледяного тона Ренцо становилось не по себе. — Кому и что ты хочешь доказать? Тут все свои. Сеньор инспектор, думаю, и так в курсе. Зачем было рисовать синяки? Он бы и так поверил, даже заочно. Ты можешь кому угодно рассказывать, что я тебя бью, насилую, всячески издеваюсь… сколько угодно. Но мне-то это рассказывать зачем? Ты намешала что-то в вино? Так я же не пил, ты забыла?

— Т-ты… — в ее глазах блеснули слезы. — Я ненавижу тебя!

— Я знаю. Но если будешь много болтать, не удивляйся, если я на самом деле решу ударить тебя.

Он шагнул вперед к ней, всем своим видом давая понять, что еще немного и угроза будет исполнена. Лене попятилась.

— Ты не посмеешь!

Он криво ухмыльнулся.

— Я уже посмел, ты забыла? Будь последовательна.

— Нет! — она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки, выпрямилась изо всех сил. — Ты пожалеешь!

Повернулась к нему спиной.

Гильдиец осторожно шагнул к двери.

— Мы пугаем вас, сеньор инспектор? — спросил Ренцо. — Милые семейные ссоры… Вы женаты? Впрочем, не обращайте внимания. Я не задерживаю вас, доброго дня. Меня тоже ждут дела.

— Доброго дня, сеньор, — буркнул инспектор, поспешив выскочить за дверь.

Ренцо долго стоял, неподвижно, слушая, как стихают в коридоре шаги и голоса, Лене что-то говорила гильдийцу… И еще немного.

Потом вдруг схватил стоящий рядом стул, и с размаху о стену. Со всей силы, без слов, просто на выдохе. Грохот и щепки в стороны…

Мэй вскрикнула.

— Ренцо!

И бросилась к нему.

— Ренцо, тихо-тихо… ты что… — она почти неосознанно гладила его ладонью по плечу, успокаивая. — Все хорошо…

— Мэй… прости, — он, кажется, смутился. — Я забыл про тебя. Испугалась?

— Все хорошо…

Он поймал ее ладонь, накрыв своей.

Мэй замерла. В первое мгновение хотела было вырваться, но не стала. Осталась. Только в глаза ему смотреть сейчас не решалась.

— Мэй… — тихо шепнул он.

Она покачала головой.

Не сейчас.

Не важно, что он хочет сказать, но только не сейчас… она не готова.

— Мне пора ехать, — тихо сказал он. — Посиди тут, в кабинете. Я поставлю охрану у дверей, тебя никто не побеспокоит. Тут даже кровать есть, вон там, сбоку в кладовке, можешь вздремнуть. Если что-то нужно, говори Гильему. И будь осторожна. Хорошо?

— Хорошо, — согласилась она.

Чувствовала… да, скорее чувствовала, вдруг не решаясь смотреть, как он потянулся к ней. Его дыхание совсем рядом, у виска… Показалось даже, он хотел поцеловать, но так и не поцеловал ее.

Все так сложно.

Мысли путались и Мэй краснела.

Тепло его ладони… Хотелось, чтобы он не отпускал ее.

— Если бы не война, — шепнула Мэй, — все было бы проще…

Почувствовала, как он улыбнулся.

— Я постараюсь вернуть тебя домой, принцесса. Обещаю тебе.

13. Хозяин дома

Он вернулся поздно, уже стемнело, дом спал.

Наверно, и к счастью, что так. Хорошо бы завтра улизнуть на рассвете… Не выйдет.

Мэй спала в кресле за столом, подобрав под себя ноги, свернувшись. Нельзя же вечно держать ее тут…

Ренцо присел рядом на корточки, разглядывая, чуть дотронулся пальцами до ее волос, и Мэй улыбнулась во сне.

— Пойдем в кровать, что ли, — шепнул он.

Осторожно, стараясь не тревожить, поднял ее на руки. Мэй не проснулась, только сонно заворочалась в его руках.

Крошечная комнатка сбоку — Ренцо переделал ее под спальню еще после того, как второй раз вернулся из Тай-да-Каата, и ссоры с Лене стали совсем уж затяжными. Поначалу, уходил спать сюда от силы раз в месяц, потом перебрался едва ли не окончательно… Теперь точно окончательно.

Положил Мэй на кровать, укрыл пледом.

И только тогда она открыла глаза. Разом. Чуть дернулась, подавшись назад.

— Тихо, не бойся, — сказал он. — Тут тебе будет удобнее, чем в кресле. Ты спи, если что, я буду рядом, в кабинете.

— Хорошо, — сказала она.

Ренцо поднялся на ноги.

Устал за эти дни, ничего не хочется.

К официальному отчету в сенате о Джийнарском походе он не успел, и отчитывался уже потом, в узком кругу. Только заинтересованные лица. Ему так красочно расписывали, какой он герой и как его надо наградить за подвиги, а он только слушал и ждал, когда от него вежливо попросят ответной услуги. И попросили, конечно.

Тэд Тернер особенно старался, рассказывал, как Ренцо практически взял все командование на себя этой зимой и справился отлично, даже сам Тэд бы так не справился. Этор взяли только благодаря ему, да и не только Этор. Народ должен славить имя Ренцо на улицах. Вот на будущий год его стоит взять квестором в Филистию, как раз и возраст подошел, пора, да, весной тридцать девять будет. А после этого открыта дорога на высшие должности. Преторскую уж точно, а там и консульскую, почему бы и нет?

Ренцо слушал…

В Джийнаре он просто делал то, что считал правильным, не больше и не меньше того.

Амбиций у него не было никогда, да и не светило, по большому счету. Это все разговоры. Квестором в дальнюю провинцию его могут отправить, но высшей власти в Илое не видать. Характер не тот, договариваться с нужными людьми не умеет. Вот и сейчас… Не будет он договариваться.

Не хочет власти? Ну так и в личных делах герою надо помочь. У его жены влиятельная родня, могут попытаться отсудить при разводе большую часть имущества. Он же собирался разводиться? Так вот, ему помогут, вернут Лене папочке Витторио в чем мать родила. Да, ее измену доказать не сложно, и, если обставить дело правильно, то она не получит ничего.

От Ренцо ждут всего лишь малости…

Такой малости за все эти блага.

Он сказал, что подумает. Глупо было бы послать их сразу ко всем чертям, они бы не поверили. Карьера и личное благополучие в обмен на какую-то девчонку. Мало ли таких? Да она все равно убежит. Убежит, убежит, сказали ему, Ренцо может не сомневаться, еще и бед всяких принесет на его голову, Гильдия не успокоится, пока не получит своего. Если не выйдет по-хорошему, возьмут силой.

На счет силы — Ренцо не сомневался.

«Ты дорого мне обходишься». Если бы он знал тогда, насколько дорого.

Мэй напряженно смотрела на него.

— Спи, лисичка, — сказал он.

Ему тоже надо поспать.

Сдвинул в кабинете два кресла, стараясь не очень греметь. Длинны, чтобы вытянуть ноги, конечно, не хватало, но бывало и хуже. Сегодня будет спать так, потом что-нибудь придумает. Еще одну кровать, что ли, сюда притащить… Смешно.

— Ренцо… — Мэй стояла в дверях, наблюдая, как он пытается устроиться. — Можно с тобой поговорить?

Как же он устал от разговоров.

— Конечно, Мэй. Садись.

Вылез, пододвинул кресло ей.

Она подошла, осторожно села. Спина прямая, словно вокруг полно людей и все смотрят на нее. Словно натянутая струна.

— Что со мной будет? — спросила тихо.

Если бы он знал.

— Я попытаюсь встретиться с твоим братом, или, по крайней мере, с кем-то из его окружения, пока они в Илое. А там решим.

Глаза Мэй стали огромными, что-то блеснуло в них. Побелели щеки, даже в полутьме было видно.

— Тебе этого не простят, — сказала она.

— Не простят, — согласился Ренцо. Вздохнул. — Ты не хочешь вина? Немного?

Она поджала губы, долго смотрела на него.

— Хочу, — сказала наконец.

Ренцо встал, полез в бар, покопался. Нашел бутылку легкого белого со своих виноградников — может быть, не лучшее, но ему всегда нравилось… такие приятные воспоминания беззаботной молодости. Откупорил, налил в два бокала.

— Держи.

Мэй взяла очень изящно, поднесла к губам, сделала крошечный глоточек, пробуя. Чуть сморщила нос и тут же смущенно улыбнулась. Ренцо не удержался, улыбнулся ей тоже.

— Это свое, — сказал он. — Мне привозят из Алеры. Если не нравится, я могу поискать тебе что-нибудь другое, у меня тут филистийское должно быть, и красное сан-челестинское. Честно говоря, сейчас сложно сказать, что есть, я как вернулся — не смотрел еще, что там поставили. Какое ты любишь?

— Мне нравится это, — сказала он. — Терпкое.

— Хорошо, — Ренцо сел напротив, покрутил бокал в руках.

Мэй тоже разглядывала его, наверно, пытаясь понять, чего же ждать.

— Я теперь даже убежать не могу, чтобы не подставить тебя, — сказала она. — И они не успокоятся.

— Не успокоятся… Боюсь, у меня недостаточно сил, чтобы справиться с Гильдией, Мэй. Возможно, получится у твоего брата. Если дать ему понять, что ты здесь…

— Тебе этого не простят, — повторила она, и что-то такое в ее голосе… тревога?

Чем-то все равно придется жертвовать. Надо подумать, как обойтись малой кровью… хотя бы малой. Устроить дело так, словно это случайность? Так, чтобы хоть формально придраться было не к чему. Поискать людей в городе, кто мог бы помочь. У городского претора, он слышал, тоже свои счеты с Гильдией, надо бы встретиться… да, с претором ему в любом случае встречаться придется. Понять бы, кому вообще можно доверять.

— Значит не простят, — сказал он. — Знаешь, я все равно планировал уехать из Илоя. Не люблю я весь этот шум, суету… Получить, наконец, развод, купить дом в какой-нибудь дальней тихой провинции и сажать там… капусту, — он усмехнулся. — Не важно, просто уехать.

Главное — выбраться из этого дела живым, а там уж он как-нибудь разберется.

Даже вопрос — зачем это ему, уже не стоял. Просто не может иначе. Риск. Но к риску он давно привык. Война — это всегда риск. А теперь его война — здесь.

— Я очень переживаю за тебя, — сказала Мэй совсем тихо.

Руки дрогнули. Ренцо поднял свой бокал, выпил все разом…

Когда последний раз за него кто-то переживал? И Мэй говорит искренне.

— Да все нормально, — отмахнулся он. — Подумай лучше, кому из нойонов твоего брата можно доверять? Я не могу пойти сразу к эмиру, это слишком заметно, да и слушать меня никто не станет. Не торопись, время есть.

Посольство пробудет в Илое как минимум месяц, такие дела не решаются быстро.

Время… нет, дело даже не в этом. Он неизбежно подставится, и нужно еще решить свои дела. Получить развод и переписать основное имущество на детей. Оставить себе столько, сколько необходимо для покупки дома и спокойной жизни на первое время, тайно передать это доверенному человеку и отправить подальше, пусть присматривает. Активы, которые не так-то просто отследить по бумагам, у него есть. Тогда, даже если объявят предателем, отнимать будет нечего.

Обеспечить пути к отступлению.

Главное — успеть.

Золотые глаза Мэй блестели в полутьме.

Если бы можно было забрать ее с собой, то ничего другого ему было бы и не надо.

— Я подумаю, — сказала Мэй не очень уверенно.

— И еще, можно один вопрос? Я слышал, ты пела пеню ветру, еще там, в дороге. Ты звала брата? Он ответил тебе?

— Нет, — Мэй покачала головой. — Я звала его, но он не ответил. Первое время я даже боялась, что Дин умер, я ведь не знала, что с ним. Я совсем не чувствовала его. И даже сейчас, когда он рядом, тут в Илое, я совсем не чувствую. Это очень странно, я честно не понимаю, отчего так. Я думала, может быть дело во мне, я не могу больше звать или слышать. Но тогда, уже в самом конце, я позвала Тарина, и он услышал. Он не смог понять где я и что со мной, наша связь очень слаба… но он услышал. А Дин нет.

— Тарин, это Айтарин Кайяши? Твой жених?

Последние слова дались Ренцо с трудом.

— Да, — сказала Мэй, поджала губы. Даже отвернулась немного.

— Ты можешь позвать его? Он услышит и поймет, что ты здесь?

— Я не уверена, что он может понять, где я. Только, что я зову его и где-то рядом. Он ведь тоже приехал с Юттаром, да?

— Да, приехал. Ты можешь попробовать?

Мэй нахмурилась, странная борьба отразилась на ее лице. Потом молча встала, поставила бокал с вином на стол, отошла к окну, повернувшись к Ренцо спиной.

— Мэй! — позвал он.

Она вздрогнула. Обхватила себя руками, зябко поежившись, словно теплый ветерок из окна пробирал до костей.

— Я боюсь, — сказала она, голос вдруг изменился, стал почти чужим… отчаянье в голосе. — Боюсь, что Тарин узнает, придет и убьет тебя. Он очень… горяч, знаешь… Несдержан… Если он узнает… Дин тоже, но Дин не может позволить себе необдуманные поступки, он никогда… он отвечает за тысячи людей. А Тарин… Ренцо, я не знаю. Я могла бы позвать, но я боюсь. Не знаю, как это обернется.

Она почти всхлипнула, глядя вдаль, куда-то сквозь сосны за окном. Ее плечи дрожали.

Ренцо поднялся на ноги. Подошел. Остановился в шаге от нее, стиснул пальцы до хруста, еще пытаясь справиться с собой.

— Это все неправильно, — сказала Мэй, словно разговаривая сама с собой. — То, что я говорю и делаю сейчас — это неправильно. Я не должна. Совсем о другом должна думать. Я должна ненавидеть тебя, а не беспокоиться за твою жизнь. Ренцо… О другом не выходит. Я не знаю, как это вышло… Знаешь, мама говорила, что я всегда должна слушать свое сердце. Это важно. И это не просто слова. В этом наша сила и наша суть… ургатов… нашей крови… магия, как вы говорите. Но это не магия, а способность чувствовать мир вокруг, и самих себя… Но нет… ты не понимаешь… Я не могу…

Всхлипнула. Закрыла лицо ладонями.

Ренцо протянул руку, коснулся ее плеча кончиками пальцев. Мэй замерла, но не попыталась отстраниться, только чуть вытянулась. Тогда он осторожно взял ее за плечи, шагнул вперед, ближе.

Она почти не дышала в его руках. Словно не знала, на что решиться.

Ее волосы пахли солнцем и спелыми апельсинами. Ее сердце бешено колотилось.

Потом она медленно убрала руки от лица. Немного обернулась к нему.

— Ренцо… — слезы в ее глазах.

И он не смог удержаться больше. Обнял ее за плечи, и щекой, губами к ее щеке.

«Я люблю тебя, Мэй».

— Все будет хорошо, Мэй. Не бойся за меня, мы что-нибудь придумаем.

Она качнула головой, сомневаясь.

Ее плечи, руки очень напряжены, словно она хочет вырваться, но не может решиться. И нет сил отпустить, от ее близости темнеет в глазах. Когда она моргает, ее ресницы щекочут щеку. Мокрые от слез ресницы.

«Я так тебя люблю».

Кажется, они стоят целую вечность. Неподвижно.

Невыносимо.

— Мэй, я…

Она вдруг дернулась, не дав ему договорить. Словно, если это произнести вслух, то не будет пути назад.

Он отпустил. Позволил ей шагнуть в сторону, повернуться к нему лицом, и еще шаг назад… Изо всех сил постарался улыбнуться.

— Прости… — шепнула она, — я… я не могу…

Смятение на ее лице.

— Давай спать, Мэй. Завтра снова сложный день. Давай… ты можешь там, на кровати, а я здесь. Все хорошо.

Она вдруг зажмурилась, всего на мгновение, словно собираясь с силами.

— Спасибо, — сказала она.

Если Мэй вернется домой, то он ее больше никогда не увидит.

14. Лисичка

Мэй проснулась от веселого детского смеха.

— У-ууу! — гудел Ренцо. — Сдавайся, прекрасная принцесса! А то я дуну огнем и разрушу твой замок! У-у!

— Убирайся, страшный дракон! Тебе не победить меня! Получи!

И глухие звуки шлепков — подушкой она отбивается, что ли?

— Берегись! — завывает Ренцо.

Грохот и смех.

Мэй вылезла из постели, встала, осторожно выглянула из-за двери.

У Виолы была знатная крепость из выдвинутого на середину комода, с башнями по бокам, из поставленных друг на друга стульев. Виола прыгала на комоде, вооружившись диванной подушкой.

— Тебе не победить меня, дракон!

Ренцо бегал вокруг, размахивая руками, словно крыльями и грозно выл, изредка пытаясь ущипнуть ее за бок. Виола звонко смеялась, перья из подушки летели в разные стороны.

— Я съем тебя!

Наконец, Ренцо удалось поднырнуть под подушкой и сцапать Виолу, подхватить, закружить по комнате.

— Ой, тетя! — воскликнула Виола. — Там тетя твоя!

Ренцо остановился разом, обернулся.

Мэй хотела было спрятаться, но Виола так радостно улыбалась, что она решила пока подождать.

— Доброе утро, — сказала тихо.

— Доброе утро! — отозвалась Виола, Ренцо все еще держал ее на руках. — Ты Мэй, да? Мы играем в дракона и принцессу! Будешь играть с нами? А ты знаешь, что мой прадед настоящий дракон?! Да! Он живет в Одре и ему целых сто двадцать шесть лет! И дядя Доменико тоже дракон!

— Кругом одни драконы, — усмехнулся Ренцо.

— На самом деле, дядя Доменико не дядя, — поделилась Виола, — а мой двоюродный дедушка. Но мама говорит, что какой же он дедушка, если он выглядит даже моложе папы? Драконы долго живут. И я тоже чуть-чуть дракон! Чуть-чуть! От прадедушки! А дядя Доменико катал меня на спине! В небе! У-ух! И маму. А ты летала на драконе?

Мэй невольно улыбнулась — столько всего сразу.

И, в то же время, драконья кровь чувствовалась в девочке отчетливо, пусть оборочиваться она никогда не будет, девочкам не дано, это передается лишь от отца к сыну. И все же…

— Летала, — согласилась она. — На настоящем большом драконе, а не человеке-оборотне.

— Ух ты! — восхитилась Виола. — Я бы тоже хотела полетать!

— Полетаешь еще, — Ренцо подкинул ее в воздух, и Виола радостно завизжала.

— Сеньорита Виола! — позвала няня из-за двери. — Сеньорита! Вам пора завтракать!

— Иду! — отозвалась она. — Пойдем завтракать, папа! Пойдем?! А тетя пойдет с нами?

— Иди, — Ренцо поставил ее на ноги. — Я сейчас догоню тебя.

— Пошли! — Виола попыталась было тянуть его за руку.

— Сейчас, Ви, одну минуту, я догоню.

— Ты не догонишь меня, страшный дракон!

Ренцо улыбался, глядя ей вслед. И лишь когда Виола выскочила за дверь — стал серьезным. Обернулся к Мэй. Словно что-то изменилось разом.

— Мы разбудили тебя?

— Да, но это ничего, — сказала она, глупо было бы отрицать. — У вас тут очень весело.

— Настоящие бои! — он хмыкнул, принялся разбирать крепость, снял и поставил на место стулья. — Возможности поиграть Виола не упускает.

— Она замечательная…

Ренцо кивнул и, кажется, стал еще мрачнее.

Мэй замялась, не зная, стоит ли говорить. Не стоит, наверно, это не ее дело…

Не сейчас.

Подошла ближе.

Ренцо обернулся к ней.

— Ты посидишь тут немного? — спросил он. — Мне нужно будет спуститься. Можешь выходить из комнаты, Мэй, особенно если я дома. Ведь не убежишь? Если меня нет, то лучше, наверно, поосторожнее. Но я тебя не запираю, так что смотри сама.

— Я не убегу, — сказала она.

— Спасибо.

Он уже собрался было идти.

— Подожди, — остановила Мэй. — Сейчас, наверно, не время, но… я о Виоле… ты… Ренцо, ты знаешь…

Никак не могла найти в себе силы. Вдруг она ошибается?

— Что она не моя дочь? — сказал Ренцо. Спокойно так сказал, ровно и холодно. Так, что у Мэй сердце замерло.

— Ты знаешь?

— Это так заметно?

— Нет! Я… я даже не уверена, просто я чувствую. Она совсем другая. Дело даже не во внешности, но в ней другая кровь… Что-то есть, но… Я не знаю, как объяснить.

— Я понимаю, — сказал Ренцо устало. — Дочь Нико, брата моей матери. Я понимал это еще тогда… то есть, не то, чтобы был уверен, но подозревал, поводы были. Только меня тогда очень быстро выпихнули на войну, подсуетились, прислали приказ, и деваться было некуда. Некогда выяснять отношения. А так, сходство можно объяснить, все равно родня. Он дракон, оборотень, такой здоровенный красавец, действительно выглядит моложе меня, хоть и пятьдесят скоро, но для дракона это вообще не возраст. В какой-то степени я понимаю Лене, да меня вечно нет рядом. Но надо было развестись еще тогда. Проще… Только Лене ни в какую, уверяла, что ничего не было и она любит меня… Ну да, у Нико ни гроша за душой, одни долги и славные предки…

Ренцо скривился, вздохнул.

— Не говори пока никому, Мэй, ладно? — попросил он. — Я улажу все это. Но не хочется Виолу обижать, она не виновата. Посиди немного, я еще приду.

Ей принесли воду — умыться, а потом завтрак.

Ренцо вернулся примерно через полчаса.

Заглянул, и ему снова надо идти, у него дела в городе.

Взял какие-то бумаги в столе.

— Не скучай, Мэй. Не могу обещать, что вернусь скоро, но постараюсь.

— Хорошо, — сказала она.

— Послушай… — он очень серьезно глядел ей в глаза, — а ты могла бы позвать меня? Если вдруг что-то пойдет не так. Я понимаю, что далеко не вашей крови и никаких способностей у меня нет. Но, может быть, есть возможность? Взять тебя с собой я, к сожалению, не могу.

— Не знаю, — сказала она честно. — Это не только от крови зависит. Даже Дин не слышит меня.

— Ты попробуй, если что. Ладно?

— Ладно. А ты бросишь все свои дела и прибежишь?

— Прибегу, — сказал он серьезно.

— Ты чего-то опасаешься, да?

— Не знаю, — Ренцо покачал головой. — Предчувствие нехорошее. Будь осторожна, Мэй.

Еще секунду она колебалась. Потом подалась вперед, очень быстро, едва коснувшись, поцеловала его в щеку. И отступила.

— И ты тоже. Береги себя.

* * *

Шаги по коридору.

Мэй слышала шаги не в первый раз, но только теперь что-то насторожило ее. Быстрые осторожные — женские и тяжелые мужские. Сюда. Они идут сюда.

Совсем недавно кто-то приехал, Мэй видела в окно. Мужчина. Дракон. Тот самый Доменико? Мэй не могла сказать наверняка. Она еще думала, ее это не касается. Но теперь они шли сюда.

Рядом.

Повернулась и дернулась дверная ручка.

— Закрыто, — разочарованно сказал женский голос. Лене. Что ей нужно?

Да, Мэй заперла изнутри, Ренцо оставил ей ключ.

— Постучи, — шепотом предложил мужской.

Лене постучала.

— Девочка! Эй, девочка… как же…

— Мэй, — подсказал мужской голос совсем тихо.

— Мэй! — позвала Лене. — Мэй, ты слышишь меня? Открой, пожалуйста. Мне надо с тобой поговорить!

Нет. Вот этого как раз Мэй делать точно не будет. И даже отвечать не будет.

— Мэй, ты слышишь меня?!

Отошла подальше от двери.

Они же не будут ломать дверь?

— Мэй! Я не сделаю тебе ничего плохого, мне нужно просто поговорить! Чего ты боишься? Ты ведь хочешь домой, правда, девочка? Я могу тебе помочь.

Она старалась даже не дышать, не шуметь. Что делать, чтобы они ушли?

— Она вообще там? — шепотом, чуть раздраженно спросила Лене. — Мне кажется, я разговариваю с дверью.

— Там, — так же тихо сказал мужчина. — У тебя есть еще ключ?

Ключ, вероятно, у Лене был, потому что Мэй услышала удаляющиеся шаги. А вот мужчина у двери остался. Мэй почти не слышала его, но ощущала его присутствие.

Что им надо? Они уже договорились с Гильдией? Хотят увести ее, пока Ренцо нет? А потом? Сказать, что она сбежала?

Сейчас откроют дверь…

Лене ведь не зря привела с собой дракона. Не для переговоров. С драконом Мэй не справиться, просто не хватит сил. Ее схватят сейчас? И выбора уже не будет.

Мэй, стараясь не шуметь, подошла и выглянула в окно. Второй этаж, сосны под окнами. Она могла бы выскочить и убежать, прыгать с такой высоты для нее не страшно. И что потом? Куда ей бежать? Попытаться найти брата? Но даже если она выберется из поместья и ее не подстрелят снайперы Гильдии, то в городе будет слишком заметна — Мэй джийнарка, и это сразу бросается в глаза.

Закусила губу, пытаясь решиться.

Шум за дверью снова.

— Я нашла ключ! — голос Лене.

Сбежать? Мэй колебалась. Она обещала Ренцо не убегать, но это не тот случай. От него Мэй прятаться не будет, даже попытается найти. Главное, не попасться сейчас. Если ее сейчас заберут — будет даже хуже, чем если она бы просто сбежала.

А там уже ключ вставили в замок. Поворот…

Мэй села на подоконник, уже свесила ноги, собираясь прыгнуть, как… удар! Совсем рядом. Не в нее, но около ног — штукатурка взвилась фонтаном брызг. И тут же — с другой стороны! Они стреляют! Пока не пытаясь убить, а только давая понять, что сбежать не выйдет.

Мэй замерла…

Если она прыгнет в окно и ей прострелят ногу — это однозначно будет побег.

Страшно до слез. Непонятно.

Открылась дверь.

Лене открыла. И все же, первый вошел мужчина — очень высокий, красивый, темные волосы колечками, как у Виолы, и те же глаза… Лене осторожно выглядывала из-за его плеча.

— Сеньорита Мэй? — он лучезарно улыбался, и все же шел вперед, чуть боком, держа руки на виду, словно опасаясь спугнуть. — Не делайте глупостей, сеньорита. Не стоит прыгать, там высоко. Отойдите от окна, прошу вас.

Она не успеет. Даже если бы внизу никого не было, теперь Мэй не убежать. Дракон быстрее ее.

Сердце колотится.

Еще недавно она была готова даже умереть, и вот тогда, наверно, бы прыгнула…

Пистолет.

Дракон чуть боком к ней, и в отражении зеркала над комодом, Мэй видит рукоять пистолета у него за спиной, за поясом.

Даже так? На собственные силы дракон не рассчитывает? Заодно с Гильдией — теперь уж без сомнений. И уж тем более он не рассчитывает, что Мэй умеет обращаться с оружием, брат показывал ей.

Она тоже кое-что может.

Пусть подойдет ближе?

Мэй повернулась, поставила на пол обе ноги, приготовилась.

— Вот, хорошо… — ласково сказал дракон, — не бойтесь. Идемте с нами, сеньорита. Вы ведь хотите домой, правда? Мы не причиним вам вреда.

Он протянул руку, остановившись в паре шагов.

Мэй видела, что он волнуется, и если не боится ее, то, по крайней мере, не понимает, чего ему ждать. Очень напряжен. Он не воин, даже несмотря на то, что дракон. Но ему, вероятно, хорошо заплатили…

Мэй покачала головой — никуда она не пойдет.

— Все будет хорошо, не бойтесь, — говорил он. — Вы хотите домой?

Мэй молчала.

— Она не понимает тебя, — шепнула Лене. — Она, наверняка, не знает илойского. Я слышала, как Ренцо говорил с ней на каком-то квакающем языке. Хватит разговаривать, хватай ее.

Дракон шагнул вперед, все еще протягивая руку и улыбаясь.

— Сеньорита, все хорошо… идемте с нами…

Мэй пристально смотрела ему в глаза, стараясь не выдать свои намерения. Даже попыталась улыбнуться в ответ — так, словно она согласна, надеясь, что он расслабится. Разве может дракон всерьез бояться девочки? Вряд ли он знает, кто она, и, уж тем более, на что способна.

Поднялась на ноги, медленно, словно она согласна но еще боится… Он стоял чуть-чуть правым боком к ней — очень глупо. И протягивал руку вперед, приглашая. Мэй, старательно улыбаясь, тоже подалась вперед, протягивая ему правую… но, прежде чем коснуться руки, вдруг очень быстро поднырнула слева, за спину, и выхватила из-за его ремня пистолет. Теперь только снять с предохранителя и взвести курок, и…

И тут он схватил ее. Обеими руками — за плечи и поперек талии, она пыталась вырваться, дернулась, но что толку.

— Ах ты, сучка… — зашипел на ухо. — Тебе не убежать!

И тогда Мэй выстрелила ему в ногу, в ступню. Единственное, куда она могла быстро достать, не убив его.

Дракон дико заорал, разжал руки, и Мэй бросилась прочь. Тут же развернулась, наставив на них пистолет. В глазах темнело от страха и тряслись руки. Но если будет нужно — она сможет!

— Вон отсюда! — крикнула по-илойски. — Ты! — велела Лене. — Положи ключ на пол! И вон! За дверь! Иначе я буду стрелять!

Лене не заставила себя уговаривать, бросила ключ и выскочила так быстро, как только смогла.

— С-сучка, тварь! — шипел дракон, хромая к двери, стараясь не поворачиваться к ней спиной. — Где ты научилась стрелять? Как ты… твою мать…

— Убирайся! — крикнула Мэй. — Сейчас!

Сложно спорить, когда тебе в лоб смотрит дуло пистолета.

Он ругал Мэй, тех, кто послал его, самого себя. Не ожидал такого отпора? Думал, все будет просто. Ругался, но отступал.

Уже потом, заперев на ключ, двигая к двери тяжелый комод, Мэй слышала, как у Лене там в коридоре настоящая истерика.

Но что теперь делать ей самой? Сколько времени еще есть, пока не придут снова?

— Ренцо, — шепнула она сквозь подступающие слезы, — пожалуйста… вернись скорее…

15. Лисичка

— Мэй! — он стучал в дверь.

Уснула? Уже вечер, начинало темнеть…

Весь день Мэй не находила себе места, пугалась каждого шороха, дрожала… рыдала тихо, пока никто не видит. Пока не видят — ведь можно рыдать? Теперь, наверно, красные глаза и Ренцо заметит… Главное, чтоб с ним все было хорошо.

Нет, она не звала его. Не звала по-настоящему. Она хотела, чтобы он пришел, плакала, шептала его имя, но использовать силу для того, чтобы позвать — не решалась. Не стоит. Она справится сама.

Он не услышит.

А если услышит… Мэй боялась признаться в этом даже самой себе.

Если услышит — значит, ему не все равно. И ей тоже. Значит, связь уже есть, такая, что не порвать.

— Мэй! Ты здесь?! Мэй!

Такая неподдельная тревога в его голосе.

— Здесь! Ренцо! — она вскочила на ноги, бросилась к двери, утирая слезы на ходу. — Сейчас… Подожди! Сейчас!

Она сдвинула к двери все, в порыве паники, даже огромный дубовый стол. И теперь справиться было не просто, силы оставили ее. Как это вообще было возможно?

Он открыл замок своим ключом, но вот открыть дверь не мог.

— Сейчас, Ренцо!

— Подожди. Не надо, не двигай ничего. Я сейчас! Подожди!

И его быстрые шаги по коридору. Уходит?

Что он задумал?

Было немного страшно… И все же так радостно, что он теперь рядом и она не одна.

Еще несколько минут растерянности.

— Мэй! — крик из-за окна со двора.

Мэй бросилась к окну.

А он там со здоровенной лестницей на плече.

— Сейчас! Не бойся!

Слезы с новой силой хлынули из глаз.

Он влез так быстро. Да, пусть лестница чуть короче, но он подтянулся и влез в конце, в комнату, к ней…

Мэй стояла, прижав руки к груди.

Больше всего на свете хотелось броситься ему на шею.

И ему тоже. Этого нельзя не увидеть в его глазах. Он рванулся вперед… и замер в полушаге.

— Как ты, Мэй? Я… Как ты? Ты звала, да? Звала? Я не слышал, прости… Не смог…

— Не звала, — она покачала головой. — Я…

Как ему это объяснить? Ведь не от того, что не хотела…

— Все хорошо, Мэй. Я больше не оставлю тебя тут одну.

Она зажмурилась на мгновение, шмыгнула носом и больше сопротивляться не смогла. Подалась вперед, выдохнув, уткнулась носом ему в плечо. И он обнял ее в ответ, прижав к себе.

— Мэй… — он гладил ее по спине, успокаивая. — Все хорошо.

Носом в его плечо, его шею… щекой к его щеке. Обняла. Сначала осторожно, несмело, потом крепко-крепко, всем сердцем. Так необыкновенно. Волнительно и спокойно разом. Она ведь никогда не обнимала ни одного мужчину кроме отца и, может быть брата, но в детстве, а теперь Дин такой суровый, к нему не подойдешь с детскими нежностями.

Неправильно. Но какая теперь разница, после всего, что с ней было?

И больше никого, кому она могла бы доверять.

— Я так испугалась, — тихо пожаловалась она. — Мне было так одиноко…

Просто невероятно, что не нужно быть сильной, что можно поплакать и пожаловаться, и что тебя поймут и пожалеют. Расслабиться, хоть ненадолго. Мэй уже и забыла, что такое возможно. Потом она, наверно, будет жалеть, но пока…

— Все хорошо, Мэй, милая, все хорошо…

И так тепло и уютно в его объятьях.

— Не оставишь? — она попыталась заглянуть ему в глаза.

Он улыбнулся.

— Здесь не оставлю. Надо придумать, как быть.

— Они хотели увести меня…

Говорить об этом было чуть-чуть неловко, словно это она виновата.

— Я знаю, — кивнул Ренцо. — Гильем рассказал мне. Сейчас мы соберем вещи и уйдем. Пока найдем квартиру в Илое, потом будет видно. Да, потом просто придумаем, как с тобой быть. Надо найти хорошую охрану, которая не испугается Гильдии. Придумать, как связаться с твоими, незаметно.

— А что будет с тобой?

Он усмехнулся, его дыхание у ее щеки.

— Все будет хорошо. Пойдем?

— В окно? — улыбнулась она.

— Можно и в окно. Но там не удобно, лестница низковато. Давай, я сейчас разберу твою гору мебели, хорошо?

Она кивнула.

Он отпустил ее, нехотя. Снял и поставил рядом стулья, подвинул на место комод, стол отодвинул только немного, чтобы в дверь можно было пройти.

— Сейчас…

Пошел в кладовку, собрал в сумку какие-то вещи, потом еще бумаги из ящика стола и из сейфа за картиной. Взял деньги.

Пистолет, который лежал на полу. Когда все ушли — Мэй не знала, что с ним делать.

— Ты ведь умеешь обращаться с таким оружием? — спросил Ренцо. — Нужно поставить на предохранитель, да? Вот здесь?

— А ты не умеешь? — удивилась Мэй.

Когда-то ей казалось, это оружие Илоя, пусть не для войны, но все равно, все должны знать. Но Гильдия — это не весь Илой.

— Не умею, — честно сказал Ренцо. — Я видел и как-то держал в руках, но стрелять ни разу не довелось. Ты покажешь?

— Покажу, — пообещала Мэй. — Вот так… Вот здесь сбоку вверх рычажок…

Ренцо наблюдал внимательно, стараясь запомнить. Хотя, по большей части все знал, просто не было опыта. Вдруг подумалось, что Дин, наверняка, не признался бы, что не умеет обращаться с оружием, это все равно, что признать свою слабость…. Так странно. А Ренцо признавался легко, потом попробовал сам. Он ничего не пытался ей доказать.

— Хорошо, — сказал наконец. — Ты тогда оставь у себя, пусть будет. Я подумаю, где взять патроны. И… ты очень храбрая, Мэй.

Улыбнулся ей.

Потом они ушли, взявшись за руки. По всему дому, во двор, Мэй немного смущалась, но старалась держаться ближе — так было спокойнее. И вместе, на одной лошади.

Никто не вышел к ним, но Мэй чувствовала, что неотрывно следят. Видела всадников, скачущих вслед за ними по дороге вдали.

В Илой.

Новая часть города за Эсквилином, высокие дома. Все так необычно! Лааш, который знала Мэй — совсем другой, он просторней и шире, свободнее, ниже дома и куда меньше людей. А вечером, в такое время, в Лааше вообще тишина… Здесь свет за каждым окном и так оживленно на улицах. Да она бы заблудилась здесь одна!

— Сейчас в гостиницу, уже поздно. А завтра утром мне нужно будет еще к городскому претору, я возьму тебя с собой. Договорились? Может быть, это и к лучшему, что ты будешь на виду.

Хотя, по его голосу можно было понять, что лучше точно не будет. Но какие еще пути?

Мэй готова была довериться.

В гостиницу.

— На одну ночь, сеньор? — хозяин смотрел на них с понимающей ухмылкой. — Девушка под вашим покровительством? Записать под ваше имя?

— Да, — коротко ответил Ренцо, на его лице не отразилось ничего, а вот Мэй залилась краской.

Комната на одну ночь — словно… со шлюхой.

Но ведь ничего такого ведь? Нет? Ничего не будет? Она вдруг испугалась, вспомнив, как Ренцо обнимал ее и как… Он решил, что она не против? Или… Вздрогнула, едва нашла в себе силы, чтобы не вырваться и не убежать. Он всегда смотрел на нее, как на женщину. Что бы он не говорил, и чтобы не делал, но в его глазах она видела все равно — она ему нравилась и он ее хотел. Наверно впервые Мэй готова была думать об этом. Готова была признаться, что видит это. И что сама… Нет, об этом пока думать не могла.

И все же…

Если она скажет «нет», он же не станет… Ведь нет же?

Ренцо велел принести ужин в номер.

Но лишь только они поднялись, он осмотрелся, взял подушку с кровати.

— Хочу сказать сразу, Мэй, а то ты так пугаешься и краснеешь… Тебе нечего бояться. Ты можешь спать на кровати, а я тогда на полу, вот здесь. Не переживай. Поужинаешь со мной?

16. Сеньор Лоренцо

— Вы решили, сеньор, привести ее с собой? — претор хмурился, но на удивление это было не похоже. — Проходите. Идемте на задний двор, там удобнее всего.

Сегодня он назначил встречу не в магистратуре, а в небольшом частном доме на окраине, на холме. Хотя на жилой дом это похоже не было, скорее удобное место для подобных разговоров, чтобы не помешал никто.

На улицу выходила глухая стена первого этажа и небольшие узкие окошки на втором, тяжелая дверь окованная железом. Не дом — крепость. Хотя на первый взгляд — все так изящно, украшено изысканной резьбой, и розы в палисаднике. Задний двор выходил на скальный уступ, каменное ограждение высотою по грудь отгораживало двор от любых посторонних взглядов. Двор ни просматривался, ни простреливался полностью ни с одной точки, куда ни залезь, разве что с крыши этого же дома.

С претором Ренцо говорил вчера. Формально пришел обсудить развод, все равно, учитывая его положение и состояние, решением районного судьи вряд ли ограничится. И, вместе с разводом, осторожно затронул вопрос о противоречиях с Гильдией. Он слышал, у претора с Гильдией свои счеты.

Претор — дракон.

На самом деле, драконов на таких должностях в Илое почти не встретить, почти все они больше заняты войной или управлением в провинциях. Но случается всякое.

Харольд Уолси. Он даже на Илойца не похож, сразу видно, что рожден где-то на севере.

— Вчера ее пытались увести силой, — сказал Лоренцо. — Боюсь, теперь оставлять одну довольно сложно.

Они сели за большой массивный стол на веранде.

— Представители Гильдии? Вот так открыто? — претор не поверил.

— Нет, любовник моей жены, Доменико Дель Поззо. Но, согласитесь, не каждый честный человек в Илое таскает пистолет за поясом.

Претор понимающе хмыкнул.

— Соглашусь, не каждый. И что, сеньорита смогла с ним справиться?

— Да. И отобрала пистолет.

— Отчаянная сеньорита, — в уголках губ претора мелькнула улыбка. — А вы, сеньор Лоренцо, пришли искать защиты?

Сложнее всего понять, кому можно доверять.

— Да, — сказал Ренцо. — Как к представителю власти.

— Хорошо, — претор чуть откинулся назад, на спинку стула, разглядывая Ренцо. — Вы хотите подать официальную жалобу?

— Для начала, я хочу получить совет, — сказал Ренцо. — Что делать, если Гильдия вмешивается в личные дела и покушается на личную собственность, но при этом делает вид, что ничего не было?

Претор смотрел внимательно, чуть склонив голову на бок. В его холодных голубых глазах невозможно было разглядеть даже намека на интерес.

— Можно подать жалобу на отдельных представителей Гильдии, — сказал он довольно меланхолично, — которые вмешиваются и покушаются.

— Вы думаете, это может помочь?

— Вы знаете причины заинтересованности Гильдии в этой девушке, сеньор Лоренцо?

Насколько откровенно он может говорить? Сказать слишком мало — и тебя не воспримут всерьез. Слишком много — и это используют против тебя.

Мэй напряженно молчала.

— Это девушка из знатной семьи. Вероятно, с помощью нее Гильдия рассчитывает надавить на ее родственников и руководства Джийнара, и повлиять на переговоры.

— Сеньор Лоренцо… — претор вздохнул, — думаю, вы не хуже меня знаете, что руководство Джийнаром осуществляет единолично Юттар. В последние месяцы он получил неограниченные полномочия. Главы других родов, как бы ни хотели, но повлиять на результаты переговоров не имеют возможности. Кроме того, Джийнар принципиально не выкупает пленных, даже женщин. Лишь иногда, исключительно в частном порядке. Следовательно, так же, на результат переговоров это повлиять не может.

— Очевидно, у Гильдии другие взгляды.

— Очевидно. Думаю, вы понимаете, что результаты переговоров напрямую затрагивают интересы Илоя? Вы же сами сражались на этой войне. Считаете, что зря? Если в ваших руках находится средство достижения более выгодных условий мирного соглашения, то препятствуя, по сути, вы предаете интересы собственного государства.

Ренцо скрипнул зубами.

— Сенат пока не обращался ко мне с требованием передать им Мэй. Обратятся — поговорим. Гильдия — это не Илой. Я не могу быть уверен в том, какие интересы в этом соглашении преследует Гильдия. Мы победили, взяли Лааш, взяли Этран, заняли все земли до Нижних Гор. У Юттара, по сути, не оставалось ничего, кроме кучки преданных воинов. Ничего не стоило стереть Джийнар с лица земли окончательно. И что? По соглашению с Гильдией мы вернули этому щенку все, и даже титул эмира! Да какого ж… И вы говорите об интересах Илоя? За что мы сражались?

Хватит. В этот раз Ренцо зашел слишком далеко и надо брать себя в руки. Сглотнул… Вдох-выдох… Покосился на Мэй. Надо следить за тем, что болтает, сколько раз уже… Ведь даже не о своих обидах, но о ее доме, ее брате. Стиснул зубы, глядя в сторону.

Успел заметить, что в глазах претора мелькнула усмешка пополам со снисходительным сочувствием.

— Полагаю, сеньор Лоренцо, вы не понимаете сути этого договора с Юттаром?

— Нет, — согласился он.

— Хорошо. А вы, сеньорита?

Мэй молчала.

Она ведь знает, вдруг понял Ренцо. Знала с самого начала. Юттар ее брат, и она наверняка знает, что он мог предложить и что противопоставить.

— Вы скажете вашу версию, сеньорита? Или мне озвучить свою? — претор улыбался. Он тоже знал.

В этой компании Ренцо начинал чувствовать себя идиотом.

— Я знаю, что Юттар грозился перекрыть Гильдии доступ в другие миры, — сказала Мэй.

Для претора это не было новостью.

— Думаете, он способен на это, сеньорита?

— Думаю, Гильдия опасается, что да, — сказала Мэй. — Иначе, его не стали бы слушать.

Претор хмыкнул. Они оба понимали, о чем говорят, и понимали больше, чем сказано.

— А вы, значит, можете как-то повлиять на сговорчивость эмира? Или, возможно, не вы сами, а угроза вашей безопасности. Вы дороги ему? Кто вы? Любовница? Сестра?

— Возможно, троюродная племянница, с которой он был дружен в детстве?

— Все может быть. А у вас, сеньорита, подобные способности есть?

— Перекрыть Гильдии доступ? Нет, это мне не по силам.

— Понимаю. Я немного знаком с магией Джийнара, поправьте, если я ошибаюсь. Это даже не магия, по большому счету, совсем не те балаганные фокусы, которые у нас показывают по праздникам на площадях. Не локальные вспышки, а глобальные потоки энергии, влияющие на мир в целом. Наследие богов. Вы все, те, в ком осталась древняя кровь — несете в себе божественные силы. Небо и земля. Мужская сторона — направлена вовне, на расширение границ, изменение, поиск нового. Некоторые считают ее магией смерти, но это не вполне так, они видят лишь разрушение, — то, что на поверхности. Полагаю, полная инициация способностей Юттара произошла после гибели его родителей и взятия Этрана? Ненависть — отличный катализатор.

Мэй молча кивнула.

Молнии — помнил Ренцо. Да, отлично помнил молнии, гнавшие их до самой границы Джийнара, и ураганы. Это все Юттар? Людям такое не подвластно…

— Женская сторона силы, — говорил претор, — направлена вовнутрь, на сохранение целостности, поддержание жизни. Сила земли. Любовь. Вы когда-нибудь любили по-настоящему, сеньорита? Простите, это не праздный вопрос, хоть и не очень корректный. Но если нет, то эта сила еще может проснуться в вас.

Мэй бросила короткий взгляд на Ренцо и отвернулась, поджала губы.

— Капля силы есть в каждом из нас, — сказала она. — Но в полной мере не проявляется. Юттар первый, за последние триста лет.

— Вам лучше знать, сеньорита. Вы хотите попасть домой, я правильно понимаю?

Мэй хотела было ответить, но вдруг запнулась, даже покраснела.

— Да, — все же, сказала она.

— Вы не уверены? — спросил претор. — Простите, сеньорита, возможно, это не мое дело, но раз уж вам нужна помощь, то я бы предпочел рассмотреть все варианты.

Было что-то такое в его глазах, за что хотелось свернуть шею. Понимание? Слегка циничный взгляд со стороны. И Ренцо видел себя чужими глазами…

— Какие могут быть еще варианты? — резко поинтересовался он. — Девушку нельзя оставить здесь. Я хочу вернуть ее домой в обход Гильдии.

— А у вас самого какие планы на дальнейшую жизнь, сеньор Лоренцо? Как вы это видите?

— Получить развод и уехать отсюда к чертовой матери.

— Думаете, остаться в живых, провернув это?

— Я попробую.

— То есть, риск вы понимаете.

— Понимаю.

— Скажите, так ли вам необходим развод в сложившийся ситуации? Если вы планируете сбежать и не возвращаться, то не все ли равно?

— Не все равно. Я хочу, чтобы имущество досталось детям, а не жене.

— Детям? И Виоле?

— Да. Основное имущество сыну, Виоле виноградники и часть денег.

Претор сложил руки на груди, разглядывая его, думая о своем.

— Хорошо, я понял, — сказал, наконец. — Вы уедете один? Или вы это между собой, с сеньоритой, еще не обсуждали?

Уехать, и взять Мэй с собой?

Не то, чтобы такой мысли никогда не возникало у него в голове, но вот так, всерьез Ренцо предпочитал не думать. Это не возможно. Она не поедет. Она… Она принцесса, в конце концов!

Мэй сидела красная-красная, глядя перед собой, сцепив пальцы.

— Мэй… — шепнул он, не удержался.

Она разом вздрогнула, повернулась к нему. Ее огромные золотые глаза полны ужаса и…

Нет, он не вправе.

— Один, — твердо сказал Ренцо.

* * *

Мэй сидела в кресле с ногами, обхватив руками колени. Отвернувшись к стенке.

Небольшая квартира недалеко от центра, на виду, с окнами на площадь. Сюда просто так не придут, если не желают огласки. Да еще и претор выделил для охраны надежных людей, незаметных, но бдительных.

— Мэй… — он подошел, остановился рядом, отчетливо понимая, что был не прав, но совсем не понимая, как можно было иначе. — Ты обижаешься, да?

— Нет, — глухо сказала она. — Просто устала.

Они не разговаривали всю дорогу назад. У претора просидели еще довольно долго, обсудили дела, потом пообедали у него же. Но вот между собой не говорили совсем. Мэй даже старалась не смотреть на него. Словно что-то сломалось, словно вдруг выросла невидимая стена.

— Мэй, прости меня…

— За что? Ты очень помогаешь мне, я благодарна тебе.

— Я ничего еще толком не сделал.

— Нет, все равно. Без тебя я умерла бы… — ее голос вдруг дрогнул. — Еще там, в клетке…

— Мэй…

Он шагнул вперед, ближе, потом сел на подлокотник кресла, положил руку ей на плечо.

Она шмыгнула носом.

— Я очень благодарна, правда! Ренцо, я… Я ведь ничего такого… Просто…

— Ты обижаешься, Мэй. Думаешь, я хочу избавиться от тебя, да? Прости, нам нужно было поговорить раньше. Как я могу… Ты ведь принцесса. Твой брат эмир Джийнара! Полубог! Я такого уже наслушался… Твое место там. У тебя даже жених есть. Ну, как…

— Я понимаю, — ее голос бесцветный и тихий. — Ты прав.

Он выдохнул. Зажмурился на мгновение, собираясь с духом.

Потом взял ее за плечи и развернул к себе.

— Мэй, я люблю тебя.

Паника в ее глазах, красных, от подступающих слез. Она смотрит, и ее губы дрожат.

Смотрит и молчит.

17. Мэй

Его поцелуй на губах…

Она убежала. Спряталась. Но этот поцелуй — он остался с ней. Осторожный, нежный, и в то же время такой горячий. Быстрый.

Испугалась.

Ее никогда никто не целовал. Никто…

Нет, все то, что было тогда, еще когда ее держали в клетке… все то — лучше забыть, как страшный сон. Когда ей связывали руки, затыкали рот, били… и по очереди… Нет, то, что было лучше забыть. Ничего не было. Не с ней. И как хорошо, что Ренцо все это знает, и не нужно ничего скрывать. Все, что было — не имеет значения.

Ее никто не любил. То есть любили — родители, брат, но это не то…

Тарин… Они должны были пожениться, но почти не знали друг друга. Должны потом, после войны. Она не сможет уже…

Мысли сбивались.

Его поцелуй. И его глаза. Он так смотрел на нее, словно от ее слова зависела его жизнь.

А она убежала.

Он не стал ее держать.

В соседнюю комнату — здесь было куда бежать и где прятаться. Хотела даже за собой запереть, на двери задвижка, но даже не стала закрывать.

Ей просто нужно чуть-чуть времени…

Она боится не Ренцо, а только себя.

Ренцо остановился на пороге. За порогом. Долго стоял молча.

— Мэй, — позвал он. — Не бойся меня, я ничего не сделаю. Я не трону тебя.

Она не боялась. Просто нужно немного разобраться в себе.

Слышала, как он там, в коридоре, сел на пол, прислонившись к стене спиной. Не уходя, но и давая возможность побыть одной.

Сколько времени прошло?

Так нельзя — понимала она. Хотя бы поговорить нужно. Объяснить.

Она ведет себя как ребенок.

Слишком расслабилась рядом с ним, стала слабой. Так легко прятаться за чью-то спину, понимая, что тебя готовы защищать.

Ренцо сидел на полу у двери, прислонившись затылком к стене, закрыв глаза.

Она вышла.

— Ренцо, — позвала тихо. — Прости меня…

Он открыл глаза, повернулся к ней. Губы чуть-чуть дрогнули, но улыбки не получилось.

— Прости, — она подошла и села рядом. — Я испугалась. Я еще никогда…

— Ничего, — сказал он. — Просто хотел, чтобы ты знала. Я не отказываюсь от тебя, но не вижу других путей.

— Я понимаю. Ты прав.

Положила голову ему на плечо. Он, все же, улыбнулся. Обнял ее, привлекая к себе, и Мэй послушно прижалась, сама обхватила его руками.

Нужно быть сильной, и, если уж начала, то говорить до конца.

— Я не обиделась тогда, — сказала она. — Но я представила, что вернусь домой и больше никогда тебя не увижу. И испугалась. Как же я без тебя. И даже не могу сама себе толком в этом признаться, потому что я не должна. Если бы Дин узнал… Не знаю… Но он бы не одобрил. Ты — враг… Прости, но… Так вышло, что мы оказались по разные стороны. И я не в праве… Но мама всегда говорила: слушай свое сердце. И это не просто слова. Претор, тот дракон, он прав, это наша суть и наша сила. Мы становимся сильнее, только если следуем своему сердцу, — Мэй облизала губы. — А мое сердце с тобой.

Уткнулась носом ему плечо.

Он погладил ее по волосам.

— Какая же ты еще девочка, Мэй.

— Я не девочка.

Он хмыкнул, поцеловал ее в макушку.

— Самая лучшая.

Мэй обняла его крепче. Это было так хорошо.

— Вчера, когда ты влез в окно, я была так счастлива. Я так ждала.

— Я знал, что тебе понравится.

Мэй не видела, но чувствовала, как он улыбается. Хотелось поговорить о чем-то простом… не о себе, не о них вместе, а о чем-то, что не имеет никакого значения сейчас. Да и просто интересно вдруг. Она ведь его совсем не знает.

— Ты лазил к девушкам в окна?

Он усмехнулся, долго молчал, словно размышляя, стоит ли ей вообще об этом рассказывать. Она чувствовала его дыхание у уха.

— Лазил, — сказал, наконец. — Давно только, когда был моложе, вот где-то как ты.

— По лестнице?

Он засмеялся.

— Если бы я приходил с лестницей, то родители тех девушек давно бы свернули мне шею. Поэтому приходилось как-нибудь так… А к тебе влюбленные юноши в окно лазили?

— Нет, — Мэй вдруг смутилась… но ведь это она начала.

— Зря, я бы лазил на их месте, — сказал Ренцо. Он гладил ее волосы и чуть-чуть плечи, прикрыв глаза. Мэй казалось даже, ему все равно о чем говорить, просто нравится, что она рядом.

И ей тоже. Его близость заставляла сердце биться чаще.

— Когда война началась, — сказала она, — мне было только четырнадцать. А потом юноши ушли сражаться, и их волновали уже другие подвиги.

— Хочешь, я буду лазить к тебе в окно, вместо них?

Это шутка, конечно. Игра… Ничего не значит.

— Хочу, — сказала она. — Но только если здесь, в Илое. А если я когда-нибудь смогу вернуться домой, то…

— То не стоит тебя компрометировать?

Мэй мотнула головой.

— Тебя убьют, — сказала она. — И как же я тогда…

— Хорошо, — сказал он, поцеловав ее в лоб, потом в кончик носа, его пальцы коснулись ее щеки, стирая остатки слез. — Договорились, принцесса. В окна джийнарского дворца я лазить не буду, придется искать другие пути.

Его глаза совсем рядом, и глаза тоже улыбаются, насмешливо и почти счастливо.

Мэй потянулась к нему, и тогда он поцеловал ее в губы.

Голова кружилась.

Было немного страшно. Мэй ждала и одновременно боялась того, что будет потом, после поцелуя… Или не будет? До дрожи. Сейчас?

Его рука скользнула по ее спине, и Мэй непроизвольно вытянулась, замерла, даже дышать перестала. Потому что в этом прикосновении была уже не только нежность, но и желание, страсть…

Ренцо посмотрел на нее. Наверно, ужас отразился на ее лице? Мэй быстро взяла себя в руки, но он все равно увидеть успел.

— Знаешь что, — вдруг сказал он, — это, конечно, чистое безумие, но хочешь — погуляем? Я покажу тебе Илой. Когда еще увидишь? Можно выйти за Капитолием на набережную Тибра и спустится к морю. Рядом со мной тебя не тронут, главное, не ходить по темным подворотням, а быть всегда на виду. Они не станут нападать в открытую, иначе придется потом объясняться и сдавать тебя властям Илоя. Пойдем?

Он уже поднялся на ноги, протягивая ей руку.

— Пойдем, — согласилась она.

Это было так странно.

А потом он рассказывал о всякой ерунде, и детстве. О том, как лазил в окно, сбегая из дома. Как отец запирал его за разные провинности, а он все равно находил способ сбежать. А потом под его окном посадили кусты страшно колючего терновника, но Ренцо наловчился залезать сразу на крышу, и спускаться с другой стороны. Но пару раз все равно падал в эти кусты, и какие же там шипы! С палец длиной!

Он смеялся, тихо и тепло.

— Мой брат был таким же, — говорила Мэй. — Его вечно наказывали, но он вечно все делал по-своему.

— А ты? — спрашивал Ренцо. Шел рядом, держа ее за руку. Сладкий аромат кипарисов и соленый ветерок с моря.

— А я всегда была тихой и послушной девочкой. Я любила вышивать и играть на арфе, сидя у окна. Красивые наряды, танцы, стихи о любви. Да… Конечно, меня учили всему, и скакать верхом, и постоять за себя. И Дин, особенно в детстве, вечно пытался таскать меня с собой, во все свои игры. Он всего на два года старше. Он хотел сделать из меня воительницу, как Эньяр из наших сказок… Но я любила вышивать… Это странно, да?

— Нет, совсем не странно. Хотя из тебя бы вышла отличная воительница.

Быстрые южные сумерки. Они еще успели увидеть закат над морем, но совсем краем. И черное небо, полное звезд.

Казалось, они просто гуляют… и можно гулять так каждый вечер. Встречаться и гулять. И Ренцо будет брать ее за руку. Будет рядом. Вот так просто.

18. Сеньор Лоренцо

— Говорят, ты совсем зарвался? — Тэд Тернер сидел в удобном кресле с бокалом в руке. — Садись.

Открытая веранда тонула в зелени.

Большой прием в честь возвращения войск и мира с Джийнаром, полгорода собралось, сидели везде — и в доме и в саду. Чуть со стороны, из-за аккуратно подстриженной самшитовой изгороди, доносился женский смех.

То, что про него что-то болтают — Ренцо понял сразу, как только появился на пороге. На него оглядывались и шептались за спиной. Болтовня, сама по себе, не пугала, безупречной репутации у Ренцо никогда не было, и нечего терять, но сейчас слишком многое поставлено на карту.

Болтают не просто так. Надо понять, как себя вести.

Эмир Юттар тоже где-то здесь, но с ним вряд ли удастся поговорить, слишком много людей вокруг. Надо подумать и осмотреться.

Тэд сидел за столиком чуть в стороне от общего веселья, словно специально ждал и планировал поговорить.

Ренцо сел. Тэд разглядывал его с интересом, словно видел в первый раз.

— Говорят, ты бьешь жену, — сказал он. — Франческа, жена Петро Альбани… помнишь его? Вот, Франческа видела Элене вчера вечером, говорит, несчастная вся в синяках, заплаканная, не знает, что ей делать. Боится оставаться дома одна.

— Боится одна? Она, конечно, уже позвала Доменико, чтобы охранял ее покой?

Тэд усмехнулся.

— Этого я не знаю.

— Лене предпочла бы, чтобы я помер на войне, а я вернулся. Какая жалость. Она теперь не находит себе места.

Тэд покачал головой.

— Она говорит, ты притащил из похода рыжую шлюху и трахал ее по всему дому во всех позах, едва ли не на глазах у детей.

— Очень интересно, — сказал Ренцо. — А Лене я избивал где-то между сменой поз или как-то предварительно?

— Ты считаешь, это весело?

— Нет, не считаю.

Тэд отпил немного вина. Жестом предложил налить Ренцо, но тот отказался.

— Я понимаю, — сказал Тэд, — что Лене никогда не была примерной женой. Но распускать руки — это уже слишком.

— Ты в это веришь?

— Знаешь, сейчас не важно, верю ли лично я, но большая часть Илоя уже верит. Они хорошо знают Лене, она своя, знают отца Лене, ее братьев, Доменико, в конце концов. И совсем не знают тебя. Ты где-то шлялся пять лет, ну, пусть на войне… ну и до этого еще сколько! Ты никогда отличался особым благочестием, и влиятельных друзей так и не завел. А тут еще война, а война, как известно, меняет людей. У тебя отняли победу и теперь сорвало крышу от неудовлетворенной ярости. Я, между прочим, тоже помню, как ты лез со мной драться, когда узнал, что мы возвращаем Этран и уходим домой, тебя тогда парни еле оттащили. На самом деле, я бы не удивился, если бы ты съездил по морде бабе, которая в твое отсутствие кувыркалась в постели с другим. В старые времена жен за такое убивали на месте.

— То есть, о верности Лене тоже уже известно всем?

— Ну, как сказать, — Тэд усмехнулся. — Людей сейчас куда больше волнует то, что ты открыто привел в дом любовницу-джийнарку, чем то, как Лене проводила время в твое отсутствие. Она делала это тихо и незаметно, а ты у всех на виду. Не стоит недооценивать общественное мнение.

Сегодня утром Лене подала на развод, это Ренцо уже знал, претор передал ему записку, когда Ренцо привез Мэй в тот самый домик на холме. Хотя самого претора он не застал.

Лене, безусловно, постарается, чтобы суд был на ее стороне.

— Кстати, куда ты ее дел? — спросил Тэд. — Свою джийнарку? Из дома забрал — это правильно. Но куда спрятал? Не боишься, что она решит сбежать? Сбежит, наделает каких-нибудь глупостей, а отвечать тебе. Ты сам подписался.

— В надежном месте, — сказал Ренцо. — И она не сбежит.

— Ты в ней так уверен?

— Уверен.

— Ты договорился с Уолси?

— Договорился? Я говорил с городским претором, как с представителем власти, обсуждал разные дела.

— Уолси не поможет тебе. То, что у него самого когда-то был конфликт с Гильдией, ничего не значит. Тогда это затрагивало не Гильдию в целом, а небольшое полулегальное подразделение, узкие интересы отдельных людей. Возможно, и интересы кого-то из руководства, не буду спорить, но формально — кучка отщепенцев, ступивших на скользкий путь. Гильдии было проще отбросить их, как ящерице — хвост, сделать вид, что всячески осуждает и не имеет ничего общего. Уолси бросили компенсацию и замяли дело. Да, что-то прикрыли там, но в целом, это на Гильдию никак не повлияло. То, во что влез ты — затрагивает всех.

— И во что же я влез? — поинтересовался Ренцо, наблюдая, как Тэд медленно потягивает вино. Страшно хотелось напиться. А еще — не влезать никуда.

— Она джийнарка чистой крови.

— Мало ли джийнарок было взято в плен на этой войне? Зачем Гильдии именно эта? Ни один выкуп не стоит таких усилий. Они ведь даже тебе заплатили, чтобы ты сейчас наставил меня на путь истинный, и, думаю, не мало. Из-за какой-то девчонки? Кто она?

Тэд поставил бокал на стол.

— По моим данным, — сказал он, — девушка владеет магией. У нее это в крови. И это опасно. Помнишь, молнии, что шли за нами попятам? Помнишь, да? Это мужская часть магии, она всегда на виду. Ты знаешь, что женская часть магии связанна с землей? Твоя девочка может психануть, и разом сделать бесплодными земли на много миль вокруг. Может сделать так, что вся трава разом полезет в рост. Ты видел, как корни растений разрушают каменные стены? Она разрушит Илой. Это опасно, Ренцо. Ты хочешь за это отвечать?

— Тогда постарайтесь не пугать ее, чтобы она не психовала, — сказал Ренцо, поднимаясь на ноги.

Дальше будут только запугивать.

Честно говоря, суть магии он понимал, но к такому готов не был. Да и не уверен… Впрочем, скорее всего, Мэй действительно могла бы… Убить землю на много миль?

— Подумай! — крикнул Тэд ему в спину.

Сад полон людей, светло, как днем.

Эмир вместе с консулом в тихой беседке за колоннадой, но к нему не подойти. Ренцо проверял. Стоит сделать уверенный шаг в тут сторону, и на его пути, буквально из ниоткуда, возникают двое-трое крепких вежливых ребят в штатском. «Не стоит тревожить эмира».

Старый друг отца — сеньор Чезаре, случайно оказался рядом, и Ренцо послушно порадовался встрече, обсудил с ним недавнюю войну, цены на апельсины и нынешнюю молодежь… ах, да, еще Лене. «Ты молодец, Лоренсино, что проучил, наконец, эту стерву. Давно надо было показать ей, кто в доме хозяин. Я свою Мелинитту, бывало, ремнем лупил, если только глянуть смела…» На сколько Ренцо помнил, Мелине, вторая жена сеньора Чезаре, умерла от родов в двадцать пять лет.

И как-то начал уже жалеть, что все знают о том, что он бьет жену, и некоторые одобряют, а он вовсе и не причем. Пойти исправить?

Сеньора Лаура, жена цензора Армандо Гольдони, смотрит на Ренцо с нескрываемым презрением. Когда-то она любила заходить к матери поболтать, приносила им с братом сахарных петушков… На свадьбе с Лене — сначала так горячо и невыносимо долго поздравляла молодых, но скоро ей стало не до того, и до конца вечера лишь старательно отбирала у мужа нескончаемые бокалы с вином. Теперь сеньор Армандо совсем не пьет, судя по всему — печень ни к черту… да и возраст.

Поло, трибун с которым он сражался бок обок в Джийнаре, радостно, хоть и немного смущенно, рассказывает, что Тэд уже предлагал ему пойти квестором в Филистию на будущий год. Поло слышал, это предлагали Ренцо? А, нет, Ренцо отказался, надоело все…

Верро, с которым Ренцо носился по улицам в детстве и запускал кораблики в ручье за Алоной, сейчас сенатор и один крупнейших поставщиков маслин в Илое… Верро рад его видеть, но… вот как-нибудь — обязательно, но в другой раз. А сейчас, прости, Ренцо, еще нужно решить несколько вопросов, этот прием — такой удобный случай.

Может, и правда у него дела, а, может, репутация у Ренцо подпорчена достаточно, чтобы с ним предпочитали не иметь дела. Возможно, не только Лене старается.

Огромный рыжий джийнарец в стороне за фонтаном… Не Юттар, конечно, но… Айтарин Кайяши? Тарин, жених Мэй? Если так, то Ренцо, возможно, повезло. Но не уверен… Тарина он видел вблизи только однажды, да и то, тогда рассмотреть не было времени. Представитель илойского банка рядом с ним. Обсуждают финансовые дела? Влезть в их теплую компанию? Даже если не Тарин — лучшая возможность сегодня вряд ли представится.

После такого хода Гильдия не будет сомневаться в его намерениях вернуть Мэй брату. Значит, надо действовать быстро.

Банкир, кажется, Микело… или Анжело? Новый, его Ренцо почти не знал. Сейчас проверим.

Взял бокал вина.

Между делом пожалел, что так и не удосужился зайти, переписать завещание, а то Лене полагается слишком много…

И так сходу, радостно, во всю глотку…

— Сеньор Микело! Как я рад вас видеть!

И к нему, слегка покачиваясь, прямо через фонтан. Кто следит, пил тут Ренцо или не пил. Мог и напиться… на радостях! Главное, не поскользнуться и не уронить бокал раньше времени.

— Сеньор Микело! Давно хотел заглянуть к вам, узнать, как мои денежки? Не все еще дорогая женушка растранжирила?

У банкира круглые глаза, он даже оглядывается, пытаясь понять, к нему ли это Ренцо? Альберто он, точно. Но уже не важно. Джийнарец совсем рядом, брезгливо кривит губы. Здоров же! Эти чистокровные джийнарцы едва ли не крупнее драконов.

После фонтана ноги мокрые по колено, в ботинках хлюпает.

И очень правдоподобно получается споткнуться, выругаться, и так красиво опрокинуть вино из бокала на шелковую бледно-голубую тунику джийнарца. Красное на голубом — просто отлично! Горячий ведь парень?

Еще какой!

В первое мгновение джийнарец обалдело замирает, не веря, что кто-то мог столь варварски с ним обойтись. И только потом с ревом бросается вперед и бьет наотмашь. От первого удара еще удается увернуться, особой прыти от Ренцо никто не ждет. Но вот когда его хватают за шкирку и с размаху о мраморную чашу фонтана — тут увернуться уже не выходит, только притормозить, чтоб голову не разбили окончательно. И все равно искры из глаз.

— Ах, ты, тварь!

— Надо поговорить! — только удается выдохнуть, и даже по-джийнарски удается, очень тихо.

Айтарин дышит ему в лицо.

— Что ты сказал?!

— Ближе, — Ренцо сам пытается притянуть его к себе, ухватив за ворот, и проморгаться, голова кружится. — Завтра на рассвете, рыбалка за Авентинскими доками. Не опоздай.

— Ты в своем уме?

Надо отдать должное, теперь глаза джийнарца полны внимания. И ненавистью все равно, без этого никак. Но заинтересовать его удалось.

Как сказать, чтобы он понял? И быстро, не слишком привлекая внимания? Все и так на них таращатся.

— Одна лисичка хочет домой. Передай Дину. Да отпусти ты! — последнее уже по-илойски, громко.

Айтарин рывком отбрасывает его в сторону.

— Пошел вон, пьяная свинья!

Чтобы отползти в сторону пошатываясь — даже притворяться не пришлось, голова раскалывалась и ноги подгибались.

— Проклятый джийнарец! — буркнул Ренцо, кое-как поднимаясь рядом с грузным лысоватым сеньором, хватаясь за его стул и чуть не опрокидывая, очень надеясь, что сеньор проклятья слышит. — Понаехали тут!

Обернулся.

Айтарин хмуро и коротко кивнул. Понял?

Хреновый из Ренцо актер, и заговорщик тоже хреновый… да и воин… Впрочем, против настоящего чистокровного джийнарца только дракон и выстоит. А он… Одно упрямство, и больше никаких достоинств.

Хватит на сегодня. Из носа по губе течет кровь.

Сейчас на улицу, и посидеть чуток, прийти в себя.

19. Ренцо

На улице тихо, легкий ночной ветерок.

Ренцо прошел немного, потом постоял у стены, прислонившись лбом к прохладным камням. Голова кружилась… хорошо же его приложили о фонтан. Хотелось сесть, но если сядет, то еще заснет, а этого никак нельзя. Не здесь уж точно.

Глупо получилось.

Надо сначала забежать к себе, в пустую съемную квартиру. Там были таблетки от головы, гильдейские, еще с давних времен. Теперь новых ему у Гильдии не купить, и даже если ему будут готовы продать — он сам рисковать не готов.

Постоять немного…

Кровь из носа, по крайней мере, течь перестала.

В квартиру, а потом к Мэй, нужно поговорить с ней. А там будет видно.

За ним шли.

Сначала Ренцо подумал, что ему кажется, но через пару кварталов сомнений не осталось. Если это Гильдия, то куда он идет — они, наверняка, знают и так, у Гильдии полно осведомителей. Если нет… То кто? Люди Юттара? Невысокий неприметный человек, точно не джийнарец, но за деньги можно нанять и местного.

Человек даже не слишком прятался, очевидно вид шатающегося, еле бредущего после вечеринки трибуна не располагает к особой осторожности.

Взять спугнуть его, или пусть идет?

Если человек недооценивает его — это к лучшему. Стоит пока тоже не выпускать из виду.

Заходя в дверь инсулы, Ренцо видел, как человек остановился на углу, наблюдая, не пытаясь подойти ближе.

Таблетки нашлись быстро, но в баночке осталось три штуки. Надо было раньше запастись.

Долго боролся с искушением проглотить все разом, чтобы уж наверняка, но сдержался. И все равно — две, одну оставив про запас. Потом еще одну капсулу стимулятора — а вот этого добра, как раз, целая банка. Рассовал все по карманам все, что нашел.

Немного посидел в кресле, чтобы подействовало, но затягивать не хотелось.

Спуститься к ожидающему его человеку или…

Окно выходило во двор и улицы отсюда не видно. Во дворе пусто, только сушится соседское белье.

Третий этаж, под самой крышей. Ренцо выглянул… Кирпичная стена, кирпичи крупные и зазоры между ними довольно широкие, неровные. Можно ухватиться, хотя ногу поставить будет сложно. Если просто встать на подоконник, то до выступающего карниза под крышей он не дотянется. Можно попытаться влезть на оконную раму… должна же она выдержать. Оттуда, если слегка подпрыгнуть, можно и до карниза. И сбежать по крышам, не попадаясь на глаза слежке.

Идея сомнительная по всем пунктам.

Во-первых, не понятно еще, есть ли смысл от того человека прятаться. Возможно, он и так все знает, а возможно, с ним даже стоит поговорить. Хотя, говорить — вряд ли. Скорее всего, еще одна заинтересованная сторона. От Лене? Ну его к черту.

Во-вторых, уйти незаметно все равно вряд ли удастся, если это разумные люди, то они стерегут его со всех сторон дома, просто не высовываются. Он полезет в окно — они увидят.

Ну, и в-третьих, проделать это и не сломать себе шею — редкая удача. Не мальчик уже, да и не в самом лучшем состоянии. Свалиться с третьего этажа, это самое идиотское, что он может сделать.

Помнится, Тэд говорил, что учитывая его наклонности, странно как Ренцо вообще дожил до своих лет.

Странно, да…

Распахнул окно пошире, влез на подоконник.

Лет двадцать назад он и не сомневался бы, на какие только стены и крыши тогда ни лазил. К девушкам. Да и просто на спор.

Черт, голова кружится, и от этого трясутся руки. Вдохнуть поглубже…

А вот рама хорошая, крепкая. И не слишком высокая, что ценно. Если ухватиться за кирпичи, залезть на нее вполне реально… раза с третьего — точно. И даже не слишком шатается под ним. Широкая…

Надо бы встать на самый край, держась за стену рукой, иначе не достать, карниз сильно выступает.

А вот дальше с карнизом — сложнее, потому что с рамы до него не достать, немного роста Ренцо не хватает. Прыгнуть? Сколько у него будет попыток, если от толчка при первом же прыжке рама не попытается закрыться? Лучше уж достать с первого…

Выдох.

Надо с первого, а то, подпрыгнув, есть отличный шанс приземлиться на землю.

И еще раз вдох-выдох.

Ничего. Хватит уже…

На удивление сразу получается ухватиться за карниз пальцами, качнуться, упереться ногами в стену, перехватиться удобнее сначала одной рукой, потом другой. Кирпичи крошатся…

Спокойно. Выдох.

Подтянуться. Опереться локтем… а дальше уже проще. Чуть отдышаться, подтянуться и закинуть ногу, потом вторую.

И потом уже, лежа на краю крыши… глянуть вниз…

Спина вся липкая от пота. Но ничего, все не так плохо, он еще не только по лестницам способен лазить.

Дома подходили один к другоу, и крыши смыкались вдоль всей улицы. До конца, потом повернуть. Дважды пришлось залезать выше, но это уже не так сложно. И один раз прыгать через узенький переулок, но там крыша была куда ниже чем та, с которой прыгал он. Ренцо примерно представлял дорогу и сложных путей старался не выбирать.

И через два квартала спустился на землю. И там уже быстрым шагом.

Хорошо еще, хватило ума не выскочить из-за поворота к дому сразу, потому что у дверей его ждали. И не поймешь кто, но не свои — точно?

По традиции — залезть в окно? Со двора, через забор.

Залезть оказалось не так сложно… или это уже стимуляторы так подействовали, что страх и чувство самосохранения пропали напрочь? Хотя раньше на него так не действовало… Просто личная дурь?

Куда сложнее оказалось не получить сходу в морду от охраны, там ждали два крепких бугая, вооруженные до зубов. Чуть не сбросили вниз, но успел перемахнуть и в сторону, одного со всей силы пихнуть в живот.

— Сеньор Лоренцо! — осознал второй. — Не трогать!

Ну, все…

Ренцо попытался отдышаться.

— Кто у вас там под дверью ходит? — спросил он.

Бугаи переглянулись, покачали головой.

— Гильдия, походу… Мы их гнали, они не идут.

А драться с Гильдией без веских оснований никто не будет. Стоят там на улице и стоят…

— А Мэй? Девушка?

— Наверху.

До второго этажа по лестнице Ренцо еще добежал, и уже открыв дверь понял, что в глазах темнеет окончательно. Он еще понимал, как Мэй бросилась к нему, но ноги уже подгибались. Прислонился к стенке, стараясь не упасть…

Спать нельзя.

— Мне на рассвете нужно быть в порту… договорился… Тарин… я…

— Тихо, тихо… — шептала Мэй. — Тихо. Я помогу… сейчас…

Ее ладони обхватывают его голову — лоб и затылок… И мир ускользает окончательно.

20. Мэй

Лицо у него землисто-серое, волосы мокрые от пота и на затылке здоровенный кровоподтек. Шишка с кулак размером… ну, пусть не с кулак, но огромная шишка.

Как он вообще дошел?

Тяжелый.

Он так и свалился у двери, и чтобы затащить его на кровать потребовалось много сил. Снять с него ботинки… мокрые насквозь. В ботинках вода! Где его носило?

Но, что бы там ни было, он добрался к ней. Из последних сил. Удивительно.

Лечь рядом, обхватив его голову ладонями.

Все хорошо, она чувствовала. Сильный удар, сотрясение, но действительно серьезных травм нет, она справится. Ничего страшного… В ее жизни бывало и похуже.

Дин, особенно в детстве, тоже непрерывно искал шишки на свою голову. Он прыгал по деревьям, словно белка, и лазил по скалам, словно ящерица. И срывался, конечно. Дин всегда был слишком самоуверен, чтобы правильно оценивать риск. Словно считал себя бессмертным.

Однажды он сорвался с обрыва над горной Орленкой, на камни, переломал все кости… Когда Мэй сбежала к нему в вниз по тропинке, он лежал в луже крови, и, казалось, уже перестал дышать… Ему повезло, что Мэй была рядом. Конечно, вылечить она тогда не могла, но могла позвать на помощь. Позвать, оставаясь рядом с Дином, так, чтобы родители услышали и нашли их. Если бы она оставила его, хоть на минуту, он бы умер. Она отдала ему все силы, держала, не давая умереть, она просидела рядом Дином больше часа, прежде, чем за ними пришли. Казалось — целую вечность. Справилась.

С тех пор это стало проще.

Конечно, мертвых она не воскресит, но кое-что может.

— Сейчас… — шепнула, обнимая.

Сейчас она имеет полное право обнять — прикосновения помогают. Мэй гладила его лоб, его волосы, подложив под затылок вторую ладонь, прижавшись щекой к его плечу. Так удивительно. Чувствовала, как его дыхание выравнивается, становится глубоким и спокойным, как ровнее бьется сердце, и коже возвращается здоровый цвет. Ренцо спал, и даже чуть-чуть улыбался во сне. Все хорошо.

Пусть поспит, это поможет восстановить силы.

«На рассвете»…

На рассвете ему нужно в порт? Еще есть время, она разбудит. Еще…

«Тарин»…

Это немного пугало.

Он договорился с Тарином о встрече? Значит, главное уже решено? Тарин, а, значит, и Дин, скорее всего, знает, что Мэй здесь? Ее не оставят.

И обратного пути нет?

Ренцо отдаст ее, и она больше никогда не увидит…

И как она теперь без него?

И не может остаться, потому, что Гильдия не оставит ее, и только брат сможет защитить.

…Ренцо спал.

Мэй лежала, прижавшись к нему, разглядывая в полутьме его лицо, словно пытаясь запомнить, положив ладошку ему на грудь — туда, где сердце. Тихо. И так спокойно, словно кроме них двоих в мире больше нет никого. Ее Ренцо…

Она проснулась от прикосновения. Вздрогнула. Едва не подскочила на месте.

— Тихо, тихо, это всего лишь я, — Ренцо рядом с ней… улыбается.

Уснула? Проспала?

За окном, кажется, еще темно.

— Еще ночь, — сказал Ренцо, — все хорошо. Я ведь надеюсь, это все та же ночь, я не сутки проспал?

— Нет, — она покачала головой, немного растерянно, — не сутки.

И немного расслабилась. Она точно не могла столько проспать. До рассвета еще время есть.

Ренцо все еще лежал на спине, глядя на нее.

— Просто удивительно проснуться с тобой рядом, — сказал он.

Мэй смутилась. Она ведь обнимала его во сне.

— Я пыталась вылечить тебя. Для того, чтобы вылечить — надо прикоснуться…

— Я так и понял.

Смеется над ней. Не обидно совсем, только щеки у Мэй горят. Он, конечно, все понял правильно, не мог не понять.

— Как ты? — поспешила она, попыталась отсесть подальше, делая вид, что… действительно смешно все это. Делая вид, что ничего такого не хотела. — У тебя такая шишка была на затылке.

— Все хорошо, — сказал он, поймал ее за руку, легко потянул к себе. — Я готов хоть каждый день разбивать голову, если ты будешь меня лечить. Ты будешь?

Смеется. Улыбается так широко, что невозможно устоять.

— Не надо так больше, — сказала она. — Что с тобой случилось?

— Поскользнулся, — сказал он. — Еще на приеме. И головой о фонтан.

И потянул ее сильнее к себе, настойчивее.

И Мэй сдалась. Легла рядом.

Он врал ей или чего-то недоговаривал… Вряд ли это случайность. Но какая разница сейчас?

Ренцо перевернулся на бок, одной рукой убрал с ее лба сбившуюся на глаза прядь волос, легко коснулся щеки, другой — обнял за талию, ближе притянув к себе.

— А ботинки ты намочил тоже в фонтане? — спросила она, чувствуя, как сердце начинает колотиться.

— Да, — довольно сказал он, — тоже.

Его лицо совершенно спокойно, но дыхание сбивается. Его пальцы гладят ее спину… И у Мэй что-то сжимается в животе.

— Ты боишься? Дрожишь, — спрашивает он. — Я только разок поцелую тебя. Можно? И сейчас уже пойду, мне пора идти.

— Можно, — шепотом соглашается она.

И он целует. Не так осторожно и нежно, как в прошлый раз, не как невинную девочку, а как любимую женщину. По-настоящему, горячо, со всей страстью. И она сдается уже окончательно. Как можно сопротивляться? И всем телом подается к нему, обнимая, отдаваясь без остатка нахлынувшим чувствам, не смущаясь больше. Как можно смущаться настоящей любви?

С ней такого не было еще никогда.

И кажется, что-то происходит…

— Ох, — говорит Ренцо, с трудом отрываясь, — я от тебя так никогда не уйду.

— Не уходи, — говорит она. — Не отдавай меня никому.

И он целует снова.

— Я бы не отдал, — говорит, все еще улыбаясь, но уже иначе, без всякой легкости. — Только не выйдет.

Прижимает к себе, и они еще долго лежат обнявшись, молча, зажмурившись, словно пытаясь остановить время.

Потом он вздыхает, целует ее в лоб.

— Я пойду, Мэй. Пожелай мне удачи.

21. Ренцо

Через забор и по крышам.

Есть в этом своя злая ирония — он собственными руками собирается отдать любимую девушку другому, и даже рискует жизнью из-за этого. Он не хочет отдавать, девушка не хочет, и даже, наверняка, тот жених не очень-то горит желанием. Но иначе никак.

Собственная беспомощность сводит с ума. Но лучше признать это сразу. Честнее.

По крышам…

Сейчас прыгать удивительно легко, словно на самом деле сбросил лет двадцать, словно мальчишка. И голова такая ясная и легкая, до звона. Кажется, еще немного, и правильное решение придет само… но ничего не приходит.

Через три квартала Ренцо спустился на землю, и направился к Авентину.

Вышел к реке. Подумав, купил по дороге у встречного рыбака удочку, в пять раз дороже, чем она могла стоить, но торговаться не стал. Удочку, ведерко и даже червей — все, что у того было. Так будет проще делать вид, что Ренцо здесь по своим делам.

Тихое место за доками, вокруг склады и никого. Небо едва начало сереть.

Ренцо огляделся — поставил ведро, размотал удочку. Притворяться, так притворятся? Не стоять же тут просто так. В детстве они часто бегали с Лино ловить рыбу, но не сюда, конечно, рядом с домом.

Насадил червя, выбрал место получше рядом с зарослями аира, закинул.

Но смотрел больше по сторонам, думая о своем, и пару раз пропустил, когда начинало клевать. Поймал трех мелких карпов и одну форель, словно и правда пришел за рыбой.

Светало.

Если никто не придет, что делать тогда?

Двое мальчишек ловят рыбу на том берегу, и чуть в стороне, какой-то старик с удочкой, выше по течению. Не самое людное место. Из соседнего переулка женщина вышла за водой.

Город просыпался, но Ренцо все так же оставался один.

Найти этого Тарина и объяснить доходчивее? Или он еще спит? Стоило назначить встречу назавтра, утро после приема — не самое лучшее время для важных дел. Но уж очень не хотелось тянуть.

Еще одного карпа и судака.

Глядя на эту рыбу все больше хотелось есть. Вчера Ренцо только пообедал набегу, не успевал, на приеме не до того было, а уж про ужин и говорить нечего.

Сколько еще ждать?

Мальчишки с того берега ушли домой. Старик переместился немного в сторону, так, что Ренцо его почти не видел.

Черви закончились.

Он положил удочку рядом, сел на землю.

Уйти? Солнце уже высоко. Если бы кто-то хотел прийти на рассвете, то уже пришел бы.

Мэй ждет его.

Еще немного…

— Как рыбалка? — окликнули сзади.

Мгновение, и Ренцо стоял на ногах.

— Сеньор, не стоит так пугаться! Я не грабитель.

Тот самый старик, что рыбачил рядом. В мятой широкополой шляпе, стоптанных сандалиях и с удочкой на плече.

И что-то в нем не так.

Акцент? Не понять сразу какой.

— Чего ты хочешь? — спросил Ренцо.

Старик почти седой, но волосы были светлые, как и глаза. Не местный точно, но в Илое полно чужаков. Невысокий, худой. Такой внимательный пристальный взгляд.

— Да просто решил подойти, узнать, как рыбалка, — в уголках губ старика затаилась усмешка. — Поймал чего, сеньор?

— Поймал.

— А чего домой не идешь? Полдень скоро.

Что-то было в этом… Усмешка… Руки у старика… Он придерживал удочку на плече… Мятая, потрепанная, местами грязная даже одежда и такие ухоженные руки. Тонкие пальцы, аккуратные блестящие ногти.

— Дома жена злая, — сказал Ренцо. — Поэтому и не тороплюсь.

— Понимаю, — старик усмехнулся. — К такой жене я бы тоже не спешил. А девочка твоя тебя разве не ждет?

Та-ак…

Ренцо быстро огляделся. Сейчас из-за угла выскочат гильдийцы? Или кто там с ним?

Из оружия у Ренцо только нож, оружие в Илое запрещено, открыто носит лишь городская стража и личная охрана консула.

— Я один, не пугайся, — сухо сказал старик, у него был голос человека, привыкшего распоряжаться. — Ты же хотел встретиться на рассвете. И я пришел встретиться с тобой. Или ты думал, господин придет лично?

Господин?

— Кто ты?

— А кого ты ждал? Ты ведь Луци? Трибун, державший всю зиму в осаде Этран? Даже твой командир уехал, а ты не все не мог смириться, пока люди в крепости не передохли с голоду. Много ты получил? Стены? И выжег все! Ты-то ни в чем не нуждался, тебя снабжали лучшим мясом и лучшим вином, а в Этране крыс переловили еще к середине зимы. Люди на ногах не стояли, но не сдавались. Всю зиму сдерживали твоих откормленных илойских свиней. И не сдали бы, если бы ты не убил эмира Эрдо, и не отобрал у них надежду.

Лицо старика скривилось от отвращения.

— Не я убил его, — спокойно сказал Ренцо.

Его убили свои же, те, кому надоело ждать.

— Не ты, так твои люди, по твоему приказу, желая угодить тебе. Ты будешь оправдываться?

— Не буду, — сказал Ренцо.

Если это провокация, то не стоит поддаваться. Если действительно наболело — тем более. Его оправдания никому не нужны.

Старик едва не плевался от гнева, но глаза смотрели внимательно, присматривались.

— Ты искал встречи с моим господином? — сказал он.

— Возможно.

— Тогда говори.

— Почему я должен тебе доверять? — удивился Ренцо. — Ты даже имени своего не назвал.

— У тебя нет выбора, трибун. Если ты хочешь решить свое дело, придется говорить со мной.

— Выбор всегда есть.

— Какой?

— Например, я могу свернуть тебе шею и отправиться на аудиенцию к эмиру лично.

— Тебя убьют.

— Все мы смертны.

— А как же твоя лисичка?

Ренцо пожал плечами.

— Пусть ветер решает, как ей быть.

Старик усмехнулся.

— Ты знаешь джийнарский? — спросил он. — Ты ведь понимаешь, о чем говоришь? Или твоя лисичка научила тебя нужным словам? Кто она?

— Она? Лисичка. Маленькая, рыжая, с пушистым хвостом. Сестра южного ветра с Гор.

— Это она сказала тебе?

— У меня нет оснований ей не верить.

Старик склонил голову на бок и чуть сощурился, глядя Ренцо в глаза.

— А если я скажу, что принцесса Тьяра находится дома, в Лааше, под присмотром надежных людей.

На какое-то мгновение оглушила паника. Но — нет. Спокойно.

— Хорошо, — сказал Ренцо. — Тогда как быть с этой?

— Оставить себе?

Нет, не паника — раздражение. Такое чувство, что все это надо лишь ему одному.

Огромное искушение повернуться и уйти, и пусть сам за ним побегает.

— Я бы оставил, — сказал Ренцо. — Но Гильдия пытается отобрать. Вот вернусь сейчас, а там уже вынесли дверь и увели, пока я слушаю…

Скрипнул зубами. Уже нет сил.

Старик нахмурился.

— Гильдия знает?

— Да.

Нахмурился еще больше.

— Что ты хочешь за нее?

Интересный вопрос. И ведь если ответить честно — никто не поверит.

— Хочу отправить ее домой.

— А для себя?

— Для себя… — он вздохнул… больше всего для себя в этой истории хочет не сдохнуть. — Для себя хочу развестись с женой, получить денег и уехать в Алеру, к чертовой матери. Выращивать виноград.

— Деньги, значит.

Ренцо ухмыльнулся.

Когда говоришь о деньгах — тебя сразу воспринимают всерьез.

— Да, — согласился он. Пусть так.

— Сколько?

— Сколько можно получить за лисичку, которая сейчас дома, под присмотром надежных людей?

Старик криво ухмыльнулся в ответ, но почти с одобрением, оценил.

— Приводи ее сюда, завтра на рассвете. И тебе заплатят. Достаточно, чтобы спокойно выращивать виноград до конца своих дней.

Так просто?

— И кому я ее передам? Тебе?

— Мне.

— И как я могу быть уверен, что после этого с ней ничего не случится? Что ты не передашь ее Гильдии, вон там, за углом? Что на вас, в конце концов, не нападут по дороге?

— Это уже не твое дело, — сухо сказал старик.

— Так вышло, что мое. По договору опеки я отвечаю за нее головой. Безусловно, сниму браслет, перед тем, как передать ее вам, но, тем не менее, если что-то пойдет не так — это очень даже мое дело.

— Если ты снимешь браслет, то об этом немедленно узнает Гильдия.

— Да. Дальше уж вы сами справляйтесь.

— Гильдия узнает о том, что ты добровольно освободил ее, — в голосе старика впервые сомнение.

— Да, — согласился Ренцо. — Узнает.

— И после этого ты рассчитываешь выращивать виноград?

— А уж это, прости, тебя не касается.

Старик причмокнул, покачал головой.

— Я тебе не верю, трибун, — сказал он. — Тут что-то не чисто, ты же не самоубийца. Что за игру ты ведешь?

— Что я должен сейчас доказать? — поинтересовался Ренцо холодно.

Не злость, даже не раздражение уже, только усталость.

— Как эта лисичка попала к тебе?

— Я выиграл ее в кости.

— Выиграл?

— Да. У торговца рабами, который купил ее невольничьем на рынке у Иримина. Мэй держали в клетке, потому, что она дралась, как гарпия. Она…

Замолчал, поджал губы. Какой смысл.

Старик смотрел на него, кажется, с интересом.

Пошло оно все.

— Завтра на рассвете, на этом же месте, — сказал Ренцо, — я хочу увидеть представителя джийнаркой знати, которого я смог бы узнать, а я знаю почти всех, кто прибыл с эмиром. Но не Ретьяра, он продажная свинья. И тогда я обсужу подробности. Не с тобой. А еще передай Юттару, чтобы выставил свою охрану у дома на Виа Петро, на холме, только таких, чтоб не очень бросались в глаза, лучше, если будут похожи на местных. Пусть приглядывает за ней сам. И пусть будет готов либо сразу признать все законные права Мэй, либо заранее подаст запрос о передаче ему опекунства.

— Ты указываешь эмиру, что делать? — кажется, старик был не слишком удивлен.

— Просто передай.

Повернулся, поднял свою удочку, ведро с рыбой… тяжелое!

Хватит.

— Эй, трибун! — окликнул его старик. — Передай ей привет от дяди Майтека!

— Дяди?

— Просто передай, — он усмехнулся.

— Хорошо, — согласился Ренцо.

* * *

Мэй ждала его.

На этот раз Ренцо вошел через дверь. Ведро с рыбой сунул слегка обалделому бугаю претора у порога.

— На кухню отнеси, — буркнул на его немой вопрос.

— Да, сеньор…

Мэй выскочила навстречу, и сразу, не раздумывая, подбежала, обняла.

И Ренцо слегка оттаял. Выдохнул. Обнял ее в ответ. Так хорошо. Вот ради таких моментов и стоит…

— Как ты? — спросил он.

— Я волновалась за тебя.

Он вдохнул запах ее волос, слегка потерся щекой о ее щеку, стараясь не слишком царапать своей щетиной, поцеловал… и все же. О делах? Взял ее за плечи.

— Знаешь, тебе просили передать привет от дяди Майтека.

И Мэй мигом заулыбалась, расцвела, так весело, радостно, глаза засияли.

— От Лиса, да? Лис передал?

— Кто? — не понял Ренцо.

— Лис… Олистар Рамель, он микоец, невысокий такой, худой, седой уже… Да?

Микоец, точно.

— Да, очень похоже, — сказал Ренцо. — А кто такой дядя Майтек?

Мэй звонко засмеялась.

— Это из сказки! — сказала она. — Лис нам с Дином микойские сказки в детстве рассказывал. И играл с нами… Дядя Майтек — это такой хитрый тип, который за горошину целую корову выменял, а потом еще на княжеской дочке женился! Нам всегда казалось, он на Лиса похож.

В ее глазах танцевали огоньки.

Как же Мэй скучает по дому! Даже стыдно, потому что почти невыносимо ее отдавать. Ничего, скоро все решится. Только бы вышло…

— Завтра я снова встречусь с ним, — сказал Ренцо. — И еще с теми людьми, которых пришлет твой брат. Обсудим детали. Не волнуйся.

Но Мэй вдруг посерьезнела, нахмурилась даже. Так, словно дунули и затушили свет. Уткнулась носом ему в ухо.

— Я не хочу домой, — шепнула она.

Вот только не сейчас. Потому что сердце пронзает такая боль, что немеют пальцы.

— Не говори глупости, — шепнул он… но так нельзя, не хорошо. — Знаешь Мэй, — попытался исправиться, — а пойдем куда-нибудь с тобой позавтракаем? Ты завтракала? Да? Ну, еще разок, хоть просто посиди со мной. Ладно? А потом нам надо по городу пробежаться по разным делам. Я не могу вечно оставлять тебя здесь, это даже не мой дом. Пойдем?

22. Мэй

Он задумчиво ковырял ножом кусок мяса в тарелке.

Мэй все казалось, что Ренцо избегает на нее смотреть. Говорит с ней, даже пытается улыбаться, но в глаза не смотрит.

Осунулся за последние дни. Несмотря на вчерашние старания Мэй отдать ему сил, вылечить… но дело не в этом. Не телесные раны.

Потянулась, коснулась через стол его руки. Он вздрогнул, все же, поднял на нее глаза.

— Расскажи мне, — сказала твердо. — Я должна знать.

Он не хотел.

Он, все же, посмотрел на нее… и то ли не мог найти слов, то ли считал, что не стоит этого ей говорить.

Надо собраться, сказать самой.

— Я, наверно, не очень правильно себя вела, — сказала она. — Я не ребенок, Ренцо. Я, наверно, выгляжу, как ребенок и, порой, веду себя как ребенок. Наверно, я не слишком еще успела повзрослеть. Но понять я способна. Я знаю цену словам и поступкам. Да, когда я рядом с тобой, то очень хочется спрятаться за твою спину и не думать больше ни о чем. С тобой это кажется так легко. Но, может быть, и я чем-то могу помочь? Я знаю своего брата, знаю его людей, возможно, я могу подсказать что-то важное. И еще… — она облизала губы, собираясь с силами. — Да, я сказала, что не хочу, чтобы ты меня отдавал… прости… я понимаю, что это невозможно. Не думай об этом. Я просто не хочу терять тебя. Но когда все закончится, мы сможем встретиться снова, ведь правда? Когда оба будем в безопасности.

Он улыбнулся, так удивительно тепло. Накрыл ее ладонь своей.

— Когда все закончится, — сказал он, — я приеду в Джийнар, залезу хоть на самую высокую башню и выкраду тебя из дворца. Увезу далеко-далеко, на край света. И больше никогда и никому не отдам.

Мэй покачала головой… и все же, пусть не всерьез, но так рада слышать это.

— Не надо, это опасно. Я убегу сама.

Он усмехнулся.

— Если мне удастся разобраться с Гильдией, то твоего брата я не испугаюсь.

— Мой брат не сможет удержать меня. И выдать замуж за Тарина против воли тоже не сможет. Но, Ренцо, я не об этом… Я хочу понимать, и хочу, чтобы ты тоже все понимал правильно. О чем вы говорили с Лисом? Что-то пошло не так?

Он молчал. Упрямый.

Как понять?

— Скорее всего, для Джийнара я официально мертва, — сказала Мэй. — Дин никогда бросит меня, если дело будет касаться только меня и его. Но если дойдет до огласки — он откажется. Ты же знаешь, Джийнар не выкупает пленных, даже женщин.

— Этот Лис сказал мне, что принцесса дома, в Лааше.

Дело в этом?

— Ты не веришь мне?

Нет, не в этом, она видела и сама.

— Тебе я верю, — сказал он, так, что сомневаться было нельзя. — Как же я могу не верить, Мэй? Все дело в том, что это значит для меня. Как себя вести. Тебе действительно лучше знать, — он подобрался, напряженно, и, наконец, решился. — Я собираюсь продать тебя Тарину, или тому, кто готов будет купить. Мэй, пойми меня правильно. Здесь, в Илое, очень важна законная сторона. Здесь все уверяют друг друга, что чтут закон. Если я просто сниму браслет и отпущу, то все равно за тебя продолжаю отвечать за тебя. Я имею на это право, но если ты сделаешь что-то… Даже не ты, очень легко обставить дело так, словно преступление совершила ты, и тогда судить будут меня. Легко подставить. Они не упустят такой возможности. И тебя саму, по закону, могут убить, встретив на улице, формально — за побег. На тебя даже могут объявить охоту, подключив городскую стражу. Так что просто тихо вернуть тебя брату — возможный, но очень опасный путь. Я бы не стал…

— Я понимаю, — сказала Мэй.

Ренцо отодвинул тарелку, не съев и половины. Быстро, залпом, выпил стакан апельсинового сока.

— Так что я хочу соблюсти видимость законной сделки, — сказал он, глядя в сторону. — Продать тебя кому-то из твоих. Передать право опеки, подписать договор. Конечно, представителя Гильдии мы на сделку не позовем, но это и не обязательно, я выиграл тебя и забрал у Тони без всяких гильдийцев. Я понимаю, как это звучит, Мэй, и ты не вещь… Понимаю, что это не убережет от возможности тихо прирезать каждого из нас в темной подворотне. Но, по крайней мере, дает шанс. Несмотря ни на что, Гильдия тоже старается соблюсти видимость легитимности своих действий. Ты важна для них, но лишний шум и обвинения Гильдии не нужны. Если что, можно официально подать жалобу, потребовать защиты, можно нанять охрану, быть на виду… Это может помочь. Никаких гарантий, но куда больше шансов. Ты сможешь успеть спокойно уехать домой.

— А ты?

— Я тоже уеду, — сказал он. — Разберусь с делами и уеду. Куплю землю где-нибудь в провинции…

— В Микое, — осторожно предположила она. — Микойские власти продают землю за Тайруской, там только поля и лес, больше ничего, дикие места. Но выделяют даже людей для строительства, в помощь.

— Да, знаю, — Ренцо усмехнулся сначала чуть кривовато, потом уже серьезно, оценив. — Там каторжников выделяют, таких, которых лучше спровадить подальше с глаз. Но с каторжниками, как раз, я справлюсь, у меня в легионе своих таких… охламонов тьма была, один краше другого. От Гильдии далеко, там никто не тронет. К тебе близко.

Он глянул ей в глаза.

— Да, — сказала Мэй решительно. — И мне ближе к дому будет, если что, Дин всегда поможет.

Ренцо… что-то дрогнуло в его лице, так, словно не ожидал. Моргнул… Взял ее за руку, ее ладонь в свои. Долго молчал.

— Ты бы поехала со мной?

— Да, — сказала она. — Куда угодно.

* * *

А потом, после завтрака, по делам…

Нет, сначала еще забежали в квартиру Ренцо, он хотел помыться и переодеться после всей этой беготни. А то и рубашка, которую он надевал еще на прием, порвана на локте и запачкана грязью, где-то о крыши, даже пятнышко крови впереди.

— Подождешь, ладно? Я быстро, — шепнул он, обняв ее уже без всяких сомнений. — Слушай, я совсем не подумал, тут рядом магазинчик, можем сходить тебе тоже что-нибудь купить, каких-нибудь платьев. А то у тебя ничего нет. Сходим? Только сначала решим кое-что…

Она кивнула. Он поцеловал ее в щеку.

— Я быстро, Мэй.

Быстро, у них времени совсем нет, нужно бежать.

Жарко.

Она слышала, как Ренцо там открыл воду… Здесь водопровод, по крайней мере, в хороших домах центральной части Илоя. Холодная, хоть и можно погреть, Мэй тоже искупалась с утра.

Окно настежь. Подошла… Еще издалека показалось, что что-то не так.

Оконная створка покосилась.

Верхняя петля выдрана почти полностью, нижняя тоже пострадала, и, если бы не широкий подоконник — рама могла бы совсем упасть под своим весом. На подоконнике насыпавшаяся штукатурка с внешней стены. Кто-то лазил в окно?

Еле дождалась Ренцо, чтобы сказать.

Но он подошел, посмотрел и только усмехнулся, застегивая рубашку на ходу.

— Да все нормально, не волнуйся. Никого тут не было.

— Но посмотри…

— Да это я, — он потрогал выдранные петли. — Я когда с приема возвращался, мне показалось, за мной кто-то следит. Ну, и я решил через окно вылезти.

Он говорил так, словно ничего особенно, словно просто вышел с черного хода.

Мэй не понимала.

— Как? Здесь высоко… А окно? Как ты это сделал?

— Меня не каждая рама выдержит, — Ренцо широко улыбался. — Да ничего же не случилось, не пугайся так. Я залез на нее, ухватился за козырек, и на крышу. Покосилась, наверно, когда я прыгал, так не достать. Мэй… ну, ты чего…

— Ты ненормальный… — она прижалась к нему.

— Есть немного, — он гладил ее по спине, а потом его руки скользнули к талии, обхватили. — Мне всегда говорили, что в армии самое место, есть хоть какая-то польза от моей дури, — он чуть сжал пальцы, отстраняя ее от себя… — Мэй…

В его голосе послышалось что-то непривычное.

Его глаза…

Мэй показалось, все сжимается внутри, и так…

— У тебя воротничок криво… — шепнула она, поняла, что голос дрожит. Потянулась поправить, дотронулась пальцами до его шеи, провела вверх, до волос, замерла. Погладила осторожно.

У него дрогнули ноздри. Неровный выдох…

— Мэй… я люблю тебя — по-джийнарски шепнул он.

— Я тоже тебя люблю.

Глядя ему в глаза… и уже совсем не глядя, потому что сложно целоваться и смотреть. Все так быстро. И невозможно оторваться. У него волосы мокрые и пахнут мылом. Вчерашнюю шишку еще можно нащупать, но почти не осталось ничего… осторожно, он едва заметно морщится, когда она дотрагивается. И прижимает ее к себе, всем телом, так что Мэй чувствует каждый его вдох. Его руки нетерпеливо гладят ее, словно на ней вовсе нет платья. И сердце сейчас выпрыгнет…

Сейчас.

Немного страшно. Но еще страшнее, что он сейчас отпустит, и ничего не будет. А потом расстанутся, и больше никогда… Как долго еще они вместе?

Его пальцы натыкаются на застежку ее платья на спине. Он замирает. Руки напряжены до дрожи. Заглядывает ей в глаза, словно спрашивая…

— Да… — шепотом, едва слышно говорит она. Ведет по его спине ладонью и неуверенно собирает, сминая край рубашки, которую он так и не успел заправить… сминая, но не решаясь.

Он зажмуривается.

— У нас совсем нет времени, — говорит чуть хрипло, облизывает губы.

Но не отпускает, даже не думает.

Тогда Мэй залезает под рубашку сначала одной рукой, потом второй, касаясь его спины. И по телу проходит дрожь.

Сейчас.

Пусть быстро.

Немного страшно все равно. Но ведь он не сделает ей больно, все будет не так…

Подгибаются ноги.

— Боишься? — спрашивает он.

Она кивает, всхлипывает.

— Вечером, — говорит он, его голос совсем чужой, его руки держат ее так крепко и так жадно. — Мы вернемся сюда. Так будет правильно.

— Нет. Я сойду с ума до вечера, — честно говорит она.

Выдох, короткий и судорожный. Он подхватывает ее на руки. На кровать. Быстро… Не раздеваясь, просто за пару мгновений расстегивая ремень, поднимая платье… его ладони скользят по ее ногам, выше… Окончательно сбивается дыхание. Быстро. И в одно движение, одновременно с поцелуем. Мэй даже не успевает испугаться окончательно. А потом вдруг понимает, что бояться нечего. И обнимает, крепко-крепко, всем телом подаваясь навстречу.

* * *

А вот потом, все же, по делам. Почти бегом. Нужно столько всего успеть, они и так задержались. Невозможно задержались.

Мэй плохо понимала, кто все эти люди, что именно Ренцо обсуждает с ним, но юристы, адвокаты… Сначала в одной конторе, потом в другой. Мэй сажали в приемной, или в кресло в стороне, но Ренцо не выпускал ее из виду.

В начале завещание. «Нет, Мэй, конечно, я собираюсь жить вечно, но… на всякий случай». Так, словно это действительно ничего не значит.

Он улыбался ей… как-то совсем иначе. Что-то изменилось почти неуловимо, стало легче, естественнее. За те несколько минут стали ближе. Словно они знают друг друга много лет, словно не было, нет и не будет никаких препятствий между ним. Подойдя, коснуться его руки — просто коснуться, потому, что это приятно. Коленом — его колена, сидя рядом. Губами — его уха, шепнув какую-нибудь глупость. Конечно, вокруг люди… но если быстро и осторожно, — никто не поймет. Она его женщина. И он — ее мужчина. Мэй чувствует, как бьется его сердце. Это невозможно объяснить, но словно невидимая ниточка протянулась между ними. Если она позовет — он услышит, теперь Мэй уверена. Даже через полмира услышит.

Никто не знает, что будет завтра. Но, по крайней мере, ночь у них еще есть. Целая ночь и целая жизнь.

Даже если потом только смерть…

Все будет хорошо.

Ему нужно закончить дела.

Соглашение о разводе… не о разводе даже, предварительное, о разделе имущества. Какие-то бумаги, Ренцо сидел, закопавшись в них часа три или больше. Мэй пила кофе и разглядывала его издалека. Не мешая. Смотрела, как он хмурится, как быстро делает какие-то записи, как очень тихо и очень настойчиво объясняет что-то человеку, сидящему рядом. Задумчиво трет переносицу… и о чем-то спорит. Он такой красивый. Самый лучший.

И новый договор передачи права опеки…

Как частное лицо он имеет право продать ее частному лицу. Сумма не указана, «по договоренности».

Он продаст ее. Мэй не могла представить, как отнесется брат к такому. И что с ней будет? Ее больше не примут дома, и прошлой жизни не вернуть, ничего не вернуть. Но ей и не нужна прежняя жизнь. Она не боится начать все заново. Пусть дома ее осудят… не важно.

Ренцо что-то писал. Уже третий раз сминая, выкидывая и начиная заново.

Мэй почти задремала в кресле. Сумерки за окном.

23. Ренцо

За платьем успели в последний момент.

Лавка уже закрывалась, но Ренцо успел поймать хозяина у дверей.

— Сеньорите нужно новое платье, не поможете? — таким тоном, что спорить почти невозможно.

Хозяину явно не хотелось задерживаться, он смерил Ренцо взглядом.

— Это ваша дочь, сеньор.

Ренцо, признаться, растерялся, не был готов.

— Я его любовница, — Мэй обворожительно улыбнулась, сунула хозяину в нос браслет на запястье. — И его трофей. Вот. Все законно. Идемте, покажите, что у вас есть. Я хочу зеленое.

Не сомневаясь в себе, гордо подняв голову — настоящая принцесса. Ренцо невольно залюбовался. И все же… слишком юная для него. Это так бросается в глаза?

Мэй выбрала бледно-голубое, и еще что-то — ей упаковали и показывать она отказалась.

— Тебе понравится, — улыбнулась загадочно. — Ты же сказал, что я могу выбрать все, что захочу? Ты не против?

— Конечно, — согласился он. — А что там?

— Дома увидишь.

Это было так прекрасно — представить, хоть на минуту, что они сейчас придут… домой! И никуда не нужно спешить.

— Моя любовница, значит? — он открыл ей дверь, придержал, и когда она чуть задержалась, проходя мимо, успел поцеловать в шею.

— Я порчу тебе репутацию приличного человека? — весело спросила она.

— Откуда же у меня репутация приличного человека?

Она вдруг нахмурилась.

— Мне не понравился этот человек. Платья у него хорошие, но мне не понравилось как он…

Мэй замялась.

— Как он назвал тебя моей дочерью?

Кивнула.

— Это не правильно, — сказала почти с обидой. — И потом, мой отец был намного старше тебя.

Ренцо фыркнул. И про себя тяжело вздохнул. Эмиру Эрдо было сорок три, всего-то пять лет разницы. Конечно, эмир женился рано, как обычно не принято в Илое… и все же — пять лет. Но старым Ренцо себя пока не считал.

— Ты очень смелая, — сказал он. — Удивительная. Спасибо тебе.

Мэй покачала головой.

Но никто посторонний не увидит ее сомнений.

На улице зажигались огни.

Если что, от ножа, пристегнутого на ремне, будет мало пользы. Но только нож можно носить открыто. С другого бока под сюртуком пистолет. Патронов мало, новые он так и не успел найти, но в магазине осталось еще четыре. Четверых, по крайней мере, пристрелить сможет. Если повезет.

К тому же, сегодня Ренцо пару раз видел джийнарцев, пусть и издалека. Юттар прислал охрану? Или они сами попытаются перехватить?

Ренцо старался вести Мэй по самым шумным и оживленным улицам, никто не станет открыто нападать в толпе.

Но ждали их дома. На лестнице.

Ренцо шел первый, но Мэй раньше почувствовала их. За поворотом лестничного пролета, в нише, стояли тихо и неподвижно. Мэй молча и резко дернула за руку, назад и вниз, Ренцо успел пригнуться. И тут же в стену, рядом с тем местом, где только что была его голова, грохнул топорик, кроша кирпичи.

Ренцо еще успел перехватить руку с топором и, ударив по ногам, перебросить через себя, спустив первого с лестницы. Даже топор остался у него в руках. Но тут же ему в лоб уперся наконечник арбалетной стрелы.

— Стоять. Тихо, — велел человек с арбалетом. — Иначе я размажу по стене твои мозги. Топор брось.

Он стоял на три ступеньки выше и арбалет держал почти на вытянутой руке. Небольшой и не особо мощный арбалет, но мощность с такого расстояния не важна, чтобы пробить голову в упор — хватит любой игрушки. Тяжелый.

Если рядом действительно были джийнарцы — могут ли они понять и прийти на помощь? Одному Ренцо будет тяжело. Тем более, топот снизу по лестнице, и, судя по невозмутимому лицу арбалетчика — это к ним.

Тот, что был с топором, грязно ругаясь, поднялся на ноги.

Вниз не убежать.

— Топор брось!

Мэй прямо за спиной. Стрелять человек не очень настроен, и, будь Ренцо один, то мог попытаться отвлечь, дернуться в сторону и увернуться. Но Мэй может не успеть. Или… Она умная и быстрая девочка.

Если помощь придет — можно попытаться потянуть время. Если нет…

Ренцо медленно наклонился, делая вид, что собирается положить топор.

— На два шага влево, Мэй, — шепотом, тихо-тихо, по-джийнарски, — и пригнись.

Она слушается. И сам вправо, хоть на полшага — главное, чтобы не задело ее.

Рукоять у топора длинная… Ренцо примерился.

— Не двигайся! Просто брось. Что ты болтаешь?

— Прощаюсь. Бросить?

— Бросай!

— Хорошо.

Кисть руки вниз и чуть назад, позволяя рукояти почти выскользнуть, качнуться, но ухватить за самый край.

— Так? — глядя ему в глаза и широко улыбаясь.

И со всей силы крутануть вверх, прямо в арбалет, выбивая из рук. Пригнуться. Пружина срывается, и стрела со свистом проносится у самого уха. И Ренцо бросается вперед. Следующий его удар топором в голову — арбалетчик не успевает перезарядить и защититься толком не успевает.

— Мэй, наверх! — орет Ренцо.

Едва успевает развернуться, потому что сзади обрушивается тяжелый палаш. В сторону, и отбить атаку.

Топор не самое привычное оружие, не приноровиться сразу, но лучше короткого ножа.

Внизу — пятеро. По крайней мере, пятерых Ренцо видит.

Узкий лестничный марш не дает налететь толпой.

С первым он справляется быстро — выбивает палаш и рубит плечо и ключицу в щепки, до ребер… Защиты на них нет. Вот только теряет время, выдергивая топор из упавшего тела. И не успевает вовремя, еще пытаясь отразить атаку, но меч перерубает рукоять пополам. Ренцо отскакивает назад и вверх на несколько ступеней.

И, выхватив пистолет, стреляет ближайшему в голову.

Грохот оглушает, кажется трясутся стены. Вокруг кровь.

— Назад! — орет Ренцо. — Все назад, мать вашу!

Несколько долгих мгновений тишины.

Они обалдело смотрят и не решаются.

Трое.

Три патрона, но на это сложно рассчитывать, и лучше поберечь.

Арбалет улетел далеко, но в нем и никакого смысла, стрел все равно нет.

Палаш на две ступеньки ниже, можно попытаться поднять, хотя у последнего была спата, и спата привычнее. Но далеко.

Ренцо медленно перехватил пистолет левой рукой и, не сводя глаз с тех троих шагнул вниз, наклонился за мечом. Поднял в тишине.

— Парни, что будем делать? Разойдемся по-хорошему, или мне еще пальнуть?

Они переглянулись. Подставляться никому не хотелось, это не война, когда, порой нет выхода. Своя голова дороже любых обещанных денег.

Ренцо ждал. С палашом в правой и пистолетом в левой.

Третий, что стоял ниже попятился, и тихий скрип. Второй арбалет? В него не попасть, Ренцо не настолько хороший стрелок. Далеко и в полутьме плохо видно. Но если ничего не сделать — будет хуже.

В того, что ближе? Думать некогда.

Ренцо выстрелил без предупреждения в того, что стоял ближе всех. Попал, вроде, в плечо, не убил, но попал. Тот заорал. И Ренцо метнулся вверх, укрывшись за поворотом лестницы.

Тихо.

Долго тихо. Потом едва слышные осторожные шаги.

Приготовился.

По стене скользнула слабая тень — человек высоко держал меч, готовясь ударить, защищая голову. Хорошо. И лишь только его тень приблизилась к углу, готовясь завернуть, Ренцо ударил сам — понизу, в живот. И потом голову… Голова слетела с плеч разом и покатилась по ступенькам вниз.

Оттуда ругань и удаляющие шаги.

Все?

Мэй.

И быстро наверх.

Дверь в квартиру открыта и Мэй у дверей.

— Ренцо! — бросилась к нему на шею.

— Все. Все хорошо… Все… Нам лучше уходить отсюда.

— В окно?

Вряд ли стоит на улицу, у дверей могут ждать. С городской стражей тоже встречаться не хотелось, потому что придется объяснять им откуда пистолет, выстрел точно слышал весь дом, да и весь квартал заодно, и объяснения могут затянуться. Будет повод задержать его. А на рассвете назначена встреча.

В окно.

Но тащить Мэй по крышам…

Видимо, все сомнения отразились у него на лице.

— Я смогу, — быстро и горячо заверила Мэй. — Я с Дином по скалам лазила, я могу. Я не боюсь.

Ренцо кивнул. Другого пути сейчас все равно нет.

— У меня еще остались брюки и рубашка где-то здесь. Переоденься. Будет удобнее, чем в платье. Сейчас найду.

От мысли, что снова придется прыгать с оконной створки к козырьку — подступала тошнота, просто до дрожи в коленях. Мэй он подсадит, она может встать ему на плечи, и достанет, он, хоть немного, сможет поддержать ее. А самому — только прыгать. Главное, чтобы выдержали петли.

Нашел для Мэй одежду.

— Держи. Штаны будут тебе широки, но можно подвязать чем-нибудь. Я отвернусь.

Пока Мэй переодевалась, Ренцо проверил вторую створку окна, открыл настежь. Принес книги и подоткнул под створку для лучшей опоры.

Снял свой сюртук, забрызганный кровью. Засунул под ремень на спине пистолет и сбоку палаш, раз все равно нет ножен. Можно было снять с убитых на лестнице, но лишний раз ходить туда не хотелось, не светиться.

Покупки Мэй у двери — она не бросила, принесла с собой. Девочка. Большая коробка с платьем и небольшой сверток… что-то тонкое, мягкое…

— Мэй, а что ты купила?

Она замялась немного, наверно, смутилась.

— Кружевную сорочку. Такая красивая… я никогда таких не видела… Думала, тебе понравится.

— Понравится, — Ренцо усмехнулся, сунул сверток за пазуху. — Вот доберемся в безопасное место и посмотрим.

Его рубашка висела мешком на ее плечах, рукава пришлось закатать, иначе совсем неудобно. Мэй достала шелковый шнурок из платья, завязала на штанах как пояс, чтобы не падали. Худенькая совсем. А вот в длину ей были как раз, она почти с него ростом.

Улыбнулся.

— Ты просто красавица! Честно, — подошел, обнял, быстро поцеловал ее. — Идем. Подтянуться сможешь?

Она кивнула.

Мэй очень сильная, он видел уже. Джийнарка. Легкая…

Влез на подоконник.

— Давай руку, Мэй. Смотри… Сейчас ты залезешь ко мне на плечи, а оттуда уже на крышу. Хорошо?

Кивнула снова, закусив губу. Боится. Еще бы… Он тоже боится.

— Давай, Мэй. Встать сразу не пытайся, лучше потом.

Присел, чтобы ей было удобнее. Она ловко вскочила на подоконник, ухватилась за его плечи, за окно, залезла быстро, словно кошка.

— За стену держись. Я сейчас поднимусь на ноги, и тогда поднимайся сама и хватайся за козырек.

— Хорошо.

Одной рукой Ренцо держался за раму, схватившись изнутри, другой придерживал Мэй. Медленно выпрямился. Подождал, пока она тоже встанет. Хотелось держать ее двумя руками, но тогда равновесие потерять может он сам, а назад шагнуть некуда. И козырек слишком выступает…

Мэй ухватилась за край.

— Достала! Сейчас…

Ренцо успел проклясть уже все на свете. Не нужно было втягивать ее…

Он подставил ладонь.

— Ставь ногу мне на руку, я тебя еще повыше подсажу. Давай. Готова?

— Да!

Он подтолкнул ее вверх, буквально мгновение, и Мэй взлетела на крышу.

— Залезла! Получилось! — радость в ее голосе.

Теперь его очередь.

Ладно… сейчас…

Мэй легла на край, немного свесившись к нему.

— Давай мне руку!

— Даже не вздумай! Отойди от края. Поняла?! Ты меня не удержишь!

Не хватало еще, чтобы она сорвалась вместе с ним.

Ну…

Он сам в это полез…

Мэй ждет.

Он залез на створку, встал на ней. Чтобы достать до козырька — нужно прыгнуть вверх и назад. Немного совсем не хватает, но все равно надо прыгнуть.

Рама трещит.

Сейчас!

Ренцо прыгнул. Ухватился, но правая рука соскользнула, край раскрошился под пальцами, он попытался перехватиться. Но тут же Мэй вцепилась в него. За руку, потом за шкирку, вытянув так, что он лег грудью на край и дальше влез сам.

— Ну, ты и тяжелый! — выдохнула Мэй сквозь зубы.

Она счастливо улыбалась, но губы ее дрожали и слезы дрожали в глазах.

— Спасибо тебе.

Мэй шмыгнула носом.

— Я же джийнарка, — сказала она.

Джийнарка. У нее чутье, она лучше чувствует затаившихся врагов, и она сильнее… по крайней мере, не слабее его. Стоит признать.

Ренцо осторожно поднялся.

— Пойдем, — сказал он. — Прости… Ты второй раз за сегодня спасла мне жизнь.

24. Мэй

Ренцо подлил из ведра теплой воды.

— Готово, — довольно сказал он. — Ваша ванна, принцесса.

Это было так чудесно — хоть немного расслабиться. Потому что утром… Про утро невозможно думать.

Даже сюда их больше не пустят. Когда они пришли в этот дом на холме, у дверей встретил человек… «Простите, сеньор, — скорбно сказал он, — сегодня вы можете остаться, но утром вам стоит уйти и обсудить с сеньором Харольдом другие варианты. Этот дом не может больше принять вас. Поймите правильно». Ренцо кивнул. Они и так получили больше помощи, чем могли рассчитывать, у всего есть предел.

Но сегодня — в безопасности.

А завтра — все будет иначе.

От воды поднимается пар, пахнет лавандой и мятой.

Ренцо улыбается.

— А ты? — спросила Мэй. — Не хочешь тоже искупаться?

— Вместе с тобой?

— Да.

— Да тут ванна маленькая, если еще и я влезу, для воды места не останется.

— Останется.

Он улыбается шире. Подходит, обнимает сзади, с наслаждением трется щекой о ее волосы.

— Очень хочу, — говорит на ушко. — Обойдемся и без воды.

На самом деле, конечно, места достаточно. Просто это почти игра.

Он обнимает. Медленно, аккуратно, расстегивает пуговицы на ее рубашке. Тихо. Только где-то за окном трещат цикады. Медленно. Расстегивает, потом поворачивает ее к себе. Безмятежная южная ночь отражается в его глазах. Наклоняется, целует ее шею, потом плечи. Осторожно ведет ладонью по ее коже.

Безумно много времени до утра.

Она расстегивает пряжку на его ремне, вытаскивает из-под ремня рубашку. И гладит под рубашкой его живот, чувствуя, как напрягаются мышцы и дыхание замирает. Это так удивительно.

И пуговицы — одну за другой…

Когда они, наконец, добрались до ванны, вода начала остывать, но Ренцо принес еще.

И лежать с ним в теплой воде… на нем, в его объятьях. Чувствуя его всей кожей, всем телом. Невероятно хорошо. Его ласки и его поцелуи… И самой уже давно не бояться, гладить, словно изучая на ощупь. И заниматься любовью.

И еще в кровати потом.

— Слушай, а мы про твою покупку забыли. Покажи, — лениво потребовал Ренцо. Мэй лежала на его плече, а он пытался поцеловать ее за ухом, страшно щекотно, а еще задумчиво водил пальцами между лопаток вверх и вниз.

— А надо? — удивилась она. Было и так хорошо.

— Обязательно.

— М-мм…

Мэй попыталась было вылезти, но он поймал, сцапал, подмял под себя.

— Сейчас, только еще чуть-чуть побудь со мной, — попросил тихо.

Куда от него деваться?

Из кровати Мэй смогла выбраться только ближе к рассвету, когда стало совсем некуда тянуть. Но надо же примерить!

В ванной большое зеркало до пола. Было так странно видеть себя такой — обнаженной, растрепанной, с горящими щеками и глазами, горящими еще больше. Словно немного пьяная, словно вообще не она. Поправила волосы… расчески нет, но хоть как-то. Развернула сорочку. Совсем тоненькая, прозрачная, сплошное кружево, не скрывающее вообще ничего, все только для красоты. Надела, поправила волосы снова…

Она изменилась? Мэй смотрела в зеркало и совсем не узнавала себя.

Весь мир изменился для нее.

И она так счастлива.

Ренцо ждал ее, сидя на подоконнике, успев натянуть штаны.

— А зачем? — удивилась она. — Нам уже пора?

— Нет, — сказал он. — Просто ты там приоделась, я решил, что надо, наверно, тоже, хоть чуть-чуть… С ума сойти, какая же ты красивая! Дай я посмотрю на тебя.

Искреннее восхищение в его глазах.

А потом они танцевали, обнявшись. Без музыки, только Ренцо напевал тихую мелодию без слов. Медленно кружились на месте.

А потом она рыдала у него на груди, потому что пора идти, и ничего с этим не сделать.

А потом он снова обнимал ее на столе, уже совсем было собравшись одеваться, но так и не собравшись. Он крепко держал ее, а она обхватила ногами, прижимая к себе, и стол так скрипел…

Но потом нужно было идти уже окончательно, солнце вставало.

Глядя, как он одевается — замирало сердце.

Скоро, возможно, Мэй увидит брата. Последний раз она видела его еще до осады, целую жизнь назад. Даже не верится…

Если Дин не примет ее?

— А если они откажутся от меня? Если не захотят?

Ренцо нахмурился, подошел, взял ее за плечи.

— Не откажутся, — сказал твердо.

— Ты не понимаешь. То, что я сделала… Ты… я… Ренцо… — Мэй не находила слов. Она могла сказать это самой себе, но ему — не решалась.

Ренцо — враг. Враг, державший в осаде Этран и взявший его. И то, что Мэй сейчас с ним…

— Не откажутся, Мэй. Если бы хотели отказаться, то отказались бы сразу. Не бойся. Все будет хорошо. Твой брат не бросит тебя, иначе Гильдия бы не устроила все это. Если что-то пойдет не так, мы просто возьмем и сбежим с тобой. Вдвоем.

— Сбежим?!

— Мэй…

— А если сразу? Сейчас?

— Гильдия объявит охоту на нас. Я боюсь, что не справлюсь, не смогу тебя защитить. Если не будет другого выхода, я увезу тебя отсюда. Но мне бы хотелось найти другие пути.

— Ты боишься?

— Да.

И никаких сомнений в его глазах.

Это все невозможно осознать.

Дин никогда бы не признался, что боится чего-то. Никогда. Отец… Мэй вдруг показалось, что она не знала отца по-настоящему. Маме он мог признаться в том, в чем не мог признаться детям.

Мама поняла бы ее. Но мамы больше нет… и… Она умерла, когда Ренцо взял Этран. Лоренцо Луци, илойский трибун… Она ведь видела его со стен и тогда ненавидела.

Как же все это вышло?

Теперь придется отвечать.

25. Ренцо

— Хочешь вернуть ее нам?

Тарин говорил по-джийнарски, глядя презрительно свысока. Здоровый, как скала. Ведь специально подошел ближе, чтобы Ренцо приходилось задирать голову.

И из последних сил давить в себе ревность. Жених Мэй, и Ренцо сам ее отдает. Тарин молодой, красивый, сильный, и ее крови, что важнее всего. Правая рука эмира, наследник и будущий правитель Южного Илинга.

— Да, — просто сказал Ренцо. — Вот договор.

Мэй стояла рядом, белая-белая, ей было до смерти страшно, но она держалась, глядя Тарину в глаза. Договорились, что она молчит и ни во что не вмешивается.

— То есть, ты уже нарезвился с ней вволю, отымел во всех позах, и теперь тебе наскучило и ты хочешь быстренько ее вернуть? Пока не успела наставить тебе рога, как дорогая женушка? А то потом снова будет неудобно… И еще денег за нее хочешь?

Если Ренцо сейчас ударит его, сделка может не состояться, с джийнарцами договариваться бывает очень нелегко.

Плохо, что Мэй слышит все это. Но оставить ее негде.

Они и так снова сбежали по крышам. У дверей ждали, и даже не гильдийцы — городская стража, пришла за ним. После вчерашней стрельбы? Времени нет. Удивительно, как сюда еще не явились. Нужно закончить поскорее, подписать, передать Мэй и…. И все. Потом уже будет не важно.

Вместе с Тарином пять человек охраны, можно быть спокойным, на таких нападать на улице не станут. Мэй будет в безопасности…

Щеки Мэй идут красными пятнами. Еще бы убедить ее заткнуть уши…

По крайней мере, в безопасности она будет!

— Хватит, Тарин, — тихо говорит Олистар, этот микойский Лис, стоящий у джийнарца за спиной. — Юттар велел привести ее.

Она нужна эмиру, это успокаивает.

— Просто подпиши договор, — говорит Ренцо. Бумаги у него в руках. — Я сниму браслет, и закончим на этом.

— Ты куда-то торопишься? Боишься? Коленки прямо трясутся?

Тарин ухмыляется, его гордость тоже ущемлена и он хочет отыграться.

— Тороплюсь, — говорит Ренцо, — Меня хочет видеть городская стража и Гильдия. Не стоит тянуть.

— Хочешь побыстрее слинять и спасти свою жалкую шкуру? Боишься их? Я чувствую твой страх. Чую. Думаешь, твоя бумажка прикроет тебя? Да Гильдии плевать на бумажки, им плевать на Илой так же, как плевать на Джийнар! Ты думал, что победил в Этране? А ты проиграл! Думаешь, теперь сможешь убежать и обыграть их? Совсем выжил из ума, трибун? Ты уже покойник.

— Тебя это волнует, хан?

Мэй схватила за руку, но Ренцо попытался освободиться. Не сейчас.

— Все хорошо, — шепнул ей.

— Дай мне договор, — сказал Олистар. — Я почитаю.

Ренцо отдал. И ручку гильдийскую для подписи тоже отдал, Олистар покрутил ее в руках, хмыкнул. Принялся читать.

— Мне страшно, — едва слышно сказала Мэй.

— Тебе нечего бояться, девочка моя, — так же тихо сказал Олистар по-илойски. — Сейчас мы пойдем домой. Брат ждет тебя. — И потом по-джийнарски, для Ренцо, — сколько ты за нее хочешь? Тут не указана сумма.

Ренцо старался не смотреть на Мэй, но все равно видел краем глаза, как по ее щеке катится слеза.

— Пусть хан Айтарин подпишет, — сказал он. — Сумма зависит только от его щедрости.

— Я вот только не пойму, — удивился Тарин, — зачем было портить товар перед продажей? Ты же трахал ее всю ночь, ублюдок! От вас обоих несет сексом за милю! Не лишил бы ее невинности, щедрость была бы куда больше.

Ренцо дернулся было, пальцы сами сжались в кулак… и медленно выдохнул…

Но Мэй сдержаться не смогла.

— Я лишилась невинности еще в полях Джийнара! Когда кхайские кочевники поймали меня! А потом продали илойцам. Я до последнего надеялась, что ты или Дин успеете спасти меня, но…

— Не надо, Мэй, — Ренцо взял ее за руку. Сейчас не время.

Она поджала губы.

— Или у тебя только с ней выходит, — поинтересовался Тарин, — а так уже не встает, да? Старый стал? Да еще эта война… Хотел впрок? Она же джийнарка, может помочь…

Ренцо посмотрел на Олистара.

— Сколько? — по-деловому спросил Олистар.

— Укажи двадцать, — ответил Ренцо. Надо заканчивать это. — Может, ты распишешься за него сам?

— Тебе нужен представитель Джийнара, а не я. Так будет правильнее.

— Двадцать? — засмеялся Тарин. — Маленькая дешевая илойская шлюшка! Она так плоха, да? Мне повезло, что я не женился на ней?

«Да пошло оно все», — внезапно решил Ренцо.

И со всей силой врезал Тарину в зубы. Благо, тот стоял недалеко. Он еще успел увернуться от ответного удара, пригнуться. Но вот от пятерых джийнарцев охраны увернуться не удалось. Ему очень технично вывернули руки и уложили мордой в землю, не забыв наддать ногами по ребрам. Так, что дыхание перехватило и потемнело в глазах.

— Отпустить его! — зло крикнул Олистар.

— Отпустить, — нехотя согласился Тарин.

Отпустили.

— Подписывай! — Олистар пихнул Тарину в руки договор. — Драться потом будете. А то сейчас стража сбежится, и как ты это Юттару будешь объяснять?

Ренцо поднялся на ноги, слегка пошатывало. Сплюнул кровь. Не без удовольствия отметил, что у Тарина прилично разбита губа.

— Пусть сам подписывает, если ему надо, — буркнул Тарин, схватил договор и быстро порвал его в клочья. — Эти илойские бумажки ничего не стоят. Хочешь, я заберу ее так. Без бумажек. Нет — проваливай! Или веди ее прямо к Юттару!

Мэй всхлипнула, зажмурившись.

Олистар побагровел.

— Ты идиот. Уже к вечеру илойцы придут к нам и скажут, что мы ее украли. Украли собственность илойского гражданина. Тебе нужны эти обвинения? Ты забыл, для чего мы здесь?

— Не смей указывать мне!

— У тебя есть чистая бумага, трибун? — спросил Олистар.

— Есть.

Еще два листа в планшете, на всякий случай.

— Напиши расписку просто от себя, что ты продал нам ее и получил деньги, — велел Олистар. — А я потом напишу тебе от своего имени.

Ренцо кивнул, достал бумагу.

— На тебя писать? Олистар Рамель?

— Да. А тебе деньги-то отдавать? У меня с собой пятьдесят. Вообще Юттар готов был и пятьсот заплатить. Отдать?

— Без разницы, — честно сказал Ренцо. — Оставь себе.

Он даже до дома сейчас вряд ли дойдет, и все деньги достанутся илойской страже. Обойдутся.

После хорошего удара пальцы слегка онемели, не слушались, буквы выходили кривые. Ренцо потряс рукой, разминая, шмыгнул носом, но капля крови все равно упала на лист. Олистар хмыкнул, глядя на это.

— Расписка кровью?

— Вроде того, — Ренцо протянул ему. — Держи. Подпиши сам.

Олистар быстро пробежался глазами. Расписался, убрал к себе. Ренцо протянул ему второй лист.

— Имэйдаль Луци… как жена, — тихо усмехнулся Олистар, беря ручку.

И как-то совсем упустил из виду Тарина, который, выругавшись, вдруг выхватил лист у Олистара из рук, порвал тоже. «Жена», очевидно, ему не понравилась.

— Да ты… — Олистар снова побагровел. — Тьяра, можешь шарахнуть его молнией? Нет? Брату передай, чтобы шарахнул. Трибун, у тебя есть еще лист?

— Нет, — сказал Ренцо.

— Что будем делать? Давай, я от своего половину оторву, там еще есть место.

Ренцо вздохнул, глянул на бледную и напуганную Мэй с огромными и красными от слез глазами.

— Да ничего не будем, хватит уже. У вас расписка есть. Мэй, иди сюда.

И, прежде чем она успела дернуться или возразить, он перехватил ее руку, сжал с двух сторон пальцами браслет, подождав, пока сработает идентификация. Застежка щелкнула.

— Все, — сказал Ренцо, снимая и пряча браслет в карман. — Олистар, забирай. И береги ее. Попробуй только не уберечь.

26. Преступник

В камере было тихо и клонило в сон.

Он так и не спал этой ночью, да и до этого был сложный день.

Ренцо прошел два квартала, когда стража окружила его.

— Сеньор Луци? Пройдемте с нами.

Пройдемте, так пройдемте. Куда теперь бегать? Усталость навалилась.

Городская стража — это еще не Гильдия.

Хотелось напиться, а на остальное было плевать.

Лежать на скамейке в камере неудобно — короткая. Но можно лечь на спину и согнуть ноги. Закрывая глаза Ренцо видел Мэй в тоненькой кружевной сорочке, смущенно застывшую в дверях. Невыносимо красивую. Счастливую.

На Мэй, оставшуюся рядом с Олистаром, заплаканную и бледную, он, уходя, старался не смотреть. Не оборачиваться. Он сделал все, что в его силах. Ее не бросят. Не могут бросить… Это сводило с ума.

Магистрат, совсем молодой еще и неопытный парень, долго мялся.

— Мне нужно… Сеньор Луци, мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Задавайте, — разрешил Ренцо.

Можно было бы сразу потребовать претора, имел право, но особо злоупотреблять не хотелось. Ответную услугу он вряд ли сможет оказать.

Магистрат потер пальцами шею. Он сидел напротив за столом.

— Сеньор Луци… вы снимаете квартиру на Пьяцца Кадара 38?

— Да, — сказал Ренцо.

Трупы?

— Вчера ваши соседи, сеньор, слышали на лестнице грохот. После этого там обнаружили четыре мертвых тела.

И? Магистрат смотрел на него, искренне считая, что задал вопрос, и теперь сеньор обязан ответить. Ладно… Там такая кровища осталась…

— Да, — согласился Ренцо. — Вчера, когда я возвращался домой, на меня напали. Илой — опасный город.

— Опасный? — удивился магистрат, он так не думал. — Но… Вы убили их?

— Да, — сказал Ренцо. — Они ведь пытались убить меня.

— Четверых?

— Да.

— Вы один? Четверых?

— Да, — пожал плечами Ренцо. Он бы и рад разделить этот подвиг с кем-то еще, но не с кем.

— Чего они хотели? У вас есть враги, сеньор?

— Мы не успели обсудить их претензии ко мне. Они сразу попытались отрубить мне голову.

Магистрат иронию не оценил, хмуро сцепил пальцы.

— Вы знаете, сеньор, что один их них убит из огнестрельного оружия?

Да ну?

Второй, очевидно, выжил и успел сбежать, иначе было бы пять трупов.

— Догадываюсь, — сказал Ренцо.

Магистрат озадаченно хлопнул глазами.

— Ээ-э, — сказал он. — Из того самого пистолета, который был при вас, когда вас задержали.

— Да, — сказал Ренцо.

— Это вы стреляли?

— Да.

— Почему?

— Очень хотелось выжить, — Ренцо подался вперед. — Это плохо, магистрат?

Магистрат отпрянул, но быстро взял себя в руки, снова потер шею сзади, потом подергал воротник рубашки, словно она его душила.

— Хранение огнестрельного оружия запрещено, сеньор.

— Да, — согласился Ренцо. — За это полагается штраф.

— Ношение и использование, это, боюсь, серьезнее штрафа, сеньор.

— В целях самообороны — нет.

— Вы ошибаетесь…

Ренцо пожал плечами. Ничего действительно серьезного по этому делу ему не предъявят. И даже больше того — немного посидеть в тюрьме куда безопаснее, чем попасть в лапы Гильдии. Он согласен посидеть.

* * *

Претор появился ближе к полудню. Неудобно пригнулся в дверном проеме.

— Пойдем-ка в мой кабинет, — сказал он. — Не люблю эти подвалы.

Ренцо поднялся на ноги.

— Низкие потолки?

— Неприятные воспоминания. Пошли.

Кабинет у претора просторный, с большим окнами, Ренцо уже был здесь.

Воспоминания? Претора когда-то обвиняли в предательстве, больше двадцати лет назад… но потом обвинения сняли.

— Отдал девочку джийнарцам? — спросил он. — Вот кресло… садись.

Ренцо сел.

— Да, — сказал он.

Претор глянул сурово, без одобрения.

— Договор передачи?

— У них есть расписка.

— А у тебя? Расписка? Деньги? Что?

Ренцо покачал головой.

— Гильдия хочет видеть тебя, — сказал претор. — Их представитель уже ждет внизу.

— Я имел право просто отпустить ее. Это мое личное дело.

Претор вздохнул.

— Ты знаешь, кто эта девочка?

— Да.

— Понимаешь, что должен был сообщить Сенату? Иначе это может расцениваться, как нарушение государственных интересов?

— Да.

— На что ты рассчитывал?

Ни на что. Просто поступал так, как казалось правильным. Без далеко идущих стратегических решений. Из него плохой стратег, хотя неплохой тактик, и то… Такие, как Ренцо, никогда не поднимаются высоко.

— Только здесь и сейчас? — вздохнул претор. — Жить так, словно завтра не наступит? Как волки?

Достал из ящика пачку сигарет.

— Не куришь? Нет? — взял одну, спички, сел на подоконник у открытого окна, раскурил, выдохнул в окно облачко дыма. — Значит так, — сказал он. — Первое, что я хочу сказать: Гильдии пока предъявить тебе фактически нечего. Подставить они всегда могут, так что нужно быть готовым. У Юттара есть расписка? Я отправлю кого-нибудь к нему за ответной. На чье имя? А лучше… ты составлял договор у нотариуса? Пусть сделает копию и подпишете оба, это еще не поздно. Второе… если тебе нужно с кем-то встретиться, скажи мне, я приглашу. Будешь сидеть здесь, в подвале, под замком. Ничего, переживешь как-нибудь. Зато никаких глупостей больше. За применение огнестрельного оружия я могу задержать тебя до окончания разбирательств. Разбираться будем столько, сколько потребуется. Обещать ничего не могу, в петлю из-за тебя я не полезу. Как обеспечить себе пути к отступлению — думай сам, в Илое ты вряд ли сможешь остаться. Все понятно?

— Понятно, — согласился Ренцо.

Претор долго сидел, разглядывая его… сигарета огромной ладони дракона казалась совсем игрушечной.

— Скажи мне только… просто интересно, — сказал он. — Ты сын богатого торговца, даже всаднические права получил уже сам, на службе, не по наследству. Она — принцесса Джийнара. Здесь потеряешь все. Для ее народа ты враг. Как ты себе это представляешь?

27. Мэй

Дин орал на Тарина так, что тряслись стены. Нет, Мэй не могла разобрать слов из своей комнаты, она чувствовала только гул и дрожь земли под ногами. Вода в хрустальной вазе шла кругами, маленькие фарфоровые фигурки драконов на полке дребезжали, подпрыгивая и стукаясь друг о друга…

Дин так изменился. Мэй не видела его больше года. Наи Дингир — «Южный Ветер», теперь она чувствовала его мощь, верила, что гром может грянуть по его слову, молния ударить в землю по воле его. Он может убить — взглядом. Это было страшно. Словно брат перестал быть человеком.

А еще он все больше становился похож на отца. Может быть от того, что отпустил короткую рыжую бороду, может от того, что стал старше на целый год, может быть от ответственности, что легла на его плечи.

Когда они пришли, Дин сидел в атрии вместе с какими-то людьми, илойцами… у него дела.

— Смотри, какую игрушку я купил на базаре! — с порога порадовал Тарин.

Дин встал.

Его золотые глаза потемнели, словно грозовое небо.

— Все свободны, — сухо сказал он. — Продолжим позже.

От его голоса все сжалось внутри, отчаянно заколотилось сердце. Илойцы не заставили себя ждать, словно боясь и подумать, что можно спорить с эмиром.

— Подыщите для нее комнату. Тарин, останься.

Мэй увели. Ей казалось — кара за содеянное сейчас настигнет ее. Сейчас Дин поговорит с Тарином. Потом с ней. Испепелит. Она предала свой народ, он наверняка все знает.

И еще страшнее было, что Дин не придет и не покарает, что он просто отвернется от нее, сделает вид, что он не знает ее.

Дин… Нет, он не орал, он говорил негромко, но так страшно. Но она чувствовала его гнев, даже сквозь стены.

Потом все стихло.

Села на кровать.

Ожидание невыносимо до дрожи.

Потом шаги. Быстрые твердые шаги в коридоре. Все ближе. И замирают у двери.

Дверь отворяется осторожно, Дин заглядывает, открывает и еще долго стоит на пороге. Мэй кажется, сейчас она умрет… Но его глаза… В его глазах нет ненависти.

И вдруг, за какое-то мгновение он оказывается рядом, сгребает ее в объятья, прижимая к себе.

— Малышка… Как ты? Мэй, маленькая, прости, я не мог… Все хорошо. Ты дома, все будет хорошо.

И гладит ее по волосам.

— Дин…

Носом в его плечо. Слезы из глаз. Она прижимается.

Вот и все. Все закончилось. Кажется, теперь уже ничего плохого не случиться.

Облегчение, что подкашиваются ноги. И рыдания уже невозможно сдержать. Обнимает его, как в детстве. Старший брат, который всегда был рядом, и теперь тоже защитит ее… Он не оставит ее. Это так хорошо. Невероятно.

Нужно взять себя в руки.

И сказать все сразу, чтобы не было недомолвок, чтобы потом он не разочаровался в ней. Чтобы сразу поставить все на свои места.

— Дин… — Мэй собирается с силами. — Я люблю его.

Словно прыгаешь в воду с высокой скалы.

Но лучше сейчас.

Чувствует, как он вздыхает.

Потом берет ее за плечи, заглядывает в глаза.

Очень страшно посмотреть на него, но нужно решиться.

Его лицо сурово, но в глазах — все равно тепло.

— Я понял, Мэй.

И словно решает, что с ней, такой, делать.

Мэй ждет.

— Тебе придется его забыть, — строго говорит Юттар. — Ты и сама должна понимать это. Забыть вообще все, что с ним связно и что связанно с Илоем. Мы вернемся домой. Ничего не было.

Она качает головой.

— Нет, — говорит тихо. — Я не забуду.

Юттар хмурится. Мэй даже кажется, небо становится темнее, а воздух — густым и плотным от его взгляда. Не сомнения, не гнев, а просто сгущается тьма.

— Мэй, тебе обязательно обсуждать это сейчас? Мы не виделись больше года, столько произошло за это время, я боялся, что навсегда потерял тебя… но первое, что ты говоришь мне, это то, что любишь человека, принесшего всем нам столько бед?

— Да. Прежде чем ты решишь, как поступить со мной, ты должен знать.

Он качает головой. Отпускает ее и смотрит в глаза, решая.

— Я буду знать, — говорит он, долго молчит. — Мэй, я могу понять это, как брат, — говорит тихо. — Но как правитель Джийнара — принять не могу.

— Да, — она кивает.

— Никто не должен знать, — говорит он. — Я объяснил Тарину, Лису мне не надо ничего объяснять. Но ты должна молчать. Пока ты здесь, в Илое — ты выкупленная пленница, а не моя сестра. Ты не должна покидать этого дома, не должна разговаривать с посторонними. Что будет дома, я тебе сейчас сказать не могу. Ты ни в чем не будешь нуждаться, но, боюсь, право голоса в Совете ты потеряла.

Мэй кивнула.

Права… Она была готова к тому, что дома ее просто забросают камнями. Дин не позволит, конечно, но…

— Гильдия знает обо мне, — сказала Мэй. — Они хотели увести меня.

Юттар стиснул зубы, хрустальная ваза за его спиной дрогнула и вдруг взорвалась, разлетевшись вдребезги, но он даже внимание не обратил.

Мэй тихо вскрикнула от неожиданности, спрятавшись за него.

Он обнял.

— Прости, — шепнул тихо, поцеловал ее в лоб. — Не пугайся, тебя не заденет. Я еще не до конца научился контролировать, и иногда проще найти объект и сбросить накопившееся. Вначале я там пол дворца разнес, от меня люди шарахались. Теперь уже ничего. Мэй… — он вздохнул, погладил ее по волосам. — Гильдия будет пытаться достать тебя и сейчас. Будь осторожна. Им нужны заложники. Мы смогли договориться, но Гильдия хочет уверенности, что я не нарушил наш договор. Хочет получить способ давления на меня. Но тебя я не отдам. Не отдам, поняла? Ничего не бойся.

* * *

— Он в тюрьме, — сказал Лис. — Тише, девочка, не пугайся. От него прислали договор в двух экземплярах, тот, что Тарин порвал. Теперь твой брат заставил Тарина подписать. Все же, лучше если подпишет представитель Джийнара, а не я. Теперь все законно. Договор в двух экземплярах с подписью нотариуса и у обеих сторон этой сделки.

— В тюрьме… — Мэй все равно было страшно.

— Если сидя в тюрьме он может отправить и получить договор, то все не так плохо. Не переживай.

Мэй поджала губы.

Лис пришел уже к вечеру, а до вечера она была одна. Не знала, что и думать. Не знала, что делать теперь.

Ждать?

Лису можно говорить обо всем. Он был если не вторым отцом, то дядей точно, словно близким родственником.

— Я волнуюсь за него.

— Я понимаю, — сказал Лис. — Он тоже волнуется за тебя и любит тебя. Не смотри на меня так, это слишком бросается в глаза. Он совершенно не умеет скрывать свои чувства и не желает скрывать. Я давно хотел посмотреть на этого человека вблизи, много слышал о нем. Признаться, раньше я не все понимал.

— Что слышал? — Мэй было интересно. — О том, что было в Этране?

— Не только. Когда-то я встречался с его отцом, у того были торговые дела в Хатоге. Вот уж у кого была деловая хватка! Гроша ломаного не уступит, будет продавливать свои интересы до упора, снимет с тебя последнюю рубашку и так, что ты в любом случае окажешься ему должен. А этот… он ведь пришел продавать тебя, но так и не сказал ни слова про деньги, его интересовала только твоя безопасность. Я еще сомневался — что за игры, пока не увидел вас рядом, — Лис засмеялся. — И отлично понимаю Тарина. Будь ты моей невестой, я бы тоже взбесился! Как он смотрел на тебя! О! И, честно говоря, я только сегодня утром понял, каким образом ему удалось взять Этран.

— Что? — Мэй вздрогнула, не поняла.

— Упрямством, — сказал Лис. — Ни какими-то особыми полководческими талантами, ни хитрыми интригами, ни переговорами. Чистым упрямством. Для него существует только одна цель и он идет к ней не взирая ни на что. Он пришел передать тебя, и передал, а все договоры, разговоры, оскорбления, даже собственная жизнь — вообще не важно. Я уверен, что новый договор прислал не он сам, кто-то решил помочь ему. Сам бы не додумался. Не потому, что глуп, а потому что это дело он сделал и закрыл, все. Так же и с Этраном. Ему поручили взять крепость, и он ее упрямо брал, пока не добился своего. Если б ворота не открыли изнутри, он стоял бы и долбил в стены, пока за стенами ни сдох бы последний защитник, или пока бы не сдох сам. Возможности уйти для него просто не существовало.

— Что с ним теперь будет? — спросила Мэй.

— Не знаю, — Лис покачал головой. — Тебя больше волнует его судьба, чем твоя собственная? И все же, не стоит забывать, кто он. Люди будут помнить о том, что он держал в осаде Этран и повесил всех защитников после сдачи, а вовсе не то, что позволил женщинам и детям покинуть крепость еще зимой. Будут помнить, что он сжег поля за собой, когда возвращался в Илой, а не то, что никогда не допускал насилия и мародерства среди своих. Он враг и захватчик. Ему не простят. И тебе не простят, если узнают, девочка моя.

Мэй понимала.

С этим ничего не сделать.

Что бы он ни делал теперь — он враг.

* * *

«Его забрала Гильдия. Обвиняют в предательстве».

Совсем маленькая записка под чашкой с молоком поздно вечером. Кто передал? Мэй пыталась спросить у горничной, что принесла ужин, но та только испуганно шарахнулась — она ничего не знает.

Предательстве? Это из-за нее?

Так не может быть…

Нужно успокоиться.

Нужно найти кого-то и узнать. Дин вместе с Лисом ушли, у них снова какие-то переговоры, не смотря на поздний вечер. Очередной прием? Дела.

Мэй не находила себе места.

Даже если были бы здесь — Дин все равно не станет помогать, он ясно дал понять, что дальнейшая судьба илойца его не интересует. И даже лучше, если бы он умер. Он не сказал прямо, но… забудь, Мэй.

Она не находила себе места.

Тихая ночь.

Ее не запирали в комнате, и, когда стало совсем невмоготу, Мэй отправилась гулять по дому. Большой, красивый… но очень вычурный. Золото, украшения, цветная мозаика кругом. Отчего-то подумалось, что дом Ренцо, там, на холме, ей навился куда больше. И апельсиновый сад…

Здесь кусты олеандра в перистиле, розы и маленький прудик с кувшинками.

— Тьяра! — он окликнул ее.

Тарин.

Мэй вздрогнула, напряглась. Хотела было сбежать, но куда бежать? Ей ведь нечего бояться. Тарин не сделает ничего плохого, по крайней мере здесь, когда брат рядом.

— Ти, я хотел поговорить с тобой, — сказал он. Подошел. Осторожно.

Мэй замерла.

Что-то неуловимо изменилось в нем. Взбучка Дина повлияла? Или что-то еще. Огромный и грозный Тарин выглядел сейчас как провинившийся мальчишка.

Подошел и остановился в двух шагах, достаточно близко для личного разговора, но достаточно далеко, чтобы не нарушать границы.

— Прости, Ти. Я был не прав, — сказал он. — Сегодня утром я вел себя недостойно. Но когда я увидел тебя с ним, то просто не мог ничего с собой поделать. Я был в ярости…

Мэй покачала головой. Уже не важно.

— Ти… — он шагнул к ней, и Мэй едва сдержалась, чтобы не шарахнуться в сторону. — Ты просто ослепительна… я даже не могу найти слов. Ты так изменилась с нашей последней встречи. Была совсем маленькая тихая девочка, в глаза мне боялась смотреть, а сейчас… словно богиня. Сияющая. Уверенная. Невероятно прекрасная. Так расцвела.

Глаза Тарина азартно блестели. Он пьян? Нет?

Мэй плавно шагнула назад.

— У меня в голове помутилось от ревности, Ти, — говорил он. — Ты должна понять меня. Не судить строго.

— Я понимаю, — сказала она.

Хватит. Не убегать. Не бояться его. Не показывать слабости. Он ничего ей не сделает, не имеет права.

Выпрямилась.

— Я думала, ты ушел с Юттаром, — сказала твердо, глядя ему в глаза.

Тарин скривился.

— Он велел мне остаться. Но я даже рад. Я могу побыть немного с тобой вдвоем.

— Нам не о чем говорить.

— Всегда есть о чем. Юттар рассказывал тебе, как мы прижали Гильдию и заставили Илой вернуть нам наши земли? Или ты теперь на другой стороне?

Злая усмешка, в глазах Тарина сверкнул огонь.

И Мэй вспыхнула.

— Не смей говорить так.

Тарин улыбнулся мягче, снисходительнее. Шагнул вперед, глядя на Мэй сверху вниз так, что она почти чувствовала его дыхание на своем лбу.

— Юттар рассказывал, как мы сражались в Лааше? Как он был ранен и едва не умер? Как мы отправились в самое сердце Нижних гор, чтобы получить силу. Мы спускались туда, Ти! Хочешь, я покажу тебе?

Тарин медленно раскрыл ладонь перед лицом Мэй. И на ладони вспыхнул огонь.

— Я могу сжечь Илой. Все разом. В тебе это тоже есть — настоящая сила. Разве ты не хочешь знать, как найти ее? Ты достойна большего, Тьяра. Это твоя кровь.

28. Преступник

— Ты настаиваешь, чтобы я подписала все на твоих условиях? — розовые губки Лене презрительно дрогнули.

Ей не нравились условия, не нравилась спешка и точно не нравилось место, где приходилось встречаться. Тюрьма — не самое приятное место.

Ренцо это даже, отчасти, забавляло. Он откинулся на спинку стула.

— Это в твоих же интересах, дорогая, — широко улыбнулся он, разглядывая ее. — Если ты не успеешь развестись со мной, меня могут обвинить в предательстве и лишить вообще всего. Тогда и тебе ничего не достанется. Совсем. Но если мы поторопимся и решим все сейчас, и все твое останется с тобой, никто не сможет отобрать.

— Тебя лишат всего?

— Не знаю. Но все может быть.

Лене размышляла. Она понимала вероятность такого исхода, но он пока не казался ей особо вероятным. А, может быть, у нее были другие планы. Праведный гнев не давал покоя.

— Ты почти все отдаешь детям.

Ей хотелось большего для себя.

— Тебя это удивляет?

— И Виоле?

— На твоем месте, — сказал Ренцо, — я бы не стал слишком много болтать об этом вслух. Твоего положения это не улучшит, а скорее наоборот. Виола хорошая девочка и мне не хочется ее обижать. Она, пожалуй, единственная, кто был рад меня видеть.

— Ты знаешь?

Не то, чтобы Лене была удивлена… поджала губы.

— Только слепой не увидит очевидного. Особенно притом, что твой дракон непрерывно крутится рядом.

Она сверкнула глазами.

— Да! Доменико всегда рядом! Тебе никогда не быть таким, как он!

— Не быть, — согласился Ренцо.

— Я никогда не любила тебя! Я вышла замуж только потому, что так требовал отец. И я думала, ты окажешься хорошим человеком!

— А я, такая свинья, не оправдал твои ожидания? Лене, хватит, все это я знаю и так. Я бросил тебя беременную и уехал на край света, ты страдала. Я груб и невоспитан, упрям, все делаю по-своему. Я знаю. Давай, подпиши это, и мы расстанемся.

— У меня не останется ничего.

— Ты получишь деньги. Процент дохода с приисков, этого хватит, чтобы продолжать вести ту жизнь, какую привыкла. Ты можешь остаться в этом доме. По крайней мере, до совершеннолетия Кикко, а дальше все зависит от его доброй воли. Дом останется ему, и все основное имущество: прииски, торговая компания, корабли, земля за Йолисом. Управляющего я оставляю своего, опять-таки до совершеннолетия, это прописано в договоре. Виоле — Алера. Все честно.

— А остальное? У тебя было больше!

— Лене, — Ренцо покачал головой. — Ты не знаешь нынешнего положения дел. Я не столь успешно веду дела, как мой отец, многое продано. Ничего кроме того, что здесь значится, нет.

— Ты лжешь.

— Если сможешь найти хоть какие-то документы, я с удовольствием обсужу это с тобой.

Кое-что действительно продано, через Гильема и подставных людей. Гильем уехал в Микою, в Хатогу, и будет ждать Ренцо там, если все закончится благополучно. Если нет — сможет распорядиться по своему усмотрению. Случись что, пусть лучше достанется старому верному слуге, чем Лене. А кое-что в бумагах и вовсе никогда не значилось, это осталось еще со времен отца и Лино. Когда, в свое время, он начал разгребать дела брата, был просто поражен теневыми объемами. Не все удалось удержать, но сейчас — очень кстати. Даже если из Илоя его выкинут без гроша в кармане, он проживет.

Главное — уехать.

— Ты все равно умрешь, — сказала она, со злостью глядя ему в глаза. — Нико сказал, что ты перешел дорогу Гильдии. Даже если официально тебя отпустят, ты все равно умрешь.

— Может быть.

— Обвинений пока нет. Если их не будет, и Гильдия просто тихо убьет тебя, то я останусь вдовой и получу все.

— Не хочу тебя расстраивать, но по завещанию ты получишь ровно столько, сколько при разводе.

Судя по всему, Лене не ожидала, обиженно поджала губы.

— Тогда я не вижу смысла спешить, — сказала она.

* * *

— Знаете, как это будет, сеньор Луци? — гильдиец сидел напротив с совершенно невозмутимым лицом. — Завтра вас отпустят. Самое позднее — послезавтра. Вы, все же, довольно заметная фигура, особенно после войны. Общественность против того, чтобы вас так долго держали в тюрьме за самооборону. И вас отпустят под домашний арест. Вас, в любом случае, не смогут держать тут вечно. Но потом вы исчезнете.

— Совсем? — спросил Ренцо. Не то, чтобы ему было интересно это знать, но надо же поддержать столь милую беседу.

— Ну, как сказать, — гильдиец развел руками. — Через некоторое время ваше тело найдут в канаве, где-нибудь в пригороде. Официально вас убьют в пьяной драке.

— А неофициально?

— А неофициально, сеньор Луци, есть множество куда более интересных способов умереть. Не столь быстро и не столь просто.

— Понятно. Вы хотите, чтобы я боялся? Или в этом есть какой-то смысл?

— Мы хотим дать вам последний шанс, сеньор Луци. Вам ведь предлагали деньги, должности, едва ли не консульское кресло? Вы отказались. Но деньги ничто, по сравнению с жизнью. Да, вы не боитесь умереть в бою, вы воин. Но поинтересуйтесь у сеньора Уолси, нашего дорогого претора, как работают специалисты Гильдии? Даже дракона, мало восприимчивого к боли, удалось сломать. Что уж говорить про людей. Но мы готовы предложить вам сотрудничество.

Сказать, что было страшно…

Еще бы нет. До холодного пота. Потому, что его ответ однозначен.

Главное, не пытаться представить это в красках.

— Она под охраной эмира, — сказал Ренцо. — И Юттар ее не отдаст.

— Вы ведь, наверняка, хотели встретиться с ней снова, сеньор Луци? Когда «все закончится»? Возможно, за пределами Илоя. Мы не торопимся. Конечно, мы обезопасим себя, поставим вам «метку»… контролирующий чип, если вы слышали о таком. Как ставят оборотням или рабам, только с расширенным функционалом. Вы можете сотрудничать с нами по доброй воле, или обойдемся без вашего согласия. Разница будет заметна только для вас. Подумайте.

29. Мэй

Три дня. Никаких новостей. И, скорее всего, новостей не будет. Надо смириться.

Но как жить…

Не будет новостей.

Никто не подскажет и не станет помогать. Это только ее желание.

Позвать?

Мэй пыталась звать. Ренцо не мог ответить ей, но мог ее почувствовать, понять, что она думает о нем и ждет его. И она тоже могла почувствовать его. Видела, что ему больно и тяжело, но эта боль только в душе, с ним все в порядке.

Он ей нужен. Еще совсем недавно, вернувшись домой, она была бы счастлива, но теперь понимала, что прежней жизни не будет. Все изменилось.

Мэй чувствовала, что нужна ему, он думает о ней. Не смотря на то, что в нем нет ни капли ургашской крови, но ее силы хватало на двоих.

Теперь понимала, почему Дин не отвечал. За ним постоянно следят, и он боялся, что попытки ответить засекут и перехватят, и тогда найти Мэй могли бы раньше. Отгородился от нее. Нет, он искал сестру, знал о ней, только дать знать не мог.

— Они хотят, чтобы я добровольно отдал им тебя, — Юттар смеялся, но глаза его смотрели сурово. — Они хотят гарантий и требуют значимых заложников. Не думаю, что они так наивны и всерьез ожидают, что я отдам им тебя, но хотят обозначить позицию. Я тоже могу обозначить. Я обещал ударить молниями прямо по Илою, если они хоть попытаются силой отобрать тебя.

— Ты можешь это сделать? — Мэй становилось не по себе.

— Могу. Они уже видели молнии в Джийнаре. И увидят здесь.

Город в огне, Мэй казалось, она видит как это будет. Страшно.

— Погибнут люди…

— Да, — сказал Юттар. — Погибнут. В войне и в политике не бывает праведников. Интересы Джийнара, интересы Илоя, интересы Гильдии… победит тот, кто первый нанесет сокрушительный удар. Люди пострадают в любом случае. Одни или другие люди, здесь или там, но сделать всех счастливыми невозможно. Можно лишь отстаивать интересы своих. Не мы пришли на их земли, не мы затеяли это… Мэй, я не позволю им забрать тебя. И дело даже не в том, что ты моя сестра и я люблю тебя. Дело в том, что если я соглашусь, то признаю свою слабость. И значит, проиграю войну.

— Я понимаю…

Юттар подошел, обнял ее за плечи. Долго смотрел, словно подбирая нужные слова. И не находил.

— Ничего не бойся, — сказал он, наконец. — Верь мне.

— Что со мной будет? — спросила Мэй.

Казалось, все это уже было недавно. Она спрашивала у Ренцо о своей судьбе, теперь вот у брата. От нее самой уже так мало зависело. Ренцо собирался отправить ее на виноградники — щедрое предложение, как она понимала теперь.

— Ты вернешься домой, — сказал Юттар. — Забудешь все, что здесь случилось. Будет лучше, если ты выйдешь замуж.

— За кого? — спросила Мэй. Это было до отчаянья больно…

— За достойного человека. Ты решишь сама, я не стану настаивать. Но это должен быть человек древней крови, ты должна понимать…

Она понимала.

И от этого понимания, между ней и братом начинала подниматься стена.

— Мама говорила: «всегда слушай свое сердце», — тихо сказала Мэй. — Она была верна этому до конца.

— Мэй… — Юттар слегка сморщился, покачал головой. — Для мамы эти слова имели другой смысл. Ее сердце, ее долг, ее судьба, голос крови… для нее не было противоречий. Ее выдали за отца, когда ей было пятнадцать лет, и она всегда боготворила его. Он был центром ее жизни, всей ее жизнью. Ничего удивительного, отец был тоже хорошим человеком и безумно любил ее. Им повезло встретить друг друга и прожить рядом всю жизнь. Ты пошла в нее, такая же красивая… но в тебе есть огонь.

— Для меня все сложнее…

Мэй помнила, как последние пару месяцев осады мама почти не выходила из комнаты. Сначала она еще пыталась всегда быть с отцом, старалась помогать людям, она лечила раны, раздавала горячую похлебку. Но потом раздавать стало нечего, и люди куда чаще умирали от голода, чем от ран. Мама не знала, что делать. Конечно, семья эмира не голодала, и мама даже пыталась отдавать часть своей еды кому-то из детей прислуги. Но за эти крохи дети дрались так отчаянно, не на жизнь а на смерть, совсем не по-детски… Мама пугалась.

А Мэй научилась охотиться на стервятников, которые слетались на падаль.

— Ты сильная, Мэй. В том, что случилось, нет твоей вины. Но надо жить дальше. Тарин просто с ума сходит по тебе. С тех пор, как ты вернулась, я даже не узнаю его.

— Нет.

— Не спеши, Мэй. Я не тороплю тебя и настаивать не буду. Но обещай подумать. Тарин совсем не плохой человек. Да, он бывает груб и несдержан, особенно на слова, я уверен, он наговорил много лишнего, такого, что непросто забыть. Но в его верности я не сомневаюсь. И в его храбрости. Он спас мне жизнь под Лаашем в степях, нашел меня раненного, привез к своим. Он сидел со мной как нянька долгие недели, пока я приходил в себя, буквально кормил из ложечки. Он отправился со мной в Нижние горы, не побоялся спуститься на самое дно по пещерам и искупаться в Реке. Да, он ворчал и ругался всю дорогу, но ни разу не отступил. И тоже получил свою силу.

Юттар усмехнулся, видимо, вспоминая, как это было.

Нет. Что бы там ни говорили… Дело даже не в Тарине, дело в ней самой.

Юттар смотрел, словно ждал от нее чего-то.

Мэй покачала головой.

— Решай сама, — Юттар усмехнулся. — Ты все всегда делала по-своему, даже пытаясь изображать послушную дочь. Огонь в тебе, я же говорю. Мэй, я хочу быть честен с тобой, хочу, чтобы ты понимала правильно. После всего, что случилось, у тебя есть два пути — удачно выйти замуж, стать тихой спокойной матерью семейства, как ты всегда хотела. Вышивать, заниматься цветами, вести хозяйство, полностью оставаясь в тени своего мужа. Ты перестанешь быть принцессой, тебя вряд ли допустят к решению государственных дел, но в целом жизнь твоя будет легка и беззаботна. Второй путь — открыть силу в себе, показать людям кто ты есть. Чистокровная джийнарка. Тогда тебя примут саму по себе, тогда ты сможешь вернуть себе полные права. Люди не примут принцессу, которая сдалась в плен, а потом была выкуплена, словно лошадь. Тебя не обидят, но сделают вид, что тебя нет. Докажи им. Я всегда знал, что ты можешь. Но Мэй… того илойца люди никогда не примут.

* * *

— Тебе не надоело сидеть взаперти?

Тарин снова подловил ее в перистиле, вечером. Мэй даже подумала, что не будет сюда больше ходить, чтобы не встречаться.

— Не надоело, — сказала она. — Здесь ничуть не хуже, чем в любом другом месте.

— Да брось… А ты уже ходила к морю? Видела?

Он явно рассчитывал, что нет.

— Да, — сказала Мэй уверенно. — Мы ходили с Ренцо, он показывал мне.

Борьба отчетливо отразилась на лице Тарина. Ему страшно хотелось высказать все, что он об этом думает, но изо всех сил пытался сдержаться. Пока ему удалось.

— А купалась?

— Нет.

Они просто сидели на набережной, болтали. До купания тогда не дошло. Тогда Мэй еще немного боялась, и эта прогулка была попыткой не делать следующий шаг. А купаться… не в одежде же. И потом, они гуляли по городу.

— Здесь есть отличный пляж, чуть в стороне от города. Может сходим? Юттар не хочет задерживаться в Илое надолго, еще неделя и поедем домой. Потом такой возможности уже не будет. Пойдем? Обещаю не приставать к тебе.

— Я не хочу.

— Тьяра, не будь такой упрямой. Между прочим, ты все еще моя невеста. Помнишь?

— Невеста? И ты вот действительно готов жениться на мне? После все, что было? Или просто желаешь получить меня в свою постель?

Колебания. Не долгие, но все же… Тарин сомневался, этого нельзя было не заметить.

Раньше, до войны, она не решилась бы сказать такое в глаза.

— Я бы хотел, чтобы ты стала моей женой, Тьяра. Ты нужна мне.

Мэй поджала губы.

Не то, чтобы она не верила в искренность…

Не хотела. Как бы там ни было, но она не хотела.

— Твой илоец, наверняка, не предлагал тебе жениться, — фыркнул Тарин. — Он просто позабавился с тобой и вернул нам. Продал. Думаешь, ты была нужна ему? Ни один нормальный мужчина не отдаст женщину, которую любит.

— Он не мог предлагать такого мне.

Ренцо еще женат… Но дело даже не в этом, он все равно разводится с женой. Гильдия бы не оставила их в покое.

И потом, Мэй так стремилась домой. Она хотела домой, и он обещал вернуть ее.

— Не мог? Что же ему мешало?

— Гильдия пыталась отнять меня.

— А он не мог тебя защитить? Ти, зачем тебе мужчина, который не в состоянии защитить тебя? Что он может тебе дать?

Тарин разглядывал ее.

— Он обещал вернуть меня домой и вернул.

— А ты так хотела домой? Не остаться с ним, а домой? Ти, я пытаюсь понять… Я все пытаюсь понять, чем он так умудрился тебя зацепить? Что он может такого?

Это невозможно объяснить. Только почувствовать. Ренцо благородный, честный человек, он никогда не пытался воспользоваться своей силой и надавить на нее, он… Нет, самое главное она чувствовала сердцем, то, что этот тот самый человек, рядом с которым она может быть счастлива. Она ведь влюбилась в него еще по дороге, только не могла признаться даже себе. Что-то менялось в ней, когда он рядом… Мэй даже показалось, что она начинает краснеть.

— Просто первый опыт, Ти? — Тарин подошел ближе. Он не пытался прикоснуться, но стоял так близко, что Мэй едва находила силы, чтобы не попятиться. — Он так хорош? Или ты просто не понимаешь, что может быть лучше?

Тарин ухмылялся, с очевидным желанием доказать, что лучше быть может.

— Немного нежности, Ти? Я могу быть нежным. Или наоборот? Этот илоец быть твоим хозяином… только не надо так на меня смотреть, давай, называть вещи своими именами. Может быть, как раз это тебя заводило? Власть? — Тарин еще немного подался вперед, так близко, едва ли не касаясь, что становилось не по себе. — Юттар просил не давить на тебя. Но, может быть, ты именно этого и хочешь? Чтобы тебя взяли силой? Некоторым женщинам это нравится.

Прежде, чем Мэй успела увернуться, он обнял ее, страстно привлекая к себе… Поцеловал. Мэй зажмурилась, сжав губы, не позволяя ему… Изо всех сил уперлась ладонными в его плечи, пытаясь оттолкнуть. Но Тарин был слишком силен для нее, она бы никогда не смогла с ним справиться.

И, как только он отпустил, хоть немного — ударила по лицу, со всего маху.

— Не смей! — то ли вскрикнула, то ли всхлипнула.

Тарин все с той же ухмылкой потер ладонью щеку, там, где остался красный след от ее пальцев.

— Нет? Не так, да? — криво ухмылялся Тарин. — Ох, какая ты красивая, когда злишься, глаза так и горят! Мне всегда нравились такие женщины, куда больше, чем тихие мышки.

— Не смей прикасаться ко мне! — она сделала шаг назад. Но сбежать было бы неправильно.

— А то что? Пожалуешься брату? Да, Юттар велел не давить на тебя, сказал, что если я тебя только трону, он сожжет меня молнией… Он может, да. Хочешь, пожалуйся ему, я не боюсь. Но надо же было попробовать. Не понравилось?

— Нет. Не смей.

— Ты упрямая. Но ведь нельзя же брыкаться вечно. Однажды ты передумаешь. Только не стоит строить из себя неприступную девственницу. Тебе же понравилась мужская ласка. Не спорь.

Мэй не понимала, что ей делать дальше. Слезы отчаянья наворачивались на глаза, но она еще держалась.

И все же, слишком настаивать Тарин не будет. По крайней мере, не сейчас. А потом, возможно, потеряет к ней интерес.

— И все же, Ти… — в его глазах мелькнуло что-то суровое и жесткое, больше никаких игр. — Он сам продал тебя мне. Сам, своими руками, я его не уговаривал. И обратно я тебя ему не отдам. Ты моя. Поняла. Нужно было думать раньше… или, по крайней мере, подписывать Олистару. Я тебя ему не отдам.

30. Преступник

Его выгнали из тюрьмы на пятый день.

Пришлось выгнать… отпустить. Претор сказал, что общественность настаивает, могут начаться проблемы. Из легиона целые делегации приходили, возмущались. И все это уже выглядит странно. Ренцо отправится домой. Ему выделят охрану, да и самому стоит позаботиться, нанять крепких парней, наверняка среди отслуживших свое солдат есть подходящие.

Наверняка есть. И даже такие, которые будут готовы помочь без всякой платы, просто от чистого сердца. Только с этими солдатами Ренцо прошел огонь и воду, и не хотелось втягивать хороших людей в такие сомнительные предприятия. А если нанять посторонних головорезов с улицы, так они первые переметнутся к Гильдии, если та больше заплатит.

Если бы Ренцо был умнее и предусмотрительнее, у него давно бы уже были в городе свои люди… У отца были. А он как-то никогда не умел налаживать связи.

Не то, чтобы руки опускались, но временами хотелось просто тихо лечь и сдохнуть, и чтобы больше не трогал никто. Устал. Так надеялся, что вернувшись домой, спустя пять лет, он сможет отдохнуть, пожить спокойно, наконец… расслабиться… но тут своя война, еще похлеще Джийнарской, и даже не понятно какими силами сражаться в этой войне.

Если б не Мэй…

Они предлагают встретиться с Мэй, привести ее и передать Гильдии. Обмануть. Мэй ведь ждет его, она пойдет с ним куда угодно. Не сейчас, конечно, чуть позже, где-то по дороге в Джийнар, когда будет казаться, что опасность миновала. Ренцо бы послал их к черту, но только расправой угрожают уже не только ему самому, но и детям. Зажали в угол.

По-хорошему, ее надо забыть, вычеркнуть из памяти. Они никогда не смогут быть вместе. Ни здесь, ни в другом месте. Даже если отправятся в Микою вместе, даже если на край света, Ренцо всю жизнь потом будет ждать нападения, не спать ночами.

Забыть.

Возможно, стоило изначально действовать через Сенат. Передать ее официально. Илой бы запросил за нее выкуп, но это были бы требования Илоя, а не Гильдии. С Юттара бы содрали три шкуры, денег, земель, торговых уступок… нашли бы что содрать, они умеют, хоть как с эмира, хоть лично, у Юттара достаточно своих средств. Какое Ренцо дело до интересов Джийнара? Зато к нему самому претензий бы не было никаких. И Мэй все равно бы отправилась домой.

Ради нее… она просила, боялась… да, боялась, что за нее запросят слишком много. Не стоило лезть в это. Но все вышло само, когда Ренцо взялся за это, он еще не понимал до конца, чем обернется. Теперь поздно отступать. Отступать он не привык.

Вечерний ветерок — прохладный и легкий.

Если бы не охрана за спиной, было бы так приятно просто прогуляться по городу, вдоль Тибра или даже к морю. Он всегда любил бродить по улочкам, даже без всякой цели.

Но с охраной гулять не хотелось — все не то.

Зашел по дороге в лавку, купил небольшую бочку вина. Чего уж мелочиться.

Напиться, и, хотя бы на один вечер, выкинуть все из головы, не думать.

А потом… пойти, что ли, официально во всем признаться? Для Мэй это уже ничего не изменит. Да, он будет предателем, но раз сознался сам, да и война закончилась, с ним не обойдутся слишком сурово. Детей должны защитить.

На счет детей, надо пойти поговорить с их дедом, отцом Лене, сеньором Витторио. У него есть и деньги и связи, он найдет, что делать, не даст внуков в обиду. Сможет сделать намного больше, чем сам Ренцо. К тому же, сеньор Витторио Моретти, в отличии от Лене, не станет устраивать скандалов и истерик, с ним можно будет поговорить спокойно. Хотя и уступок делать тоже не станет.

Еще можно не признаваться, а просто попытаться сбежать, уехать из города… да хоть в дикие степи Микои. Гильем будет ждать его в Хатоге, денег на первое время хватит, а потом он разберется. Уж точно не пропадет.

Претор обещал помочь, в меру сил. Сказал, как Ренцо что-нибудь надумает, зайти обсудить с ним…

Зайдет.

Вино было кислое, но довольно крепкое, так что сойдет.

Ренцо глотнул немного… а потом просто завалился на кровать, глядя в потолок. Даже пить не хотелось. От мыслей и планов уже трещала голова.

А потом… потом, снова Мэй позвала его. Это сводило с ума. Сложно объяснить как это происходило. Ренцо не слышал слов, только… голос, словно издалека. Ей плохо там. Она ждет. И он ей нужен… Так, что все переворачивалось внутри.

Ради нее он должен найти выход.

Пойти, что ли, влезть к эмиру в окно? Не убьют же его… Хотя, кто знает. Если убьют — даже проще.

— Ренцо! Открывай! — стук в дверь и веселые крики. — Открывай! Пойдем с нами!

Нико, их легионный префект, старый вояка… Не так уж много времени прошло, как Ренцо покинул легион, а кажется — целая жизнь, все так изменилось.

Ренцо хотел было сделать вид, что его нет, или он спит, но с Нико сложно спорить.

Нико начал колотить в дверь.

— Открывай давай! Я знаю, что ты там, у тебя целая толпа охраны под дверью! Пошли гулять! Пошли, Ренцо! Хватит уже бегать от старых друзей! Тебя выпустили из тюрьмы, надо отпраздновать это! Давай! Я плачу! Ребята ждут тебя внизу!

Их там еще и много…

Ренцо нехотя сел на кровати, вздохнул. Обхватил голову руками. Посидел немного.

Сходить с ними? Он все равно хотел напиться, а так хоть не один.

Пожалуй, он был даже рад Нико… отвлечься. Иногда, если отвлечься от проблем, то решение приходит само. Мэй в безопасности.

Поднялся на ноги.

Только сил гулять совсем не было.

— Прячешься тут?! — Нико вломился, стоило Ренцо щелкнуть замком. — Да ты серый весь, на себя не похож! Все девка твоя? От баб одни беды! Забудь ее! Пошли с нами!

Он весело хлопал Ренцо по плечу, не давая даже возможности возразить. Да, Нико был уже прилично навеселе, и он жаждал продолжения.

— Пить идем? — угрюмо поинтересовался Ренцо.

— Идем, идем! Сначала пить, потом по бабам! Надо отпраздновать! Ты ведь еще не праздновал возвращение с нами, совсем забыл! А теперь еще и из тюрьмы тебя вытащили! Пока ты с девкой своей рыжей тут сидел, мы к тебе не лезли, понимали ж, че… А теперь не отвертишься.

«Через некоторое время ваше тело найдут в канаве, где-нибудь в пригороде. Официально вас убьют в пьяной драке», — мелькнуло в голове.

Это было бы слишком просто.

— Идем, — согласился Ренцо.

* * *

Крепкое вино рекой и красивые доступные женщины… любые удовольствия.

Вино, надо признать, Ренцо честно пил. Хотя не пьянел никак. То есть ноги не держали, когда он попытался встать, то понял, что даже путь до туалета полон препятствий, земля качается и ускользает из-под ног… Но голова оставалась предательски ясной, до тошноты.

Нико весело рассказывал как они гуляли эти дни в Илое и сколько всего Ренцо пропустил, надо наверстывать! И надо забыть о своих джийнарках, какой в них толк? Длинные тощие и злые. И «посмотрим, сколько красоты вокруг»!

Белокурая девица с роскошной грудью присела к Ренцо на колени, чем-то похожая на Лене, но Лене… не важно. Нико подмигнул, намекая, что все оплачено, пользуйся. Надо признать, Ренцо всегда такие нравились.

Она обняла за шею. Глаза у девицы были фиалковые, огромные…

— Пойдем со мной, красавчик? — шепнула на ухо, нежно прикусив мочку.

— Не сейчас.

— Твои друзья сказали, тебе нужно расслабиться. Так что я твоя на всю ночь. Пойдем? Не пожалеешь. Я умею много всего.

— Не хочу, — честно сказал Ренцо.

Девица ласково провела ладонью по его груди и ниже, но ниже Ренцо руку поймал.

— Я тебе не нравлюсь? — удивилась она.

— Нравишься. Дело не в тебе.

— А в чем? Несчастная любовь?

— Вроде того.

Девица понимающе улыбнулась, взъерошила его волосы. От нее пахло ванилью, апельсинами и чем-то более резким, но Ренцо не мог разобрать.

— Она не любит тебя?

— Любит.

Девица хмыкнула.

— У нее есть ревнивый муж? У тебя ревнивая жена?

— Нет. Дело в не этом.

— Тогда в чем? Дай я угадаю… Ее родители против? Она недостойна тебя? Или ты ее?

— Скорее я ее.

— О-оо, — она улыбнулась, — тогда это сложнее… И кто же она?

Ренцо вздохнул.

— Принцесса.

Девица весело засмеялась, скорее всего считая это шуткой.

— Все мы немножко принцессы.

Ренцо вздохнул, потянулся за бокалом, там оставалось чуть больше половины… Допил до дна. Мэй принцесса, а он… еще немного, и будет изгнанником. Сын торговца. Даже не благородных кровей. И даже если он сможет выпутаться из лап Гильдии здесь, то все равно…

— Ты серьезно? — удивилась девица.

Ренцо кивнул.

Девица поджала губы, долго разглядывала его, пристально.

— Это сложно, — сказала она неожиданно серьезно. — Когда мужчина выше по положению, вопрос можно решить, так или иначе. Даже рабыню можно сделать законной женой, если постараться. Можно заставить людей забыть о ее прошлом, можно увести туда, где никто не будет знать. Но когда женщина выше по положению — препятствий больше. Либо ей придется стать женой солдата, либо тебе стать как минимум консулом для нее. Сможешь?

«На будущий год тебя стоит взять квестором в Филистию, как раз и возраст подошел, пора, да, весной тридцать девять будет. А после этого открыта дорога на высшие должности. Преторскую уж точно, а там и консульскую, почему бы и нет»?

Фиалковые глаза девицы насмешливо поблескивали. Для нее это скорее шутка, игра, она даже медленно, не спеша поглаживала Ренцо пальчиком по спине.

Микойским наместником — было бы лучше всего. Или Филистийским. Но Микойским проще и лучше. Рядом с Джийнаром. Луиджи Росси через три года уйдет в отставку с этого поста…

Бред? Невозможно.

— Да, — сказал он.

— Что? — искренне удивилась она. — Прямо консулом?

То ли выпитое вино так действовало на Ренцо и по-пьяни тянуло на подвиги, то ли еще что-то такое летало в воздухе… А может, просто именно сейчас стукнуло понимание, что другого выхода нет. Он никогда не хотел этого… Но бежать уже некуда.

— Пока квестором, а там будет видно.

Ему предлагали… пусть в обмен на услугу, но все равно такая возможность есть. Он имеет на это право. И получит.

Конечно, это долгий путь, пройдет много времени. Если Мэй готова ждать…

— Ты же любишь ее, правда? Докажи ей.

Девица обняла Ренцо за шею.

— Пойдем наверх, — решительно сказал он.

* * *

Дома сунул голову под струю холодной воды. Долго стоял…

Голова трещала просто невыносимо и лучше не становилось. Но мысли, по крайней мере, начинали шевелиться живее.

От Нико он сбежал на рассвете, когда тот уже окончательно напился, а Ренцо успел поспать пару часов, уединившись с девицей в маленькой комнатке на широченной кровати с резным изголовьем. Нет, он честно и сразу сказав ей, что собирается только спать, утром у него дела. Девица оказалась понимающая, никаких лишних вопросов задавать не стала, и Ренцо заплатил ей еще от себя.

Преторская охрана ждала его у дверей, проводила до дома. Пока обошлось без происшествий.

А дома сразу полез в ванну.

Помылся. Переоделся.

Возможно, нанять своих крепких легионеров для охраны — не такая плохая идея, надо только надо выбрать тех, у кого нет семьи и которые готовы рисковать жизнью ради хороших денег. С деньгами у него пока все в порядке. Он заплатит.

Силе можно противопоставить только другую силу.

В Илое, пожалуй, сеньор Витторио… да, его тесть давно подгеб под себя все, что только можно подгрести. Конечно, безопасность Мэй Витторио обеспечить не сможет, и не станет, но вот безопасность самого Ренцо… Надо подумать. Так, чтобы хоть самому можно было действовать свободно. У Ренцо есть, что предложить взамен? Пожалуй, есть. Они поторгуются.

Вряд ли Гильдия всерьез рассчитывает на его помощь, это просто последняя попытка. Увести Мэй у Юттара и передать Гильдии? Да он скорее умрет сам, любым способом… они не могут этого не понимать. Конечно, так просто его не оставят в покое, они не выпускают добычу из рук. Но пути найти можно. И здесь все решают даже не столько деньги, сколько связи.

И еще обсудить с претором, он сам предлагал… по крайней мере помочь советом.

Главное — Мэй в безопасности. В силе и возможностях Юттара Ренцо не сомневался. Если уж Юттар смог припугнуть Гильдию настолько, что та заставила Илой сдать позиции в Джийнаре, то сестру он сможет защитить. Почти божественная сила. Перекрыть Гильдии доступ в другие миры!

И даже с Юттаром надо поговорить. Но это уже когда хоть немного устроит остальные дела. Когда будет что предложить джийнарскому эмиру и полубогу.

Если только Мэй захочет ждать. Иначе какой во всем этом смысл.

Сейчас бы еще кофе попить… Но сначала к претору. А потом в легион за новой охраной. Кофе где-нибудь по дороге.

31. Лоренцо

Дом у претора небольшой, свежевыкрашенный теплой желтой краской, и розы в палисаднике. Уютный даже снаружи, во всем чувствуется заботливая женская рука. У претора семья…

Остается надеяться, что Ренцо никого не разбудит? Время еще раннее.

Тихо постучал в дверь.

— Я открою! — услышал из-за двери.

Он открыл сам, на ходу застегивая рубашку.

— А-а! Ренцо! — протянул руку для приветствия. — Заходи. Не спится? Надумал?

Ренцо пожал руку.

— Надумал. Доброе утро, Рой.

— Кофе хочешь? Я там для Веры собирался кофе варить. Пошли на кухню.

— Спасибо, не отказался бы, — это было слегка неожиданно.

— Голова? У меня таблетки есть от похмелья, сейчас найду тебе. Садись.

Претор привел его на небольшую кухоньку, посадил у окна. Тут все довольно скромно, ничего лишнего, но устроено с любовью. Удобно, так, что даже не для прислуги сделано, а для себя. Все… по-домашнему. Ваза с полевыми цветами на столе, какие-то ромашки… Сам варит кофе? Для жены?

Таблетки он достал из бокового шкафчика, вытряхнул пару из банки, положил на стол рядом с Ренцо. И стакан воды.

— Вот, держи

— Спасибо, — сказал Ренцо.

В дверь заглянул мальчишка лет пяти, задержался немного, стрелой влетел, обежал вокруг стола и, прямо с пола, сходу, запрыгнул претору на плечи. Маленький дракон.

— А мне шоколад с молоком будет? — как ни в чем не бывало, поинтересовался он.

— Будет, — пообещал претор. — Но сначала я кофе сварю.

— Шон, не мешай папе! — женщина появилась в дверях, невысокая, темноволосая, как и мальчик.

— Ничего страшного.

Претор одной рукой перехватил сына, перекувырнул его вперед, и еще раз в воздухе, под радостный визг, только чудом не задев ничего, и поставил на пол.

— Иди к маме, Шон. Я позову.

И сам подошел, наклонился, что-то шепнул жене, та тихо засмеялась, на мгновенье уткнувшись лбом в его грудь, погладила по плечу, он поцеловал ее в макушку.

Потом она увела мальчика.

Было в этом что-то такое простое… чего у Ренцо в семье никогда не было. И Лене никогда не смотрела на него так, как эта женщина на своего дракона… Мэй… нет, для этого нужно прожить вместе много лет. Когда люди понимают друг друга без слов. С Мэй у них все обязательно будет… Надо только сначала решит свои проблемы, чтобы потом не бояться за нее.

Претор все еще улыбался чему-то своему…

— Я не вовремя, да? — спросил Ренцо. Вдруг возникло ощущение, что он влез куда не стоит, в глубоко личное. Одно дело на работе, и совсем другое — так.

— Есть немного, — усмехнулся претор. — Но если ты не будешь заваливаться ко мне каждое утро, мы тебя простим. Все нормально. Рассказывай лучше, что там у тебя. Что-то решил?

— Решил, — согласился Ренцо, наблюдая, как претор насыпает в джезву только что помолотый кофе, наливает воды. — Я не буду бегать и прятаться от них. О детях я договорюсь с их делом, Витторио, он проследит, чтобы ничего не случилось. Возьму себе охрану. А весной пойду в Филистию или еще куда. Квестором. Мне предлагали, я отказался, но, думаю, еще не поздно найти пути.

— Чтобы дожить до весны, придется найти очень хорошую охрану. Карьера, сама по себе, мало защитит от Гильдии. Тебе нужна моя помощь?

Претор наблюдал, как кофе медленно поднимается на огне.

— Мне нужна информация, — сказал Ренцо. — Я сам никогда не умел налаживать связи, но теперь придется. Мне нужно понимать, к кому в городе можно обратиться, кому и что стоит предлагать, чем заинтересовать. А к кому лучше не лезть. Кто играет за Гильдию, а кто против. Хоть что-то… Я знаю слишком мало, никогда не интересовался, да и слишком долго отсутствовал.

Претор глянул на него с интересом.

— Хорошо, я понял. Да, сейчас подумаем. Тебе кофе черный? Или тоже капучино?

— Черный.

А кофе претор действительно варил невероятный. И рисовал, так сосредоточенно закусив губу, на молочной пенке цветочки для жены. И шоколадных драконов для сына.

Надо бы тоже заглянуть домой…

* * *

— И у тебя хватило наглости прийти сюда? — сеньор Витторио пренебрежительно кривил губы.

Ренцо боялся, что он не пустит его на порог, но тот пустил. Значит, разговор будет. Даже если вначале придется выслушать все, что сеньор о нем думает. Честно говоря, думает вполне справедливо, если взглянуть на историю с позиции деда и отца.

— У меня есть серьезный разговор к вам, сеньор Витторио. В первую очередь, дело касается ваших внуков.

Конечно, по мнению деда, такого мужа и отца нужно повесить на первом же суку. И нельзя сказать, что Ренцо так уж с ним не согласен. Да, он втянул детей в неприятности из-за какой-то джийнарской девки. Ему хватило наглости привести ее домой, к законной жене. И не важно, что у жены был любовник… Да, у Ренцо есть доказательства, что Виола не его дочь. Нет, он не собирается придавать это огласке, если они сейчас договорятся. Он даже готов отдать Лене куда больше, чем обещал изначально, ему есть что предложить.

— А если я сейчас велю своим людям схватить тебя? — поинтересовался сеньор Витторио, задумчиво причмокнув, сцепив толстые пальцы. — Потом передадим тебя Гильдии. А завещание твое перепишем, подпись подделать ничуть не сложнее, чем подкупить нотариуса.

— На улице меня ждут мои люди, — сказал Ренцо. — Если я не появлюсь в скором времени, то возникнут вопросы. Как я мог исчезнуть в доме столь уважаемого сеньора? Кроме того, то дело о самообороне еще не закончилось. Я сообщаю в магистратуру о всех своих передвижениях в городе. Даже если вы перебьете всех моих людей, там все равно будут знать.

Витторио скривился. Он был далеко не молод, грузен, и бледно-голубые, словно выцветшие глаза его выражали крайнее презрение.

Торговаться с таким сеньором крайне непросто, но нет ничего невозможно, когда у тебя есть цель.

Что нужно Ренцо? Должность квестора. Нет, это не слишком много, это как раз самое то. И дочь сеньора получит все оливковые рощи в Гильяне и цеха по производству масла. Нет, официально они за Ренцо не числятся, но все бумаги есть, сеньор Витторио, конечно, понимает, как делаются такие дела.

Ренцо может накинуть даже еще корабли и долю в северо-кадарской компании.

Квестора, да… Нет, не с Тернером, с Тернером он уже навоевался и больше не пойдет. Нет, не слишком. Можно не в Филистию, в любую дыру для начала. Илойские легионы по всему миру, каждому легату нужен помощник. В Микою… вот в Микою было бы лучше всего. Конечно, Ренцо понимает, что вопрос не простой, но сеньор, конечно, замолвит в Сенате словечко.

Да, а вот в случае скорой смерти Ренцо — Лене точно ничего не получит. Так как подкупить нотариуса, конечно, можно, но все, что нужно, уже куплено, и завещание в трех экземплярах хранится у разных надежных людей.

А еще хранятся очень давние документы, которым Ренцо, в свое время, не дал ход, поддавшись на слезы жены… Да. О смерти Лино. Конечно, все было слишком давно и доказать сейчас сложно. Но разве сеньору хочется портить себе репутацию в таком почтенном возрасте?

Спокойно. Дышите глубже, сеньор. В вашем возрасте нельзя так волноваться.

32. Мэй

Он сидел в приемной.

Мэй чувствовала его присутствие, но была уверена, что ей только кажется, такого просто не может быть.

Здесь?

Это было радостно и страшно одновременно. Она не понимала.

— Подойди, — велел Юттар.

Это он показал ей. Рядом с приемной крошечная темная комнатка, и такое же крошечное смотровое окошко наверху, замаскированное резным орнаментом. Смотрящего нельзя увидеть, но он может видеть всех посетителей.

Ренцо сидел в кресле, чуть подавшись вперед, опираясь локтями в колени. Ждал. Терпеливо. Если верить своим чувствам, то ждал с раннего утра, а сейчас почти полдень.

Юттар тоже ждал

— Подойди.

Мэй подошла. Выглянула.

Ренцо…

До слез. Все сжалось внутри. Хотелось крикнуть ему, хотелось выбежать и броситься ему на шею. Но Юттар рядом.

По крайней мере, она видела его. С ним все хорошо. Все хорошо — это главное.

Ренцо вздрогнул, вытянул шею, словно прислушиваясь. И вдруг повернулся в сторону того окошка, откуда смотрела Мэй. Он не видел ее, никак не мог видеть, но его глаза скользи по стене, словно пытаясь что-то найти. И даже слышать он не мог. Но чувствовал.

Юттар усмехнулся.

— Ты, и правда, нужна ему. Пусть посидит еще немного. Потом я поговорю с ним. Иди к себе. Если будет нужно, я тебя позову.

— Поговори сейчас. Дин, зачем ты издеваешься над ним?

— Я не издеваюсь. Я хочу понять.

Он хочет посмотреть, насколько хватит терпения илойца. «Если ему действительно нужно, он подождет». Мэй пыталась объяснить, что это несправедливо, но отчасти понимала, почему брат поступает так. Хочет понять серьезность намерений, илойцам он не доверяет в принципе, и этому конкретному — тоже. Может быть, даже этому — особенно.

Как можно уйти, когда от так близко. Когда он чувствует, что она здесь?

Ее позвали ближе к вечеру. Мэй уже начало казаться, что не позовут вовсе. Каждую минуту она прислушивалась, пытаясь убедиться, что Ренцо еще не ушел.

Юттар позволит ей с ним увидеться? Позволит, иначе зачем ее звать? Хоть недолго, хоть в его присутствии…

Мэй перемерила все платья. Хотела быть красивой, хотела, чтобы Ренцо, увидев ее снова, не разочаровался. Хотела понравиться. Больше всего боялась, что за ней придут, когда она будет не готова.

Платье… Украшений у нее почти не было, но кое что Юттар успел купить для нее. Она принцесса и у нее должно быть все.

Трижды по-разному укладывала волосы. Все казалось не так и не то. От волнения руки дрожали и становились неуклюжими.

Выбрала серо-зеленое джийнарское платье с тонким кружевом и шитьем… просто зеленое ей всегда шло… Небольшое колье с изумрудами — подходило просто идеально, но в какой-то момент Мэй испугалась, что будет слишком роскошно. Или нет? И волосы…

Поняла, что внезапно боится быть слишком принцессой рядом с ним. Это неправильно, но все же…

Когда-то, впервые он увидел ее в клетке — голой, избитой и измученной. Он помогал ей всеми силами. Она была просто обычная девушка рядом с ним. Конечно, он знал, но… Сейчас иначе.

Она красива?

Он ведь пришел к ней?

И теперь — в кабинете Юттара.

Брат сидел в высоком кресле за столом. Ренцо стоял перед ним.

Обернулся, когда она вошла. Обернулся, кажется, даже раньше, на звук ее шагов за дверью.

Ноги подгибались.

Хотелось броситься ему на шею и разрыдаться, но сейчас, при брате, она не могла.

Ренцо тоже не двинулся с места, но едва уловимо вытянулся ей навстречу. Его глаза… Он ждал ее. Он был рад ей. И восхищение. Да, восхищение в его глазах. И счастливая, едва заметная улыбка. Он пытался не улыбаться слишком откровенно, но не мог. Он был рад.

Мэй поняла, что дрожат губы.

Вдруг поняла, что не знает, как правильно себя вести. Не знает, что сказать, словно все слова вылетели из головы разом.

— Ваше высочество, — Ренцо склонил голову перед ней.

У Мэй вспыхнули щеки. Нет!

Юттар встал.

— Пять минут, Тьяра. Я оставлю вас и не буду тебе мешать, но только пять минут. Потом он уйдет.

Мэй кивнула. Пять минут наедине — это уже безумно много. Сердце так колотилось…

Юттар шел к двери не спеша, словно все еще продолжал испытывать их.

Мэй отчаянно мяла пальцами юбку — не могла ничего поделать с собой.

Ренцо стоял неподвижно, глядя ей в глаза. Она чувствовала его волнение тоже, его дыхание, видела, как чуть поднимаются и опускаются плечи.

— Ренцо! — вскрикнула, всхлипнув, бросилась вперед, как только Юттар закрыл за собой дверь.

Мгновенье.

Он поймал ее в объятья.

— Любимая моя! — выдохнул в ухо, горячо и почти отчаянно.

Он прижимал ее к себе, его руки скользнули по ее плечам, ее талии… все так быстро. Его губы… Он целовал ее, словно пытаясь за несколько коротких минут успеть все, что не успеть за целую жизнь — до и после, с безумной страстью. Словно потом уже ничего не будет.

И она тоже.

Это было одновременно так хорошо и так невыносимо. Потому, что не успеть.

— Мэй, подожди… Мэй… я же поговорить хотел, я… — он оторвался от нее с трудом, и это пробирало до слез. Наверно, она боялась разговоров. Боялась услышать…

Они должны расстаться и больше не увидеться никогда?

Зажмурилась на мгновение.

— Я люблю тебя, — шепнула едва слышно, даже не обнимая, скорее цепляясь за него, стараясь хоть на мгновение оттянуть… Страшно услышать.

— И я тебя люблю, Мэй, хорошая моя, маленькая моя… я приду за тобой. Обязательно приду. Не могу обещать, что скоро, но обязательно приду. Ты подождешь?

Он обнимал ее. Он пытался заглядывать ей в глаза, словно ища ответа и поддержки.

Да, она будет ждать! Сколько понадобится.

— Да! — пытаясь поцеловать его…

— Сейчас, Мэй… — он прижимался щекой к ее щеке. — Я говорил с твоим братом… Я уезжаю в Микою. Пока снова трибуном, потом, весной, квестором. Я… буду ближе к тебе. Потом получу больше. Разберусь с Гильдией, улажу все дела… Так или иначе… Я разберусь. Мэй… Твой брат отдаст мне тебя, когда я стану наместником.

Мэй показалось, она ослышалась. Кольнуло сердце.

— Что?

— Когда я стану Микойским наместником, твой брат отдаст мне тебя, — сказал он твердо, словно это только вопрос времени. — Не могу обещать, что это произойдет скоро, еще года три… Я добьюсь этого, Мэй. Ты веришь мне?

Ни капли сомнений. Словно три года — это три дня. Словно все это — так просто.

Как?

— Нет! Ренцо, я верю, конечно, верю! Но нет. Не надо. Я пойду с тобой просто так, даже если у нас не будет совсем ничего. Юттар не имеет права держать меня, если я пожелаю уйти. Он не может отдать или не отдать меня, я решаю сама. Я здесь только потому, что…

Она замялась.

Она не может просто уйти. Рядом с Юттаром ей безопаснее. Им обоим с Ренцо безопаснее, если она здесь. Брат может ее защитить от Гильдии, а Ренцо нет. Не в полной мере. И что делать с этим, Мэй не понимала.

Она тоже должна найти выход. Сделать так, чтобы Гильдия не могла ей больше угрожать. Чтобы не нужно было бояться.

Ренцо собирается получить власть. А власть — это сила.

Сила Мэй в другом.

И все же…

Он улыбался.

— Я обязательно приду за тобой. Я не могу без тебя, Мэй.

И снова целовал ее, не давая ответить.

Она тоже не может. И она будет ждать.

33. Лоренцо

Лене ждала его у порога.

Аллея высоких сосен, дом на холме, за домом апельсиновый сад… Ренцо вырос здесь, но доведется ли увидеть снова? Все это останется его сыну — уже не так уж плохо. Плохо то, что с самого возвращения Кико избегает его. Обида? Ревность? Но, может быть, и к лучшему… Все слишком сложно, чтобы найти однозначный ответ.

Все слишком неправильно.

Лене стояла на ступенях одна, слегка притихшая, старательно пытающаяся изобразить светскую улыбку и радушие.

Ренцо спрыгнул с лошади, подошел. Охрану он оставил чуть в стороне, не хотел приходить к детям в окружении охраны. Если он не вернется вовремя, охрана придет сюда. Возможно, это глупо и он рискует, но… не хотел все равно. Дом — это не то место. Даже такой дом.

Он готов рискнуть. Сейчас — готов.

— Заходи, — сказала Лене, приглашая в дом.

— Я привез все документы. Ты подпишешь?

— Да, я все подпишу, — покорно согласилась она.

В его кабинет. Ренцо хотел забрать еще кое-какие вещи. «Забирай все, что хочешь», — щедро разрешила Лене. Это немного настораживало. И все же…

Он достал документы из сейфа — здесь ничего действительно важного, но пусть лучше будет у него. Личные вещи, то, что он привез из Джийнара, но так и не успел отсюда забрать. И еще старое, по мелочи. И маленькая фотография, что делал фотограф Гильдии — они стоят с Лене, и маленький Кико у Ренцо на руках. Пусть с Лене, но других фотографий сына у него нет.

— А где дети? — спросил он.

Все же, хотелось попрощаться.

— В саду, — Лене кивнула в сторону окна.

Ренцо подошел, выглянул…

Они собирали апельсины. Даже не столько собирали, просо играли в саду. Трое. Высоченный дракон Доменико, у которого Кико сидел на плечах, чтобы доставать даже с самых высоких веток, а если не мог достать, то вставал на плечи, дракон крепко держал его. Маленькая Виола бегала за ними с корзинкой, Кико кидал ей апельсины, она ловила. Веселый смех слышно даже отсюда.

Возможно, все к лучшему.

— Ты любишь его? — спросил Ренцо.

Прямо ощутил, как Лене вздрогнула. Долго молчала, обдумывая ответ.

— Да, — сказала она, наконец. — Я его люблю. Мне хорошо с ним, и детям хорошо, — она начала почти с вызовом, почти со злостью, но потом неожиданно в голосе скользнуло тепло. — Мы с Нико поженимся, когда все это закончится, когда будет можно. И скажем Виоле, что он ее отец, она еще не знает. Он очень ждет этого… И я жду. Ты не поймешь… Да, у Нико нет ничего за душой, кроме долгов. Да, из него не вышло настоящего воина, у него не вышло с торговлей, хотя он пытался заняться. Не вышло с государственной службой. Он зарабатывает на жизнь тем, что пишет статьи в газеты и иногда речи для чужих выступлений. Но он любящий отец и очень внимательный заботливый муж. Не важно, что он не муж мне, но все эти годы он всегда был рядом со мной… Он всегда был рядом.

— А я пропадал неизвестно где.

— Да, — ноздри Лене чуть дрогнули. — Ты пропадал. И ты всегда был чужим для меня.

— Теперь все закончилось.

Ренцо положил перед ней на стол бумаги.

Лене глянула мельком, почти не пытаясь читать.

— Вот здесь подписать? Сейчас…

Пролистала и подписала все без колебаний.

Конечно, они уже обсудили условия и, наверняка, Лене обсудила с отцом. Она знала, что подписывает.

— Спасибо, — Ренцо забрал одну копию себе, другую оставил ей.

— Выпей кофе со мной? Посиди, ладно? У тебя ведь есть полчасика для меня?

— Зачем?

Лене нервно усмехнулась.

— Ты боишься меня? Настолько? Ренцо, просто кофе и ничего больше. Ты же сейчас уедешь, и мы больше никогда не увидимся… Я хотела поговорить. Объяснить, оправдаться… называй, как хочешь. Обсудить будущее твоего сына, в конце концов. Разве это так сложно? Ты так хочешь сбежать поскорее?

— Хорошо, — согласился он. — Давай поговорим.

— Садись, — попросила Лена. Махнула горничной, что стояла у дверей, и там побежала, очевидно, за кофе. — Мне сложно говорить стоя.

Он сел.

Сам чувствовал себя слегка неловко… или, вернее, странно себя чувствовал. То, что у них с Лене ничего не вышло, отчасти, и его вина. И сейчас…

— Значит, ты снова уезжаешь на войну? — спросила Лене. Сидела, сцепив тонкие пальцы, напряженно, не глядя в глаза.

— В Микои нет войны. Легионы просто охраняют границы и следят за порядком.

— Все равно. Ты снова уезжаешь.

— Да.

— Чтобы быть ближе к своей молоденькой смазливой джийнарке?

— Лене…

— Прости, — он вздохнула, немного нервно поправила волосы. — Я не хочу ссориться сейчас. Ты никогда не хотел надолго оставаться в Илое. Когда ты уехал в первый раз, я ждала тебя. Возможно, я не любила тебя так, как следовало бы любить примерной жене, но я ждала. Думала, ты вернешься, и, возможно, у нас все наладится. Да, ты звал меня с собой, но я всегда боялась дальних поездок, чужих стран, чужих людей… Я не смогла бы там жить. Я хочу, чтобы ты понял, хотя бы сейчас…

Принесли кофе. Горничная поставила на столик перед ними — две пустые кружки, кофейник, мисочку с печеньем и сушеные фрукты.

Лене налила ему и себе.

— С имбирем, — сказала она. — Прости, я не знаю, какой ты любишь, но я люблю с имбирем и гвоздикой… Наверно, стоило попросить сварить тебе отдельно… Попробуй, может быть тебе понравится.

— Ничего, — Ренцо взял.

Подозрения… Или у него уже паранойя? Не яд же там.

Рискнуть? Впрочем, он же за этим сюда и пришел.

Если все так, как он и предполагал, то пусть сейчас, не затягивать.

— Знаешь, — сказала Лене, взяв свою и отпив немного, — первое время мне очень не хватало тебя, я была беременна, а потом родился Кико. Мне нужна была поддержка, а тебя не было. Нико уже тогда пытался ухаживать за мной, но я не отвечала ему. Я ведь замужем, да и он брат твоей матери. Я считала — это неправильно. А потом ты вернулся, и я поняла, что ты совсем чужой человек, я не знаю тебя, не понимаю. И тогда…

Лене закусила губу, глядя на Ренцо.

Он тоже взял свою кружку. Кофе немного горчил, и к имбирю в кофе он не привык, но было не так уж плохо. Лене смотрела на него, словно чего-то ждала.

Если не убьет сразу…

Казалось, Лене нужно выговориться.

Легко отсалютовал кружкой ей, улыбнулся, и она вздрогнула.

— Тогда я злилась на тебя, — сказала она, — и на себя тоже. Не понимала, что мне делать. А Нико был рядом и с ним было легко… Как кофе? Тебе не нравится?

— Нравится, — сказал он.

Было искушение сказать, что он все понимает и не держит зла… Нет, если бы только это. Если бы Лене еще тогда сказала, что он не нужен ей, что хочет уйти, что любит другого, он бы понял. Он сам тогда предлагал расстаться по-хорошему. Но по-хорошему она не хотела… Не важно. Ворошить прошлое не хотелось. Все закончилось и у него теперь другая жизнь. И у Лене тоже — другая.

Кофе…

— Я не хотела, что бы все вышло так, — говорила Лене, наблюдая, как Ренцо пьет. — Но мой отец… ты же знаешь моего отца! Он бы не позволил мне просто так развестись с тобой. Он бы не принял меня назад. Он не позволил бы выйти за Нико. Теперь позволит, у него нет выхода. У нас с Нико есть дочь, и с тобой все уладилось… Прости… Нико… Они любят его, ты же видишь. Нико всегда мог найти к детям подход. Они оба. Он учил Кико ездить верхом, сражаться на мечах, учил плавать, он заменил ему тебя… Мальчику нужен отец. А Виола всегда рвалась в небо. Нико летал с ней едва ли не с рождения. Она, конечно, сама летать не будет, она девочка, но у нее это в крови. Они оба выросли рядом с ним. Сначала он только приходил ненадолго, потом стал оставаться дома. Не в моей спальне, конечно, но мы… Ты же все понимаешь, к чему теперь скрывать? Потом он переехал к нам в дом. Он же родственник, а дому нужна мужская рука. Конечно, на нас смотрели косо, но мы живем за городом, не так часто бываем на людях, а сплетни… Сплетни не слишком волнуют меня. Мы не слишком заметны, чтобы про нас много говорить. Я была счастлива с Нико…

Ренцо слушал. Лене говорила, рассказывала, как жила тут без него, как росли дети, как Нико всегда помогал. Ренцо вдруг поймал себя на том, что клонит в сон. От разговоров? Он пытался сосредоточиться. Пытался даже встать, но Лене остановила, ей непременно надо было рассказать еще. Ее голос, нежный и мягкий… ее слова… убаюкивали. Ренцо уже почти не слышал слов. Слипались глаза. Казалось бы, от кофе должно быть наоборот…

— Эй! Ренцо! — Лене трясла его за плечи, и вид у нее был слегка взволнованный и чуть недовольный. Ему показалось, что недовольный — наигранно. Хотя уверен он не был.

— Что?

— Ты уснул!

В голове гудело.

— Уснул?

Он даже не сразу понял, где находится.

Но нет, ничего такого, все в том же кресле, и даже пустая чашка кофе перед ним. Зажмурился на мгновение, тряхнул головой.

— Как ты можешь спать? — Лене была обиженна. — Тебе совсем не важно то, о чем я говорю?

— Прости.

Он попытался подняться. В глазах чуть потемнело, но быстро отпустило.

— Что с тобой такое? — Лене возмущена.

Ренцо не мог понять, что случилось. Никогда раньше он не засыпал вот так, посреди разговора. А если Лене подмешала что-то в кофе, то с какой целью? Подменить документы? Какой смысл? Она и так получила больше, чем могла рассчитывать. Да и какой толк подсовывать ему фальшивку? Нет. Но и с ним самим… Слишком быстро. Он бы понял, если бы очнулся где-то в подвале. Или ближе к ночи. Но так…

— Ты уснул! — она обиженно надула губы. — Тебе всегда было плевать на меня! Даже сейчас.

Сколько времени прошло?

Что-то не так.

Встал, подошел к окну. Не считая легкой слабости — все хорошо.

Там, в саду, Нико все так же играл с детьми. Только теперь Виола сидела у него на плечах, а Кико бегал с корзиной.

Надо бы спуститься, попрощаться с ними…

Все вроде…

Только чесалась шея.

Они, все же, решились?

34. Мэй

Записка на столе.

Когда Мэй выходила — ничего не было, а теперь… Кто-то из своих принес? Успел за несколько минут. Маленькая, свернутая вчетверо, несколько слов.

Пока Мэй разворачивала — отчаянно дрожали руки.

«Он у нас. На рассвете, у Красной башни. Никто не должен знать. Иначе — сметь».

Красная башня в квартале отсюда, ее даже видно из окна комнаты. И Мэй не охраняют, выйти из дома не составит труда.

Никто не должен знать.

Паника, до спазмов в животе.

Уходя, Ренцо сказал ей: «Возможно, тебя попытаются шантажировать. Возможно, Гильдия попытается надавить на тебя через меня, тебе будут рассказывать всякие истории, пугать. Ничему не верь. Не предпринимай ничего, не посоветовавшись с братом. Обещай мне. Иначе, тебя уже не вытащить, и выходит, все, что я сделал — зря. Ничего не бойся».

Если она пойдет туда — ее схватят, уж в этом сомнений никаких.

Нужно рассказать Дину.

«Иначе смерть».

Если они узнают, что Мэй рассказала, то Ренцо убьют.

Дин так же говорил ей — если станут куда-то звать или предлагать что-то, то сразу сообщать ему. Стоит быть осторожной. Не покидать дом одной, не разговаривать с незнакомыми людьми. Ренцо приходил не просто так, не только поговорить о возможном будущем и посватать Мэй. Они решали и другие вопросы, обсуждали что-то несколько часов. Когда Ренцо ушел, Дин, смеясь, сказал Мэй, что такого упрямого человека он еще не встречал, и что пока тот не добился всего, по пунктам, с чем приходил — не успокоился.

Ренцо знал, что Гильдия не успокоится. Был готов.

Возможно, у него был какой-то план? И Дин знает…

Больше всего Мэй боялась наделать глупостей, сделать так, что станет хуже.

«Не предпринимай ничего, не посоветовавшись с братом. Обещай мне».

Если она ошибется, если поступит неправильно…

Если с Ренцо что-то случится, как она дальше будет жить?

* * *

— Ему поставили метку, — уверенно сказал Юттар.

Совершенно спокойно сказал, без тени сомнений. Словно все случилось так, как должно было быть.

— Откуда ты знаешь? — у Мэй дрогнул голос.

— Я поставил на него свою, когда он приходил сюда. Я знаю все, что с ним происходит. Не смотри на меня так, он сам согласился. К тому же, мои люди следят за ним.

— Его схватила Гильдия?

— Нет, сейчас он в илойской квартире, один. Сегодня ездил домой к бывшей жене, и там, не знаю уж как именно, но ему поставили метку. Теперь в Гильдии уверенны, что с помощью этой метки могут убить его и могут заставит делать то, что хотят. Для него даже на руку, что все произошло так тихо и спокойно, ведь могли бы утащить в свои подвалы, попугать предварительно там. Они бы все равно не успокоились, пока не поставили.

Юттар едва ли не улыбался.

Мэй не понимала.

— Его могут убить с помощью этой метки? Как?

— Они думают, что могут, — Юттар усмехнулся. — Но ты недооцениваешь меня.

Мэй смотрела на брата и не понимала. А Юттар, кажется, был доволен.

— Объясни мне!

— Похожие метки ставят опасным рабам, возможно, ты знаешь. Обычно, они используются для контроля, чтобы человека можно было убить на расстоянии, просто нажав где-то там у себя кнопку, причинить боль, заставить потерять сознание. У оборотней такие метки настроены так, что помогают контролировать трансформацию, работая вместе со браслетом-блокатором. Я слышал, что с помощью метки можно даже подменить сознание одного человека, сознанием другого, сделать послушной куклой в руках Гильдии. Не пугайся, Мэй, все хорошо. Они не учли, что я способен полностью перекрыть это. С твоим Луци ничего не случится, по крайней мере, таким образом. Метка не сработает.

Юттар получил силу. Он грозился перекрыть Гильдии доступ в другие миры, и он вполне способен на это. Что ему какая-то метка?

И все равно было страшно.

Что бы там ни говорил Юттар, но не волноваться за Ренцо Мэй не могла.

Значит, он знал, что так будет?

— Они ожидают меня на рассвете у Красной башни.

— Да, — сказал Юттар. — Мы пойдем вместе. Скажем им, вместе скажем, и ты тоже, что судьба этого человека нас не волнует, пусть убивают его. Мэй, послушай меня, ничего не произойдет. Он не умрет. Да, он почувствует, я не буду заглушать метку полностью, он должен знать, что происходит и быть готов. Мы договорились, что будет так. Не бойся. Ничего серьезного не случится.

Мэй закусила губу.

— Я боюсь. Я все понимаю, Дин, но…

— Мэй, послушай меня, — Юттар подошел, взял ее за плечи, заглядывая в глаза. — Ты должна пойти со мной… И даже, возможно, не со мной, а с Тарином, он очень красочно сумеет рассказать все, что думает по этому поводу. Правдоподобно и от души. Так будет лучше. Ты должна сама сказать им, очень спокойно и очень уверенно, так, чтобы они поверили, что этот человек тебя больше не интересует. Чтобы они поверили. Мы должны отобрать у Гильдии этот способ давления на тебя, разорвать связь. Так будет куда проще, как для тебя, и для твоего Луци. Он сам не нужен Гильдии, только как инструмент давления. Нужно убедить, что этот инструмент не работает.

Сжималось сердце.

Мэй понимала, что это, возможно, самое правильное решение, но сердце сжималось все равно.

— Они убьют его, Дин.

— Они могут убить его в любом случае: если ты откажешься от него, и если ты сделаешь все, что они хотят. Ты ничем не можешь помочь. Но он вполне способен позаботиться о себе сам, не волнуйся. Стоит отыграть весь это спектакль сейчас, и чем быстрее, тем лучше. Чем дольше бегать от них, тем жестче и опаснее будут их попытки. Лучше разорвать все сейчас.

35. Лоренцо

Проснулся на рассвете от адской головной боли. Словно в затылок, у основания шеи, ударили тяжелым молотом. Казалось, голова уже треснула, одно только движение, и развалится на мелкие части. Вот сейчас… Ренцо даже не мог открыть глаза. Не мог дышать.

Он лежал и ждал, что сейчас это скоро закончится, он умрет. И все.

Даже страшно не было, только ощущение неизбежности.

Потом, как-то отстраненно, словно это не с ним, понял, что тело само пытается сделать судорожный вдох. И выдох. Потом еще.

Потом шум в ушах. И постепенно возвращается ощущение мира вокруг. Боль в груди… Слезятся и чешутся глаза, и даже почти есть силы дотянуться и почесать. Только онемевшие пальцы не слушаются, дрожат. Сквозь веки пробивается вспышка света, и где-то в небесах раскат грома.

Он все-таки умер?

К горлу подкатывает тошнота, то нарастая, то отступая.

В комнате темно. Еще ночь? Почему-то казалось, уже утро…

Вспышки. И гром снова.

И стоит шевельнуться, тошнота подкатывает с новой силой. Надо полежать, а то… главное, чтобы не стошнило в кровать… И вдох-выдох. И еще.

Постепенно становится легче. Только слабость.

Шея… Черт, как же жжет там, где метка. Не дотронуться.

Тучи за окном. Черные тяжелые грозовые тучи над Илоем.

Когда Ренцо кое-как встал и добрался до окна, покрываясь потом от слабости, за окном было совсем темно. И даже не ночь — тучи. Солнца не видно совсем. И где-то в тучах сверкают молнии. В окна выглядывают люди, собираются во дворе, пытаются понять.

— Эй, что происходит? — кричит кто-то во дворе.

— Боги гневаются! — женский голос…

Юттар. Ренцо мог бы поспорить, что это именно тот самый бог-громовержец, который устроил все это. Сенат, а, скорее всего, Гильдия, чем-то пригрозили молодому эмиру, и он решил ответить. С богами не стоит шутить, и пугать их не стоит.

То, что метка ударила в голову именно сейчас — вряд ли простое совпадение.

Привет от Гильдии. Вот только что это было? Его хотели напугать, дав понять, что держат на коротком поводке и в любой момент могут повторить? Тогда отлично дали понять — не почувствовать невозможно.

Или хотели убить его? Но Юттар, как и обещал, приглушил метку. Он говорил: «Ты почувствуешь, но не умрешь». О таких попытках лучше знать и быть готовым. И если так — Ренцо точно почувствовал. Надо признать, он действительно не умер, и, не считая гудящей головы и слабости в ногах, — с ним все хорошо.

В ванну, пойти постоять под холодной водой, может быть, станет легче.

И вдруг — словно землетрясение, Ренцо едва устоял на ногах. Словно удар в землю где-то рядом, и гром.

Молния.

Молния ударила в здание где-то рядом, огня не видно за крышами, но уже видно дым пожара. Что там… Представительство Гильдии?

Шея заколола снова, и из носа кровь.

Ренцо прислонился к стенке спиной, медленно сполз на пол.

Нет, это было почти смешно. Ренцо бы рассеялся, но от каждого резкого вздоха болело в груди, и живот сводило спазмом. Невозможно смеяться.

Юттар решил не мелочиться и разнес представительство Гильдии в Илое? Что бы уж наверняка?

* * *

— Текила? Кальвадос? — поинтересовался претор — Тебе выпить не мешает, выглядишь хреново.

— Кальвадос, — согласился Ренцо.

И претор щедро налил ему полстакана.

Ренцо выпил сразу, одним махом, потом откинулся на спинку стула, прикрыв глаза, чувствуя, как по телу медленно расползается тепло.

В голове еще гудело, но сейчас, к полудню, он уже почти полностью пришел в себя.

Претор наблюдал за ним.

— Удивительно, как ты еще жив, никак джийнарские боги хранят тебя, — хищная ухмылка на лице огромного дракона смотрелась особенно впечатляюще. — И я, пожалуй, даже знаю этих богов.

— Так плохо?

— У тебя ожег на всю шею сзади, весь затылок, причем видно, как идет изнутри. Любой нормальный человек бы умер. В самом лучшем случае, тебя должно было парализовать, повредив позвоночник. Пальцы как? Руки-ноги?

— Нормально, — Ренцо сжал пальцы в кулак, разжал снова. Ничего особенного.

Юттар выполнил обещание.

— Вот и я говорю. Думаю, тебя пытались убить, но что-то пошло не так. Просто попугать можно незаметно, достаточно вызвать спазмы, боль страшная, но никаких следов. А тут… Теперь то, что тебе без всякого согласия поставили метку — скрыть невозможно. Мы им еще разбирательство устроим по всем статьям, по судам затаскаем. Хотя, думаю, им сейчас не до нас. Там все разнесло.

Молния ударила в здание Гильдии на рассвете. Часть здания разрушена, остальное — выгорело дотла. На соседние дома пожар не перекинулся, буквально волшебством.

После этого тучи постояли еще немного и разошлись без дождя.

— Юттар?

— Есть другие варианты? — удивился претор.

Хороший, но очень рискованный ход. С одной стороны, Юттар разом поставил всех на место, дав понять, что к нему с шантажом лучше не лезть. Юттар уже объявил официально, и теперь об этом говорили на каждом углу — Гильдия угрожала его семье и его людям. Молния — не нападение, а только защита. Это не имеет отношение к властям Илоя. Такого больше не повторится. Никакой опасности для жителей города.

Они ведь Мэй угрожали? Что-то хотели от нее?

Юттар доказал…

С другой стороны — это слишком. Устроить такое прямо в Илое! Не простят и не забудут. Если, конечно, есть что противопоставить молниям. Вот тут большой вопрос.

Каковы возможности Гильдии на самом деле?

Невероятная сила, нечеловеческая. Что можно противопоставить?

Честно говоря, пробирало до мурашек.

Ренцо никогда не доводилось сталкиваться с подобным.

Брат Мэй. Это не укладывалось в голове.

Хотелось бы верить, Юттар понимает, что делает.

Как бы там ни было, Юттар — мальчишка. Двадцать один год. И вблизи, наедине при личной встрече — это особенно заметно. Горяч и вспыльчив, своенравен, упрям, как и любой джийнарец, хотя уже научился держать себя в руках. Многому научился. С такой силой — иначе нельзя. Когда Ренцо видел его в последний раз еще до Лааша, Юттар был совсем другим, теперь все больше становится похожим на отца.

Чем обернется?

Мэй…

Даже не принцесса. Какое значение имеет — станет ли Ренцо наместником, землевладельцем или останется просто мелким военным трибуном без гроша в кармане, если ее брат — громовержец. Если она сама…

Хотелось бы верить, Ренцо понимает, во что влез.

Как же его угораздило?

36. Мэй

Дин вернулся глубокой ночью, весь серый, вымотавшийся.

Без сил упал в кресло, откинулся назад, закрыл глаза.

— Мэй, можешь помочь мне? — попросил он. — А то голова раскалывается.

— Конечно. Сейчас.

Она подошла, встала сзади, положила ладони ему на лоб. Вздрогнула.

— Ты весь горишь, Дин.

— Ничего страшного, это просто нервное, такое бывает. А у тебя руки холодные.

Мэй улыбнулась. Она тоже волновалась.

Она поможет.

Закрыла глаза, сосредоточилась.

Сейчас все будет хорошо.

А вопросы потом. Пусть отдохнет.

— Завтра вечером будет торжественный прием, по поводу завершения переговоров, — сказал Дин, не открывая глаз. — Послезавтра утром мы уезжаем домой.

Кольнуло сердце.

— Так быстро?

Домой. И… И все? А Ренцо… Это значит, она не увидит больше?

— Да, — сказал Дин. — После того, что сегодня было, не стоит затягивать. Так лучше для всех.

— Хорошо… — тихо сказала Мэй. Они еще поговорят об этом, чуть позже. Сейчас важно другое.

Ее холодные руки на его горячем лбу. Сосредоточиться. Все хорошо…

Когда утром они пришли на встречу втроем — гильдийцы были в замешательстве. Мэй даже показалось, они собирались сбежать, отказавшись от переговоров.

Вначале Юттар хотел отправить их с Таринов вдвоем, но потом пошел тоже, решив, что требования могут быть разными, и лучше ответить сразу и не тянуть.

В небесах уже тогда начали собираться тучи.

— Сеньорита! — высокий худой гильдиец нервничал, поглядывая на Юттрара, хоть и очень старался выглядеть внушительно. — Вас же предупреждали, сеньорита, что ваш друг умрет, если вы придете не одна?

Гильдиец был не готов.

А вот Мэй — готова, она точно знала, что говорить, хоть от волнения темнело в глазах.

Нужно только, чтобы голос не подвел, прозвучал уверенно и ровно. Но даже как обратить волнение в свою пользу — она тоже знала, они обсудили с братом.

Мэй справится. Это важно и для Ренцо тоже. Сам по себе он им не нужен.

Юттар защитит его.

— Предупреждали, — сказала она так твердо, как только смогла. — Но вы же знаете, Джийнар не выкупает пленных и не ведет подобных переговоров. И я тоже не веду.

— Пусть илоец сдохнет! Давно пора, — Тарин засмеялся у Мэй за спиной. Подошел, пользуясь случаем, приобнял ее за талию.

Мэй едва сдержалась, чтобы не вырваться. Но сейчас не время.

— То есть вы готовы к тому, что я сейчас подам сигнал, и он умрет?

Гильдиец сразу не поверил, поднял ладонь с каким-то маленьким предметом над головой, демонстрируя. Стоит только нажать на кнопку.

Больше всего хотелось обернуться к Дину, еще раз… снова услышать, что он защитит, и Мэй может не бояться. Что все будет хорошо.

Но оборачиваться нельзя.

Гильдиец ждет.

Мэй кажется, что горло пересохло и язык не ворочается, она не в силах сказать ни слова. Но тянуть нельзя. Любая отсрочка выдает ее сомнения.

Решение принято.

— Подавайте сигнал, — сказала она. Вышло немного хрипло.

Дин сказал — она почувствует. Если с Ренцо случится что-то плохое — она сразу почувствует. И так же почувствует, если он жив.

— Вы уверены, сеньорита?

Гильдиец колебался, но отступать ему было некуда.

— Да.

Мэй казалось, в глазах начинает темнеть. Или это тучи собирались на небе? Гнев Ютара над Илоем.

Гильдиец обернулся к своим. Переступил с ноги на ногу. Покрутил тот маленький предмет у себя в руках.

— Да нажимай уже! — громко велел Тарин. — На кой нам сдалась эта жалкая илойская крыса? Пусть отправляется в пекло! Такая девушка, как Тьяра, найдет мужчину получше! Такого, который будет достоин ее, равного по происхождению и по силе. Нажимай, и покончим с этим!

Слезы. Глаза нестерпимо щипало.

Мэй поняла, что еще немного и расплачется. И все, что она могла сделать — это отвернуться, уткнувшись Тарину в плечо. Со стороны это должно смотреться как нужно. Так, словно она выбрала Тарина и ищет у него защиты. Она обнимает его, а вовсе не пытается скрыть слезы.

Хотя обнимать Тарина сейчас хотелось меньше всего. Но это тоже часть спектакля, они договорились. Дать понять гильдийцам, что она сделала свой выбор.

— Все хорошо, — шепнул Тарин.

— Хорошо, — холодно сказал гильдиец.

И вдруг острой болью пронзило сердце. Так, что Мэй даже застонала, едва не в голос, сквозь зубы, невольно радуясь, что никто не может видеть ее лица. Закусила губу, до крови. Сейчас она не смогла бы сыграть равнодушие. Боль. Такая, что подкашивались ноги. Не своя боль, чужая, но Мэй чувствовала ее как свою. Тарин обнял ее за плечи, поддерживая, она вцепилась в него, боясь упасть.

На несколько мгновений весь мир сжался в одну точку.

Мэй казалось, она задыхается.

— А теперь, — сказал Юттар, выходя вперед, — с вами хочу поговорить я.

Его голос подобен грому.

И небо отозвалось, вторя ему.

* * *

— Спасибо — Дин благодарно улыбнулся, когда Мэй закончила и убрала руки с его лба.… - А твой илоец уже успел подать кучу исков на Гильдию. Можешь не волноваться о нем. Он жив, здоров и даже, возможно, еще получит компенсацию, подсуетился уже.

Мэй шмыгнула носом.

Она чувствовала, как утренняя боль улеглась. Знала, что он жив. Но так хотела увидеть своими глазами.

— Увидишь, — сказал Дин. — Завтра на приеме. Только держи себя в руках, не пытайся говорить с ним, не подходи. Помни, что ты приняла решение отказаться от него, и сейчас, в Илое, все должны в это решение поверить.

— А потом?

Мэй пыталась представить, что будет с ней дальше.

— Что будет с тобой потом, зависит уже не от меня. Наша война еще не закончилась, Лисичка. И сейчас, после этой молнии, все особенно непросто. Возможно, мне не стоило этого делать. А, возможно, это было самым правильным. Время покажет. Отец бы не одобрил, он всегда был против применения силы. Но отец проиграл войну. Возможно, это наш единственный шанс. Только я разворошил осиное гнездо. И сейчас — будь особенно осторожна.

* * *

Как Мэй пережила тот прием — невозможно сказать.

Перед началом она даже тихо молилась, чтобы Ренцо не было, но он пришел. Ему тоже нужно было быть здесь, и с этим ничего не сделать.

На другом конце зала, конечно, рядом с илойцами, ведь близко к джийнарскому эмиру его не подпустят. К ней не подпустят. Только издалека.

Он разговаривал с людьми, пил вино, смеялся. Так, словно Мэй не было рядом. Словно ее вообще не было, и для него все как обычно, так, как много лет было до нее.

Так должно быть, все правильно. Это она уже сходит с ума.

Ей даже смотреть на него нельзя. За ней следят, и если интерес будет слишком заметен, гильдийцы поймут и попытаются снова. Нужно отыграть до конца, иначе и начинать не стоило.

Не смотреть.

Лишь мельком, словно случайно.

А он чувствовал даже спиной ее взгляд. Выпрямляясь, расправляя плечи, замирая, но не оборачиваясь. Поддерживая ее игру.

Или для него это не игра?

Она отказалась от него и он чуть не умер. У него на шее, на затылке — страшный ожог, но…

Что если он ненавидит ее? Она отказалась от него… Он не может знать, чего это ей стоило, он может решить, что все всерьез. Что она вернулась домой, к прежней жизни. Что Джийнар никогда не платит за проигравших.

Нет.

Даже не скоро расставание мучило Мэй, а невозможность оправдаться.

Тарин рядом с ней. Все время рядом. Не слишком навязчиво, к счастью, но так, чтобы все видели его к Мэй интерес. От этого нельзя избавиться. Да, они обсуждали это заранее и все шло по плану…

Тарин, совсем не скрываясь, бросал на Ренцо надменные взгляды свысока, пододвигаясь к Мэй ближе.

Мэй отводила глаза.

И Ренцо не смотрел на нее, так старательно не смотрел.

Она поймала его лишь один раз, в самом конце, почти случайно. Прямой взгляд, глаза в глаза, лишь на мгновение… и в его взгляде тепло.

37. Сестра ветра

Но сборы в дорогу неожиданно принесли облегчение.

Словно что-то в жизни закончилось, и теперь начинается заново.

И в путь. Верхом. Рядом с братом.

Прочь отсюда!

Домой.

Свобода. Мэй ощутила это только сейчас. Она свободна.

В первое утро дороги она была почти счастлива.

И именно тогда твердо верилось, что все уляжется, и они с Ренцо смогут встретиться вновь. Нужно лишь немного подождать. Все будет хорошо. Обязательно, иначе и быть не может.

Но чем дальше они уезжали, тем сильнее подступала тоска.

Как раньше не будет.

И, чтобы не случилось теперь — ее сердце осталось здесь. И сердце ныло.

На третий день Мэй поняла, как что-то изменилось.

Ощущение его присутствия. Нет, еще не рядом, но где-то ближе. Так, словно Ренцо не остался в Илое, а едет за ней.

Он ведь тоже в Микою собирался, трибуном. Не сейчас, позже… но решил не ждать? Им по пути?

Верхом они едут быстро, куда быстрее, чем шли домой пешие илойские легионы, а Ренцо, если один, едет еще быстрее. Пять дней по Северному пути до Иримина, где Мэй когда-то продали на рынке, потом они свернут на восток, на Адару и к Нижним горам, а Ренцо поедет дальше на север до Хатоги.

Пять дней друг за другом.

А потом так безумно далеко.

Хотелось оставить для Ренцо какой-то знак на дороге. Хотелось встретиться, остановиться, подождать его. Ведь они уже уехали так далеко, Гильдия не может следить за ними здесь. «Подожди», — говорил Юттар. «Еще не время».

Слишком близко.

В Иримин не заезжали, Юттар не любил города, да и она, пожалуй, тоже. Не хотела снова видеть и вспоминать. Джийнарцы вставали лагерем в поле, ставили шатры.

«Подожди».

А за Иримином Ренцо неожиданно поехал за ними следом. Не в Хатогу, за ними. Мэй не могла ошибиться. И даже расстояние сокращалось все быстрее. Он ехал до глубокой ночи, мало спал. Теперь уже не дни, а часы пути разделяли их.

Так близко, что даже воины Юттара начали чувствовать, что за ними идут.

И Мэй не смогла больше…

Никто не в праве ей запретить.

* * *

Костер в ночи она увидела издалека.

Котелок на огне, и что-то булькает в нем.

И Ренцо.

Он стоял, глядя на нее. Ждал. Чувствовал… а, может, просто услышал стук копыт. И улыбался счастливо и немного взволнованно.

Шагнул ей навстречу, поймал, едва она спрыгнула с лошади.

И ничего в мире уже не важно.

Пусть на одну ночь. Пусть пока невозможно остаться, завтра на рассвете он поедет в Микою, где его ждут, а Мэй — домой. Но здесь и сейчас это не важно. Хоть немного успеть.

Они обязательно будут вместе.

Они целовались под звездами у костра и любили друг друга. И долго лежали, укрывшись одним плащом, болтая о всякой ерунде. Столько всего важного хотелось друг другу сказать, столько мыслей было у Мэй в голове, но сейчас, здесь — не выходило. Прошлое тяжело и страшно, а будущее так туманно, что в него не заглянуть. Есть только эта тихая ночь.

И так прекрасно чувствовать его рядом, его прикосновения и его объятья, его запах… слышать его голос. Слышать: «я не могу без тебя» — горячо и искренне. Понимать, что нужна ему. И что он ей нужен, как еще никогда и никто.

До рассвета.

И расставаться с твердой уверенностью, что скоро увидятся снова, иначе не может и быть. Только что-то такое в его глазах…

* * *

— Попрощалась? — Тарин первый встретил ее, выехал на дорогу, ухмыляясь криво и зло.

— Это мое дело, — твердо сказала она.

Мэй еще готова выслушать от Дина, что она неправа и что поступает неправильно, но от Тарина слушать не станет. Он не имеет права.

— Сегодня Юттар велел не мешать тебе, — сказал Тарин. — И я не могу запретить тебе делать то, что ты хочешь. Но никто не сможет запретить мне убить илойца, особенно, если я встречу его в джийнарской степи. Это мое законное право, запомни. Если он приблизится к тебе — я его убью.

* * *

Когда на исходе зимы Ренцо влез в ее окно в Лааше, Мэй была готова визжать от радости и рыдать от страха за него.

Потому, что это Лааш. Потому, что Ренцо илоец. Потому, что если охрана увидит илойца, лезущего к ней по стене, то сначала убьют, и только потом станут разбираться, что он тут делал.

И даже если начнут разбираться сразу, то все равно убьют. И даже Юттар не станет останавливать их, потому, что лазить в спальню к принцессе не позволено никому. Никому не позволено тайно проникать во дворец. Юттар не станет выгораживать и помогать не станет. Он может слегка прикрыть глаза, сделать вид, что не чувствует присутствие чужого, но если Ренцо попадется — это смерть. Это его проблемы. Как бы там ни было — Ренцо враг, вражеский солдат, который до сих пор на службе. А с вражескими солдатами в Джийнаре не церемонятся.

И он даже не случайный юноша, которого могут высечь хорошенько, как шкодливого мальчишку, и простить излишнюю пылкость. Взрослый мужчина и военный трибун. Его не простят.

Да, его, возможно, примут, если он придет открыто. И, возможно, даже позволят минут пять-десять поговорить с Мэй, возможно, и больше, если при свидетелях. Но пять минут — невыносимо мало.

— Ты сошел с ума? Зачем? — Мэй судорожно обнимала его, почти дурея от счастья.

— Я не мог упустить такой случай, — он довольно улыбался, осторожно, кончиками пальцев, касаясь ее лица, гладя ее волосы. — Не мог не приехать, и тем более, не мог не залезть сюда. Ненормальный, да. Всегда хотел. По нашим традициям, если ты не лазил к девушке в окно, то, считай, ничего не было.

Он смеялся над ней.

У него было уставшее осунувшееся лицо. Счастливое. Он больше недели ехал к ней, почти без отдыха, старался успеть. Его солдаты остались в микойских степях, и он смог получить лишь две недели отпуска у своего легата. Старался успеть. Одна ночь… Всего одна ночь, и нужно назад, он и так вернется позже, чем обещал.

У него содраны ладони и пальцы, порваны штаны на колене — он чуть не сорвался со стены. У него безупречно белая, новая, свежая рубашка… нет, уже слегка грязная на животе… какими путями он вообще сюда залез? Но новая, все равно. И гладко выбритый подбородок. Он готовился, не полез к ней так же, как скакал по полям.

У него так и остались шрамы на шее, и теперь уже не денутся никуда.

Огонь в его серых глазах.

Весной ему обещают должность квестора… если все сложится. А потом…

Невозможно столько ждать.

И хочется сбежать с ним прямо сейчас, забыв про все. Куда угодно. И все равно, что будет потом.

От поцелуев кружится голова.

Но, вместо того, чтобы бежать, Мэй заперла дверь, чтобы никто, даже случайно не мог помешать им.

У нее тоже есть неоконченные дела.

— Весной я поеду с Дином в Нижние горы, — говорила она, закрывая глаза, гладя ладонью его спину под рубашкой. — Я должна попытаться. Если все получится, мне уже ничего не нужно будет бояться.

— Ты тоже сможешь ударить по Гильдии молнией?

— Нет. Я смогу сделать, чтобы земля разверзлась у них под ногами. Дин — небо, я — земля.

Это всерьез, и от этого немного страшно.

Если все выйдет — охрана Мэй будет уже не нужна. Она получит не только полные права дома, но и полную свободу.

— Моя грозная богиня, — в его улыбке гордость с каплей отчаянья. — Моя принцесса.

Она никогда не хотела этого. Ей не нужна ни божественная сила, ни власть. Это не для нее. Просто иначе уже не выходит.

Сбежать ото всех…

У него теплые руки, немного шершавые…

И звуки шагов за дверью.

— Тьяра! — требовательный голос Юттара. — Тьяра, открой!

Даже этой ночи у них нет.

— Ренцо, беги!

Последний долгий поцелуй.

— Я еще вернусь за тобой.

В окно.

Крики за окном. И свист арбалетных стрел. Визг стали о каменную кладку. Мэй так страшно, что кажется — она сейчас умрет.

Она стоит зажмурившись, чувствуя, почти видя его глазами, как он лезет по стене, и стрелы бьют совсем рядом. Нет… Нет-нет-нет… Вверх на крышу и по крыше бегом…

Удача, древние боги или милость Юттара хранят его — невозможно сказать. Или ее любовь. Она ведь тоже кое-что может. И старается изо всех сил. Да, ее сила — это любовь и жизнь, она хранит…

Слушает, как он бежит где-то так, как стучит его сердце.

Он жив и с ним все хорошо.

— Тьяра!

И дрожащими руками открывает дверь.

Юттар, огромный и страшный, надвигается, и, кажется, сейчас поразит ее своим гневом, как молнией.

— Кто здесь был?! — громко, так, чтобы все слышали, говорит он.

— Нет, Дин… — тихо отвечает Мэй. — Я не видела! — чуть громче говорит она, не для Дина, он и так знает, для людей у него за спиной. — Я спала, а потом услышала какой-то шум. Он вылез в окно прежде, чем я смогла разглядеть. Я не знаю!

Выходит почти правдоподобно.

— Мы найдем его! — говорит Юттар громко, для всех, а потом совсем тихо, для Мэй. — Так нельзя, Мэй. Не здесь. Будь благоразумна.

— Не здесь, — так же шепотом соглашается она.

Слушает, как Ренцо, пригнувшись, бежит по крыше, с разбега прыгает вниз, и боль отдается в коленях — слишком высоко, но он куда-то дальше. Потом ждет чего-то, притаившись, тяжело дыша…

Ему нельзя оставаться здесь. И времени на еще одну встречу у них нет. Ее будут охранять, а ему нужно возвращаться скорей.

Туда и обратно две недели пути, ради короткой встречи.

Безумие.

Главное, чтобы сейчас ему удалось уйти.

Дин долго смотрит на нее, сурово поджав губы, качает головой.

Его власть даже здесь не безгранична. Да, он глава рода и военный вождь, он получил силу… но Джийнар велик. Даже отец не всегда одобрял его. Даже сейчас есть недовольные договором с Илоем. Одни считают, что Юттар слишком мягок, и должен был сровнять Илой с лицом земли, отомстить. Другие, что слишком жесток, что не имел права использовать молнии, и теперь еще большие беды ждут их. Есть недовольные излишними уступками земель Илою, есть недовольные тем, что уступили слишком мало, и не придут ли те снова.

Илойским трибуном в спальне принцессы они были бы недовольны еще больше.

Илойским трибуном, взявшим Этран.

И дело даже не в чести Мэй. Здесь, в Джийнаре, ее честь — это, по большей части, ее личное дело. Иные заподозрили бы заговор.

— Будь осторожна.

Будет.

Все так непросто.

Но больше всего хочется выскочить в окно, залезть на крышу и побежать за Ренцо следом.

38. Квестор

Кто-то скребется в дверь. Собака? Кошка?

«Открой!» Нет, слов не было.

Ночь. Ренцо сел на кровати.

Соседская собака заливается лаем. И через двор тоже. Словно все собаки в маленьком Кагреге, где стоял легион, сошли с ума.

— Посмотреть, что там, сеньор? — Гильем, подхватив у печки топор, уже направился к двери, но Ренцо остановил. Подскочил к двери бегом, перепрыгнув скамейку на ходу, сам от себя не ожидая такой прыти.

— Я сам.

Предчувствие?

На сердце уже давно неспокойно, но не понять. Слишком странно.

Распахнул дверь.

На пороге сидела рыжая лиса, настороженно вытянув нос, чуть склонив голову на бок, глядя на Ренцо слегка испуганно.

— Мэй? — это вырвалось само. Он еще не верил, хоть и чувствовал сердцем.

Лиса фыркнула, прошмыгнула в дверь мимо него. Ненадолго замерла, принюхиваясь, поглядывая на Гильема с топором в руках. Ренцо сделал ему знак отойти назад, не пугать.

Присел рядом на корточки. Протянул руку, еще не понимая, как правильно себя вести.

Он никогда не видел ничего подобного и не слышал, разве что в сказках. Волки оборотни, драконы… но вот так! Лиса меньше человека, как минимум, впятеро! Обычная на вид лиса… Это невозможно. Из его солдат волки получаются такими же крупными, как люди.

Лисичка потянулась, ткнулась носом ему в ладонь, лизнула.

И вдруг, что-то произошло. Ренцо не успел уловить. Это не та растянутая физическая трансформация, которую он наблюдал не раз, когда тело меняется, вытягивается, перестраиваются кости, плывут очертания тела, искажается лицо. Нет, сейчас это момент магии. Одно мгновение, и девушка, вместо лисички перед ним на полу. Рыжая, обнаженная, с репейником в волосах.

— Мэй… — он подхватил ее на руки прежде, чем она успела прийти в себя. — Мэй! Как ты…

— Ренцо… я добежала к тебе! — почти детская радость и навалившаяся усталость в голосе. Облегчение.

Чудо.

Потом они пили брусничный чай и ужинали. Ночь на дворе, но это не важно. Мэй была такая голодная, она бежала несколько дней, стараясь не тратить время на охоту, а сейчас наверстывала. Сидела рядом, в одной только его рубашке, не стесняясь длинных обнаженных ног. Довольная, дожевывая третий кусок пирога с мясом. От нее пахло лесом и сосновой смолой — здесь кругом сосны. А Ренцо осторожно выдергивал репейник из ее спутанных волос. И просто смотрел на нее.

Словно это сон.

Удивительно. И никуда не нужно спешить.

Конечно, она уйдет, не останется с ним, но даже не ночь, неделя у них точно есть.

Завтра утром он проснется, и она будет рядом. Будет с ним.

Она так вымоталась, что уснула прямо за столом. Сидела, рассказывая, как они с братом отправились в Нижние горы, потом положила голову ему на плечо, и незаметно уснула, где-то на середине пути.

Ренцо поднял ее на руки, стараясь не будить, отнес в кровать. Так и лежал до утра, обнимая, боясь отпустить, боясь даже вздохнуть неловко, все казалось, что стоит отвернуться, и морок исчезнет. А она тихо спала, пригревшись у него на груди, иногда чуть вздрагивая во сне.

Его лисичка. На самом деле лисичка.

Как же она добралась? Столько дней пути…

Сильная, настоящая джийнарка.

Ургаты были оборотнями, только эта способность утеряна давным-давно. Мэй говорила — Юттар может обернуться драконом. Огромным, с крыльями в полнеба. Юттар…

У них там что-то пошло не так, в горах, Мэй толком не успела рассказать. Мэй не получила всего, что надеялась получить. Так, краем ухватила. Теперь она может больше, чем могла раньше, но все равно… Умение оборачиваться — не то, ради чего она спускалась на самое дно Нижних гор.

И Юттар… Что-то не так… Мэй расскажет завтра, или потом, у них еще будет время все рассказать.

Лисичка.

Она ехала верхом, в сопровождении своих людей, почти до самый обжитых микойских земель на границы степи. А дальше — обернувшись лисой. Так безопаснее… Как же он отпустит ее в лес, когда придет время уходить? Он же с ума сойдет от волнения.

Пока Мэй спала.

Тихо сопела ему в плечо…

А утром солнце разбудило ее. Теплый луч из окошка скользнул по золотым волосам, по щеке, и Мэй проснулась. Такая мягкая и теплая ото сна. Мурлыкнула что-то, потянулась поцеловать и прижалась крепче, обхватив его ногами.

И от ленивого утра не осталось следа, огонь внутри вспыхнул, как сухая солома.

Рубашку на ней он, кажется, порвал. Хотел снять аккуратно, но не хватило терпения, дернул… Быстро и жадно, словно можно не успеть, словно вот прямо сейчас надо наверстать за весь упущенный год. Мэй смеялась, ей нравилась такая игра. И так сладко стонала, подаваясь всем телом ему навстречу. А потом вдруг резко перевернула его на спину, оказавшись сверху, упираясь ладонями в его плечи, прижимая. Ее волосы в утренних лучах сияли так ярко, что слепило глаза, и она так невыносимо хороша…

Потом ему, конечно, нужно было идти… дела. Но сегодня, дел не так много, можно разделаться побыстрее, а часть отложить. И снова вернуться к ней. И Мэй будет ждать его дома.

У них есть несколько дней.

Он проснется сейчас, и это чудо исчезнет…

Но Мэй не исчезает, улыбается, кладет голову ему на плечо. Да он жизнь готов отдать за ее улыбку.

— Возвращайся скорее, я буду ждать…

* * *

Пока легион стоял в Кагреге, Ренцо жил в небольшом доме на окраине, хозяин которого любезно переехал к родственникам за хорошую плату и предоставил весь дом в полное распоряжение заезжего илойского квестора. Здесь было слегка тесновато, но зато никого постороннего, Ренцо нравилось. И теперь оставить Мэй одну — было проще, чем с чужими людьми. Хотя охрану приставить к дому все равно не помешает.

Сегодня дел почти нет. Уйдя рано утром — уже к полудню Ренцо снова был дома.

И к речке гулять вдвоем — середина лета, самая пора.

Здесь, вдали от Илоя, все было проще. Просто гулять…

Они сидели на склоне быстрого, студеного Ражка.

— Это все из-за меня, — говорила Мэй, до хруста сжимая тонкие пальцы. — Дин чуть не погиб из-за меня, и я даже не представляю, чем это обернется.

Мэй не удалось.

Она получила немного силы, но так хотела получить еще, упрямо…

Река едва не забрала ее.

Ренцо не слишком понимал эти тонкости, но Река, что течет у корней Нижних гор — это грань между жизнью и смертью, почти Стикс из древних мифов. Чтобы стать равным богам — нужно переродиться, перестать быть человеком. Нужно умереть. Нужно, чтобы в сердце твоем горел настоящий огонь.

Возможно, этого огня не хватило Мэй, возможно понимания, что потом с этой силой делать… возможно, чего-то еще. Говорят, даже древняя ургашская кровь не так важна, Река не важна, а важна лишь уверенность в своих силах и стремление достичь цели. Вера важна. Только вера. Но поверить там, на дне гор, в темных ущельях, видя сияющие воды Реки, чувствуя их мощь — намного проще, чем просто сидя дома за столом. Там обычная жизнь уходит, и ты остаешься один на один с вечностью.

Мэй не удалось.

Она едва не умерла в этой Реке, бурные воды подхватили ее, понесли. И только Юттар смог вытащить.

Но Юттар вошел в Реку второй раз, а это не позволено никому.

— Я не знаю… — Мэй обнимала Ренцо, словно ища защиты. — Когда мы расставались с Дином, все было как обычно. Он проводил меня так далеко, как только смог, бросать Лааш надолго ему нельзя. Он пожелал мне удачи. С ним все было хорошо, только усталость… Он… Не знаю, Ренцо. Что-то не так. Я чувствую. Я боюсь за него.

Чем Ренцо мог помочь?

Он бы хотел, он на все готов, но… Чем?

Вечность для него — это слишком. Он обычный человек. Просто человек, без всякой там божественной силы, в которую раньше и не верил никогда. Он и так взялся за дело, которое требует куда больше способностей, чем у него есть. Политика и власть не для него, он солдат… Но здесь Ренцо, по крайней мере, понимает, как ему поступать.

Единственной реально высшей силой для него была Гильдия, со своей рациональной наукой…

А то, о чем говорит Мэй — даже не магия. Магия — это ритуалы, заклинания, последовательность действий… магия тоже рациональна, по сути своей.

Но это… Это не для людей.

— В тебе ведь тоже это есть, — Мэй вдруг заглянула ему в глаза.

— Во мне? — он усмехнулся, но что-то сжалось в сердце. — Ты смеешься?

Что такого может в нем быть?

И боль неизбежности где-то внутри. От него сейчас потребуют большего.

— Ренцо, твой дед — дракон. А в каждом драконе есть капля ургашксой крови. Сила может открыться тебе. Пусть, не в полной мере, не так, как Дину, но…

Безумие.

— Мэй… — он попытался было усмехнуться, но не вышло. — Это слишком. Может быть, еще что-то было в моем брате, какая-то то там драконья кровь, но во мне… Ну, откуда?

— Я чувствую огонь в тебе, — серьезно сказала она.

Нет. Это слишком.

— Огонь? — голос слегка дрогнул. Ренцо отстранился, взял ее за плечи. — Мэй, что по-твоему, я должен сделать сейчас? Бросить все, поскакать к вашим горам, нырнуть в эту чертову Реку? Сила должна открыться? Ты издеваешься? Чего ты хочешь?

Она поджала губы, слушая. Сама сжалась.

— Я ничего не хочу от тебя, — сказала тихо. — Ренцо, мне ничего не нужно. Ты просто должен это знать.

Он, все же, усмехнулся. Отвернулся. Долго смотрел на бегущую воду Ражка внизу, у подножья холма.

— Ничего? — сказал со вздохом. — Знаешь, мой брат любил говорить: если женщина начинает уверять тебя, что ты настоящий герой и мог бы даже убить дракона, то это вовсе не значит, что ты герой, не обольщайся. Вовсе не значит, что она в тебя верит и что ты действительно способен на такое. Это значит, что дракон притаился где-то за углом, и женщине позарез нужно, чтобы кто-то принес ей его голову. Голова дракона нужна, а не твоя доблесть.

— Ренцо…

В ее золотых глазах блеснули слезы.

— Прости. Я не хочу обидеть тебя, Мэй, — он говорил, и в сердце все боль больше росла пустота. — Я безумно люблю тебя. Я готов ради тебя на все… Прости… я думал, что на все. Но то, о чем ты говоришь сейчас — немыслимо. Тебе ведь нужна помощь? Ты пришла сейчас, потому, что что-то беспокоит тебя.

— Я пришла, потому, что скучаю по тебе. Потому, что ты мне нужен. Нужно видеть тебя, быть с тобой… И больше ничего. Хочешь, я останусь? Не вернусь домой, а останусь здесь, с тобой? Навсегда. Ты хотел купить землю и выращивать виноград? Я могу пойти с тобой куда угодно. Прямо сейчас. Мне вовсе не нужно, чтобы ты становился наместником для меня. Ничего не нужно. Только ты сам.

Он закрыл глаза. Облизал губы.

Если бы все было так просто.

— Я не могу бросить службу сейчас, Мэй.

— Не сейчас. Когда захочешь…

Покачал головой.

— А потом за тобой придет твой брат-громовержец. Или твой горячий илингский хан, зажигающий огонь в ладонях. Или Гильдия снова. И потребуют тебя назад. И что я смогу противопоставить им? Виноградники? Поля брюквы, если куплю землю здесь, в Микое? Что?

И снова повернулся к ней, ища ответа.

— А что изменится, если ты станешь наместником? — в ее голосе почти обида.

— По крайней мере, твой брат не придет отбирать тебя, он обещал. И у меня будет достаточно солдат, чтобы вломить илингскому хану по первое число. Будет больше возможностей отстоять тебя.

Она молчала. Долго, глядя ему в глаза.

Он тоже молчал.

Хотелось ляпнуть даже, что, на самом деле, Мэй следует найти кого-то более достойного ее. Равного. Джийнарского хана, пусть другого, не Тарина, или даже сына филистийского султана, тому как раз пора искать жену. Ренцо — далеко не султан. Но ляпнув такое — можно ее потерять. А потерять он был не готов. Скорее уж действительно отправиться в Нижние горы. Но только это безумие.

Еще лет двадцать назад у Ренцо хватило бы дури и запала действительно рвануть туда. И геройски погибнуть. Но сейчас, почти в сорок лет… Старый стал для таких игр. Нет, физически еще вполне хватит силы и ловкости лазить по отвесным стенам и прыгать через пропасть. Сила еще есть. Именно дури на это не хватит.

Был бы толк…

— Я ничего не хотела от тебя, — едва слышно повторила Мэй. — Но ты должен знать. Я просто вижу… Не нужно никуда, ни к каким горам… Ренцо…

Он поднялся на ноги.

Чуть отошел в сторону, пытаясь осознать.

Она немного помедлила и вскочила за ним следом. Подошла. Постояла рядом. Осторожно обнимая сзади, прижимаясь всем телом к его спине.

— Ренцо, я люблю тебя.

Ее ладони на его груди, у сердца.

Он осторожно развернулся, тоже обнял ее.

Он тоже ее любит.

39. Сестра ветра

Мэй пробыла в Кагреге почти две недели, куда больше, чем рассчитывала. И даже не потому, что было так хорошо, и не хотелось возвращаться. Нет.

Все вышло не так.

Трижды они ругались. Два раза по мелочи. И один раз серьезно, с переходом на крик. Бедный Гильем сбежал от их воплей. Еще немного, и разнесли бы дом. Из-за чего? Из-за ерунды, как это обычно бывает.

Просто Ренцо вернулся поздно, и от него пахло вином. Нет, он вовсе не был пьян, даже близко, выпил, может быть, пару бокалов, не больше, но Мэй почувствовала. Она что-то фыркнула по этому поводу, он ответил… и пошло. Она понимала, что квестор — помощник легата, что в его подчинении почти пять тысяч человек, и нужно решать массу вопросов. Не все удается закончить вовремя, бывает, что затягивается допоздна. И да, где-то там между делом можно выпить бокал вина… или просто за ужином. Но ведь дело не в этом.

Да, Ренцо мог бы предупредить Мэй, что вернется поздно. Мог бы отправить кого-то, сказать ей. Рассвет скоро! Она волновалась!

Пожалуй, она наговорила ему куда больше обидных слов, чем он ей. Ренцо держался. Хотя она отчетливо видела, как его прямо распирает от желания сказать, что он вообще ничего ей не должен, и какого черта!

Не сказал.

Но не должен. Она прибежала сюда сама. И все понимает.

Да, сейчас не самое удачное время. Недавно прибыли новобранцы из Илоя. И кхаи снова обнаглели, грабят деревни вниз по течению Тайруски. И на севере снова волнения…

Да, Ренцо устал. Потому, что днем он в легионе, а ночью с ней, и на сон совсем мало времени. И нет — он не жалуется, потому, что безумно рад ей.

Мэй сама не понимала, чего именно хочет. Тоже устала. Устала так жить. Буквально силой вырывая у судьбы каждый день вместе. Устала от неопределенности. От давления со всех сторон. От своей неудачи в Нижних горах и несбывшихся надежд.

И просто горячий непримиримый джийнарский темперамент наложился на такой же горячий илойский.

Когда она всхлипнула в сердцах: «Да что я вообще тебе только мешаю! Мне пора домой!» он вдруг полез в сундук за вещами. Не за ее, за своими.

И сердце оборвалось.

— Что ты делаешь? Ренцо! Куда…

— Поедем, — жестко сказал он. — Давай, поедем вместе. Сейчас.

— Куда?

Стало страшно.

Он снял форменный сюртук, принялся расстегивать рубашку, чтобы переодеться в гражданское.

Сейчас? Ночью? Куда можно ехать?

Он хочет выгнать ее? Он же обещал проводить…

— В горы, — сказал Ренцо. — Ты же хотела, чтобы я сделал это. Ты пришла сюда уговорить меня попробовать. Думаешь, если я научусь швырять молнии, это решит все проблемы, да? Хорошо, я согласен. Едем сейчас.

— Нет! — тогда она испугалась по-настоящему. — У тебя же дела в легионе! Ты не можешь ехать сейчас!

— Они обойдется без меня. Найдут другого. В Илое полно куда более достойных людей.

— Найдут другого? Но как же ты вернешься потом?

— Вернусь? — удивился он. — Ты всерьез думаешь, что я смогу вернуться оттуда? Ты чуть не погибла в этой Реке. Чистокровная джийнарка, которой сила была дана с рождения, и все, что нужно — лишь шире приоткрыть эту дверь. Ты чуть не погибла, и только твой брат-полубог вытащил тебя. Меня некому вытаскивать, Мэй. И даже тебе второй раз идти в воду нельзя.

Страшно.

Не шутка и не заигрывание, не желание покрасоваться. Он на самом деле готов сделать это, даже не рассчитывая остаться в живых. Пойдет и сделает. Не рассчитывая на удачу. И, самое страшное, — он прав, у него почти нет шансов. Мэй видела огонь, но… За последние триста лет Юттар единственный, кому удалось в полной мере. Тарин получил малую часть, она — и того меньше, и то, лишь потому, что брат был рядом.

Ее сила выросла. Но у Ренцо этой силы никогда не было вовсе. Как она может знать… Как может предлагать ему такое?

— Так нельзя! Если ты сам не веришь — ничего не выйдет.

— Когда будет нужно, я буду верить, — Ренцо усмехнулся.

Он пойдет до конца, чего бы это ни стоило.

И Река заберет его.

Нет!

— Не надо! Пожалуйста, не надо! Я не хотела этого…

Она рыдала у него на груди. Она обнимала, не давая ему переодеться.

Не позволит ему! Так нельзя.

Лис, так долго читавший древние тексты, заранее сказал ей, что у нее не выйдет, потому, что она выбрала не правильное время. Она могла бы поехать раньше, могла бы позже, но отправилась в горы только потому, что Юттар был свободен и мог поехать вместе с ней. А не потому, что именно сейчас это было так необходимо. Но она хотела попробовать. Мэй упряма.

Наверно, сама не понимала, что ей делать с этой силой. Так нельзя.

Должен быть единственный критический момент, когда отступать некуда и это безумно важно именно сейчас.

Для Юттара это был вопрос жизни и смерти, вопрос независимости его народа, высшей справедливости — задолго до того, как он спустился на дно гор. Либо он получит силу, либо Джийнар перестанет существовать. У него не было выбора.

Если Ренцо поедет только потому, что этого хочет Мэй — он погибнет. Какой бы упрямый он не был — его упрямства не хватит. Это должно идти изнутри.

Нельзя.

А если он погибнет, то как она будет жить без него?

Мэй не пустила.

Уговорила.

Да, это ее вина.

Да, она хочет, чтобы он сделал это, но не сейчас! Только не сейчас! Надо выбрать нужный момент. Подождать. Она умеет ждать.

Она осталась с Ренцо еще на несколько дней, пытаясь объяснить, доказать… Ей не нужны его подвиги, ей нужен только он сам. И ничего больше не нужно.

Все не так.

Все эти дни вместе — тяжело.

Но без него — совсем невозможно.

К следующей весне у Ренцо будет шанс стать легатом.

А через два года — такой призрачный шанс стать наместником. Но он попытается. Он сделает все, что от него зависит. И тогда придет за ней, Юттар обещал.

А там будет видно.

Вот только что будет с Юттаром за эти два года… Мэй боялась даже думать об этом, не то, что говорить.

Возможно, сейчас она больше всего нужна брату…

* * *

Дин сидел у камина, закутавшись в плед.

Когда она вошла, он этот плед скинул и вскочил ей на встречу, словно ничего нет, но она все равно видела. Ему плохо.

— Лисичка! Как ты? Как добралась?

Бледный, белые губы. Но старается держаться и даже улыбнуться ей. Он ей рад.

— Хорошо, Дин. А ты…

Наверно, ее волнение написано на ее лице.

— Ну, что ты, Мэй?

Обнял.

Она тоже обхватила его крепко, зажмурилась. Уткнулась носом в его плечо.

— Сейчас, Дин… Тебе холодно?

Она может помочь.

Хотя бы немного. Ведь все это из-за нее.

— Ты пришла, и уже теплее.

Так и есть. Так было уже, это правда. Сестра и брат, земля и небо, жизнь и смерть. Их сила едина, лишь проявление мужского и женского начала. Рядом они сильнее. Мэй и сейчас чувствовала, как мелкая дрожь в руках уходит, как его дыхание становится глубже. Ей даже не нужно ничего делать, просто быть рядом.

Она должна была вернуться раньше.

Ей вообще не стоило уезжать.

Но так хотелось увидеть Ренцо…

Если когда-нибудь придется выбирать — как же она выберет?

Но пока рано об этом думать. Она сделала то, что должна была, то, что требовало ее сердце. Но много ли счастья принесла эта встреча? Только слезы и боль в душе.

Дин взял ее за плечи и сам отступил на полшага, заглядывая в глаза.

— Ну все, — сказал он, даже щеки порозовели. — Хватит обниматься, мне уже лучше. Ты расскажи, понравилось ли тебе бегать лисой? Давай сядем? Хочешь чего-нибудь?

Теперь он улыбался совершенно честно, весело, и холод ушел. Вышло так легко? Надолго ли?

Может, все еще наладится?

Она получила не много, но ее сила может расти… пусть медленно… И со временем раскрыться. Все равно — у нее сейчас куда больше, чем было дано от рождения.

Все наладится.

Должно наладиться.

«Все хорошо, малышка», — он потрепал ее по волосам, как в детстве. Как отец.

Вместе они должны справиться.

Дин поправится и окрепнет. Дин… Юттар не просто ее брат, он правитель Джийнара, и ему никак нельзя быть слабым. Он, в первую очередь, глава рода и военный вождь, и только потом политик. От него ждут силы, физической в том числе, такова традиция. А еще — грома и молний.

Их отец был настоящим воином. Да, большинство родов поддерживало его не за личное умение драться, а за мудрость и умение вести сложные дела. Но если военный вождь не в состоянии вести войско в бой, держать оружие и убивать врагов своей рукой, то на его место придет другой.

* * *

— Тьяра!

Тарин догнал ее в саду.

Меньше всего сейчас хотелось разговаривать с ним.

Догнал, едва удержавшись, чтобы не схватить за руку, заступил дорогу.

От него пахло дымом, паленой шерстью и плохо скрываемой яростью. Его губы пытались сложиться в светскую улыбку, как подобает, но в глазах полыхал огонь.

— Ты вернулась! — выдохнул он.

Мэй промолчала — зачем говорить очевидное.

— Ты была с ним!

Огонь, казалось, сейчас вспыхнет — вокруг и везде сразу.

— Это не твое дело, — холодно сказала она.

— Мое! Ты предаешь свой народ, Тьяра! Путаешься с врагом. Ты бегаешь в постель к илойскому трибуну. Что ты рассказываешь ему?

— Ничего.

Ей не в чем оправдываться. Свой народ она не предавала никогда.

— Тебе не стоило возвращаться!

Мэй фыркнула — да он бы первый явился за ней, и начал бы доказывать, что Мэй не место в Илое, и в Микое не место, и не один, со всем своим войском явился бы. Первый бы потребовал от нее вернуться назад. А Ренцо не остался бы в стороне. Но она не может ставить Ренцо под удар. Не сейчас.

— Не стоило, — согласилась спокойно. — Возможно, я улажу все свои дела здесь, и снова поеду к нему. Буду любовницей илойского квестора, или легата уже, к тому времени. Я имею право поступать так, как считаю нужным. Не тебе указывать.

Провокация, она понимала. Все, что угодно, но только не оправдываться перед ним.

Лицо Тарина потемнело.

— Ты не посмеешь!

— Да? Почему же?

— Ты не имеешь права! Ты принадлежишь к древнему роду, Тьяра, ургашская кровь. Ты не имеешь права поступать так! Ты несешь ответственность перед своим народом. Я подниму в Совете этот вопрос. И скажу так же, что Юттар покрывает тебя. Покрывал, когда илоец тайно проник в замок, и сейчас тоже. Он отпустил тебя к нему. Возможно он в сговоре с илойцами. Никто не знает до конца, о чем же твой брат точно договорился с Илоем и с Гильдией.

«Ты не посмеешь!» — сейчас Мэй хотелось воскликнуть это.

Она понимала, когда Тарин пытался обвинять только ее. Да, она виновата, поступает не так, как подобает принцессе. Но Дин! Он всегда был предан Джийнару. Это вся его жизнь. Кому, как ни Тарину знать.

— Ты сам знаешь, что Юттар сделал для Джийнара и всех нас. Он добился мира, когда все было уже потеряно. Добился того, что все илойские легионы ушли. И даже после того, как пали Лааш и Этран.

— Ты так думаешь… — Тарин прищурился, чуть наклонившись к ней, и Мэй обдало нечеловеческим жаром. — Он дождался, пока илойцы убьют его отца, чтобы занять его место, а потом о чем-то договорился с ними. Даже не с ними, с Гильдией. Он мог получить силу раньше, не позволить Илою разрушить все. Мог стереть Илой с лица земли. Сжечь. Но он предпочел мир, — Тарин схватил ее за плечи, хищно улыбаясь, и Мэй уперлась ладонями ему в грудь. — Думаю, Тьяра, у твоего брата свои мотивы. Многие сомневаются в нем. Он держался только благодаря своей силе, но теперь…

— Что теперь? — Мэй попыталась было дернуться назад, но не могла справиться с Тарином, он намного сильнее.

Главное — не бояться его.

— Я знаю, что у тебя не вышло… Лисичка, — Тарин криво ухмыльнулся, его лицо было совсем рядом. — Знаю, что Юттар полез за тобой в Реку снова, и что это подорвало его силы. Он ослаб. И что будет дальше — еще неизвестно. А вот моя сила растет, Лисичка. Хочешь, я покажу тебе?!

— Нет!

Не вырываться.

Не бояться.

Ее ладонь на его груди. Она может вылечить и может убить. Не сомневаясь.

Сделать так, что его сердце остановится сейчас.

И глядя ему в глаза.

Ее ладонь у его сердца. И тук-тук… тук…

Она видела, как он вздрогнул, еще не очень понимая. Как жар разом ушел и краска отхлынула от его лица. Еще немного и начнет задыхаться. Но все еще пытается справиться, упрямство не позволяет отступить, и держит ее, до боли, судорожно, сжимая плечи. Холодный пот на его лбу.

— Отпусти, — велела она. Так, что Тарин послушал. Почти отбросил Мэй от себя. — Не приближайся ко мне. И помни — кто я!

40. Легат

— Хотите, я спою вам, сеньор?

У нее огромные черные глаза, словно маслины, блестящие и немного испуганные. И мягкие алые губы. И улыбка, обещающая так много… Ей всего семнадцать. Лесса, Алессиа Росси, младшая дочь наместника.

Осталось чуть больше месяца, и Луиджи уедет домой, где его ждет роскошная вилла в предместьях Илоя, соленый морской воздух и приятное общество приятных людей… Наместник ждет не дождется, от дикости далекой провинции устал давно. От холода и дождей устал.

А вот дочь он очень планирует выдать за Ренцо замуж и оставить здесь.

Он считает, с Ренцо ее ждет отличное будущее.

Ее тонкие пальчики перебирают струны, едва касаясь, почти беззвучно.

Ее улыбка…

— Благодарю, сеньорита.

Дождь за окном, холодный осенний дождь, переходящий в снег. Третья осень в Микое. В камине потрескивает огонь. Луиджи сидит напротив, лениво потягивая вино, прикрыв глаза, слушая, как поет дочь.

Голос Лессы высокий и чистый, прекрасный, как и она сама, и что-то там о любви…

Но так невыносимо хочется сбежать.

К чертовой матери. Бросив все.

Все эти три года. И особенно сейчас, когда цель особенно близка. Ренцо станет следующим наместником, этот вопрос уже решен, осталось немного формальностей. Он и сейчас полностью взял на себя эти обязанности, Луиджи устал и ему плевать.

Чуть больше месяца.

Цель, к которой он столько шел. Все вышло как надо, как он планировал, хотя по началу не очень-то верил.

Но жизнь словно сама раскрывала перед ним нужные карты.

Еще немного.

А потом… Ничего не изменится. Потому, что он не сможет уехать. Потому, что дела требуют его постоянного присутствия в Хатоге, по крайней мере сейчас. Нужно подождать еще, а три года оказалось недостаточно.

И слишком много.

Он станет наместником, но это ничего не изменит. Поздно.

Этим летом в Джийнаре сменился эмир, до Хатоги вести дошли ближе к осени. А на осень, вот уже скоро, у эмира назначена свадьба. Или уже? Да. Тарин. Тьяра. И сделать ничего нельзя. Кто он такой, чтобы мешать эмиру?

Он ведь пытался. Нет, не помешать, конечно, но встретиться с ней.

Примерно год назад. Уже тогда сердцем чувствовал неладное. Это сложно объяснить, но… словно струна в сердце тянула и ныла, не давая покоя. Он нашел время, рванулся в Джийнар.

Мэй перехватила его у границы. Встретила. Не пустила. Она тоже чувствовала его, знала где и когда он будет. «Возвращайся, — сказала решительно и без сомнений. — Нет. Ты делаешь только хуже. Ты не должен появляться там. Когда будет можно — я приду сама». Он пытался настаивать, он видел боль, которую Мэй старалась спрятать. Но что толку? Его не пустят в Лааш. Увести сейчас ее с собой силой? Связать по рукам и ногам и увести? Ему не справиться. Даже с одной Мэй почти нереально справиться, не то, что со всеми теми, кто придет за ней.

Сейчас она не звала его. Но Ренцо лишь чувствовал, как ей плохо. До сих пор чувствовал. И с каждым днем это чувство только росло.

Тихая музыка и нежный голос Лессы…

Бросить все и скакать в Джийнар? Поставив крест на своей карьере, да на и жизни вообще. Хоть был бы толк. Но это ничего не изменит. Что может один человек? Даже став наместником — ничего не может. Он все равно служит Илою, и легион — не его личная армия.

Явиться в Лааш и умереть? Тарин не станет с ним церемониться.

Глупо.

Забыть? Новая должность, заботы, деньги, и вот, даже девочку ему предлагают в жены… красивую. Все, о чем можно только мечтать.

Мэй сама сказала — «не приходи». Она не ждет его.

Как было бы просто.

И даже не заметил, что закончилась песня.

— Сеньор?

Вздрогнул.

— Вам понравилось, сеньор?

— Да, Лесса. У вас чудесный голос.

Ее черные глаза смотрят обиженно. Он не слушал и это слишком очевидно. Притворяться так и не научился.

— Вас что-то беспокоит, сеньор? — неподдельное участие.

Мысли о другой женщине… простите, сеньорита.

— Простите, в непогоду у меня болит голова.

— О-о, сеньор… вам надо отдохнуть…

— Ничего страшного.

Она оглянулась на отца, словно ища поддержки.

— Тебе нужно развлечься, Луци, — Луиджи усмехнулся. — Съездить на охоту. Провести приятный вечер с девушкой наедине, в конце концов. Я вижу, что сидеть на одном месте в Хатоге скучно для тебя, но придется привыкать.

— Война, охота и женщины…

— Война, скорее всего, тебе больше не грозит. Ты успел вовремя. Еще немного, и могли бы отправить в Джийнар, там снова назревает. Айтарин не удержит власть долго. Он, конечно, силен, но молниями по Гильдии ему не ударить.

Не молниями, так огнем. Сила Тарина выросла, иначе Юттара ему не победить. Формальный повод — древний обычай, когда каждый воин может бросить вызов вождю и, победив в честном бою, занять его место. Тарин победил. Но дело, конечно, не только в этом. Нужно не только оказаться сильнее, но и перетянуть на свою сторону Совет, заручиться поддержкой крупных джийнарских ханов. Возможно, и с Гильдией заключить свой договор.

Убить Юттара Тарин не смог, но тот признал поражение. Не все там чисто…

И Мэй…

Да, Тарина хотелось убить лично, придушить, выбить зубы, переломать кости, вспороть брюхо и намотать кишки… черт… Настолько, что это снилось ночами. Были мысли, и совершенно серьезно — отказаться от должности наместника, остаться легатом, пойти и взять Лааш снова. Он бы взял, черт возьми. Прийти туда с армией. Потому, что без армии не справиться.

В одиночку — только если стать таким же, как они…


Нет, в то, что удастся получить силу в Реке, Ренцо не верил никогда. Так не бывает. Какой бы огонь не видела Мэй — она видит лишь то, что хочет видеть. Он обычный человек. Так не бывает. И должен рассчитывать на человеческие силы, а не на божественные. На свою голову и свои руки, а не небесные молнии.

И в Нижние горы путь через Джийнар, за Лааш, за Этран, в самое сердце. Его не пропустят. Они учуют его за сотни верст…

Да и поздно. Нужно было раньше ехать туда.

Безумие.

Холодные слезы дождя стучат по стеклу.

Он думал, что сможет успеть все, по порядку. Но по порядку не выходит.

— Поедем на охоту, Луци? Как только закончатся дожди?

— Поедем.

Все, что угодно, лишь бы избавиться от скребущей, ноющей пустоты.

— Тебе нужно жениться, Луци. Молодая, красивая девушка не даст тебе скучать. Это все скука.

Спорить сейчас бесполезно, это обсуждалось не раз.

Щеки Лессы заливает румянцем.

— Налить вам еще вина, сеньор?

Она встает и подходит ближе. Совсем близко. Ее движения плавны и изящны. Берет кувшин с вином, наполняет его бокал. От нее сладко пахнет спелыми персиками и ванилью. Она улыбается — смущенно и, в то же время, так чувственно.

И садится рядом.

— Я оставлю вас, — Луиджи встает. — Луци, прости, у меня еще дела… А ты, Лесса, передай матери, чтобы не ждала меня к ужину.

«Провести приятный вечер с девушкой наедине». И по глазам девушки видно, что если он захочет большего — ему не откажут. Да и он потом уже не сможет отказаться от ее руки.

Но даже не в ее руке дело.

— Простите, сеньорита, — он встает. — Мне тоже нужно идти.

— Луци! — пытается окликнуть наместник.

Ренцо качает головой. Уже не важно. Сеньориту только немного жаль, она не виновата.

Но если он останется здесь, то не сможет жить спокойно. Если задержится.

Если еще можно что-то успеть.

Пусть прямо сейчас. В темноту и в дождь.

41. Принцесса

— Я тебе подарок привез, — Тарин ухмылялся так довольно, что бросало в дрожь. — Идем, покажу.

Можно не объяснять, Мэй и так чувствовала. Понимала.

Но не понимала, что делать.

Хотя делать что-то уже не было сил. Все равно. Словно во сне. После того, что случилось с Дином, казалось, что сопротивляться бессмысленно. Это высосало из нее все до капли, досуха. Она пыталась помочь брату, но… Даже собственная сила ушла, словно вылетев в бездонную бездну. Она отдала все.

Опускались руки.

И все равно. Словно Мэй сама умерла тогда, осталась лишь пустая оболочка.

Тарин взял ее за руку, повел вниз, во двор, на площадь. Она покорно пошла за ним.

— Тебе понравится, — ухмылялся он. — Особенно понравится то, что я могу предложить.

Мэй качала головой.

Хотелось зажмуриться. Она понимала, что увидит сейчас. Кого увидит.

Но когда увидела — поняла, что готова не была.

Не так.

На площади стояла клетка. Очень похожая на ту… От воспоминаний тряхнуло, разом сбив все сонное безразличие последних недель. Показалось — это она. Она снова в клетке, и все вернулось. Мэй чувствовала давящую веревку на своих запястья, боль в груди и невозможность вздохнуть, вкус крови во рту и опустошающий голод… кружится голова…

Паника накатила, подступив к горлу тошнотой, захотелось бежать.

Но бежать нельзя.

Человек в клетке.

Обнаженный, привязанный к прутьям за руки. Он почти висел на этих прутьях, не в силах стоять. И даже если бы мог, то не смог бы выпрямиться, клетка слишком низкая для него.

Словно все это вернулось. Но иначе.

— Подойди, — Тарин толкнул в спину.

— Нет…

Ужас сковывал ее.

Еще немного и сорвется в истерику.

— Подойди! Ну, же! Он так скакал к тебе, так отчаянно с нами дрался. Неужели, не заслужил даже капельки твоего внимания?

В голосе злой сарказм.

Подгибались ноги. Чтобы подойти, пришлось собрать всю волю.

Увидеть…

Он долго не поднимал головы. Не смотрел, хотя слышал ее. Мэй видела только его дыхание — глубокое и ровное. Настолько глубокое, насколько позволяли отбитые ребра… огромный, почти черный синяк во весь бок, и даже видно, как на каждом выдохе болезненно напрягаются мышцы. На теле не осталось живого места — мелкие раны, ожоги, кровоподтеки. Лицо разбито так, что и не узнать, опухло, левый глаз наполовину заплыл, потрескались губы… синие от холода. Осень. Как долго его держали так? Конечно, Джийнар не Микоя и таких холодов тут нет, но осень все равно…

Только не так…

Мэй подошла совсем близко. Ее сердце колотилось отчаянно, еще немного и разорвется.

Тарин подошел, приобнял сзади.

— Хотел убить его, еще там, в поле, — сказал Мэй на ухо, почти касаясь губами. — Но потом решил, что ты захочешь увидеть его живым.

Передернуло.

— Зачем?

Чтобы убить на ее глазах?

— Хочешь, я отпущу его?

Руки Тарина скользнули по талии Мэй, нежно поглаживая.

Она вздрогнула. Не поверила.

— Отпустишь?

— Да, — Тарин дышал ей в ухо и его дыхание обжигало. — Отпущу. Живым.

— Я не верю.

Не поддаваться ему!

— Почему? Разве я когда-нибудь обманывал тебя? Тьяра, вспомни? — Тарин прижимался к ней сзади, и Мэй чувствовала его возбуждение. — Я всегда был честен с тобой, — говорил он, — и с Юттаром. Не скрывал своих намерений и своих взглядов. Вы просто не хотели понимать. Но слабый не может быть вождем. Джийнару нужна твердая рука.

Говорил. Он всегда говорил об этом.

И все равно сейчас Мэй не верила. Попыталась было дернуться, вырваться из его рук, но Тарин держал крепко.

— Отпустишь? — она изо всех сил старалась говорить спокойно, хотя голос все равно напряженно подрагивал.

— Да, — пообещал Тарин. — Я, конечно, прикажу выколоть ему глаза, но жизнь сохраню. Если помнишь, ни один илойский солдат не имеет права находиться на джийнарской земле без приглашения. А я его не приглашал. Поэтому, не могу оставить эту вольность безнаказанной. Но если он вернется домой и договориться с Гильдией, то ему даже смогут восстановить зрение, там и не такое могут… Хотя с Гильдией у него отношения сложные. Но это уже его проблемы, и деньги у него есть. Ты подумай, Тьяра, это очень щедрое предложение.

— Чего ты хочешь?

Странное ощущение нереальности происходящего. Так не может быть.

— Всего лишь твоей любви, — Тарин усмехнулся. — И покорности. Это не слишком высокая плата, тебе все равно никуда не деться от меня.

Несколько раз Тарин пытался взять ее силой. А она чуть не убила его. Нет, наверно, убить бы не вышло, он тоже очень силен… но теперь Тарин был осторожен. Не хотел рисковать.

— А если я откажусь?

— Он умрет, — сказал Тарин. — Медленно. Здесь, в клетке. Только сначала я прикажу переломать ему кости, потом… мы повеселимся, есть много способов умереть…

Нет.

Хотелось плакать, но слезы давно закончились, в душе осталась только пустота. И сейчас эта пустота готова была разорвать ее.

Зачем же он здесь? Зачем приехал? Только лишняя боль…

И не смотрит на нее…

— Ренцо… — позвала она, даже не надеясь…

Но он вдруг поднял глаза. Глянул прямо на нее. Он так смотрел, словно кроме них двоих тут никого не было. Спокойно. Мэй только сейчас осознала это — он не боялся. Ни страха, ни отчаянья, даже боли почти не было… то есть была, но где-то там, далеко, почти за границей восприятия. И только спокойная решимость.

Так, что ей самой стало немного страшно.

— Ренцо… — голос дрогнул.

— Не бойся, — тихо и чуть хрипло сказал он, облизал губы.

И Мэй всхлипнула, словно от звука его голоса что-то сломалось. Бросилась вперед, рванувшись из рук Тарина, он позволил сейчас. Прижалась лицом к прутьям клетки.

Она сделает все, и даже больше, чтобы Ренцо остался жив. Не позволит… Все, что угодно!

— Зачем ты здесь? Зачем, Ренцо?!

Он сглотнул. Вдохнул глубже и кашлянул, прочищая горло, собираясь с силами. Потянулся, схватился за прутья клетки и с усилием встал на ноги, хотя выпрямиться все равно не мог, слишком низкий потолок.

— Я пришел сюда бросить вызов эмиру Айтарину! — громко сказал он. Без крика, ровно, но так, что его голос разнесся по всей площади. Нарастая. Без усилий, словно привычно перекрывая грохот боя, отдавая приказы. Люди начали оборачиваться. — Я хотел вызвать его на поединок, но он испугался. Приказал своим людям схватить меня.

Говорил так, словно он не в клетке, словно не голый, избитый, со связанными руками. Словно имеет на это полное право.

Имеет.

Недавно Тарин сам заставил всех вспомнить этот старый закон.

— Заткнись! — зашипел Тарин. — Я убью тебя!

Поздно. Слышали все. Воины, стоящие рядом, простые люди, занятые на дворцовой площади повседневными делами, нойоны Тарина… Слышали и не забудут.

Но это невозможно.

— Любой свободнорожденный воин, доказавший свою доблесть в бою, имеет право бросить вызов вождю! — говорил Ренцо спокойно и уверенно. — Я, Лоренцо Луци, илойский патриций, легат двадцать четвертого микойского легиона, три года назад, будучи трибуном, принимавший сдачу Этрана, вызываю тебя, Айтарин Кайяши, эмир Джийнара!

Почти истеричный смех Тарина за спиной, словно клекот.

Это, и правда, почти смешно. Вызов? Даже Юттар не смог. Ну, куда ему?

— Ты хочешь убить меня?

— Хочу, — уже тише, лично для него. — Я пришел за Мэй.

Мэй казалось — это дурной сон. Слишком нереально. Так не бывает.

Оглянулась, пытаясь осознать или проснуться. Ущипнуть себя за руку.

Сзади, от колоннады открытой галереи к ним шел Ин-Айтран, троюродный дядя, капитан дворцовой гвардии, и несколько воинов у него за спиной. С другой стороны люди Тарина, вернувшиеся с ним из степей — наблюдали с интересом. Несколько торговцев шелком, приходившие по делам во дворец…

— Вызов брошен, — криво ухмыляясь, сказал Ин-Айтран. — Ты примешь его, эмир?

Безумие.

— Да я сейчас раздавлю его голыми руками!

— Сейчас? Ты убьешь безоружного? Прикажи выпустить его и накормить.

— Накормить? Его?

— Пусть все будет по закону, — Ин-Айтрана это совершенно точно забавляло. — Где твое гостеприимство? Верни ему его одежду и оружие, пусть люди видят. Или ты думаешь, что сытый илоец сможет одолеть тебя?

Воины сдавленно заржали него за спиной, он шикнул на них. Но Тарин все равно позеленел.

— Открыть клетку!

42. Легат

С Лисом он встретился еще в Хатоге.

Когда эмиром стал Тарин, Олистар вернулся домой, сказал, что «с него хватит этого идиота»… а может, просто приехал по каким-то своим делам, кто этого хитрого микойца разберет.

Ренцо пытался встретиться с ним сразу, как узнал о приезде, поговорить о Мэй, но удалось лишь, когда собрался в дорогу сам. А поговорить нужно было обязательно, Лис знал многое.

— Не думаю, что Река поможет тебе, — Лис разглядывал Ренцо с интересом, попивая терпкое филистийское вино. — Она им-то не всегда помогает, хотя они могут использовать свою силу и без того. Дело не в Реке, легат, как в таковой, она может только направить. Дело в сердце.

— Значит, можно обойтись без поездки в Нижние горы?

Времени совсем не было, и не хотелось тянуть.

— Не видел никого, кому это бы удалось, — сказал Лис честно. — И никогда не слышал о таком. Разве что совсем в древних сказках. Мэй сказала, что видит в тебе огонь? Может быть… я не вижу, мне это не доступно. Ты даже не дракон, хотя я ни разу не слышал о драконах, обладающих силой. То, о чем ты говоришь, это чистое самоубийство… Хотя, с другой стороны, смерть это именно то, что должно произойти. Перерождение.

Лис рассказал ему все, что знал сам. Не так уж и много, если подумать.

Тут нет никакого секрета, нельзя сделать все правильно, чтобы достичь цели.

Самое главное — идти до конца.

Лис сказал — Юттар сам виноват, что у него так вышло. Он испугался, поторопился. Пусть не за себя, за Мэй, но Река не прощает страха. Когда Мэй вспыхнула, загорелась в Реке, когда начала кричать, а потом упала в воду — он испугался и побежал спасать ее. Ему показалось, она слишком долго под водой. Нельзя. Нужно было позволить Реке закончить дело. Да, Мэй могла бы умереть окончательно. Скорее всего, так и случилось бы, когда она уезжала — ей не хватало веры, она боялась. А могла бы получить все. Отступать нельзя.

Вера — это самое главное.

Вера способна сдвигать горы.

Остальное не важно.

— Я не стану тебя отговаривать, — сказал Лис. — Можешь считать это цинизмом, но даже твоя смерть будет ей на руку. Потрясение. Критический момент, который может помочь развернуть силу полностью. Для Дина таким потрясением стала смерть родителей. Для Мэй — может стать твоя смерть, и она раскроется. Тогда сможет избавиться от Тарина сама и получить то, что положено ей по праву. Для Джийнара не так важно кто ты — мужчина или женщина, важны личные качества, и владение силой в первую очередь. Случается, что и женщины стоят во главе родов. Мэй смогла бы.

Лис сказал, что именно поэтому Тарин не убил Юттара во время поединка. Вовсе не милосердие, он просто не хотел искушать судьбу. Побоялся, что Мэй вспыхнет.

Смешно, но именно эти слова помогли решиться окончательно. Значит, в любом случае не зря.

Случается, что некоторые вещи ты делаешь не потому, что считаешь их правильными. А потому, что иначе не можешь.

* * *

— Открыть клетку!

Вот сейчас будет самое сложное. Придется идти отсюда через всю площадь… куда его поведут? А на левую ногу он встать едва может. Не сломана, скорее всего, просто вывернута лодыжка, еще когда его привязали за ноги к лошади и протащили по земле… Если б сломал — было бы хуже. Со свободными руками можно проверить и попытаться вправить самому, но не здесь же. Если подумать, вызывать кого-то на бой, когда ты сам не стоишь на ногах — не лучшее решение. Но придется справиться.

Высокий джийнарец в золоченых доспехах гвардии, кивнул кому-то из своих, и Ренцо перерезали веревки. Снаружи, в клетку входить никто не стал. Пару секунд Ренцо просто висел на руках, ухватившись за прутья, потом снова встал, опираясь на правую ногу, ожидая, пока откроют дверь.

На Мэй старался больше не смотреть. Такой ужас и такая боль в ее глазах, что… Нет, он не может, не сейчас. Сейчас нужно сосредоточиться на другом.

— Выходи! — дверь заскрипела.

Передвигаться, держась за прутья, было еще можно. А вот сделать шаг за дверь… Решиться, это — словно броситься в огонь. Попробовать, хоть один раз, и еще постараться не заорать при этом.

Герой, вот тоже… драться приехал…

Боль пронзила все тело так, что потемнело в глазах. Но, как ни странно, нога выдержала, не подвернулась сразу. Значит — ничего. Нужно только быстро сделать еще один и перенести вес на правую. И тогда немного отдохнуть. Куда идти ему пока не сказали.

Хочется верить, что бой не станут устраивать прямо сейчас.

Но, много ли даст передышка?

— Айт, дай ему плащ! — голос Мэй звенит напряженно, словно сабля в бою.

Хочется обнять ее. Как же хочется… Он ведь к ней ехал.

Кто-то из гвардейцев накинул плащ на плечи, и Ренцо постарался завернуться плотнее. Ходить по дворцу голым, пожалуй, не очень прилично, хотя ему сейчас абсолютно плевать. С удивлением понял, как сразу стало теплее и как, оказывается, замерз. Только сейчас пробрало до дрожи.

— Завтра на рассвете я убью его, — бросил Тарин небрежно. Отвернулся, делая вид, что потерял к Ренцо всякий интерес. Зато схватил Мэй за руку. — Ты пойдешь со мной, — резко сказал ей. И что-то еще на ухо, так, что Мэй вздрогнула.

— Идем, — тот, что в золоченых доспехах, Айт, кивнул, приглашая Ренцо идти за собой.

Через площадь до ближайшей двери или, хотя бы, столба, за который можно ухватиться — бесконечность шагов. Надо собраться.

Хотя, на самом деле, хотелось тихо скулить…

Сейчас… только бы справиться. Тем более, что Мэй рядом, и не хочется пугать ее еще сильнее.

Дойти.

— Держи, — через два шага Айт сунул Ренцо в руку гвардейскую алебарду на длинном древке. Усмехнулся понимающе. Можно считать, что вернули оружие… но на самом деле — костыль.

Ренцо благодарно кивнул.

— Ты и правда тот самый трибун, который заставил Этран сдаться? — спросил Айт с интересом.

— Да, — сказал Ренцо.

— И сейчас — легат? Тот, которого обещали сделать наместником? Я слышал…

— Да, легат. Обещали.

На разговоры особо не было сил, все уходило на то, чтобы просто держаться на ногах.

— И что ты делаешь здесь?

— Хочу убить вашего эмира.

Звучит словно глупая шутка.

— По приказу Илоя?

— По зову сердца. Он мне не нравится. Лично.

Айт тихо засмеялся, оглянулся в тут сторону, куда ушла Мэй.

— Ты успел вовремя, легат.

* * *

Его отвели в небольшой закуток за конюшней, дали ведро воды умыться, чистую одежду, миску плова с бараниной и кувшинчик молока. Без всяких почестей и церемоний, но это, пожалуй, к лучшему.

Можно было немного расслабиться. Не торопиться, до утра время есть.

— Отдыхай, — сказал Айт. — Хочу, чтобы ты понимал: здесь многие желают смерти Тарину, и я в их числе. Даже если смерти твоими руками. Юттар мой племянник, пусть и троюродный, но я тоже Айлангьяри. С поражением Юттара наш род утратил многое. Но это не значит, что я буду как-то поддерживать тебя и желать тебе победы.

— Я понимаю, — кивнул Ренцо.

— На что ты надеешься? — спросил Айт. — Илойцу никогда не одолеть чистокровного джийнарца, тем более, обладающего силой, так, как Тарин.

На удачу… да нет, пожалуй. На свое умение драться — тем более, оно здесь не поможет. На то, что сила откроется вдруг…

— На свое упрямство, больше не на что.

Пойти до самого края и за край, не останавливаясь и не сомневаясь. Только так. Если и это не сработает, надеяться больше не на что.

Айт долго разглядывал его, оценивая.

— Я пришлю тебе врача, — сказал наконец. — Пусть осмотрит ногу.

Ведро воды — это не так уж много, да и хотелось оставить на завтра, вылить на себя перед поединком. Вряд ли ему принесут еще. А Тарин — огонь. Лис рассказывал, что Юттар буквально сгорел в этом огне, если б не Мэй — он бы умер. Конечно, ведро воды не поможет, но хоть немного лишнего времени ему даст.

Поэтому грязь и кровь с себя Ренцо аккуратно стер мокрой тряпкой, стараясь не лить слишком много.

Ногу пока лучше не трогать — если будет врач, то пусть лучше врач.

Поесть немного. Но не спешить. Последний раз он ел почти пять дней назад, и то только слегка позавтракал. А потом люди Тарина выследили его.

Хочется верить, что оружие ему вернут. И лучше, если это будет его оружие, привычное. Оружие, по большому счету, не поможет, но с ним он будет чувствовать себя увереннее.

Улегся на соломе, с наслаждением вытянувшись во весь рост. А то в клетке спина затекла. Да, боль в ноге тихо пульсировала, но к этому Ренцо уже привык, можно потерпеть.

Расслабиться… Поесть, наконец, и расслабиться — все то, о чем можно было только мечтать. И не думать, хоть немного, о завтрашнем дне.

А то страшно. Так, как не бывало страшно даже перед боем. Потому, что в бою ждет простая и понятная смерть, а здесь… Огонь. В том, что придется гореть, Ренцо не сомневался.

И все равно сделать то, зачем пришел…

— Эй, илоец!

Старуха разбудила его, он задремал. Седая сгорбленная джийнарка, беззубая, но золото в ее глазах горело ярко.

Ренцо сел на соломе, ожидая.

— Меня прислали лечить твою ногу, — сказала она, — хотя я не понимаю зачем. Завтра ты умрешь, здоровый или больной — какая разница. Только лишняя возня. Но они хотят, чтобы ты мог красиво выйти на поле, не хромая. Говорят, убивать врага, который не стоит на ногах — позор для эмира. По мне, так разницы никакой. Принимать вызов от таких, как ты, позор в любом случае. Но он сам виноват… Чего ты улыбаешься, илоец? Тебе смешно? Ты понимаешь джийнарский?

— Да, я понимаю, — сказал он.

— Понимаешь? Мне сказали… Я первый раз вижу, чтобы ваши знали наш язык, они слишком гордые, чтобы его учить. Илой ведь центр мира, и пусть дикие варвары сами учат илойский, если хотят жить.

— Пять лет войны, — сказал Ренцо, подворачивая штаны до колена, чтобы открыть лодыжку. — Если хочешь завоевать варваров, то стоит понимать о чем они говорят между собой. Иначе с улыбкой могут воткнуть нож в спину.

Старуха презрительно фыркнула.

— Нож в спину — это по вашей части, — сказала она. — Но хватит болтать. Давай, я посмотрю, что там у тебя.

Кряхтя, она села рядом. Цокнула языком.

Кровоподтек на ноге был даже не синим, а почти черным, и заметная опухоль.

Дотронулась пальцами, и Ренцо почувствовал легкое покалывание и тепло. Магия. Здесь многие это умеют, и золото в глазах старухи говорит само за себя.

— Хочешь сказать, ты дошел сюда сам? — недоверие в ее голосе.

— Опираясь на алебарду.

— Алебарду?

— Да. Ваш золоченый гвардеец был очень щедр.

— Ин-Айтран? Ты можешь встать? Встань, я хочу посмотреть. Вставай-вставай, это важно.

Пару секунд Ренцо колебался. Он сейчас не в том положении, чтобы спорить по мелочам.

Хорошо.

Сидя пододвинулся ближе к стене, опираясь на стену и на правую ногу кое-как поднялся.

— А на левую-то ногу можешь встать? Сделай шаг вперед.

— Может, и станцевать еще?

— Станцуй, — сказала старуха. — Тогда я, может быть, поверю, что у тебя есть шанс.

— Боюсь, мне плевать на твою веру, — сказал Ренцо. Но, стиснув зубы, шаг все-таки сделал. Один вперед и один назад. И плюхнулся обратно в солому, даже от пары шагов на спине выступил пот.

— Хорошо, — довольно сказала старуха.

Поймала его ступню своими костлявыми пальцами, надавила, и что-то хрустнуло. Ренцо дернулся, едва не заорал от боли. Но потом отпустило.

— Я помогу тебе, — сказала старуха. — Завтра ты будешь ходить. Не могу обещать, что боль уйдет совсем, но ходить ты будешь. И помогу даже больше. Мэй рассказывала, что ты можешь чувствовать ее, даже не видя? Это правда?

Мэй…

— Да, — сказал Ренцо. — Она ведь джийнарка…

Сколько раз он сам себе пытался это объяснить. Ее сила так действует на него?

— Дело не в ней, — сказала старуха. — Дело в тебе. Если ты чувствуешь, то в тебе это есть. Но сейчас важно другое. Завтра, когда будешь драться — закрой глаза и доверься своим чувствам, своему сердцу.

Еще и глаза закрыть?

— Не смотри на меня так, — старуха покачала головой. — Тарин может создавать иллюзии, миражи. И не всегда то, что ты видишь — истина. Доверяй только своему сердцу.

* * *

Ночью во сне к нему приходила Мэй.

Все так реально, словно наяву. Мэй тихо вошла, прикрыла дверь, он проснулся от ее шагов. Остановилась рядом.

— Я скучала, — тихо сказала она, ее голос звенел горной речкой и серебряными колокольчиками, так удивительно. — Я так ждала тебя. И очень боялась, что ты придешь. Но сейчас я не боюсь.

— Я не мог не прийти.

Ее платье, скользнув, упало к ногам.

Она шагнула вперед и опустилась рядом с ним на солому.

— Обними меня, — сказала так требовательно. — Сегодня ночью я хочу быть твоей. Пусть даже во сне.

Ее кожа была гладкая и теплая, и волосы пахли спелыми апельсинами.

— Я люблю тебя, — шепнула на ухо. — Я — это любовь.

43. Воин

Дождь льет как из ведра. Словно специально. Или специально даже, Ренцо бы не удивился. Мэй постаралась?

Огонь Тарина против воды Мэй.

Чуть-чуть больше шансов.

Оружие Ренцо отдали его собственное — хорошо. Спата привычно легла в ладонь.

Старая арена в стороне от дворца, почти каменная яма. Судя по всему, за последнее время использовали ее мало, камень крошился от времени, вверху между плитами пробивалась трава. Внизу дно арены все покрыто копотью, в центре даже оплавлено слегка.

Ну, вот и все. Пути назад нет.

От ожидания слегка трясет, но с этим он справится.

Зрителей немного, никто, пожалуй, не оценивает эту битву всерьез.

Мэй там наверху. Стоит, прижав к груди руки, совсем белая, неподвижная, собранная. Можно улыбнуться и помахать ей рукой, и тогда в ответ, дрогнут ее губы. Мэй рассчитывает на него и нельзя подвести. Дождь ее слез бежит по его лицу.

Тарин злой. И это хорошо. Лишняя злость мешает концентрации и точному расчету. Хотя вряд ли Тарин нервничает из-за битвы, и, судя по тому, как он поглядывает на Мэй — у него свои причины.

Чистокровный джийнарец в бою лишь немного уступает дракону-оборотню в человеческом облике. По силе, ловкости, скорости, разве что, восстанавливается дракон быстрее. Тарин… почти. У Тарина зеленые глаза, не золотые, и это говорит, что человеческой крови в нем много. Но Тарин больше чем на голову выше, лет пятнадцать моложе, и уж точно сильнее.

— Начнем! — объявляет Тарин, без всяких речей и церемоний, лишь только ступив на арену. Тяжелая, обитая железом дверь, закрывается за ним.

Начнем.

В слух Ренцо не говорит, просто смотрит. Пытаясь понять, чего от Тарина ждать в бою.

А Тарин не собирается тянуть.

Удар о землю ногой, словно глухой удар грома. И от него кольцом разбегается стена огня. Даже под дождем, шипя и дымя, почти скрывая Тарина с глаз. Огонь. И хочется отшатнуться, но отступать некуда, каменная стена за спиной. Нет, бегать от него нельзя.

Все, что нужно сделать — это собраться с духом и шагнуть сквозь огонь. Шаг вперед, быстро. И обдает жаром. Одежда высыхает разом и волосы трещат, оплавляясь. И снова на голову обрушивается холодный дождь.

И тут же удар. Ренцо успевает увернуться в последний момент, тяжелый клинок Тарина скользит, едва касаясь, по его мечу, звеня… и они расходятся в стороны, делая в воздухе круг…

И еще удар, и еще, прежде, чем дать короткую передышку. Последним — Тарин едва не выбивает спату, с такой силой, что разом немеют руки и болью отдается в плечах. Ренцо держит, успевая отскочить в сторону. И есть пара мгновений, чтобы вздохнуть.

Нога болит. Нет, сегодня он может на нее наступать, хвала старой джийнарке! И двигаться удается вполне быстро, даже прыгнуть. Но чем дальше, тем ощутимее.

Долго уклоняться не выйдет, Ренцо устанет куда быстрее. Время работает против него.

Он нападает сам. Так быстро, как только может — метя по очереди голову, в ноги и в правый бок. Но не успеть, Тарин двигается стремительно и легко, словно забавляясь. Словно танцуя. Смеется громко. И вдруг клинок его вспыхивает огнем.

От первого удара Ренцо инстинктивно шарахается в сторону, почти не осознавая и не глядя куда, и едва успевает уклониться от следующего удара. Но так нельзя. Не паниковать.

Огонь ничего не меняет. Даже больше — собственный огонь перед глазами мешает Тарину смотреть.

Забыть про огонь. Даже когда обжигает руки. Когда серией мощных атак Тарин прижимает Ренцо к стене, и огненный клинок замирает у лица, и хочется зажмуриться от жара.

Не паниковать, не торопиться.

Это просто огонь.

Выдохнуть, пока есть возможность. Увернуться, поймав нужный момент, уходя вниз и в сторону, под клинком, и развернувшись — ударить.

И острием прочертить царапину у Тарина на плече.

Тарин рычит словно раненный зверь. Не от боли, от злости.

И нападает — раз за разом. Так, что огнем сжигает брови и легкие, и не вздохнуть.

Першит в горле. Хуже всего, что мешает кашель. Сбивает.

И все же, адски болит нога.

Удивительно, как он еще жив…

Но не достать. Тарина никак не достать. Пока удается уходить от ударов, отводя, стараясь не принимать на клинок — Тарин слишком силен, но собственные атаки разбиваются о непреступную скалу. Без всякой надежды.

Спокойно. Тарину ведь тоже не удается. Кажется, игры с огнем мешают Тарину, отвлекают, магия тоже требует концентрации и сил.

И когда, после серии ложных выпадов, Ренцо достает-таки Тарина по ноге — тот не выдерживает. К чему эти танцы, когда можно иначе.

Меч вспыхивает у Ренцо в руках. Его собственный меч.

В первое мгновение Ренцо едва не бросает, но хватает ума и выдержки удержать. Не бросать! Иллюзия это или нет, но без оружия он беззащитен.

Сталь горит, прямо под дождем. До боли нагревается рукоять.

Не паниковать.

Пытаясь справиться, Ренцо едва не пропускает удар. А потом вдруг становится все равно — пусть горит. Он видит лишь врага перед собой, и врага нужно убить. И два меча звенят, полыхая.

Это даже завораживает.

На самом деле — трясутся руки. Но думать об этом некогда, Тарин не дает передышки.

— Сдавайся! — ревет Тарин. — Бросай оружие! Или умрешь!

Значит, умрет. Не бросит. Иначе зачем же он шел сюда.

— Нет, — он говорит, но сам почти не слышит своего голоса.

Фигура Тарина расплывается. Словно он здесь — и в нескольких шагах, и сразу — рядом.

— …умрешь! — отдается эхом в ушах.

И в лицо бьет огнем.

Огонь…

Даже не сразу приходит понимание, что горит он сам.

Все в огне.

И боль — на мгновение затаившаяся, вдруг оглушает. Темнеет в глазах. Хочется орать и кататься по земле… орать… сбить все это, избавиться… кожа чернеет и лопается… но Тарин идет на него, чуть по кругу, и меч холодной сталью сверкает в его руках. И Тарина нужно убить. Это безумие, потому что второй Тарин идет ему навстречу. И еще один стоит над Ренцо с занесенным мечем. Кажется, проходит целая вечность, но на самом деле — лишь несколько ударов сердца. И даже сердце замирает.

Враг.

И врага нужно убить. Во что бы то ни стало. Остальное — не важно. Собственный страх, боль, смерть — не важно. Он уже мертв. И это внезапно успокаивает. Пути назад нет.

Убить.

Ренцо перехватывает удобнее рукоять двумя руками — так надежнее. И закрывает глаза. Вдох-выдох. Вечность. Струи дождя текут по лицу, по шее и лезут за шиворот. И бушует пламя. Все разом.

Холодная сталь в его ладонях. Мокрая рукоять.

Он не видит — чувствует Тарина впереди, в нескольких шагах. И идет к нему. Просто идет.

Огонь бьет в лицо словно ветер, сбивая с ног. Идти невозможно. Дышать невозможно. Кажется, обугленная плоть опадает с костей… и сознание ускользает… еще немного…

Тарин стоит впереди. Не успеть?

Еще мгновение, и Ренцо рассыплется пеплом.

— Нет! — слышит он, словно издалека, словно из какой-то другой, невозможной, чужой жизни. — Нет, Ренцо! Нет! Скорей!

Мэй.

Там Мэй ждет и очень надеется на него.

Ей страшно. Она кричит.

И этот крик вдруг подбрасывает, дает силы рвануться вперед. Последний раз. Он не может подвести ее. Вперед! И раскрываются крылья.

44. Мать-Земля

Мэй казалось, она перестала дышать. Совсем.

На арене бушевал огонь. Сначала призрачный, иллюзорный… хотя Мэй знала, иллюзорный огонь причиняет совсем неиллюзорную боль, если ты не видишь разницы. И от него остаются настоящие раны.

Ей было страшно, не за себя, конечно, за Ренцо. Сложно даже представить, что он чувствует сейчас… Ради нее. Из-за нее. Это она его позвала, и он услышал, прискакал к ней.

Сейчас он сражается за нее. Обычный человек против нечеловеческой силы. На чистом упрямстве.

Тарин злится. Он-то думал — это будет легко.

Тарин пытался напугать, прекрасно понимая, что применение настоящей силы опасно. Это арена. И магия может обернуться против него.

Но испугать не вышло.

А тогда Тарин ударил по-настоящему. Устал. Упрямство илойца доконало его.

Реальный огонь ударил Ренцо в лицо.

Мэй закричала.

Она готова была сама рвануться вперед, прыгнуть на арену, защитить. Это против всяких правил, и будет только хуже — она понимала. И поздно…

Сейчас уже не помочь, не вмешаться.

Она кричала…

И тут над ареной развернулись огненные крылья.

В первое мгновение Мэй показалось — это Тарин.

Нет. Дракон уже рванулся вперед, на Тарина, подмяв его под себя, схватив. За горло. Это было прекрасно и страшно одновременно. Непостижимо. Ренцо? Ренцо — дракон?

Огонь, горевший в сердце, приведший его сюда — выплеснулся наружу, развернувшись крыльями за спиной.

И Тарина смело. Кажется, дракон сломал ему хребет и перегрыз горло, но Мэй не могла сказать наверняка — бушевал огонь.

Огонь под стеною дождя.

Невозможно.

Проснувшаяся сила.

Верила ли она?

Она так пыталась Убедить Ренцо, что он может, так надеялась. Но верила ли сама? Сейчас смотрела и не могла поверить.

А потом огонь стих. Ушел. Дракон сложил крылья. Исчез. Остался лишь человек, стоящий над телом повершенного врага. Победитель. Мэй показалось даже, человек повернулся к ней, посмотрел… ей показалось — улыбнулся даже, словно говоря: «Смотри! Я сделал это!»

Тишина над ареной. Только шелест дождя.

А потом человек упал.

И только тогда Мэй осознала окончательно — что же случилось.

— Нет! Ренцо!

Она рванулась туда. Прыгнула вниз, в каменную яму, не думая о высоте. Больше ничего не было так важно, как только скорее оказаться рядом.

Было страшно. Она не успеет сейчас. Огонь ушел, и вместе с ним… лишь шипение остывающих углей.

Ренцо лежал неподвижно, лицом вниз на обугленных камнях, еще горячих. Одежды на нем не осталось совсем — все сгорело. Волосы сгорели. Кожа черная и тонкая, словно пергамент… запекшаяся… от прикосновения даже не лопалась — ломалась. Было страшно дотронуться.

Хотелось кричать.

Поздно?

Как он выдержал это?

Мэй не могла понять. И поверить уж точно не могла. Смириться.

Упала на колени рядом.

Осторожно, едва касаясь, перевернула Ренцо на спину. Его лицо… То, что осталось… Не в силах смотреть. Как же он смог?! Все это…

Сердце… жизни она не чувствовала, ни дыхания, ни биения сердца. Но там в груди еще осталась частичка огня. Сила еще держала его здесь. Немного силы. Еще можно…

— Ренцо…

По щекам катились слезы. Хотелось даже не плакать, не орать, а выть, словно зверь, взахлеб. От ужаса. Так не может быть! Он победил! Он не может умереть сейчас! Это несправедливо.

Она не может…

Но на горе нет времени. Пока огонь еще не погас — она может успеть. Она ведь тоже что-то может. Она — это жизнь и любовь. Да, это выше ее сил. Да, никогда еще не удавалось такого. Но сейчас — она должна. Ренцо смог ради нее. И она сможет. Иначе дальше жить?

Ладонь на его лоб, другую — на грудь, там, где сердце.

Руки трясутся.

Удержать его, вернуть.

Ухватить изо всех сил.

Нужно поверить. Если он смог, без всякой надежды, то и она должна.

Ухватить. Удержать.

Зажмуриться, сосредоточиться на главном.

Позвать его. Саму Землю-Мать позвать на помощь, и стать ею. Стать Землей, Жизнь — всем сразу. Иначе не выдержать и не успеть. В полную силу.

Отдать все и даже больше, до капли, до последнего вздоха. Пойти за ним, спуститься на самое дно, и вернуть.

Не дотронуться — обнять его. Сердцем к сердцу, губами к губам. И ее слезы текут по его лицу вперемешку с дождем.

Растворяясь.

Весь мир вокруг… Мэй больше нет. И она — это весь мир, от края до края. Под ногами гудит земля, вода журчит меж камней, и трава пробивается ввысь, прокладывая путь к солнцу. Распускаются цветы… Скорее! Успеть! Ее сердце бьется в такт…

Она всю жизнь призовет.

* * *

— Мэй!

Он осторожно поцеловал ее в нос, сел рядом.

Она открыла глаза.

Это сон?

Она лежит в высокой траве, среди цветов, пряный запах трав и свежей молодой листвы. Небо голубое-голубое, и солнце…

Сон? Они оба умерли?

Ренцо…

Золотые искорки поблескивают в его серых глазах.

— Ренцо… — она сонно улыбается в ответ, пытаясь понять, что происходит. Слабость. И удивительная легкость в теле.

— Это ведь ты сделала?

Он довольно улыбается, протягивает руку, касается ее волос. Такой счастливый. У него нежные пальцы, мягкие, совсем не такие, как она помнит… Спокойный.

Где-то щебечут птицы.

Они одни во всем мире. Трава шумит над головой.

— Что сделала? — не понимает она.

— Все это, — он с восхищением обводит рукой.

И легко поднимается на ноги, оглядывается по сторонам.

Это?

Она пытается встать. Он протягивает ей руку, помогает, обнимает, прижимая к себе. Он больше никому ее не отдаст. Никогда.

Еще мгновение нужно, чтобы понять.

Арена. Они на арене. И даже люди застыли там наверху, смотрят на них. Сколько времени прошло?

Только трава по пояс. Все в траве.

— Я ведь умер, да? — говорит он так, словно о чем-то обыденном. — Сгорел. А ты спасла меня. И все это…

Это реальность.

Только сейчас Мэй понимает до конца. Как небо отзывалось на призыв Дина, так и земля отозвалась на ее призыв. Жизнь. Вот так, в полную силу. На самом деле.

Чудо.

— Наверно я, — она прижимается к нему щекой, носом в его шею, вдыхая его запах, и, вдруг, смущается. — Удивительно, да?

45. Эмир Джийнара

У Юттара седые волосы. Совсем седые, белые. Худое осунувшееся лицо, словно после долгой болезни. Но золотые глаза сияют молодо и ярко.

— Господин, — он встает на одно колено и склоняет перед Ренцо голову, в уголках его губ притаилась ухмылка, — я готов служить вам.

Без всякой злобы ухмылка, ему на самом деле весело. Мир перевернулся.

И Ренцо хмурится.

— Хватит с меня этой комедии, — говорит он. — Пойдем, хоть с тобой поговорим, как теперь быть.

Формально — теперь Ренцо эмир Джийнара. Реально — кто же ему позволит?

Люди смотрят на него с благоговением и ненавистью, именно так, все сразу. В Джийнаре всегда высоко ценят силу, и то, что он смог, невозможное — вызывает уважение. Ему готовы поклоняться, как богу. Но он илоец, и за это люди ненавидят его.

Если он попытается настоять на своем праве власти, то найдутся горячие смельчаки, готовые это право оспорить. Его вызовут на арену снова. И снова. Пока не добьются.

Да в гробу он видал эту власть в чужой стране. Даже в своей — не хотел.

Он пришел сюда за другим.

От самой арены Мэй держит его за руку, не отпуская. Это не очень прилично, пожалуй, все смотрят, но после того, что случилось, они оба имеют на это полное право.

И рядом с братом, в стороне…

— Дин! — Мэй бросается на шею. — Дин, как ты?

Говорят, после того поединка с Тарином, Юттар почти не вставал, силы покинули его. Но сейчас он выглядит бодро.

— Хорошо, — говорит, улыбаясь, обнимает сестру. — Ты так шарахнула, что даже меня накрыло. Только посмотри: трава полезла изо всех щелей, не дворец — а дикий сад! Что теперь с этим делать? Яблони распустились, не смотря на осень. Но, знаешь что, я снова чувствую движение ветра. Совсем слабо, правда, но чувствую. Возможно, что-то вернется. Мы ведь с тобой: небо и земля…

— Если сила вернется, ты снова сможешь стать эмиром? — говорит Ренцо. Очень хочется от этого груза поскорее отделаться.

Юттар качает головой.

— Это решит Совет, — говорит он. — Вряд ли. Я свое уже упустил. Но повлиять на решение Совета я, возможно, смогу. Особенно, если снова вернется власть над молниями. Там будет видно. И… — он ухмыляется, — Мэй могла бы занять это место, ее бы приняли. Ее сила раскрылась полностью.

Юттару смешно. Жизнь, хлынувшая через край, так пьянит, наполняет радостью.

А вот Ренцо совсем не до шуток. Если Мэй…

Он сам ведь не сможет остаться здесь, ему придется уйти.

— Нет, — серьезно говорит Мэй. — Я не могу. Дин, ты же понимаешь… Я не могу. Я должна уйти, — она оглядывается на Ренцо и снова берет его за руку, крепко и отчайнно сжимая его пальцы. — Моя сила опирается на любовь. А если я останусь одна — опереться будет не на что. Ренцо ведь не примут. Какой тогда смысл? Я потеряю все. Дин, я понимаю свой долг перед Джийнаром, но… не так. Я уйду сейчас… Но если что-то случится, стоит лишь позвать. Я сделаю все, что от меня зависит.

Юттар кивает, понимая.

Все это так странно.

У Ренцо тоже есть долг перед своим народом. Хотя на родине он, считай, дезертир. Легат, сбежавший от своих обязанностей. Вряд ли его осудят строго, войны сейчас нет, да и полномочия он передал. Но должности наместника не видать.

Он уйдет в отставку, его отпустят.

Юттар все еще ухмыляется, глядя на него. Мальчишка. Сейчас, кажется, даже еще больший мальчишка, чем на самом деле, и даже седые волосы не могут этому помешать. Сейчас он не государственный муж, обличенный властью, а старший брат.

— Ты же отпустишь Мэй со мной? — говорит Ренцо. — Хотя наместником я так и не стал…

— Не стал? Почему? — удивляется Юттар.

— Не успел. Должен был вступать в должность через месяц, но сбежал. А теперь они обойдутся без меня.

— Ты стал эмиром Джийнара, — Юттар смеется. — Хоть и не сможешь остаться им. Куда уж выше? Лоренцо, я с радостью отдаю тебе свою сестру, береги ее. Да и как я смогу ее удержать? Вон она какая!

— Какая? — удивляется Мэй.

— Богиня плодородия, — говорит Юттар неожиданно серьезно. — Сама Мать-Земля.

И Мать-Земля прижимается к Ренцо боком, довольно прикрыв глаза.

— Капусту или виноград? — говорит шепотом.

— Что? — он обнимает ее.

— Ты хотел виноградники, помнишь? — говорит она. — Нужно лишь найти место.

46. Двое

Юго-восточная Микоя, самый край. Каменистые холмы, покрытые буйной травой. Речка петляет тонкой голубой нитью. Почти безлюдно. Тихо.

Наверно, можно было найти землю и получше, где помягче климат, на илойском побережье где-нибудь… или на Корсе. Можно было. Но вышел своего рода компромисс. Не Илой. Не Джийнар. Да и от Хатоги невероятно далеко, здесь — почти сами по себе. И, вместе с тем, совсем рядом проходят караванные сухопутные пути из Илоя на восток — в Джийнар и Филистию. Если удачно отстроиться — заворачивать на отдых будут к ним, а из этого всегда можно извлечь пользу.

Здесь много солнца, сухо, плодородная земля, мягкие зимы. Хотя, когда рядом Мэй, и на голых камнях можно снимать по три урожая за год. Но хороший виноград не вырастишь на одном колдовстве.

Все люди, идущие с ними, и груженые обозы остались позади. А Мэй с Ренцо рванулись вперед — осмотреться, подобрать место для дома. Вдвоем.

Устали от суеты. До самой зимы пробыли в Джийнаре. Просто так их не отпустил бы никто. Не отпустили бы ни Ренцо, который должен все признать и подписать… ни Мэй… Пока собрался Совет всех джийнарских родов… Пока решили…

Потом до весны в Хатоге. Там проблем не меньше. И письма в Илой, и ожидание ответа. Отставка, наконец.

Сложно поверить, что все позади.

— Вон, холм на излучине реки! Посмотрим? — крикнула Мэй, перекрывая ветер, склоняясь к самой шее.

Посмотрим! Держись!

Пятки Мэй крепко обхватили его бока.

Все же, в небе он — словно тюлень на суше. В сорок лет учиться летать, это все равно, что в сорок лет учиться ходить. Сложно. Все не так. Только недавно решился попробовать с Мэй на спине, до этого боялся ее уронить, рухнуть, запутаться. И сам-то с трудом. Высоко и по прямой — еще ничего, но виражи и посадка выходили не всегда гладко, первое время случалось и через голову кувырнуться, и все ноги отбить. Но сейчас лучше.

— Туда! — велела Мэй, указывая рукой.

Они сделали круг над холмом.

С запада пологий склон, удобно подвести дорогу. На соседнем склоне разбить виноградники. Хорошее место.

Они приземлились в траву, и Мэй на ходу спрыгнула, побежала смотреть.

— Нравится? — позвал Ренцо, обернувшись человеком, немного придя в себя.

— Да!

Мэй замерла, раскинув руки, подставив солнцу лицо, закрыв глаза. Вытянувшись, словно прислушиваясь. Вдыхая полной грудью.

— Это именно то! — довольно подтвердила она.

Они осмотрели всю долину Орхи с притоками, все, что было в их распоряжении, но найти нужного долго не могли. Или место не удобное, или почва не та, слишком сыро, плохой доступ к воде, далеко от дорог, то какие-то подземные источники Мэй не нравились… да мало ли. Но этот холм она была готова признать сразу.

— Будем строиться здесь? — спросил Ренцо, подошел, обнял ее сзади. И Мэй прижалась к его груди.

— Да. Тебе нравится? Смотри — какая красота!

Неподдельное восхищение в ее голосе.

Правда красиво — холмы, покрытые зеленой травой раскинулись до горизонта. И воздух прозрачен до звона, пахнет травами.

— Только из-за красоты? — он усмехнулся, поцеловал Мэй за ухом, поглаживая ладонью ее живот.

Сейчас он готов был согласиться на все, что она только пожелает, даже если потом придется пожалеть. Но Мэй плохого не выберет.

— Не только, — серьезно сказала Мэй. — Здесь земля отвечает мне, я слышу ее. Это хорошее место. Правильное. Ты не чувствуешь?

Ренцо покачал головой.

— Договорились, — и поцеловал ее в шею, а Мэй тихо хихикнула, щекотно. — Тогда сюда будут смотреть окна нашей спальни, на реку, и просыпаясь, ты будешь видеть все это.

Удивительно хорошо. И эта земля, и приближающийся вечер, и Мэй рядом… и все безумные планы на жизнь вперед. Счастье…

Конечно, забот теперь на долгие годы, строить придется с нуля. Дома и дороги, все необходимое, возделывать землю, разбивать виноградники.

Но они справятся.

В Хатоге уже наняли около сотни рабочих, готовых взяться за дело. И несколько хороших специалистов из Илоя.

Скоро здесь поставят палатки, потом возведут временное жилье. Замков им, конечно, не надо, но хочется просторный каменный дом с большими окнами и широкой террасой, чтобы сидеть вечерами. Их дом. Где все будет так, как они хотят. Где они останутся вместе…

— Тебе не холодно? — тихо спросила Мэй, накрыла его руки своими.

Ренцо так и стоял голый, обернувшись, но так и не успев одеться. Сумка с одеждой лежала рядом.

— А тебе?

Он осторожно потянул застежку на ее рубахе, Мэй одета почти по-мужски, так удобнее летать.

Она вывернулась в его руках, повернулась лицом, прижимаясь бедрами к его бедрам… Довольная.

— А ты знаешь, что мы должны остаться здесь на ночь? — хитро сказала она. — Первая ночь особенно важна. Чтобы земля приняла нас, чтобы все удавалось и урожаи были хорошие, нам стоит совершить обряд и даже принести жертву.

— Жертву? Отдать земле кровь?

Нет, он, конечно, знал, но хотелось подразнить чуть-чуть.

— Не-ет! — Мэй звонко засмеялась. — Кое-что другое! Тебе понравится.

Золото плавилось в ее глазах.

Ему и сейчас нравилось. Все это.

— А что, нам обязательно ждать ночи? — спросил он, не желая ждать и уже стаскивая с нее рубашку.

— Не обязательно, — согласила она. — Но ночью стоит повторить. Для верности.

— Я готов.

Он улыбался. Было так хорошо…

А земля… та самая каменистая земля, вдруг оказалась удобной и теплой, словно перина, принимая их, и такою мягкой, шелковистой — трава. Тихо шуршал ветер… в такт, и в заводи внизу пели лягушки. Правда, лягушек Ренцо не слышал, было не до того. Только сбивчивое дыхание Мэй и ее тихие стоны… ее горячее гибкое тело в его руках, ее объятья. Больше ничего не имело значения. Больше ничего в эту ночь.


;Теперь это их земля. Их дом, их сады, их дети, когда придет время. Все беды и радости, без которых невозможна жизнь. Навсегда.

И незаметно село солнце за холмы, вышла луна. Россыпь бессчетных звезд вышине.

А потом они полезли купаться в ночной реке, а потом, замерзнув, стуча зубами, разожгли костер, и, одевшись, наконец, сидели, греясь у огня. Жизнь казалась такой простой, и все что было — было не с ними, и все что будет…

А потом — будет новый день.


Оглавление

  • 1. Илойский трибун
  • 2. Пленница
  • 3. Илойский трибун
  • 4. Пленница
  • 5. Илойский трибун
  • 6. Пленница
  • 7. Илойский трибун
  • 8. Лисичка
  • 9. Илойский трибун
  • 10. Лисичка
  • 11. Хозяин дома
  • 12. Лисичка
  • 13. Хозяин дома
  • 14. Лисичка
  • 15. Лисичка
  • 16. Сеньор Лоренцо
  • 17. Мэй
  • 18. Сеньор Лоренцо
  • 19. Ренцо
  • 20. Мэй
  • 21. Ренцо
  • 22. Мэй
  • 23. Ренцо
  • 24. Мэй
  • 25. Ренцо
  • 26. Преступник
  • 27. Мэй
  • 28. Преступник
  • 29. Мэй
  • 30. Преступник
  • 31. Лоренцо
  • 32. Мэй
  • 33. Лоренцо
  • 34. Мэй
  • 35. Лоренцо
  • 36. Мэй
  • 37. Сестра ветра
  • 38. Квестор
  • 39. Сестра ветра
  • 40. Легат
  • 41. Принцесса
  • 42. Легат
  • 43. Воин
  • 44. Мать-Земля
  • 45. Эмир Джийнара
  • 46. Двое