загрузка...
Перескочить к меню

Японская фантастическая проза (fb2)

- Японская фантастическая проза (пер. Аркадий Натанович Стругацкий, ...) (а.с. Библиотека фантастки в 24-х томах-22) (и.с. Библиотека фантастики в 24 томах-22) 2.15 Мб, 641с. (скачать fb2) - Кобо Абэ - Саке Комацу

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



БИБЛИОТЕКА ФАНТАСТИКИ • 22 Японская фантастическая проза

 Чары гармонии

В древнем памятнике «Ямато-моногатари», японских сказаниях, мне запомнилась одна танка, долго тревожившая воображение неуловимой логической игрой:


Расставаясь с жизнью,
Все же встретиться с тобой —
Такой клятвы я не давала.
Но бренное мое тело
На воде показалось.

Поэтичность, проникновенная грусть — это все было на поверхности и не требовало никакой расшифровки. И все же оставалось нечто беспокойно неуловимое, оставалось и никак не укладывалось в слова. Я обратился к приятелю-японисту, который растолковал игру омонимов: ми-во нагу — «броситься в воду» и «умереть», укими — «бренное тело» и «всплывающее, плывущее к поверхности воды тело». Смысл определенно углубился, подобно свече, отражающейся в супротивно поставленных зеркалах, но тайна так и осталась несказанной.

У всего есть свои истоки, в том числе и у японской научной фантастики, которая, помимо общих для мировой литературы родовых черт, отражает еще и удивительное своеобразие островного государства.

Диалектическая слитность объекта с субъектом — вот то главное, что отличает миросозерцание Востока. Именно здесь скрыта тайна его очарования, равно как и ключ к подтексту, без которого едва ли возможно постигнуть глубинную суть и философии, и литературы. Впрочем, есть еще и особая, в чем-то приближающаяся к алгебраической, логика, которую вполне заслуженно именуют парадоксальной. Свободно оперируя привычными для западного сознания полярностями, она как бы приподнимается над ограниченностью «да» и «нет», проскальзывая сквозь дискретные ячейки утверждений — отрицаний, словно вода, не теряющая своей текучей сплошности.

Вот характерный пример, взятый из сутр «Праджня-парамиты», написанных в конце III века н. э. в Индии: «Когда Будда проповедовал о скоплении пылинок, то это были не-пылинки. Это и называют скоплением пылинок».

Как тут не вспомнить, что слово изреченное — есть ложь? А если и не ложь в прямом, точнее, примитивном смысле, то по крайней мере и не истина. Ибо всякое описание расходится с реальностью, так как язык оперирует лишь «ярлыками, надетыми на реальность». Считается, что подобная логика — не формальная и не диалектическая — опирается на философское понятие пустоты, «шуньяты».

Не вдаваясь в метафизические тонкости, я все же рискну поспорить по поводу ее «недиалектичности». Трудно не увидеть, что выстраивается характерная триада из утверждения, отрицания и некого возвращения к изначальному утверждению, но как бы уже обогащенному попыткой ниспровержения. На мой взгляд, это не только оригинальный, но и весьма многообещающий метод именно диалектического анализа.

«Ваджраччхедика-праджняпарамита», наряду с исключительно популярной на Дальнем Востоке «Сутрой золотого света», много раз переводилась в Китае, Корее и, конечно, Японии, где уже к IX веку сложился органичный субстрат, которому суждено было взрастить изощренную самобытную цивилизацию.

Самый известный из живущих ныне японских писателей Кобо Абэ вошел в литературу прежде всего как автор современного интеллектуального романа. Во многих его вещах почти нет действия, экспозиция намечена легкими фрагментарными штрихами. Основное место занимают диалог и внутренний монолог. И в то же время — это особенно проявилось в небольшом романе, вернее, повести «Совсем как человек» — повествовательная ткань уподобляется стремительному поединку, в котором обыкновенный человек скрестил клинок с многоруким божеством. Кажется, что человек побеждает. Молниеносно отыскивает он ошибку в игре партнера и резким ударом выбивает оружие. Однако этот удар всегда чуточку запаздывает. Победа человеческой логики, а значит, и выход из странной, двусмысленной, какой-то неловкой даже ситуации как бы откладываются. И все потому, что победа логики автоматически превращает загадочного партнера в человека. Только человек может погрешить против формальной науки, разработанной еще Аристотелем, только человек способен прибегнуть к софизму и неправильно выстроить силлогизм. И в этом главная ошибка сэнсэя и читателя, который покорно следует за ним. В момент, казалось бы, окончательного торжества логики в другой руке божества появляется новая шпага. Победа оборачивается поражением, а поражение — новой иллюзией победы. Так, раскрыв матрешку, мы как бы обнаруживаем в ней другую, но больших размеров. И поединок выходит на новую, более широкую и опасную арену.

Душевный мир сэнсэя близок и понятен нам, а ловкость и стремительность нападений «марсианина» вызывают испуг и недоверие. Здесь та же непостижимость и сумеречность, которую продемонстрировал Камю в своем «Незнакомце», та же потаенная, интуитивно угадываемая фальшь, которая прячется за словопрениями анонимных героев «Золотых плодов» Натали Саррот.

Но свести суть романа к поединку человека с многоруким божеством было бы непростительным упрощением. «Марсианин» в такой же мере олицетворяет человеческое начало, что и сэнсэй. Мы так и не узнаем, что привело создателя популярной радиопрограммы в психиатрическую больницу. Может быть, душу его опалило чужое безумие. Ведь он и так был измучен астмой, выбит из привычной колеи. А тут еще западный ветер, навстречу которому обычно радостно распахиваются окна. Но в комнате сэнсэя спущены все шторы, и только воспаленный свет настольной лампы пробивается сквозь плотный табачный дым. Отчего это? Разве это не признак душевного надрыва? Угнетенного состояния? Психической ущемленности? Герой и сам говорит о своем скверном душевном состоянии.

Но могло случиться и иное. Сэнсэя могла доконать встреча с Невероятным, которое нарядилось в одежды обыденного. Третий вариант: все, о чем рассказывает сэнсэй,— чистейший бред или болезненно преломленные картины самых тривиальных событий. Можно выдвинуть еще одну версию. Согласно ей, вся исповедь — только заключительный этап неведомого нам пути. Отчего бы нет? «Марсианин» и его жена действительно нашли в сэнсэе своего несчастного сотоварища. Не трудно выдвинуть еще несколько подобных предположений, для каждого из которых в романе есть особая зацепка.

Но всякий анализ неизбежно заканчивается синтезом. Все мыслимые и немыслимые версии равно оправданы и равно ошибочны. И все они укладываются в это удивительное произведение. В том-то и дело, что Кобо Абэ сознательно выбивает у читателя из-под ног почву определенности и однозначности. Налицо парадоксальная лотка.

Вот заключительные строки романа, последние слова этой беспримерной исповеди:

«Ежедневно в определенный час ко мне приходят врач и медицинская сестра. Врач повторяет одни и те же вопросы. Я храню молчание, и сестра измеряет его продолжительность хронометром.

А вы на моем месте смогли бы ответить? Может быть, вам известно, как именно требуется отвечать, чтобы врач остался доволен? Если вам известно, научите меня. Ведь молчу я не потому, что мне так нравится...»

Все эти вопросы обращены прямо к читателю. Как же он ответит на них, что посоветует несчастному сэнсэю? Но читатель не знает ответа. Потому что он, как и сэнсэй, не понимает, чем кончился поединок с многоруким существом. Потому что его, как и сэнсэя, потрясли большие матрешки, выпрыгивающие из малых.

Таковы горькие уроки логического фехтования, последствия софизмов, побед, оборачивающихся поражениями, и отступлений, которые готовят разгром.

Несмотря на всю многозначность романа «Совсем как человек», основная его мысль совершенно конкретна: сэнсэй терпит поражение не в словесных схватках, его печальный финал не есть следствие одного лишь нервного потрясения. Даже неумолимо приближающаяся к Марсу ракета, нависшая над ним дамокловым мечом, поскольку безжизненный Марс выбивает почву из-под ног радиопрограммы «Здравствуй, марсианин!»,— всего лишь повод для крушений, а не их причина.

Сэнсэй не выдержал столкновения с окружающим его миром, миром вещей и денег, мимолетных сенсаций и искусственного раздувания бумов, с миром, где человек — всего лишь необходимый придаток машины, который легко заменить другим, новым, еще не налаженным механизмом. Между машинами, между узлами и деталями машин нет и не может быть взаимопонимания.

Взаимопониманию людей, каждый из которых ясно осознает свою принадлежность к человечеству, посвятил Кобо Абэ свою необычную книгу. Жестокую и правдивую, как и все его творчество.


«Гибель дракона» Сакё Комацу написана в ином ключе и куда ближе к традиционной научной фантастике. Но и этому роману присущи глубинный подтекст и парадоксальная логика сутр.

В токийском районе Асакуса есть храм милосердной богини Каннон, построенный из стволов криптомерий. Перед входом стоит бронзовая курильница, окутанная благовонным дымом можжевельника, отгоняющего всякую скверну. Рядом — окруженный замшелыми валунами колодец. Прежде чем взойти на ступени храма, богомольцы нагоняют на себя дым, напоенный беспокойной горечью, и, зачерпнув серебряным черпаком из колодца, очищают свое дыхание колодезной водой, от которой стынут зубы и тревожно заходится сердце.

Под темные своды святилища, где перед изображениями многоруких богов угольками тлели благовонные палочки, я вошел вместе с Сакё Комацу, популярнейшим фантастом Японии. Было это в год Пса и Металла, что соответствует 1970 году принятого у нас григорианского календаря. По красной печати, которой пожилой буддийский монах деловито отметил наши буклеты с описанием храмовых святынь, я легко могу установить месяц и число. Для меня тот незабываемый день в известной мере стал знаменательным, потому что именно тогда я впервые увидел непередаваемое чудо — каменный сад. Случилось это уже под вечер, когда в закатной позолоте четко вырисовываются контуры загнутых черепичных крыш, но уже неразличимы тени и летучие мыши, устремившись на ночную охоту, чертят в воздухе стремительные фигуры. Проделав на «тоёте» модели «кроун» с телевизором и кондиционером бог знает сколько километров по скоростным токийским эстакадам, мы с Комацу оказались вдруг перед высокой стеной из грубого камня, за которой четко вырисовывались в холодеющем золоте почти черные сосны и криптомерии. Ускоряя шаг, мы пошли по уложенной неровными каменными плитами тропе к торию — воротам, выполненным в виде знака неба.

Что знал я тогда об учении дзэн? Очень немногое. Мысли мои были смутны, ожидания ошибочны.

«Секта дзэн не признает идолов,— писал Ясунари Ка-вабата, первый японский писатель, удостоенный Нобелевской премии.— Правда, в дзэнских храмах есть изображения Будды, но в местах для тренировки и в залах дзэн нет ни статуэток Будды, ни икон, ни сутр. В течение всего времени там сидят молча, неподвижно, с закрытыми глазами, пока не приходит состояние полной отрешенности. Тогда исчезает «я», наступает «ничто». Но это совсем не то «ничто», что понимается под ним на Западе. Скорее наоборот — это вселенная души, пустота, где вещи приобретают самостоятельность, где нет никаких преград, ограничений, где есть свободное общение всего во всем».

Дзэн много шире, чем религиозная секта. Это своего рода миросозерцание и организация окружающего мира. Знаменитая «чайная церемония» — пережиток одной из дзэнских мистерий. Не случайно и теперь приглашенные на церемонию гости попадают в покой, предназначенный для чаепития, по узкому темному лазу. Европейцам невдомек, что это символизирует блуждание духа. Точно так же не понимают они, что пузырьки, тающие на поверхности фарфоровой чашки, символизируют преходящесть и жалкую непрочность всего окружающего. Именно в этой тающей пене, тщательно взбитой бамбуковым венчиком, и заключается смысл церемонии, а не в самом чае, зеленом и неподслащенном. И скупо написанное на тонком шелке какэмоно — будь то иероглиф или ветка сосны,— которое вы обнаружите в нише вашего гостиничного номера, может иметь отношение к дзэн. Даже искусство аранжировки цветов в вазе — икэбана — способно выразить идею пустоты: освобождение от формы бытия, восстановление подлинной первоприроды человека, возвращение к вечным истокам.


Как сказать —
В чем сердца
Суть?
Шум сосны
На сумиэ.

В икэбане есть три плана: земля, человек, небо. Человек объединяет — основное положение буддизма — землю и небо. В букете из какой-нибудь сосновой ветки, камыша и цветка хризантемы эта идея выражена с предельной простотой и отстраненностью.

«Горсть воды или небольшое деревце вызывает в воображении громадные горы и огромные реки. В одно мгновение можно пережить таинства бесчисленных превращений»,— вторит средневековый мастер икэбаны.

Та же идея отражения большого в малом, преломленная сквозь идею пустоты, заложена и в неповторимых японских садах.

Минуя храм, мы обогнули крытую веранду и очутились на пустыре, с трех сторон огороженном высокой каменной стеной. Здесь были лишь камни разных размеров, неровные и замшелые, и мелкий гравий, который с помощью грабель уложили в нехитрый концентрический узор. Наглядная символика океана, окружающего скалистые острова.

— С какого бы места вы ни смотрели на эти камни, вам никогда не увидеть их все сразу,— объяснил Комацу.— Недосказанность природы.

Он умолк и за все то время, что мы пробыли в саду «молчаливого созерцания», не проронил больше ни слова. О чем он думал, прислушиваясь к зову пустоты? Было ли дано ему пережить «сатори» — мгновенное озарение, приоткрывающее суть вещей? Не знаю...

Зато на обратном пути, когда за поляроидными стеклами машины уже неистовствовала световая феерия Гинд-зы, Комацу неожиданно сказал:

— Для меня эти камни олицетворяют Японию. Непонятной игрушкой она поднялась из водной стихии и в один кошмарный день исчезнет в волнах, унося в небытие все великое и низменное, что успело взрасти среди нагромождения камня.

Я не придал тогда значения этой реплике, ибо догадывался, что лишь с очень большой натяжкой можно уподоблять сад камней эдакой модели островной страны Ниппон. Не возражая вслух, я по японскому обычаю промолчал и не назвал вертевшегося на языке слова «отрешенность».

Теперь я жалею об этом, поскольку понимаю, что уже тогда Комацу замыслил свое большое программное произведение «Гибель Дракона». Стоило мне погрешить тогда против этикета (тому, кто привык считать молчание знаком согласия, это простительно), и мой собеседник, возможно, глубже раскрыл бы передо мной глубинную идею задуманной вещи.

Фабула романа очень точно, жестко детерминирована и вполне очевидна. Она не оставляет простора для толкований, без которых любое исследование становится просто бессмысленным. Речь, таким образом, может идти именно о подтексте, глубинной идее, которая остается «за кадром».

Повторяю, я не знаю, о чем думал автор нашумевшего бестселлера о новой Атлантиде, когда его взгляд остановился на бесформенных глыбах. Но начало романа, его геологическая предпосылка позволяет сделать некоторую реконструкцию.

Японские мифы, записанные в книге «Кодзики» (буквально «Записки о древних делах»), повествуют о двух божественных началах бытия: мужском — Идзанаги и женском — Идзанами. Соединившись, они породили главные острова Страны восходящего солнца, богов, людей и почти всю окружающую природу. Это была вполне благополучная космогоническая гипотеза, без взрывов и фантасмагорических катаклизмов, присущих борьбе Космоса с Хаосом. Но так продолжалось лишь до той минуты, пока Идзанами не надумала породить бога огня. Вырвавшись на волю, это олицетворяющее потаенный доселе пламень божество встряхнуло острова и продолжает делать это по сию пору, внося чудовищную неразбериху в сообщество первых небожителей. Не только неразбериху, но и самое смерть, потому что, когда из чресел первобогини-матери вырвались огненные языки, она застонала и умерла. Идзанаги, подобно Орфею, отправился в преисподнюю, чтобы вырвать дорогую супругу из объятий смерти, но потерпел поражение, как и храбрецы океанавты, спустившиеся в батискафе на самое дно, терзаемое тектоническими подвижками. Оскорбленная тем, что муж посмел взглянуть на ее обожженный и обезображенный труп, Идзанами наслала на него сонм бесовских отродий. Спасаясь от преследования отвратительных ведьм, Идзанаги, подобно героям многих сказок, бросил за собой гребешок, из которого выросли непроходимые леса, и головную повязку, обернувшуюся цепкими лозами винограда. Теперь ему в одиночестве следовало продолжить великую миссию миротворения. Из левого глаза, из правого глаза и из носа его должны были родиться главные боги синто: солнечная Аматэрасу-омиками, владычица Луны Цукиёми и беспокойный Сусаноо, которому предстояло натворить в этом лучшем из миров немало бед.

Такова мифологическая предыстория пленительной и суровой страны, чью страшную гибель описал Комацу на страницах своего романа. К счастью, фантастического...

Казалось бы, какое место может занимать мифология в век атома и кибернетики?

Но подобно тому как в тени небоскребов из стекла и стали скрываются сады камней и храмы, возведенные из стволов священных криптомерий, она тайно пронизывает неповторимый образ мысли жителей страны Ямато, сумевших вдохнуть жизнь в бесплодные скалы.

И все это должно скрыться в безжалостных волнах океана, как погибла «в один роковой день и в одну злую ночь» легендарная Атлантида Платона, наказанная ревнивыми богами за надменность и дерзость ее отважных сынов? Лаконичная и предельно точная поэзия, живопись, пробуждающая свист ветра в ветвях бамбука, божественная недосказанность трех веток в керамической вазе, плачущей слезами росы,— все это обречено? Изысканный ритуал беседы, скорбь чайной церемонии, неизъяснимая прелесть костяных нецкэ и тайны самурайских мечей — и это тоже уйдет в небытие? Павильоны над лотосовыми прудами, позлащенные древние будды, антисейсмические небоскребы — чудо современной техники, подводные лаборатории и фермы жемчужных раковин равно погибнут в этой поистине космической катастрофе? Неотвратимой и беспощадной, как вообще неотвратимо и беспощадно зло в японской мифологии. На сей раз этому злу приданы черты неуправляемой, но тем не менее преднамеренной силы. Писателю не нужно было заботиться об особом научно-техническом обосновании. Дракон, которого он пробудил силой своей фантазии, хорошо знаком японцам. Исполинской прерывистой дугой протяженностью в 3400 километров повернута Япония к Тихому океану, обрушивающему на нее свое неистовство и гнев. Иногда, впрочем, спасительные, как тот божественный ветер («камикадзе»), что развеял суда монгольских завоевателей.

Но если океан, который почему-то назвали Тихим, все-таки забывал на время об истерзанных тайфунами берегах и давал людям долговременные передышки, то пламя, испепелившее некогда породившую его мать, никогда не уставало терзать окаменевшую плоть богини. Недаром Япония стоит в ряду самых сейсмически активных областей Земли. Здесь ежедневно отмечается от трех до пяти толчков. Только за последние четыреста лет случилось около семидесяти землетрясений разрушительной силы! Особенно печальную память оставили по себе бедствия 1855, 1891, 1923 и 1946 годов. Так, грандиозное землетрясение 1923 года на низменности Канто, разрушившее Токио и Иокогаму, унесло сто тысяч человеческих жизней и уничтожило вместе с возникшими пожарами 576 тысяч домов. Право, это вполне соизмеримо с масштабами катастроф, столь реалистически изображенных в романе.

С подводными землетрясениями, как известно, тесно связаны и гигантские приливные волны цунами, опустошающие прибрежные города, как щепки вышвыривающие на сушу океанские корабли. Понятно, что и в этих сценах писателю-фантасту не пришлось особенно домысливать. Суровая действительность, а не одна только фантазия водила его пером. А фантазию питал традиционный для японского искусства «пафос выворачивания ценностей наизнанку».

Именно поэтому было бы крайне наивно видеть в «Гибели Дракона» ординарное произведение в жанре «романа-предупреждения», созданное с целью привлечь внимание общественности к реальной опасности катастрофы, которая, возможно, ожидает Японию в далеком будущем.

Писатель преследовал совсем иные цели хотя бы по той простой причине, что реальная картина в корне отлична от той, которую он столь убедительно нарисовал.

Прежде всего, не соответствует современным научным представлениям основное допущение романа о том, что Япония планомерно уменьшалась с течением геологического времени. На самом деле рельеф страны формировался сменой этапов выравнивания и неоднократного дробления и поднятия выровненных поверхностей. Остатки их встречаются на высотах 800—1000, 1500 и около 2000 метров над уровнем моря. Новейшие поднятия и опускания, часто сменяя друг друга, в общем-то не достигали особо больших масштабов. Поэтому в Японии сравнительно немного приподнятых областей. Глыбовые же перемещения, как быстрые, так и медленные, продолжаются и по сей день. В 1923 году отдельные части дна залива Сагами подверглись поднятиям до 100 и опусканиям до 180 метров.

Ныне же Япония находится, скорее, в стадии приращения, нежели уменьшения своей территории. Я не имею в виду землю, отнятую у моря, на которой, например, расположен токийский аэропорт Хонэда. Речь идет об островах, под действием подводного вулканизма то и дело возникающих на больших и малых расстояниях от японских берегов. В связи с новыми правилами о двухсотмильной рыболовной зоне за этими островками идет настоящая охота. Американские и японские вертолеты днем и ночью дежурят в небе, чтобы не проглядеть такой родившийся в облаках пара пятачок суши, на который распространяется закон о морском шельфе.

Таким образом, нет повода для пессимистических прогнозов. А Комацу не такой писатель, чтобы пугать публику несуществующими страхами.

В чем же тогда смысл его страшного и жестокого мысленного эксперимента?

Ответ на этот вопрос дает все та же философия Востока, на которой построено творчество писателя-гуманиста и убежденного интернационалиста, который кровно связан с родной Японией, ее мифологией, историей, с миросозерцанием ее народа, особым его отношением к жизни.

В романе Япония гибнет, вместе с ней погибают и миллионы японцев. Одни из них стали жертвами предвестий грядущего уничтожения, другим просто не суждено спастись, а третьи добровольно умирают, потому что для них гибель островов действительно означает гибель Японии.

Но Япония не погибает. Спасенные коллективными усилиями Объединенных наций миллионы японцев эвакуируются в глубь материков, чтобы начать новую жизнь. Может ли погибнуть страна, лишенная материнской почвы? Вот главный вопрос, волнующий Сакё Комацу. Отрицая шовинистические бредни о «земле» и «крови», писатель говорит: «Нет!» Ибо пока жива хоть горстка умных, честных и смелых людей, бессмертной пребудет культура, созданная их предками. Планету Земля населяет единое человечество, которое обязано сберечь свой прекрасный и пока единственный дом.

Итак, знакомая триада: Япония, не-Япония, Япония. «Вещи пребывают только в настоящем,— учил китайский философ Сэн-Чжао.— Их не было в прошлом... Зима есть зима, она не становится весной».

Нарисовав гибель Японии и поставив на самый край пропасти носителей японской культуры, Комацу действовал в строгом соответствии с этикой дзэн, требующей всегда и во всем прямоты сердца.

«Тот, кто воплощает состояние самадхи, делает это повсюду: ходит ли, стоит ли, сидит или рассуждает о чем-нибудь»,— писал Хой-нэн в «Алтарной сутре шестого патриарха».

Следуя этому принципу, разумеется, отнюдь не в религиозном, а сугубо этическом смысле, Комацу как бы продемонстрировал непричастность сердца «к миру пребывания добра и зла». В художественном образе воплотил идею бесстрастной медитации. Мгновенность — единственная реальность существования. Ее запечатлели замшелые мегалиты каменного сада, где строгие линии причесанного граблями гравия бросали вызов застывшему хаосу. Это акт творения, остановленный где-то в самом начале. Кем? Когда? Почему? В этом опять мнилась загадка, простая и неразрешимая, как жизнь. Сами собой всплывали основополагающие понятия японского искусства: «ёэн» — очарование, «югэн» — таинственное, «ёдзё» — недосказанное. В каменном бесцельном совершенстве таилась логика непостижимого космического круговорота. Стихийная необузданность, постичь которую немыслимо, ибо она соединяет в себе и цель творения, и его процесс. Субъект и объект. «Ничто — это целостность, из которой рождается все». Таинственное очарование недосказанности. «Нихон но би» — красота Японии. Искусство призвано отображать мир, словно выворачивая его наизнанку. В строгом соответствии с учением японского философа Р. Сасаки, разработавшего приемы «Психотехники ошеломления». Через каллиграфию, икэ-бану, лаконичность игрушки и лаконичность стиха постигается гармония мира.


Еремей Парнов

САКЁ КОМАЦУ Гибель Дракона[1] 

Японская морская впадина

 1

Зал токийского вокзала со стороны Яэсугути был, как всегда, переполнен. Кондиционеры работали в полную силу, потоки охлажденного воздуха создавали заслоны у всех входов, но в зале все равно было нестерпимо душно и жарко. Казалось, разгоряченные тела сами источают зной.

Особенно много было здесь молодежи. Парни и девушки ехали кто куда: в горы, на море, домой на День поминовения усопших.

В сезон дождей, в июне и самом начале июля, погода стояла холодная, как в марте. По прогнозам лето ожидалось не теплое. И вдруг, когда дожди пошли на убыль, наступила страшная жара. В последние дни столбик термометра не опускался ниже тридцати пяти градусов. В Токио и Осаке люди просто изнывали от зноя. Участились случаи сердечных заболеваний, порой с трагическим исходом. Как всегда в летние месяцы, не хватало воды. Эту проблему все еще никак не могли разрешить...

Тосио Онодэра отер с подбородка пот и огляделся. До прибытия поезда оставалось минут семь-восемь.

В кафетерий он даже не заглянул — там все кипело и бурлило, словно в котле с густым овощным супом. Без всякой определенной цели он стал пробираться сквозь толпу. Тела людей, которых он невольно задевал, обдавали жаром, словно раскаленная печка. Сколько все-таки народу! Полусонный служащий; средних лет крестьянка с огромным узлом в руках, в нарядном — наверное, единственном — выходном платье и в туфлях со стоптанными каблуками; девушка-подросток, пунцово-красная, в соломенной шляпе с ярким бантом, синих до колен джинсах и слишком узкой, похожей на чулок, полосатой кофточке, вызывающе обтягивающей грудь. Проходя мимо нее, Онодэра ощутил тяжелый запах немытых волос и пота. Он подумал, что и от него, должно быть, пахнет не лучше, еще и перегаром несет... Всю ночь промаялся без сна, беспрестанно прикладываясь к бутылке с джином.

Неожиданно для себя Онодэра очутился возле бака с питьевой водой. Ему показалось, что сюда-то он и шел. Склонившись над краном-фонтанчиком, Онодэра нажал на педаль. Взметнулась тонкая струйка.

Но пить он не стал. Застыв в нелепой позе с широко открытым ртом и низко склоненной головой, он смотрел на стену за краном. По стене до самого потолка бежала тонкая, с едва заметным изломом трещина. Нижнюю ее часть загораживал бак с водой. Справа от трещины стена почти на сантиметр, а то и больше выступала вперед.

— Позвольте-ка!..— услышал Онодэра голос сзади.

За его спиной стоял плечистый великан в нелепой широкополой шляпе, которые называют десятигаллоновыми.

— Извините, пожалуйста!

Заторопившись, Онодэра судорожно сделал один большой глоток и посторонился, пропуская мужчину к крану. Но тот преградил ему путь. Онодэра с удивлением поднял глаза.

— Не узнаешь?

Огромной, как бейсбольная перчатка, рукой мужчина крепко схватил Онодэру за плечо.

— Это ты? А я-то думаю, что за нахал...— рассмеялся Онодэра.

— Небось; с похмелья? — мужчина, Рокуро Го, шумно втянул носом воздух.— Так-так. То-то, гляжу, хлебаешь воду, будто карп.

— В том-то и дело, что не хлебаю,— сказал Онодэра.— А вот с похмелья — это точно.

Го, уже не слушая, склонился над фонтанчиком. Казалось, он одним духом опустошит весь бак.

— Куда собрался? — вытирая здоровенной жилистой рукой пот, Го обернулся к Онодэре.

— В Яидзу.

— Опять? — Го выразительно спикировал рукой.

— В общем да, А ты?

— В Хамамацу. Ты на следующем поезде?

— Да. Вместе, значит?..— Онодэра показал свой билет.

— Он вот-вот придет.— Го посмотрел на часы.— А чем объясняется твое «в том-то и дело, что не хлебаю»?

— А,— не сразу понял Онодэра.— Ты меня испугал, и я сделал всего один глоток.

— Чего ж ты там так долго торчал? Смотрю, застыл над краном под прямым углом. Я уж хотел дать тебе пинка под зад.

— А вот гляди,— Онодэра кивнул на стену.— Кажется, это по твоей части, а?

— Это? — Го крепким костлявым пальцем ткнул в трещину.— Пустяки, ничего страшного.

— Ты так считаешь? Мне, неспециалисту, трудно судить. Наверное, все от землетрясений?

— Нет,— Го нахмурился.— Я просто говорю, что это пустяки. Пошли, а то опоздаем.

— Ты зачем в Хамамацу? По работе?

Этот вопрос Онодэра задал уже в прохладном вагоне-ресторане, где они не торопясь потягивали пиво.

— Да, на известную тебе стройку.

— Суперэкспресс на воздушной подушке?

— Ага... Конца нет проблемам, так что никак не сдвинемся с мертвой точки.

Поезд тронулся. Пейзаж за окном поплыл назад и на мгновение отвлек внимание Онодэры.

— А какие проблемы? — Онодэра опять повернулся к Го.

Тот, крепко сжав в руке стакан, задумчиво смотрел на оседающую пену.

— Да всякие,— он продолжал разглядывать пиво.— Пока об этом лучше помалкивать. Не дай бог газетчики пронюхают... В общем, всего хватает...

Онодэра молча налил себе пива.

— Понимаешь, просто невероятно, чтобы в предварительных геодезических промерах было столько ошибок,— тихо, словно про себя, заговорил Го.— На всем участке промеры придется производить заново. Да и еще кое-что есть... Но главное, на самых трудных отрезках дороги геодезические данные изменяются прямо в ходе строительства.

— А это значит, что...

— Да ничего особенного это не значит! Просто, мне кажется, в последнее время вся Япония содрогается, словно студень...

— Понятно,— кивнул Онодэра.— Я чуть было не запамятовал, что передо мной собственной персоной конструктор высокоточной аппаратуры для геодезических измерений, как это, «резонансно...»

— Выпьем еще по бутылочке? Или пойдем в купе? — перебил его Го, оглядывая вагон-ресторан, где становилось все многолюднее.— А что у тебя за дела в Яидзу, какая-нибудь посудина затонула, что ли? В такую жару твоей работе только позавидуешь...

— Чему завидовать-то? — Онодэра усмехнулся.— Буду торчать на корабле Управления безопасности и с утра до ночи отлаживать глубоководный батискаф. Ну, ты знаешь, «Вадацуми». Идем на юг.

— На юг, говоришь? А далеко? — Го поднялся из-за стола.

— К юго-востоку от острова Тори. Это чуть севернее островов Бонин. Там остров один исчез.

— Вулканическое извержение? — Го на мгновение задержался у выхода.

— Нет, не извержение,— Онодэра подтолкнул Го в широкую спину.— Просто так, без всякой видимой причины — взял да и исчез под водой.

 2

Расставшись с Го в Сидзуока, Онодэра пересел на старо-токайдоский поезд. На этой линии курсировали поезда устаревшего образца. В подслеповатом купе, в каком Онодэре давно уже не приходилось ездить, с ним сразу заговорил сидевший напротив загорелый старик. К нему присоединилась такая же темная от солнца женщина. Она* извлекла откуда-то заварку чая, завернутую в паутинку тонкой шелковой ваты. Сама собирала, сказала она. Сидзуока славится своим чаем, а ту бурду, что продают на станциях, пить невозможно. Женщина заварила чай кипятком из термоса и угостила Онодэру. Румяная девочка, должно быть внучка старика, стала рассказывать, что у развалин Торо обнаружены остатки древнего поселения, и поинтересовалась, зачем Онодэра едет в Яидзу. Пока он думал, как ей лучше ответить, поезд прибыл на станцию. Оставалось только попрощаться.

На платформе, продуваемой соленым морским ветром, он обернулся. Девочка махала рукой. Онодэра ответил ей, поймав себя на мысли, что растроган. Какие они доброжелательные и приветливые, эти люди, ездящие в старых поездах по старым железным дорогам!

Тут он невольно вернулся мыслями к Го, который, должно быть, уже давно в Хамамацу. Конечно, не может не захватить строительство суперскоростной магистрали, где расстояние между Токио и Осакой уляжется в час десять минут. Но нельзя забывать и о человеческой ценности таких вот, как эта, старых железных дорог...

В порту Яидзу было пустынно. Все рыбачьи шхуны ушли на промысел. Даже под брезентовым чехлом Онодэра узнал глубоководный батискаф на палубе сторожевого судна сил безопасности «Хокуто».

— Привет,— обрадованно встретил Онодэру доцент Юкинага, специалист по геологии морского дна.— Извините, что так нескладно получилось. Я слышал, вас отозвали из отпуска...

Шум лебедки, грохот наматываемой якорной цепи, свистки, беготня на палубе удивили Онодэру. Он взглянул на часы:

— Неужели выходим?!

— Да, решили сделать это пораньше,— доцент озабоченно посматривал на пристань.— Ведь если газетчики учуют, куда и зачем отправляется «Вадацуми», хлопот не оберешься.

— Так ведь они уже обосновались на метеосудне,— усмехнулся Онодэра.— В таких делах прыти им не занимать. Кажется, они даже зафрахтовали гидроплан гражданской авиации.

— Н-да, размах,— Юкинага пожал плечами.

«Интересное у него свойство,— подумал Онодэра.— Почти все время в открытом море, а нисколько не загорает».

— Да,— продолжал Юкинага,— к чему такой ажиотаж? Ведь ни в чем никакой ясности. Я думаю, мы и на месте едва ли что выясним.

— Так-то оно так, но ведь у газет сейчас своего рода засуха,— сказал Онодэра.— Читателю до смерти надоели статейки про жару и нехватку воды.

— В таком случае,— Юкинага сощурился от яркого солнца,— надо ждать большого скандала... Если они хоть что-нибудь разнюхают о неполадках в строительстве второй супер...

— Так вы в курсе дела? — Онодэра с нескрываемым удивлением посмотрел на доцента.

— Да,— тихо ответил Юкинага.— Приятель получил спецпоручение изучить эту проблему. Хорошо, если все сведется к геологическим особенностям тамошней местности. Тогда все ограничится техническим решением проблемы в пределах строительного участка. А вот если окажется...

— Да,— кивнул Онодэра.— И если это еще свяжут с извержением Амаги, то шумихе не будет конца.

Юкинага приветственно помахал рукой. По бетонной пристани, обливаясь потом, спешил полный коренастый человек. Своими вещами он то и дело задевал за столбики для сушки сетей. Наступив на валявшуюся в туче зеленых мух рыбину, он едва удержался на ногах. Наконец, человек добрался до корабля.

— Поторопитесь, пожалуйста,— улыбаясь, сказал Юкинага,— сейчас отходим.

— Без меня?! — возмутился вновь прибывший.— Только попробуйте! Догоню вплавь!

— Ну зачем же вплавь? — доцент принял из его рук чемодан.— Онодэра-сан, профессор Тадокоро.

— Я из фирмы КК, которая занимается разработкой шельфов,— уточнил Онодэра.— И мне особенно приятно познакомиться со столь крупным вулканологом...

— Моя специальность — геофизика,— перебил профессор,— но лезу во все, вот и зачислили в вулканологи.

Бросив вещи на палубу, профессор Тадокоро направился к зачехленному батискафу. Отвернув брезент, он похлопал по стальному боку. Батискаф походил на миниатюрную подводную лодку.

— Вот он какой! Я неоднократно обращался к вашему директору с просьбой разрешить мне воспользоваться им.

— Очень много заявок,— поспешил объяснить Онодэра,— но скоро со стапелей сойдет «Вадацуми-2», тогда будет легче...

— Конструкция, кажется, та же, что и у «Архимеда». Значит, можно погрузиться на десять тысяч метров? — профессор Тадокоро, вздернув синий после бритья подбородок, внимательно смотрел на Онодэру.— И такой аппарат использовать для изучения морских течений на шельфе! Это все равно, что ножом для разделки бычьих туш потрошить курицу.

— Вообще-то эта штука не без фокусов,— Онодэра любовно погладил корпус батискафа,— у него длительность пребывания под водой зависит от глубины погружения. На глубине пятьсот метров можно болтаться хоть целый день, а вот если глубина превышает две тысячи метров, время резко сокращается. Начинает барахлить балластная система. Короче говоря, перед каждым погружением на большую глубину ее надо тщательно проверять.

— А сколько раз на такие глубины вы уже погружались?

— Четыре раза до девяти тысяч метров, два — свыше десяти. Никаких ЧП при этом не произошло, но...

— А если опуститься до Марианской впадины[2], выдержит? — спросил профессор.

— На «Вадацуми-2», пожалуй, можно будет... Тем более, что его оснастят сердечниковым шаблоном...

— Юкинага,— словно что-то вспомнив, профессор Та-докоро отошел от «Вадацуми»,— нам следует поговорить.

Полуобняв доцента за плечи, профессор скрылся с ним в каюте. Онодэра остался один возле батискафа. Судовой офицер сделал обход, проверив наличие членов экипажа и пассажиров. Прозвучала сирена к отплытию. Отдали концы, за кормой вскипела белая пена, и серо-голубое патрульное судно водоизмещением в девятьсот пятьдесят тонн, легкое и быстрое, отошло от причала.

Онодэра достал из портфеля фирменную папку и просмотрел документы о передаче «Вадацуми». Кажется, все в порядке. Регулировкой батискафа он займется в открытом море, к вечеру, когда станет прохладнее.

Тут на палубе появился коренастый мужчина. В зубах он держал погасшую трубку, вырезанную из кукурузного стебля.

— Как? — удивился Онодэра.— И ты здесь?

— Да, понимаешь, не могу я положиться на бумаги. Неспокойно как-то,— он нервно засмеялся. Это был штурман Юуки, управлявший «Вадацуми» при прошлом погружении.— И потом, что хорошего на берегу? Жарища. А тут я помогу тебе наладить аппарат.

— Я думаю, до острова Хатидзё управимся,— сказал Онодэра,— а оттуда ты можешь вернуться самолетом. Ведь ты порядком устал, наверное?

— Посмотрим,— Юуки сплюнул за борт и выколотил трубку.— Эта посудина быстроходная, так что до Хатидзё доберемся быстро. А нам нужно разобрать преобразователь хода второго винта. Он не всегда переключается на обратный ход.

— В документации что-то там говорится о царапинах на дне гондолы. Надеюсь, ничего страшного? — Онодэра заглянул под батискаф.

Под поплавком находилась тяжеленная овальной формы вращающаяся гондола из сверхпрочной молибденовой стали.

— Ерунда. Пустяковая царапина. Но немного пострадал боковой иллюминатор. Я привез для него запасной плексиглас.

По заказу Союза рыбопромышленников «Вадацуми» занимался исследованием шельфа у выхода из залива Су-руга. Поэтому он и находился на борту крупного траулера в порту Яидзу. В это время поступило сообщение о затонувшем острове, и в район происшествия на судне метеослужбы выехала комиссия. По словам Юуки, просьба прислать «Вадацуми» исходила от одного из ее членов — океанолога, весьма авторитетного в Управлении науки и техники.

— А еще какие-нибудь новости поступали? — Онодэра внимательно разглядывал небольшую фигуру Юуки.— В последнее время слишком нервно стали реагировать на все, что может быть связано с вулканическим поясом Фудзи. А, собственно, что произошло? Ну, затонул какой-то необитаемый остров!..

— Кажется, не совсем необитаемый,— Юуки криво усмехнулся, и сразу стало видно, какое у него усталое лицо.— Говорят, там были канакские рыбаки. Иногда они укрывались на острове от ветра.

— Значит, они были на острове и спаслись?

— Да. В ту ночь у острова стояла рыбачья шхуна,— сказал Юуки, усаживаясь на бухту каната.— Ну, их и спасли, а потом вроде бы пересадили на метеосудно...

— Ты плохо выглядишь...— Онодэра положил руку ему на плечо.— Может, немного отдохнешь в каюте? Все равно регулировкой я займусь вечером.

— Начни пораньше,— посоветовал Юуки.— А то не успеешь — ведь эта посудина мчится со скоростью двадцать пять узлов. Что твой миноносец.

— Так-то оно так, но погружаться все равно будем завтра.— Онодэра потянул Юуки за руку и заставил его встать.— Иди отдыхай.

— Черт возьми, не иначе как я отравился гелием... в акваланге! — попробовал пошутить Юуки.— Ладно, пойду... Я буду обеспечивать тебе связь с судном...

 3

«Хокуто» на хорошей скорости продолжал идти к югу. Послушавшись совета Юуки, Онодэра решил не дожидаться вечера. Сменив нужные детали в преобразователе хода и проверив двигатель, он занялся иллюминатором, после чего тщательно отрегулировал магнитный выключатель выброса балласта. Уменьшив количество стальных шаров в балластных отсеках, он положил в качестве вспомогательного донного балласта две направляющие цепи. Теперь, даже если случится непредвиденное — раскроется какой-нибудь из балластных отсеков и произойдет выброс шаров,— можно будет сохранить погружаемость, регулируя количество бензина в поплавке.

Во второй половине дня, когда «Хокуто» уже подходил к острову Хатидзё, была получена радиограмма о том, что «Тацуми-мару», судно фирмы КК, которое должно было встретить «Хокуто» в порту Хатидзё, уже пошло к месту происшествия. И «Хокуто», не заходя в порт, направился туда же.

К Онодэре подошел капитан, еще молодой человек, с не утратившим юношеской округлости лицом.

— Форсированный марш получается. Вам это не помешает? — спросил он.— Низкий тропический циклон, к счастью, повернул на восток, но высота волн увеличивается. Это не отразится на регулировке?

— Нет, все в порядке,— ответил Онодэра.— Мне осталось лишь несколько проверочных погружений.

— Кажется, что-то случилось...— Юуки, прикрыв ладонью глаза, смотрел в сторону острова, который чернел километрах в пяти от судна.— Что это там?

— Получена радиограмма,— сообщил появившийся на палубе радист.— С Хатидзё к нам летит вертолет газеты А. Просят взять на борт одного человека.

— Ну, начинается! — буркнул недовольно капитан, поворачиваясь к Онодэре.— Видно, что-то унюхали.

— Шикарно живут,— заметил Юуки, разглядывая вертолет, который уже трещал над кораблем.— Как будто на рыбачьей лодке не мог подгрести...

Капитан отдал приказ остановить судно. Вертолет повис над кормой и выбросил трап. По нему торопливо стал спускаться мужчина. Ветер от винта сорвал с прибывшего шляпу; пытаясь поймать ее, он уронил на палубу свой фотоаппарат.

Капитан был недоволен:

— Разве это дело, являться без предупреждения?!

— Ну, попроси я вас, вы бы наверняка сбежали,— рассмеялся молодой скуластый репортер.— Я слышал, есть человеческие жертвы. Поэтому вы и везете «Вадацуми»? Чтобы найти трупы?

— Человеческих жертв, кажется, нет,— капитан повернулся к нему спиной.— Зачем понадобился «Вадацуми», нам не известно. Нашему судну поручено только доставить его на место происшествия.

— А вы экипаж «Вадацуми»? — репортер повернулся к Онодэре и Юуки.— Вы не сообщите мне что-нибудь? Уж вам-то наверняка что-нибудь известно! Почему, собственно, остров затонул, в чем причина катастрофы?

— Не знаю,— Онодэра пожал плечами.— Для выяснения причины, наверное, и едем. Мы — что? Мы только управляем этой вот штукой. Погрузимся на нужную глубину, а там уж дело за учеными.

— Мне, конечно, все равно,— сказал Юуки, подбирая с палубы фотоаппарат,— но проверил бы ты, парень, содержимое футлярчика.

— Ой! — репортер бросился к Юуки.— Кошмар! Мой аппарат!

Раскрыв футляр, он с грустью оглядел объектив.

— Кто же, спускаясь с вертолета, вешает на плечо фотоаппарат с телеобъективом,— назидательно заметил Юуки.

— А, ладно,— репортер улыбнулся со свойственной молодости беззаботностью.— Не мой ведь, газеты...

 4

«Хокуто» вновь шел со скоростью двадцать пять узлов почти прямо на юг.

Хатидзё, словно растаяв в белом хвосте бегущей за кормой пены, остался где-то за северным горизонтом. Впереди по курсу не было ни одного острова. Сплошная, гигантская, чуть выпуклая чаша воды. Онодэра поднялся на наблюдательную площадку, «Хокуто» показался ему отсюда маленьким водомером, который взобрался на гигантский шар и теперь изо всех сил катит этот водяной мяч, в сотни тысяч раз превышающий его собственные размеры.

В ушах свистел влажный соленый ветер, появились высокие волны. «Хокуто» стал зарываться носом в воду. Далеко на юго-востоке появилось небольшое скопление облаков — или это остров? — а на юго-западе с юга на северо-восток двигалось одно вытянутое облако. Над головой — слепящая голубизна. В ее середине бурлило, кипело и дышало зноем солнце, казалось, небо стекает вниз расплавленным голубым стеклом. Все это вместе с шумом рассекаемых волн и непрерывным воем турбин где-то в утробе корабля туманило голову и усыпляло. Онодэра словно погрузился в странный, наполненный резким, пронзительным криком сон.

Вдруг ему показалось, что он действительно слышит чей-то крик. Он глянул вниз. Задрав голову, на него смотрел Юкинага.

— Вон вы куда забрались, оказывается! — кричал доцент, стараясь перекрыть неистовство ветра и волн.— Что-нибудь видите?

— Летучие рыбы! — в свою очередь закричал Онодэра.— Снизу, должно быть, тоже видно...

Из черно-зеленых волн выскакивало нечто, похожее на сотни маленьких сверкающих серебром восклицательных знаков, седлало ветер, медленно пролетало на фоне воды и вновь исчезало в волнах. Серебряные стрелы, описывающие пологую дугу... Дыхание воды... Безмолвный, бесконечно повторяющийся возглас удивления самого моря, залюбовавшегося чудом легко скользящего корабля. Когда стаи сверкающих летучих рыбок на мгновение исчезли — рассыпались, словно выдутые из бамбуковой трубочки серебряные иголки,— над поверхностью моря хищно взметнулось что-то крупное, в десятки раз превышающее размерами летучих рыб, взвилось, блеснуло сине-красным отливом и с неожиданной плавностью, почти не поднимая брызг, нырнуло в волну.

— Корифена,— сказал Онодэра.

— Что-что? — переспросил Юкинага.

— Это корифена преследует летучих рыб.

— Дельфин?

Онодэра отрицательно покачал головой. Однако когда он огляделся крутом, то очень далеко на северо-западе увидел стаю черных блестящих существ. Они выскакивали из волн и, описав полукольцо, снова ныряли в глубину. Казалось, весь смысл их жизни заключался в этой увлекательной игре. А еще севернее порой виднелась сверкающая спина огромного кита, и к голубому небу вздымались фонтаны воды.

Началась зона субтропиков, выдвинутых волнами теплого течения далеко на север. За горизонтом, к которому направлял бег этот надменный в своем изяществе корабль, находились Марианские и Каролинские острова — острова вечного лета, палимые прямыми лучами тропического солнца. Экватор... Полоса зноя, опоясавшая земной шар. А там, еще дальше к юго-востоку — до самого мыса Горн, южной оконечности Американского материка, куда Антарктида закидывает свои айсберги,— простирается необозримая водная гладь с редкими вкраплениями островков. Словно звездная пыль в небе... Вода, одна вода... Самый большой в мире океан площадью в сто шестьдесят пять миллионов квадратных километров, средняя глубина которого четыре тысячи триста метров! Половина Мирового океана! Расстели по ней всю сушу Земли, так еще останется двадцать миллионов квадратных километров воды.

— Спускайтесь,— предложил Юкинага, подбрасывая на ладони банку пива.— Холодное, выпьем, а?

Посмотрев на крутившуюся перед самым носом радарную антенну, Онодэра спустился вниз. Ветер сорвал белую липкую пену с холодной запотевшей банки.

— Как там Юуки? — отпив, спросил Онодэра.

— Лежит в каюте. И этот газетчик, кажется, вместе с ним.

— А профессор Тадокоро?

— Засел в радиорубке и мучает оператора. Комиссия уже прибыла на место, вот он и хочет получить оттуда информацию.

— Водолазы уже, наверное, погружались?

— Вроде бы нет. Сначала изучат место происшествия, а потом вернутся на остров Тори.

— На Тори,— Онодэра залпом осушил банку и бросил ее в стремительно убегавшие назад бело-зеленые волны,— кажется, есть метеоролог...

— Что это, не Аогасима ли? — Юкинага показал на восток, туда, где виднелись облака.— Пожалуй, он. Быстро идем, если не сбавим темп, то до захода будем на Тори.

— А это что? — Онодэра показал вперед по движению корабля.— Судно?

Над южным горизонтом к небу поднимался столб черноватого дыма. Ветер относил его к северо-востоку.

— Нет, это не корабль,— Юкинага, прищурившись, смотрел вперед.— Вулканический дым. В районе скал Байонэз.

— На рифе Мёдзин?

— Нет, Мёдзин в последнее время успокоился. А вот на рифе Смита впервые за полвека появились признаки возможного извержения. Недавно задымил еще один риф. Эдак и остров образуется.

Онодэра вдруг вспомнил о взрыве рифа Мёдзин. Он узнал о нем из газет еще ребенком... Это было в 1952 году (неужели так давно?!). Неожиданно раскололась гладь океана, и со дна взметнулись дым, огонь, лава. Пламя бушевало внутри, но казалось, что, выплевывая клубы дыма, горит сама вода. Какое страшное впечатление произвела тоща на него фотография извержения! Этот гигантский взрыв буквально распылил наблюдательное судно «Даяго Кайёмару», погиб весь экипаж — тридцать один человек. Море — насколько хватает глаз, и вдруг из какой-то его точки начинают извергаться клубы горячего дыма и пепла... Даже теперь, столысо лет спустя, в Онодере оживает мальчишеское волнение. Подумать только, какие чудеса творит то, что называется природой!

— С островом Тори в 1886 году случилось то же,— говорил Юкинага, подставляя лицо ветру.— Страшное дело. Взрыв огромной силы — в мгновение ока исчезла гора, возвышавшаяся в самом центре острова, и погибли все его жители — сто двадцать пять человек.

— В последнее время вулканический пояс, кажется, снова приобретает активность...

— Острова Осима, Мияке архипелага Идзуситито и остров Аогасима... Да еще поговаривают об извержении Амати. Правда, по имеющимся данным, активность этих вулканов никак между собой не связана, но...

— Что «но»?

— Нельзя сказать, что активность вулканов никак не связана с изменениями в геоформирующих процессах.

Некоторое время они молча глядели на море.

Судно шло над вулканическим поясом Фудзи, протянувшимся по дну Тихого океана от центральной части Японии прямо на юг. Этот пояс огня протяженностью более тысячи шестисот километров берет начало от вершин хребта Хида центрального горного массива Хонсю — Ха-куба и Норикура, проходит через Акаиси, Фудзияма, Ха-конэ и Амаги, тянется по островам Идзуситито, скалам Бейонейсу, через остров Тори на юг, захватывая острова Нампо, доходит почти до Северного тропикам В океане он обозначен островами-песчинками — вершинами подводных вулканов, поднявшимися с глубины четырех тысяч метров. Основания этих островов, состоящие из вулканической породы, омывает прозрачное темно-зеленое стремительное течение Куросио, мчащееся с юга на-север. Оно приносит к нам из далеких теплых морей южных рыб, водоросли, птиц, семена. Здесь восточная оконечность северного рукава «Великой черной реки океана», которая берет начало в тропиках, поворачивает на восток и, распространяясь веерообразно, омывает своими могучими потоками Японский архипелаг со стороны Тихого океана.

Крохотные песчинки-острова, заканчивающиеся в северо-западной части Тихого океана огнедышащей гирляндой, являются вершинами гигантской подводной горной цепи. Недаром иногда говорят, что именно здесь находится западный берег Тихого океана. Эта горная цепь, которая берет начало в Северо-Восточной Сибири, на полуострове Камчатка, проходит через Курильские острова, северо-западную и центральную часть Хонсю и делает большой изгиб, который, протянувшись через острова Нампо, Марианские острова и острова Палау, образует дугу огромной протяженности, спрятанную под водой на тысячеметровой глубине. Конец этой дуги доходит до кривой Ява-Суматринского изгиба. Эта система островных дуг и сопряженных с ними желобов тянется и дальше на юг, там в нее входят острова Тонга, Кермадек и Новая Зеландия. По обе стороны от этой подводной гряды структура морского дна различна.

Любопытно, что везде вдоль внешней, обращенной к Тихому океану стороны этих островных дуг тянется непрерывная цепь глубочайших морских желобов. Курило-Камчатский, Японский, Идзу-Бонинский, Марианский, Западно-Меланезийский, Витязя, Тонго-Кермадекский. А ближе к материку — Филиппинский желоб. На этом удивительное не кончается: по упомянутым горным грядам на морском дне проходит кольцо Тихоокеанского вулканического пояса — огненное кольцо Тихого океана, которое прямиком дотягивается до Японии.

— Невероятна— невольно произнес Онодэра, глядя на быстро убегающую назад темную воду.

— Что? — спросил Юкинага, тщетно пытаясь прикурить на ветру.

— Да так... Чего только нет внизу, по нашему курсу...

— А-а,— кивнул Юкинага, смяв и бросив за борт намокшую от брызг сигарету.— Действительно... Я тоже сейчас думал именно об этом.

— Словно в романе Кунио Янагиды «Шоссе на море»,— Онодэра ловко помог Юкинаге закурить новую сигарету.— Здесь над вулканическим поясом как будто скоростное шоссе протянулось. Именно по нему «дьяволы» в древних хрониках, надо думать, микронезийцы, попадали в Японию, подгоняемые южными ветрами и быстрым течением Куросио.

— Н-да,— сказал Юкинага, с удовольствием затягиваясь.— Тихоокеанское шоссе — неплохо.

Они засмеялись.

— Между прочим, ничего смешного тут нет! — неожиданно раздался низкий голос. Скрестив на груди волосатые руки, возле них стоял неизвестно когда появившийся на палубе профессор Тадокоро.— Я считаю, что и люди, и растения, и кораллы — все ведут себя одинаково. Обнаружив какой-нибудь выступ, сразу же цепляются за него. Да и жизнь, скорее всего, так и возникла. Возможно, высокомолекулярные частицы коллоида зацепились за неровности молекулярного уровня, закрепились и благодаря этому образовалась первая сложная белковая молекула.

— Гипотеза вполне в вашем стиле, профессор,— засмеялся Юкинага.

— А смеяться-то нечего! Послушай, тебя, кажется, зовут Оиодера? А ты как думаешь? Какая разница, скажем, между скелетом, образующимся вследствие закрепления углекислого кальция, возникновением коралловых рифов и созданными человеком городами из железобетона?

— Н-да, интересно...— Онодэра с серьезным видом кивнул.— Если встать на такую точку зрения, то получается, что эволюция человека и все его деяния в прошлом и будущем уже запечатлены на страницах четырехмиллиардолетней истории земной жизни.

— И не только. Я считаю, что единая общая закономерность присуща любой эволюции, будь то эволюция мельчайших частиц или эволюция Вселенной. Кстати, к вопросу о Тихоокеанском шоссе. Юкинага, как ты думаешь, островные дуги и желоба на океанском дне — это следы горообразовательных процессов прошлого или же признаки грядущих горообразовательных процессов?

— Не знаю,— Юкинага растерянно покачал головой.— Для однозначного ответа не хватает данных. Но я полагаю, что в районе Идзу-Бонинского и Марианского желобов будут происходить новые горообразовательные процессы. Ведь такие процессы в середине и конце кайнозойской эры происходили у материков.

— Ты имеешь в виду теории передвижения горообразовательных процессов на восток? — не без иронии уточнил профессор.— Попробуй изложи ее своему декану, тебя тут же переведут на голодный паек.

— Это шутка. Просто пришло в голову,— доцент явно растерялся.— Забудьте, пожалуйста. В общем, ничего нельзя сказать, пока должным образом не будет изучена структура два в западной части Тихого океана.

— Короче говоря, пока кривую флексуры на дне Тихого океана удобнее считать продуктом миоценского горообразовательного процесса,— съязвил профессор.— А не хочешь поспорить? В будущем на островах Бонин и Марианских островах начнутся крупные горообразовательные процессы, в результате которых на этом месте возникнет гигантский архипелаг, а Филиппинский морской бассейн превратится во внутреннее море. Охотское, Японское и Южно-Китайское моря — в лиманы, а может быть, частично даже в равнину. В итоге на равнинной часта Китая установится континентальный климат, и она постепенно превратится в пустыню.

— Какой смысл в подобном споре, кто будет судьей?

— Человечество через десять миллионов лет. Если горообразовательный процесс ускорился, я думаю, для таких изменений этого времени будет вполне достаточно! — хохотнул профессор.— Правда, если через десять миллионов лет еще будет существовать человечество...

— Однако...— начал было Юкинага, но в этот момент все они ощутили тупой удар по днищу.

— Что это? — профессор Тадокоро вглядывался в воду.— Столкнулись с чем-нибудь?

— Ну что вы! Откуда здесь взяться подводным рифам?! — воскликнул Юкинага.

Тут по их лицам беззвучно хлестнула воздушная волна. Затем из глубины океана донесся похожий на орудийный залп грохот.

С мостика резко прозвучали слова команды, по палубам и трапам затопали нога.

— Извержение! — крикнул с верхней палубы Юуки, выскочивший вместе с репортером Тацуно из каюты.

— Где, где? Надеюсь, ничего страшного? — суетился газетчик.— Тьфу ты черт, если б фотоаппарат был цел!

— Можешь взять мой,— предложил Онодера.— На полке над моей койкой. Только он узкопленочный.

На палубах все что-то кричали, указывая на северо-восток.

Скалы Байояэз, мимо которых они только что прошли, с шумом извергали серо-коричневый дым. В дыму над водой плясали языки багрового пламени. Вздыбившееся вокруг скал море стало белесым от пепла.

— Профессор Тадокоро,— крикнул с мостика капитан,— как вы думаете, обойдется?

— Обойдется, ничего особенного,— ответил профессор, не известно как и когда вооружившийся биноклем.— Да и расстояние до нас большое. Нам, пожалуй, лучше всего передать предупреждение ближайшим судам и вдтн вперед, не меняя курса.

— Смотрите, у рифа Мёдзин тоже выбросы пара,— Юкинага смотрел в одолженный у профессора бинокль.— Да, извержение, кажется, небольшое. До образования нового острова еще далеко.

— А что нас тряхнуло? Цунами? — спросил Онодэра.

— Может быть, может быть. Но тоже не слишком сильное. Дойдет до острова Аогасима, заставит его разок нырнуть, и все,— успокоил профессор.

Онодэра попросил у Юкинаги бинокль. Из моря в несколько рядов извергалось рыжее пламя. Потом вершина атолла подпрыгнула и рассыпалась на куски. И почти сразу вода вокруг атолла закипела, белый пар и коричневый дым скрыли пламя. Дым не только поднимался высоко в небо, но и стелился понизу. Заставляя пузыриться воду, ливнем сыпались раскаленные вулканические бомбы и пемза. Раздалось еще несколько глухих взрывов.

— Да, действительно, ничего особенного,— повторил профессор Тадокоро.— Видите, огонь уже пошел на убыль.

Профессор был прав: внизу дым стал редеть. Еще раз посмотрев в бинокль, Онодэра заметил, что между скалами образовалось нечто вроде отмели, где плясали низкие, похожие на щетку язычки пламени. Судно накренилось. Онодэра почувствовал, что «Хокуто» прибавил скорость. Волны то и дело окатывали палубу. Брызги с силой хлестали по лицу, началась килевая качка, и судно мелко завибрировало.

Палубы опустели, газовые турбины выли, словно ветер в подземном гроте.

— Только что принята радиограмма с наблюдательного судна,— сказал капитан, спустившись с мостика.— Мы пойдем прямо в район затонувшего острова, а затем к острову Тори — возьмем на борт сотрудников метеостанции.

— К острову Тори? — встревожился Юкинага.— Там тоже появились признаки извержения?

— Понятия не имею. Мне известно лишь, что начальник метеостанции объявил тревогу и просил эвакуировать людей с острова. Вы же здесь промокнете! Судно может разок-другой зарыться носом в волну, так что вам лучше спуститься в каюты,— капитан поставил ноту на ступеньку трапа, ведущего на мостик.— Кстати, цунами, которое недавно прошло, кажется, не имеет отношения к извержению. Поступило сообщение, что скорее всего оно связано с землетрясением к востоку от Бонинского желоба.

Услышав это, профессор Тадокоро нахмурился.

Со стороны кормы появился Тацуно, мокрый насквозь и очень расстроенный.

— Онодэра-сан,— сказал он,— я должен перед вами извиниться... Когда началась боковая качка, волна унесла ваш фотоаппарат.

Онодэра, остановившись у люка в трюм, внимательно посмотрел на журналиста и сдержанно усмехнулся:

— Возместишь!

 5

«Хокуто» пришел на место встречи в тридцати километрах к северо-востоку от острова Тори.

Закатное солнце с бешеной яростью, словно желая вскипятить море, изливало свои последние лучи на водную гладь тридцатой северной широты. Царил полный штиль. Будто подернутая маслом вода лишь изредка едва вздрагивала под слабым юго-восточным ветерком.

«Вадацуми» вместе с палубной подставкой спустили на воду, подтянули канатами к «Дайто-мару», третьему судну метеослужбы, и подняли на его корму. Танкера фирмы К К еще не было, очевидно, «Хокуто» где-то его обогнал. Говорили, что он прибудет только ночью.

Когда над тихой водой разлились сумерки и в небе засияли неправдоподобно яркие южные звезды, погрузка закончилась. «Хокуто» тут же дал прощальный гудок, взял курс на юго-запад и на полной скорости пошел к острову Тори — эвакуировать служащих метеостанции.


— Что же все-таки происходит на Тори? — послышался голос профессора Тадокоро. В полумраке палубы собеседников его не было видно.

— Положение не совсем ясно... Повышение температуры почвы, дымовое извержение. Короче говоря, все то, что называют характерными признаками вулканического извержения,— ответил немолодой мужской голос.— Говорят, ты наблюдал извержение на Байонэз? Веселые, в общем, дела...

— А что это за землетрясение к востоку от Бонинского желоба?

— Да так, пока ничего существенного. Даже, кажется, никакого влияния на Хонсю не оказало.

Открылась дверь. На палубу упал свет. Фигуры Тадокоро и Юкинаги резко обрисовались в дверном проеме. Их встретили возгласы и веселые приветствия.

Поручив «Вадацуми» заботам Юуки» Онодэра спустился с кормы вниз. Тысячевосьмисоттонный «Дайто-мару», рассчитанный на длительные метеорологические наблюдения» внутри почти не отличался от пассажирского судна: те же просторные» комфортабельные помещения» та же сияющая чистота. Когда Онодэра шел по коридору» из дверей офицерского салона его окликнул Юкинага:

— Онодэра-сан, зайдите к нам» пожалуйста! У нас тут совещание.

В офицерском салоне» вокруг стола» заваленного морскими картами, собралось человек десять. Ученые» члены комиссии. Среди присутствующих выделялся пожилой человек с наружностью университетского профессора.

— Онодэра из фирмы по разработке шельфов,— представил вошедшего Юкинага.— Старший штурман «Вадацуми».

Несколько сдержанных кивков» и тут же все возвратились к прерванному разговору.

— А где канакские рыбаки, которые во время катастрофы были на острове? — перекрывая голоса, спросил профессор Тадокоро.— Они здесь?

— Я послал за ними,— сказал немолодой незнакомый Онодэре человек.— Завтра на американском рейсовом судне их отправляют домой.

Видно, это тот самый знаменитый океанолог, подумал Онодэра, который предложил зафрахтовать «Вадацуми» для работ комиссии.

— Что-то очень уж много шума из-за какого-то там островка, затонувшего посреди океана. Правда, я заметил это лишь по прибытии сюда,— сказал профессор Тадокоро, обводя взглядом присутствующих.— Просто удивительно. Управление метеорологии, Управление морской продукции, Управление по науке и технике. Снарядили специальное судно...

— Так ведь летние каникулы,— усмехнулся уже вполне освоившийся с обстановкой специалист из Управления по науке и технике, молодой человек с умным, тонким лицом.— В Токио, как известно, страшная жара. Людям на море хочется.

— Знаете ли вы,— заговорил представитель Управления метеорологии,— что этот остров был обнаружен совсем недавно, лет пять назад, а его территориальная принадлежность была утверждена всего три года назад? У него сих пор нет официального названия.

— Как же это так? В наш-то век проглядеть остров...

— Не проглядели, просто раньше его не было,— стал объяснять один из членов комиссии.— Был подводный риф о существовании которого знали только отдельные рыбаки. В стороне от авиалиний — никто и не обратил внимания. А лет пять назад, когда его обнаружило японское метеосудно, это был уже настоящий остров, протянувшийся на полтора километра с юга на север и на восемьсот метров с востока на запад. Самая высокая точка поднималась над уровнем моря на семьдесят метров. И трава там была, и, главное, источник с хорошей пресной водой.

— На таком крохотном островке? — изумился профессор Тадскоро.— Просто невероятно! Да к тому же в центре океана...

— Среди островов вулканического происхождения такие попадаются,— вмешался Юкинага.— Существует теория, что под землей образуется природный дистиллятор...

— И что же дальше? — нетерпеливо перебил профессор.

— Как ни странно, этот остров оставался в прямом ведении канцелярии премьер-министра. Даже после определения его территориальной принадлежности. Идея совместного использования острова управлениями метеорологии и морской продукции возникла всего полтора года назад, и то только потому, что правительство США хотело его купить якобы для учебных бомбардировок. Но мы думаем, у них были иные цели.

— Тем временем Управление морской продукции вошло в правительство с предложением,— заговорил другой член комиссии,— использовать остров для укрытия океанских рыболовецких траулеров, а Управление метеорологии предполагало перенести на него свою станцию с острова Тори... Казалось, на новом острове уже десятки тысяч лет прекратилась вулканическая деятельность. Там были удобный залив, по-видимому, кратерного происхождения, очень подходящая гавань для судов, пресная вода. Все это не шло ни в какое сравнение с островом Тори, с его действующим вулканом.

— Начали что-нибудь строить?

— Нет, но необходимые средства выделили. Бюджетом нынешнего года предусмотрен проект строительства, так что в будущем году собирались приступать к работам.

Открылась дверь, и в салон вошел дочерна загорелый мужчина лет пятидесяти. Одежда кургузо сидела на его мощном приземистом теле. Из-под коротких рукавов выпирали могучие бицепсы, под носом неровной щеткой росли усы. На его воспаленных веках почти не было ресниц, казалось, их сожгло яркое солнце.

За коренастым, распространявшим, как и положено рыбаку, запах рыбы и машинного масла, вошли трое долговязых, совершенно черных людей. Двое из них были в полотняных, похожих на ковбойки рубашках, а третий — в порыжевшей дырявой майке. Большеглазые толстогубые лица, словно пух одуванчика, обрамляли мелко вьющиеся волосы. У самого старшего, с серебристым нимбом вокруг головы и бородой, на ляжках и груди синела татуировка. Коренастый мужчина, сняв замасленную фуражку, поклонился и нерешительно остановился у двери. Трое канаков топтались на месте, улыбаясь и раскачивая длинными руками.

— Господин Ямамото с траулера «Суйтэи-мару», спасшего канакских рыбаков. Господин Ямамото немного говорит по-канакски, и мы попросили его помочь нам объясниться с канаками. Эти рыбаки, жители острова Уракас, оказались жертвами катастрофы.

— Расскажите, пожалуйста, как все произошло,— профессор Тадокоро жестом предложил вошедшим сесть.— Наверное, вы рассказываете уже не в первый раз, но повторите, пожалуйста, для нас.

— Э-э,— поступив глаза и даже не попытавшись сесть на предложенный стул, начал сиплым голосом человек, которого назвали Ямамото.— Я не очень-то говорю по-ка-накски. Так, самую малость. Я... это... еще до войны побывал на Сайпане, Парао, Япе, Ангауле — отец работал в тамошних местах. Ну, а я-то парнишкой еще был в то время, так что не слишком обучился. Но они кое-как понимают по-английски, а дед немного даже по-японски.

— Кончива,— поздоровался по-японски канак с татуировкой, величественно кивнув головой и сморщив в улыбке и без того морщинистое лицо.

— Здравствуйте, здравствуйте,— с неожиданной приветливостью отозвался профессор Тадокоро и предложил канакам сигареты. Когда все трое, очень довольные, выпустили первые кольца дыма, профессор, словно только этого и ждал, сказал рыбаку: — Пожалуйста, прошу вас!

— В тот день наш траулер был в море к северо-востоку от атолла Ямомэ. Ну, это тот самый атолл, что на северо-западе от Бонин. Ловом, значит, занимались,— заговорил рыбак.— По радио слышали, что после полудня пройдет тропический циклон и давление понизится, ну, мы и старались побыстрее управиться. А тут как назло мотор забарахлил. Работать-то он работал, но не давал скорости. Циклон ожидался, кажется, не такой уж сильный, но если прямо под него попасть, руль как раз и выйдет из управления. Ну, думаем, лучше укрыться у какого-нибудь острова. А нас уже отнесло от острова Муко, довольно далеко отнесло к северу, решили на остров Тори идти, а штурвальный говорит: «На Тори не очень-то и укроешься, лучше на новый остров, к северо-востоку от Тори. Там есть утес, что твоя ширма! Очень подходящее место, чтобы укрыться от ветра». Ну, мы с попутным ветром, да и течение помогло, кое-как добрались до этого острова. Вечерело уже. Северная сторона острова йа самом деле оказалась удобной, чтобы укрыться от ветра, да и дно там было подходящее — есть за что зацепиться якорю. Огляделись, значит, видим — вход в залив. Темновато уже. Капитан сказал: «Войдем туда, и будет порядок». А штурвальный: «Нет». Он хоть и знал об этом острове, но еще ни разу не входил в этот залив. Побоялся вести туда судно — неизвестно, мол, какая там глубина и все прочее. А тут еще мотор барахлит. Пока препирались — наступила кромешная тьма, в небе ни звездочки. Сплошные тучи. Решили, прав штурвальный, не полезем мы в залив, здесь переждем, циклон-то не такой уж страшный. Ну, встали на якорь в четверти мили от острова. Все уснули. Механик только дежурил.

— На какую глубину бросили якорь? — спросил Юки-нага.

— Метров на пятнадцать, кажется. Посреди ночи задул ветер, но ничего, выдержали. Циклон-то только краешком нас зацепил и ушел на восток. Это мы по радио слышали. Все спокойно, значит, опять завалились спать. И вот часа в три, на рассвете уже, показалось, будто нос нашей посудины дернуло вниз, ко дну. Я только-только вставал по нужде и вернулся в трюм, так что сразу почувствовал. А другие спали и ничего не заметали. Наверху капитан крикнул; «Что там стряслось?». В ответ ему заорал вахтенный: «Ничего, порядок». Ну я и уснул. А часа в четыре опять проснулся. От крика. Слышу, вахтенный вовсю горланит и еще кто-то. Протираю глаза, выхожу на палубу, а там все кричат: «Беда, остров пропал!» В тучах появились просветы, и на море посветлело. Я огляделся кругом — что за чудеса: нет острова! А ведь тут он был, рядышком. Наш траулер один-одинешенек в пустом море. Кто-то сказал: «Верно, якорь оборвался». Но якорь был на месте — болтался только в воде. «На месте-то он на месте,— опять говорит кто-то,— только ночью, когда судно дернуло, якорь, видно, оторвался ото дна, ну траулер и унесло». А помощник капитана отвечает, что все равно за какой-нибудь час течение не может так далеко унести. И упрямо так настаивает на своем. Ну, пока мы спорили, вдруг вахтенный — чудак такой, совесть его мучила, словно бы остров по его вине пропал,— как заорет с мачты: «Человек за бортом!» Мы глянули — чуть ли не у самого корабля несколько человек плывут, кричат что-то. Ну, ясное дело, взяли мы их. Вот эта трое...

— Так,— профессор Тадокоро глубоко вздохнул.— Значит, они в ту ночь были на этом острове?

— Совершенно верно. Но когда мы вытащили их из вода, они были очень напуганы. Мы ничего не могли от них добиться. Потом кое-как выяснили, что к чему. Накануне порыбачили они и стали раздумывать, не повернуть ли к острогу Муко еще немного порыбачить, а тут налетел шквальный ветер и разорвал их и без того дырявый парус. Лодку понесло на север. Подналегли они на весла и вошли в залив этого самого острова. Починили парус и решили заночевать. На самом высоком месте острова устроились. А пока они спали, остров-то и затонул. Образовалась воронка — все же остров затонул, а не что-нибудь,— каноэ затянуло и унесло. А эти бедняги очутились в воде. Страху натерпелись — ни острова нет, ни лодки, одна чернота кругом. Все призывали на помощь какого-то своего бога. Но повезло им все-таки, продержались до рассвета, а тут и мы.

— Простате, что опять перебиваю вас. Вы тогда измерили глубину?

— Измерили. Прямо под судном было семьсот метров. Но оказалось, что нас отнесло от места якорной стоянки километра на два. Правда, мы это выяснили уже после,— сказал Ямамото и вдруг, страшно смутившись, спросил: — Э-э, мне присесть можно будет?

— Ну, конечно,— молодой специалист пододвинул к нему стул.— Да и они пусть сядут, скажите им.

Ямамото сказал что-то по-канакски. Трое топтавшихся у дверей канаков, неуклюже двигаясь, уселись на скамейку. Молодые, не мигая, уставились на пепельницу, полную недокуренных сигарет.

Онодэра вынул из кармана пачку и протянул им. Молодые люди улыбнулись ему и взяли сигареты. Их черные, словно отполированные тела распространяли запах соли, солнца и рыбы, ощущался и легкий аромат бетеля.

— Потом...— Ямамото вытащил из нагрудного кармана помятую сигарету и сунул ее в рот. Он протянул было руку к спичкам на столе, но молодой человек из Управления по науке и технике поднес ему свою газовую зажигалку.— Премного благодарен! Да, удивились мы все — это надо же, остров пропал! Капитан говорит, что такое он первый раз слышит, а штурвальный как даст ходу прямиком на юг. Двигатель уже исправили, так что понеслись мы быстро. Все время, конечно, эхолотом измеряли глубину. Не прошло и пятнадцати минут, как штурвальный кричит: «Капитан! Нашелся остров-то! Море все время мельчает! Сейчас глубина пятьдесят метров». «Такие мели в этих местах встречаются»,— не уступает капитан. «А вы, капитан, идите сюда, посмотрите на показания эхолота». Тут штурвальный изменил курс градусов на десять к западу и на четвертой скорости, а затем на тихом ходу повел судно с особой осторожностью. А капитан стоял на передней палубе — он, знаете, летчиком был когда-то,— смотрел на посветлевшее море (к этому времени совсем уже рассвело) и ворчал: «Какой там еще остров, ничего тут нет...» Но вдруг, это даже я заметил, море начало менять свой цвет. Капитан скомандовал: «Следить за глубиной!» А штурвальный высунул голову из рулевой рубки и кричит: «Капитан, мы идем над островом!» «На самом деле мелко стало, ты не зевай, гляди в оба!» — говорит капитан. «Ничего, порядок. Мы уже почти прошли. Глубина сто метров... Это, наверно, бывший залив. Сейчас идем над южным краем. Опять мелко, глубина десять метров»,— отвечает штурвальный.

Ямамото на минуту умолк. В салоне стояла мертвая тишина, даже дыхания не было слышно. Всех захватил рассказ рыбака. Этот косноязыкий человек с сиплым голосом очень живо и образно описывал события.

— А записи с измерениями глубины сохранились? Где они? — спросил Юкииага.

— A-а, записи,— Ямамото прикурил от догорающей сигареты,— их передали на ваше судно... В то время как раз выглянуло солнце, но мы определили наше местонахождение, оно в точности совпало с координатами острова, которые были известны штурвальному. Несколько наших стали пырять и вскоре нашли знакомую вершину — самую высокую на острове. Тут сразу радировали на Тори. А с Тори уже передали дальше. Ну, а потом пришла радиограмма, чтобы кто-нибудь из нас, очевидцев, и канаки тоже прибыли на Тори. Траулер наш ловлю закончил, надо было возвращаться домой, да и рыбы полно, а холодильники дрянные, чуть недоглядишь, все убытком обернется. Посоветовались мы и решили, что останусь я, тем более что вроде и по-канакски понимаю.

— Ребята на Тори в последнее время что-то очень нервничают. Это они настаивали на немедленной отправке исследовательского судна,— спокойно начал океанолог.— А мы как раз снаряжали «Дайто-мару» для океанологических работ на юге. Практически были уже готовы. Но пришлось выйти на три дня раньше предполагаемого срока. Экстренно собрали специалистов и полным ходом двинулись к месту происшествия. Интересно отметить, что одновременно с погружением безымянного острова на метр уменьшилась высота острова Тори над уровнем моря. А ведь острова в тридцати километрах друг от друга.

— Давайте теперь послушаем рыбаков,— профессор Тадокоро повернулся к канакам.— Господин Ямамото, вы сможете переводить?

Ямамото, почесав затылок, приступил к обязанностям переводчика. Но ни его канакский, ни японский старшего из рыбаков, ни английский молодых канаков не шли в сравнение с красноречивыми телодвижениями и звукоподражанием троих детей природы.

Рыбаки прибыли на остров после полудня. До вечера чинили пострадавшее каноэ и парус. Высокий утес загораживал залив. Невдалеке нашли источник с пресной водой. Тут же была не очень глубокая пещера. Обнаружили даже дорогу. Видно, ее проложили заходившие сюда время от времени рыбаки. И хижину нашли. Но они решили ночевать в пещере, откуда видны были залив и каноэ, да и замок на двери не хотелось ломать. Ночью задул ветер. Но в пещере было спокойно. Все уснули.

Старик проснулся от шума волн и разбудил молодых. Вода уже стояла у самого входа в пещеру. В темноте не было видно, куда девалось вытащенное на берег каноэ. Море чуть волновалось, крутились мелкие воронки, но в общем все было, спокойно, остров тонул беззвучно.

— А колебания почвы, толчки? Или грохот?

Нет, ничего такого не было. А если и было чуть-чуть, то они не заметили — очень уж напугались.

— А как быстро затонул остров?

— А вот так! — Молодой канак присел на корточки, положил ладонь на пол, а потом медленно распрямился, постепенно поднимая руку.

— Со скоростью погружения прежних подводных лодок,— пробормотал кто-то.— Быстро, однако...

Рыбаки кинулись бежать к вершине острова. Вода гналась по пятам. Пока добежали, вершина превратилась в груду скал, окруженных кипящей белой пеной. Взобрались на одну. Волны лизнули ступни, потом щиколотки. Обнявшись, люди воззвали к богам — хранителю острова Уракас, морскому богу, богам-предкам. Кромешная тьма, ни звезды. Вода достигла живота. Казалось, последняя скала уходит из-под ног. Вода поднялась до груди, потом до шеи, и земля окончательно ушла вглубь. Пены уже не было, только бесконечно крутились большие и малые воронки. Их стало затягивать, но они кое-как удержались на поверхности. Острова уже не было. Сколько они ни пытались нащупать ногами дно, ничего не вышло — вокруг была только вода. Бездонное черное море под таким же бездонным черным небом. Они поплыли в поисках каноэ. Не нашли. Страх от происшедшего, страх перед появлением акулы, усталость. Начали тонуть. На счастье, попался обломок ствола, на нем по очереди отдыхали. Горизонт слегка посветлел, заметили вдали корабль. Спасены! Закричали и поплыли. В спешке снова чуть было не утонули. От страха, что корабль уйдет. В их преданиях есть история о том, как затонул остров, но сами они видят это впервые. Им бы скорее вернуться на свой Уракас, чтобы отблагодарить всех богов. Сородичи будут удивлены.

А вождь, наверно, устроит праздник. Женщины будут слушать их рассказы...

— Дайте, пожалуйста, сигарету,— неожиданно чисто сказал старик по-японски.

Взяв протянутую Онодэрой сигарету, он с достоинством, как подобает закончившему рассказ старейшине, не торопясь прикурил ее, выпустив дым из приплюснутых ноздрей.

— Удивительно много историй о затонувших островах,— профессор Тадокоро скрестил на груди руки.— Имеются достаточно достоверные сообщения об островах, затонувших вне всякой видимой свя&и с вулканической деятельностью* Были и такие острова, которые неоднократно появлялись и исчезали под водой. Но данный случай, когда достаточно большой остров затонул с такой быстротой и притом на глазах у очевидцев, по-моему, из рада вон выходящий.

— Да. Но удивительно не только это,— сказал в своей обычной спокойной манере океанолог.— Дело в том, что «Суйтэн-мару» отметил местонахождение самой высокой точки острова буем. Однако ко времени нашего прибытия буй унесло. До встречи с вами мы успели сделать несколько промеров глубины.

— Нашли остров?

— Нашли,— кивнул океанолог.— Самописец нашего эхолота вывел точно такой же контур морского дна, как и самописец эхолота «Суйтэн-мару». Таким образом мы установили местонахождение затонувшего острова. Однако самая высокая точка острова оказалась на глубине девяноста метров. Итак, получается, что за какие-нибудь двое с половиной суток морское дно в данном районе опустилось на сто шестьдесят метров. Что вы скажете на это, Тадокоро?

 6

Онодэра отправился в выделенную для него каюту. Его провожатый, совсем молоденький матрос, по пути, извиняясь, объяснил, что отдельных кают не хватает.

На койке лежал Юуки.

— Ты что, опять плохо себ,я чувствуешь?

— Да нет,— сказал Юуки.— Просто устал. Полностью закончил регулировку. Завтра погружайся хоть с самого утра.

— Извини, что доставил тебе столько хлопот.— Ожь дэра бросил свои вещи на вторую котку.

В каюту с листками бумаги в руке шумно ворвался Тацуно.

— Потрясающе, Онодэра-сан, потрясающе! Вот оперативность нашей газеты: не успели подучить известие о выходе «Вадацумн», меня — сюда! А я уже отправил первую телеграмму. Другие газеты только зашумят об извержении на Байонэз, а у нас — сообщение о «Суйхэя-мару» и рассказ канаков. Сенсация! А вы завтра погружаетесь? Возьмите меня с собой на «Вадацумн», а?

— Думаю, не выйдет,— Онодэра покачал головой.— Столько ученых и чиновников, и все хотят на «Вадацуми». А гондола берет только троих. Сколько раз удастся погрузиться, не известно. Все будет зависеть от погоды.

— Да и насчет сенсации сомнительно,— сказал Юуки, глядя в потолок со своей узкой койки.— Вели бы на острове было извержение и погибли люд и, тоща, может, и получилось бы грандиозное сообщение. А тут какой-то безымянный островок на краю света погрузился в воду, да тихо, без всякого шума. Кого это поразит? И вообще сейчас не до этого — я тут слушал на хороши волнах передачу новостей из Японии: на суперскоростном шоссе Тона произошла страшная катастрофа.

— Какая катастрофа? — у Тацуно округлились глаза.

— Где-то в восточной части префектуры Айти провалился мост. В ущелье упал бензовоз с полными цистернами. Вспыхнул лесной пожар, и людей, надо думать, погибло не мало. В общем, страшное дело. В район бедствия брошены силы самообороны.

— Правда? Неужели такой переполох? — воскликнул сразу сникший Тацуно.— Чего доброго, мое сообщение дадут мелким шрифтом где-нибудь в конце полосы.

— А почему бы тебе не написать статью для раздела науки? Это куда как солиднее, чем писульки в разделе происшествий,— сказал Юуки.

— А не знаете, каковы последствия цунами, который нас задел по пути сюда?

— Да, кажется, никаких особых последствий. Разве что незначительно пострадал район полуострова Босо.

— Не повезло.— Тацуно; совершенно упав духом, опустился на скамью.— Фотокамера, которой я заснял извержение,— в океане. Единственное, что меня может спасти,— любым путем попасть на «Вадацуми»...

— Да не мучайся ты,— Онодэра хлопнул Тацуно по плечу.— Огино, навигатор на «Хокуто», все заснял. У него кинокамера. Он мастер. Радируй ему и попроси одолжить тебе пленку. Скажешь, что от меня о ней узнал.

— В самом деле?! — У Тацуно заблестели глаза.— Вот было бы здорово!

— На «Хокуто» есть копировальный аппарат,— вмешался Юуки.— Так что через спутник связи над Тихим океаном снимки можно передать по фототелеграфу в Тёси, тогда они завтра попадут в утренний номер.

— Вот это да! — Тацуно вскочил на ноги.— Но разве судно Управления безопасности такими вещами занимается?

— Этого уж я не знаю. Все будет зависеть от того, как ты с ними сумеешь договориться,— сказал Юуки, поворачиваясь на другой бок.— Рано утром на «Хокуто», который сейчас стоит на рейде у острова Тори, отправится вертолет связи. Может, тебе полететь на нем?

— А что, попытаюсь! — Тацуно живо направился к двери.— Спасибо вам большое!

Когда Тацуно выскочил из каюты, Юуки расхохотался.

— Что это с тобой? — удивился Онодэра.

— Да этот наивный не понимает, что от него хотят отделаться...

Онодэра тоже рассмеялся.

— Пойдем на воздух,— предложил он.— Душно тут.

«Дайто-мару» дрейфовал, застопорив двигатели. Его медленно относило к северо-востоку, и теперь он находился километрах в десяти от затонувшего острова. Луна, белизной своей похожая на нагую женщину, ярко освещала водную гладь. Ветра не было. На палубе дышалось легче. Они пошли в сторону кормы. Там кто-то играл на гавайской гитаре.

Тихая, навевающая дрему ночь. Ленивые волны почти без плеска ласкают корпус судна. Прислонившись к борту, Юуки вытащил трубку. В темноте — сюда не проникал лунный свет — то вспыхивал, то исчезал, словно дышал, желтый огонек.

Тихий океан... Его воды действительно кажутся воплощением спокойствия. Но в их темных глубинах таятся поразительные силы, если они способны за одну ночь поглотить остров в полтора километра длиной. Невероятно. Однако именно здесь по темному морскому дну тянется с севера на юг трехтысячекилометровый «огненный пояс». А еще глубже, под глобигериновым илом гигантский огненный змей из века в век единоборствует со скалами. Какой-нибудь бросок, какой-нибудь удар двух схватившихся противников — и где-то прорвется земная кора, разверзнется морская гладь, поражая человеческий взор и разум. Но это только капля пота гиганта, один выдох его свирепого дыхания.

Что же там происходит, на дне этого темного моря, думал Онодэра. Может быть, борьба могучих скал и огненного удава достигла того предела, когда кто-то из них дрогнет, не устоит и...

— Ах, вот вы где! — блеснувшие Стекла очков и белый треугольник сорочки не оставляли сомнений, что голос принадлежит Юкинаге. — К работе приступим завтра в семь утра. Вероятно, командир сообщит вам об этом. Если в семь начнем готовиться, когда сможем погрузиться?

— Я думаю, часа через полтора,— ответил Юуки.— Если бухнуться в воду сразу, без тщательной проверки, недолго и пузыри пустить.

— Какие-нибудь специальные приборы будем брать?

— Да, кажется, нет,— покачал головой Юкинага.— Вообще-то привезли несколько сейсмопрофилографов новой конструкции, но я думаю, они не имеют отношения к «Вадацуми».

— А что на Тори? — спросил Юуки.— Будет там извержение?

— Пока как будто все в порядке. Служащих метеостанции уже эвакуировали. Да, извержение на Байонэз прекратилось. Там образовался маленький остров.

— Тут остров затонул, а там вырос...— проворчал Юуки, выбивая трубку о борт.

Матрос с гавайской гитарой подошел поближе. Некоторое время все трое слушали его игру.

По трапу сбежал Тацуно. Поравнявшись с ними, он быстро затараторил:

— Представьте, удалось договориться с Огино-сан. Спасибо вам большое! Правда, сделать копии отказались. Но Огино-сан сказал, что у него есть и цветные снимки, так что их можно будет использовать в еженедельнике...

— Там,— Тзцуио указал рукой наверх,— по телевизору новости передают. Катастрофа на Тона — что-то страшное. Пожар все еще продолжается.

Все трое почему-то подняли глаза к ночному небу, усеянному редкими звездами.

Крупный спутник связи международной фирмы «Интерсат» где-то над их головами транслировал новости специально для кораблей, находящихся в Тихом океане. Видно, размеры катастрофы на Тона причислили ее к новостям международного масштаба. Онодэра думал о гигантском пожаре, полыхавшем в ущелье где-то в центральной гористой части Японии, а потом безо всякой связи с предыдущим вспомнил о встрече с Го по пути в Хамамацу.

— Слишком много случайностей,— сказал Онодэра Юкинаге.— И все в один дени..

— Да, бывают также дурные дан».— отозвался Юки-кага, но голос его прозвучал как-то не очень уверенно.

— А как вы считаете, есть между этими явлениями взаимосвязь? — уже напрямик спросил Онодэра.

— Как вам сказать». Очень возможно, что взаимосвязь и существует. Но никаких фактов, подтверждающих это, у нас нет. А в таких случаях ученый обязан заявить, что в данное время каждое из этих явлений происходит само по себе.

— Но, — хотел было возразить Онодэра, почувствовав некоторое раздражение.

— У нас на судне беспрерывно ведется промер глубины,— прервал его Юкинага.— Е общем здесь, в этом районе, стало примерно на двести метров глубже, чем указано ва морских картах.

— Что же может происходить там? — Онодэра красноречиво показал пальцем вниз.

— Не знаю. Ясно только одно: что-то происходит. Но что именно и почему, на основании тех данных, которыми мы располагаем, сказать нельзя. Откровенно говоря, даже причин землетрясения мы пока не знаем. Гипотез хоть отбавляй, во ни одного факта в пользу хотя бы одной из них. Слешем, пока в глубине творится что-то для нас непонятное.

— Но,— продолжал наступать Онодэра,— ведь очевидно, что начинается какая-то громадных масштабов деятельность в земной коре вдоль Японского желоба, в вулканическом поясе Фудзи» охватывающая весь Японский архипелаг? Вам не кажется, что какая-то сила активизировалась сейчас в глубинах земли под Японскими островами?

— Не знаю,— повторил Юкинага.— В данный момент еще не ясно, связаны ли как-то опускание морского дна в районе острова Тори и катастрофа на Тона, хотя бы косвенно, Конечно, заманчиво вообразить, что такая связь существует, но ученый должен опираться на доказательства.

— Но позвольте! — вмешался Юуки.— Можете вы доказать или не можете, а землятрясения-то происходят, вулканы буйствуют!

Однако слова Юуки были обращены к морю — Юкинаги уже не было на корме: он направился в сторону кают.

«Неизвестно». «Не знаю». «Что-то происходит». «Доказательств недостаточно»...

Онодэра раздраженно оттолкнулся от перил и, подойдя к продолжавшему играть матросу, со словами «А ну-ка!» взял у него гитару. Импровизация в сумасшедшем темпе покорила паренька.

— Здорово! Ну вы даете! — восхитился он.

Подхлестнутый похвалой, Онодэра на ходу подбирал слова.

— Что это за песня? — матрос был в полном восторге.— Первый раз слышу.

— А я только что ее сочинил,— на душе у Онодэры было препаршиво.— Она называется «Ничего-то мы не знаем, ничего-то мы не можем».

— Ишь ты! — удивился матрос, взял у Онодэры гитару и тут же почта без ошибок исполнил только что услышанную песенку.

— А не лучше ли в этом месте играть вот так.— И парень показал как.

— Разумеется, лучше,— кивнул Онодэра, смущенный своим ребяческим порывом, порожденным раздражением.— Да, конечно, лучше.

— Пойдемте в трюм, а? Может, вы ее до конца сочините, эту песню?

— Нет, я спать пойду. Продолжение сочини сам.

Уже бросившись на койку, Онодэра вспомнил только что сыгранную песню и подумал: «А ничего ведь...» Он улегся на живот и записал мелодию на оказавшемся под рукой клочке бумаги.

На следующий день, в семь часов утра, «Дайто-мару», идя на малой скорости, произвел промер глубины и остановился прямо над затонувшим островом.

«Тацумн-мару», совмещавший функции нефтезаправщика и вспомогательного судна, прибыл еще прошлой ночью и теперь стоял метрах в трехстах от «Дайто-мару». На нем тоже готовились к погружению. Стрела подъемного крана подняла «Вадацуми» и медленно опустила на поверхность воды. Онодэра с Юуки прыгнули на его уходившую из-под ног верхнюю палубу. Онодэра скрылся в гондоле и, получая указания от Юуки, устроившегося у открытого люка, повел «Вадацуми» к «Тацуми-мару». С низкой рабочей кормы бросили канат, у борта вздулась алая амортизирующая кишка из пластика. Манипуляторы мягко обняли «Вадацуми», придав ему неподвижность, подвели шланг, и началась перекачка бензина в поплавок.

Глубоководное судно «Вадацуми» было сконструировано по типу батискафа, впервые созданного Пикаром в 1948 году, и считалось устаревшим. Уже существовали более совершенные глубоководные суда с большей плавучестью, сделанные из литиевой стали, удельный вес которой меньше удельного веса воды. Два таких судна имели США и одно Франция. Были и другие суда.

И все же имя Огюста Пикара обессмертил отнюдь не созданный им стратостат FNRS № 1, позволивший человеку впервые подняться над Землей на высоту тридцати тысяч метров, а именно глубоководный батискаф FNRS № 2. с Пикар — гений, владевший секретами подъемной силы и плавучести!

Он мечтал о шаре, который так же свободно плавал бы в глубоководных просторах, как благодаря подъемной силе водорода плавает в воздухе стратостат. В 1934 году Уильям Биби установил мировой рекорд, погрузившись в батисфере на глубину девятисот восьмидесяти четырех метров. Однако принцип погружения в батисфере по существу почти не претерпел изменений со времен Александра Македонского: путь в морские глубины ограничивал стальной трос.

Пикар же мечтал о «подводном стратостате», который, освободившись от тяжелой привязи, свободно погружался бы в морскую глубину, маневрируя и поднимаясь на поверхность воды благодаря балласту. А что же подводная лодка? Для этого у нее недостает жесткости корпуса. Этот пустотелый челнок на большой глубине, где давление составляет тонну на квадратный сантиметр, превратится в тончайшую лепешку. Даже пробка на больших глубинах спрессовывается до гранитной твердости и камнем идет ко дну. А если повысить жесткость корпуса? Неизбежно увеличится вес, и плавучесть лодки окажется недостаточной. А если попытаться увеличить плавучесть подводной лодки с помощью вспомогательного поплавка? Огромный поплавок не сможет противостоять огромному давлению. А если не делать поплавок герметичным, открыть в него доступ воде? Давление на внутренние и внешние стенки поплавка, конечно, сбалансируется, но в то же время объем воздуха, не изолированного от воды, сожмется под давлением в сотни раз, как в сотни раз сократится и плавучесть. Ведь воздушный шар под водой после определенной глубины тонет так же, как камень.

И вот Пикару пришла мысль использовать вещество, которое под давлением во много атмосфер почти не подвергается сжатию. Таким веществом оказался бензин. 3 ноября 1948 года первый автоматически управляемый батискаф с бензиновым поплавком FNRS № 2 погрузился на девятисотметровую глубину в открытом море недалеко от столицы Сенегала Дакара. В дальнейшем подводные суда такого типа: FNRS № 3, «Триест» № 1, «Триест» № 2 и «Архимед» — не раз покоряли морские глубины, превосходящие десять тысяч метров.

«Вадацуми» принадлежал к такому же типу судов, хотя и считался устаревшим по сравнению с американским «Алюминаутом» или франко-бельгийским «Литиймарином», но все же по своим техническим данным обладал максимальной маневренностью, жизнеобеспеченностью и продолжительностью пребывания под водой, как и все суда его типа. Оснащенный высокоэффективными и сверхлегкими водородными аккумуляторами, «Вадацуми» установил рекорд двадцатичетырехчасового пребывания на шельфе с экипажем в два человека. А его гондола длиной в три с половиной метра и диаметром в два и две десятых метра была снабжена и койками, и даже мини-туалетом. Максимальная скорость «Вадацуми» под водой составляла семь узлов, средняя — четыре узла, он способен был к скоростному погружению до четырехсот метров в минуту. Снабженный подводными осветительными ракетами и подводной телекамерой с панорамным объективом, он имел и надежную радиосвязь с маточным судном на ультрадлинных волнах.

Над палубой «Тацуми-мару» реял алый флаг, что значило: «Опасно. Огонь зажигать воспрещается». В воздухе пахло бензином. Бело-красно-оранжевые полосатые бока «Вадацуми» постепенно погружались в воду. Когда баки наполнились и алый флаг сменился желтым, от «Дайто-мару» отошла моторная лодка с шестью человеками на борту. Двое должны были остаться на «Тацуми-мару» для связи, а остальные поочередно по двое произвести три погружения на «Вадацуми». Каждое погружение должно было длиться около двух с половиной часов. Как только пустая лодка возвратилась, «Дайто-мару», дав сигнал, стал удаляться. Руководитель комиссии остался на нем.

Тем временем все подготовительные работы для погружения «Вадацуми» закончились. Юуки быстро перебрался с палубы батискафа на «Тацуми-мару» и помахал рукой Онодэре.

— Буду следить за тобой по радару,— сказал он.— Ну, пока. Средняя глубина здесь чуть выше четырехсот метров. Так что вроде бы на прогулку отправляешься.

— Не совсем,— Онодэра через плечо показал большим пальцем на профессора Тадокоро, с хозяйским видом прохаживавшегося по палубе.— Господа весьма возбуждены и говорят, что хотели бы, если удастся, заглянуть в желоб.

Экипаж первой смены состоял из профессора Тадокоро и молодого специалиста из Управления морских промыслов. Онодэра устроил их в гондоле и дал сигнал к отправке. Механические руки разжались и оттолкнули «Вада-цуми» от борта. Онодэра по установленному им обычаю заложил пальцы в рот и свистнул, с палубы «Тацуми-мару» в ответ засвистел Юуки. Через четырехметровый цилиндрический проход внутри поплавка Онодэра спустился в гондолу и задраил люк.

— Выходим! — коротко сказал он, еще раз проверил работу ультрадлинноволнового передатчика и, обернувшись к сидевшим в напряженном ожидании спутникам, спросил: — Ну как, вам удобно? Иллюминаторы перед вами. На корме тоже есть. А вот это экран телевизора. Телекамера с панорамным объектовом, угол охвата которого сто сорок градусов, установлена в носовой части.

Онодэра уменьшил освещение и протянул руку к рычагу, чтобы открыть электромагнитные клапаны. Передний и задний воздушные баки раскрылись. С «Тацуми-мару» было видно, как оранжево-белая командная вышка «Ва-дацуми» неторопливо исчезла в кипящей пене волн.

Онодэра включил двигатель.

Боковой винт над кормой поплавка медленно начал вращаться.

— Глубина шестьдесят метров. Начинаем погружение. Пожалуйста, держитесь за поручни!

Онодэра отжал вправо штурвал — точную копию самолетного, и «Вадацуми» штопором пошел в глубину под углом в пятнадцать градусов.

В поле зрения носовых иллюминаторов медленно вращающегося батискафа оказались темные тени. Два водолаза с «Тацуми-мару», установившие небольшой буй над намеченной целью, теперь стояли на специальном диске. Хотя отсеки диска были наполнены азотом, а не гелием, водолазам, очевидно, не так-то легко было удержаться на маленькой площадке, находившейся на глубине девяноста метров. Они то держались за якорную цепь, то вдруг начинали размахивать руками, словно регулировщик на перекрестке.

Онодэра включил подводную телекамеру. Изображение было четким и ясным.

— При желании можете сделать видеозапись, — сказал он профессору Тадокоро.— Достаточно нажать вон ту кнопку. Лента рассчитана на тридцать минут. Имеются три ленты.

Профессор Тадокоро и специалист из Управления морских промыслов молча смотрели то на экран телевизора, то в иллюминаторы.

— Вот он! — воскликнул вдруг профессор Тадокоро.— Точно — это он.

Было только начало десятого, солнечные лучи косо падали на поверхность воды, едва освещая глубину. Но вода была очень прозрачной, и на экране телевизора отчетливо был виден медленно проплывающий темный силуэт затонувшего острова. Светлым пятном выделялась вершина, а склоны тонули во мраке бездны.

— Идите прямо к острову,-— приказал профессор Тадокоро, включая видеозапись.— И, если можно, продолжайте погружение, не изменяя положения судна...

Осторожно покачивая штурвал, Онодэра короткими толчками вывел батискаф из штопора, повернул носом к острову и, дав задний ход, остановил. Потом все под тем же наклоном, не меняя положения батискафа, начал погружение. Словно из театрального люка, неторопливо поднималась на экране вершина безымянного острова. До нее было около трехсот метров. Профессор снова нажал кнопку видеозаписи. С едва слышным шуршанием заскользила лента.

Онодэра включил эхолот.

— Не очень увлекайтесь записью,— сказал он, внимательно следя за дрожащей стрелкой эхолота, все ближе подбиравшейся к красной нулевой отметке, и за показаниями скорости погружения.— Впереди еще много интересного.

Метрах в десяти от вершины Онодэра внезапно дал задний ход. «Вадацуми», сохраняя наклон в пятнадцать градусов, отскочил назад.

— Будем погружаться вдоль склона? — спросил Онодэра.

— Эй, друг, не играй на нервах! — прозвучал по УДВ голос Юуки.— Я думал, сейчас врежешься...

— Обойдите вершину,— сказал профессор Тадокоро,— а потом спускайтесь вниз вдоль склона.

— Сообщение с «Дайто-мару»,— донеслось из громкоговорителя.— К востоку от острова морское дно образует наклон в три градуса. Протяженность его пока не установлена. По данным морских карт дно в этом районе ровное, а глубина на сто восемьдесят метров меньше.

— Оползень произошел, что ли? — спросил специалист-промысловик.

— Профессор,— Онодэра дал полный ход,— как объяснить, что при опускании морского дна почти на двести метров не возникло цунами?

— Не знаю! — прорычал Тадокоро.— Что-то, конечно, сбалансировало это явление, но что, представить себе не могу!

Со вчерашнего дня все только и твердят «Не знаю! Не знаю!», подумал Онодэра.

Метрах в пятидесяти от вершины «Вадацуми» пошел на погружение. Скорость три узла в час. Прошли девяносто метров. И на такой глубине оказалось довольно светло. Отчетливо просматривались складки кратера древнего вулкана. Не было даже необходимости включать прожекторы дальнего действия.

Не разбираясь в тонкостях вопроса, Онодэра понимал, что остров образовался на морском дне и длительное время находился под водой, а потом «вынырнул» на короткое время — об этом свидетельствовали следы эрозии. Сейчас этот диковинный остров опять опустился на дно. Кратер его вершины составлял примерно двести-триста метров в диаметре, внутренние стенки почти отвесно уходили вниз. На них виднелась глубокая V-образная трещина. Она была явно не вулканического происхождения, а возникла уже после образования кратера. Эхолот показал глубину внутри кратера сто метров. Онодэра беспокоился, не предложит ли профессор Тадокоро спуститься внутрь кратера. Сделали полукруг над островом, однако никаких признаков недавней вулканической деятельности не обнаружили. Остров холодной глыбой прочно лежал на дне, словно находился здесь извечно...

Онодэра дал сигнал погружения. Пользуясь гидролокатором, он опустил нос батискафа под углом почти в тридцать градусов к склону, переключил эхо гидролокатора на громкоговоритель и сказал в микрофон:

— Юуки, мы поехали... Держи нас под наблюдением!

— О’кей,— ответил Юуки.— Сейчас вы почти прямо подо мной. Прекрасно вас вижу...

Онодэра повернул рукоятку. За толстенной стеной гондолы послышался шум воды. Ощущалась вибрация отталкивающего воду винта. Профессор Тадокоро и молодой специалист, пристегнувшись ремнями к сиденьям, переводили взгляд с иллюминаторов на экран телевизора. В гондоле гремело эхо гидролокатора: «Ко-н, ко-он». «Вадацуми» боком к склону спускался вниз.

Пересекая экран, уходили наверх косяки рыб. Порой мелькали силуэты огромных акул. В правом иллюминаторе был виден склон затонувшего острова, или, вернее, подводного морского вулкана. Были заметны и свежие следы размыва.

— Верните батискаф в горизонтальное положение,— попросил профессор.— Ненадолго, хоть на минутку. Пройдите вдоль линии размыва.

Онодэра поднял нос судна. Линий размыва оказалось несколько, они шли горизонтальными полосами. Значит, остров, возвышаясь над морской поверхностью, не раз то пускался, то поднимался на незначительную дня глаза высоту.

— Ватерпас есть? — спросил профессор.

— В ящике стола, там же, где судовой журнал.

Тадокоро приложил ватерпас к иллюминатору и напряженно вгляделся:

— Если показания прибора правильные, то остров за три дня на четыре-пять градусов отклонился к востоку.

— Начинаю спуск,— сказал Онодэра.

— Давай! — хлопнул его по плечу профессор.

«Вадацуми» спускался все ниже. Двести метров, двести пятьдесят. Солнце, должно быть, уже поднялось довольно высоко — кругом немного посветлело. Вода за стеклами стала ярко-синей. Онодэра почти не смотрел на пьезометр. Глубина для «Вадацуми» на самом деле была прогулочной. Триста метров. Онодэра постепенно выровнял корабль. Склон делался все более пологим, плавно уходя к сине-фиолетовому дну. Температура воды — пятнадцать градусов. На экране уже почти ничего не было видно, и Онодэра выключил телевизор. А когда отключил и электрическое освещение гондолы, в иллюминаторы хлынул призрачный свет. Глубина — триста пятьдесят метров. «Вадацуми» почти горизонтально шел к подножию очень пологого склона, таявшему в донном мраке. Онодэра выбросил несколько балластных шариков.

— Вот-вот будет дно.

— Сообщение с «Дайто-мару»,— прозвучал в наушниках голос Юуки.— Высота возвышения десять километров с востока на запад и пятнадцать километров с севера на юг. Если ты передвинешься на три километра к востоку, окажешься на шельфе с уклоном примерно в десять градусов.

Онодэра включил прожекторы. За стеной вода смутно просматривалось дно. В сильных лучах прожекторов оно казалось гигантским живым существом. Выброс якоря толчком отозвался в гондоле. Достигнув дна, якорь поднял столб мути. «Вадацуми» еще немного продвинулся вперед и остановился. До дна оставалось около двух метров.

На первый взгляд на дне никаких изменений не было. Едва приметный наклон, и то если приглядеться. Но двое за спиной Онодэры пришли в страшное возбуждение.

— Следы дислокации...— пробормотал специалист-промысловик.

— Чтобы так были обнажены вулканическая порода И бомбы!..— возбужденно говори профессор Тадокоро.

— Совершенно очевидно, что осадки совсем недавно перемещались и довольно резко,— отозвался лист.— Посмотрите вон туда!

— Гм,— хмыкнул профессор.— Видно, осадки в этом районе на большом пространстве ползут вниз по склону.

— А не точнее ли сказать, что здесь произошли оползни?..

— Онодэра,— сказал профессор Тадокоро,— идите, пожалуйста, над склоном к восточному шельфовому обрыву.


Когда они всплыли на поверхность, на «Тацуми-мару» кипел спор. Он разгорелся еще раньше, до того как «Вадацуми» сбросил балласт и начал всплывать, сообщив об этом по УД В на «Тацуми-мару» и на «Дайто-мару». Механические руки захватили «Вадацуми», и «Тзцуми-мару» на самой малой скорости пошел на восток. Началась под-готовка ко второму погружению. Пока отсеки запояшет новым балластом, меняли видеоленты, авторегистраторы, спор на судне, достиг своего апогея. Казалось, еще немного, и ученые мужи пустят в ход кулаки. Профессор Тадокоро упорно настаивал на теш, что граница между наклонным участком шельфа и возвышением почти исчезла. Специалист-промысловик поддерживал его, считая, «гго до недавнего времени она явно существовала. Об этом свидетельствуют выходы обнаженных коренных пород на достаточно обширном пространстве.

Тем временем «Вадацуми» подготовили ко второму погружению. Опускались на тот же самый участок шельфа. На борту были Юкинага и вулканолог. Очень спешили, обед взяли с собой в батискаф. Онодэра, как и в прошлый раз, произвел скоростное погружение до шестисотметровой глубины, а затем спустился вдоль склона на глубину тысяча восемьсот пятьдесят метров. Оба ученых, увидев открывшуюся их глазам картину, разволновались. Даже всегда спокойный Юкинага утратил свою невозмутимость — правда, ненадолго — и охрипшим, срывающимся голосом издал какое-то восклицание.

Когда батискаф всплыл на поверхность, началось небольшое волнение. «Вадацуми» подняли на корму, и «Тацуми-мару» дал полный ход.

— Третье погружение отложено на завтра,— сказал профессор Тадокоро.— По-видимому, «Дайто-мару» обнаружил изменения в Бонинском желобе, это около ста двадцати километров отсюда. Попробуем погрузиться на дно желоба. Надеюсь, батискаф выдержит?

— Теоретически он может погружаться на вдесятеро большую глубину,— ответил Онодэра.— Он прошел совершенно невероятные испытания на удар в гидродинамическом бассейне кораблестроительной фирмы «Ай». 

 7

На следующий день оба судна вели наблюдение за «Вадацуми», погружавшимся в бездонный желоб. В гондоле находились профессор Тадокоро и доцент Юкинага. Глубина здесь была не просто глубиной — тысячи метров непроглядного мрака. Там, на дне, температура воды падает почти до нуля, а давление на человеческую ладонь составляет больше ста тонн. Инфернально-ледяная вода и высокое давление... Перебравшийся на «Тацуми-мару» злополучный Тацуно с ужасом наблюдал за показаниями эхолота — слабый, едва уловимый сигнал возвращался через десять секунд после отправки. Скорость звуковых волн под водой — около полутора тысяч метров в секунду, следовательно, «Вадацуми» находился на глубине более семи с половиной тысяч метров.

— Десять секунд,— пробормотал Тацуно.— Достаточно для вставки одной рекламной передачи по телевидению...

Чувствовалось всеобщее напряжение. И Онодэра вел спуск в бездну особенно осторожно и внимательно. «Вадацуми» погружался медленно, со скоростью четыре километра в час. Вначале Онодэра использовал нисходящее течение, но на глубине ста метров уже начался мир почти неподвижной воды. Исчезли косяки рыб, обитателей верхних слоев воды. «Вадацуми» прошел сквозь облако похожих на падающий снег мариненоу, мелькнули глубоководные медузы, светящиеся рыбы. На глубине около семисот метров исчез уже и смутный свет за иллюминаторами. А на глубине тысячи метров батискаф охватило царство мрака, словно вокруг разлилась густая тушь. Стало прохладно, влага крупными каплями оседала на внутренних стенках гондолы.

— Я бы посоветовал надеть куртки,— сказал Онодэра.

Приборы, точно светлячки в ночи, светились зелеными огоньками. На глубине тысячи пятисот метров Онодэра включил прожекторы. Вода в их лучах чуть мерцала и колыхалась, окружая «Вадацуми» многослойной серо-зеленой завесой. Время от времени мимо проплывали диковинные глубоководные существа, не проявлявшие никакого интереса к странному пришельцу. Вспыхнул и фейерверком рассыпался косяк светящихся креветок и медуз. Что-то неведомое, гигантское смутно чернело и шевелилось на грани света и мрака...

— Три тысячи метров...— сказал Онодэра, глядя на пьезометр.— Слева уже начинается склон к морскому желобу. Расстояние одиннадцать километров, уклон двадцать пять градусов.

Фононно-мазерный гидролокатор время от времени неприятно щелкал отраженным звуком и четко рисовал на экране рельеф далекого морского дна. Континентальный склон морского желоба, судя по картам, страшно крутой, на самом деле оказался довольно пологим, с максимальным уклоном в тридцать градусов. А склон со стороны океана был еще более пологим, с уклоном всего в десять-пятнадцать градусов. И только стены немногочисленных морских ущелий уходили вниз под углом в пятьдесят-шестьдесят градусов.

Когда глубиномер показал, что до дна остается четыре с половиной тысячи метров, Онодэра выключил эхолот. В гондоле воцарилась мертвая тишина. На такой глубине «Вадацуми» сохранял стабильное равновесие, словно был неподвижен. И только по тому, как стремительно возносились вверх глубоководные обитатели за стеклом иллюминатора, можно было понять, что батискаф уходит вниз со скоростью полутора метров в секунду. Температура внутри — шестнадцать, температура снаружи — три градуса. Юкинага запахнул куртку. Заработал осушитель, исчезли капельки воды со стен и трубок. На пьезометре четыреста двадцать атмосфер — давление постепенно возрастало. В гондоле было так тихо и сумрачно, что начинало казаться, будто ее спускают в безмолвие могилы.

Пять тысяч метров... Юкинага тяжело задышал, словно всей кожей почувствовав непомерную тяжесть воды, от которой его отделяла лишь двадцатисантиметровая стенка. На гондолу давила водная масса в несколько сотен тысяч тонн. Казалось, броня-скорлупка рассыплется, как сухое печенье, сжатое в кулаке гиганта. Что-то едва скрипнуло, я Юхинага испуганно оглянулся,

— Ничего особенного,— словно догадавшись о его состоянии, успокоил Онодэра.— Это детали крепления от понижения температуры, только и всего. Включить обогреватель?

— Нет,— сказал профессор Тадокоро.— Вот-вот будет дао,

— Глубина пять тысяч семьсот...— Онодэра взглянул на пьезометр.— А до дна...

Звуковая волна с резким шумом выстрелила вниз. Эхо тут же вернулось.

— Тысяча девятьсот пятьдесят метров. Дно ровное.

Живые существа почти совсем исчезли. Лишь изредка в свете прожектора уплывали вдаль тени длинных похожих на угрей призраков. Это были глубоководные медузы или моллюски, обладающие прямо-таки поразительной приспосабливаемостью.

Но стоило выключить прожекторы, как сразу наступила кромешная тьма, источенная редкими звездочками микроскопических светящихся организмов. Температура воды упала до одного н восьми десятых градуса. Температура в гондоле — до тринадцати градусов. Хронометр показывал, что с момента погружения прошел час и сорок две минуты.

:— Семь тысяч метров.

— А это? — прошептал Юкинага.— Скат, что ли?

За левым иллюминатором, там, куда едва проникал свет прожекторов, медленно проплыло нечто похожее на гигантское полотнище ткани.

— Не может быть,— хрипло пробормотал профессор Тадокоро.— Уж слишком оно велико для живого существа!

Чтобы пройти ноле света, этому нечто потребовалось пять-шесть секунд. Значит, длина его была метров тридцать.

— Может попробуем гидролокатором уточнять, что это такое? — спросил Юкинага.

— А оно уже ушло наверх,— ответил Онодэра.— Скоро дно.

Он коснулся кнопки. Послышался глухой шум, скорость погружения снизилась. Но вдруг «Вадацуми» что-то сильно толкнуло. Нос сначала занесло почти на двадцать градусов влево, а лотом градусов на тридцать вправо.

— Что это? — почти крикнул Юкинага.— Авария?

— Да нет...— спокойно ответил Онодэра.— По всей вероятности, глубинное течение.

— На такой глубине?! — удивился пофессор.— И такое сильное? Почему?

— Не знаю. Но я и прежде наблюдал подобное. Правда, с таким сильным сталкиваюсь впервые. Если это был поток морского течения, надо полагать, его скорость превосходила три с половиной узла.

— Странно...— недоверчиво произнес Юкинага.— На глубине семь тысяч метров такое быстрое течение?

— Откуда я знаю,— Онодэра пожал плечами.— Но мы уже прошли через него.

Толщина потока была примерно полтораста метров. «Вадацуми», лишь немного отнесенный в сторону, благополучно прошел сквозь него. Онодэра, включив гидроракету, опять повернул батискаф точно на юг. Бокового удара не последовало.

— До морского дна четыреста метров,— сказал он, не сводя взгляда с приборов, и осторожно, понемногу стал сбрасывать балласт. Скорость погружения начала падать: полтора метра в секунду, метр две десятых, метр, еще меньше. Поворот рукоятки — и оба винта меняют положение на вертикальное. Батискаф тихо тормозит. Перестали работать двигатели, и снова медленное-медленное погружение. До дна осталось пятьдесят метров. Корпус дрогнул и качнулся — под брюхом батискафа повис страховочный якорь. Сбросили немного балласта, и скорость погружения падает до двадцати сантиметров в секунду.

— Вот оно...— прозвучал тихий, как вздох, шепот Юкинаги.

В скрещенных лучах носовых и кормовых прожекторов показался чуть выпуклый смутный желто-коричневый круг. Постепенно его контуры становились все более отчетливыми. Кое-где над ним кружились маленькие мутные круги, по форме напоминающие бублики. Это восходили грязевые облачка от недавно сброшенных балластных шариков. Густой клуб мути достиг дна; страховой якорь «Вадацуми» обрел плавучесть, соответствующую весу той части якорной цепи, которая легла на дно. Батискаф постепенно прекратил погружение и наконец остановился в полутора метрах от дна.

Когда едва заметное течение унесло всю муть, стала отчетливо видна тоскливо-коричневая, холодная пустыня морского дна. Лучи всех прожекторов падали отвесно вниз, совершенно не рассеиваясь. У самого дна вода казалась темно-фиолетовой, как нельзя лучше соответствуя человеческому представлению о морской бездне. Безграничный мрак со всех сторон вплотную подступал к освещенному пространству дна. Вода в морском желобе была совершенно прозрачной.

«Вадацуми» висел в воде как неподвижный аэростат, соединенный с грунтом короткой якорной цепью. Он замер, словно живое существо, удобно устроившееся на последнем звене цепи, словно йог, усевшийся в позе созерцания на конце брошенной в воздух веревки... Шесть его глаз испускали шесть пучков света. Великая мертвая тишина гигантской морской глубины сжимала со всех сторон эту хрупкую скорлупку, которая испытывала на себе давление в восемьсот атмосфер. Здесь даже плотность воды была на четыре процента выше обычной. Эта огромная тяжесть давила на все обширное пространство донной пустыни, покрытой липким илом. Температура внутри гондолы упала до двенадцати, а воды — до полутора градусов. Люди в гондоле, угнетенные непомерным бременем, навалившимся на плексигласовые иллюминаторы диаметром в пятнадцать сантиметров, едва дышали.

— Итак,— сказал Онодэра охрипшим голосом,— мы на дне желоба. Глубина семь тысяч шестьсот сорок метров.

Словно разбуженные его голосом, оба ученых возбужденно зашептались.

— Вон они! — профессор Тадокоро показал на что-то пальцем.

Юкинага кивнул. По дну тянулись волнообразные следы.

— Совсем недавно с запада на восток здесь прошел внезапный и достаточно сильный донный поток,— сказал Юкинага.— А вон там старые волнообразные следы протянулись с юга на север.

— А это что? — спросил профессор.— Длинное, похожее на канаву?

— Может быть, след какого-то животного?

— Вы думаете, на морском дне обитают такие огромные слизняки?! — воскликнул профессор.— Ведь ширина этого углубления несколько метров.

Дно осветилось короткими вспышками — в гондоле несколько раз с сухим треском щелкнули затворы фотоаппарата. Профессор Тадокоро судорожно сжал в руках высокочувствительный гравиметр.

— Мы можем передвигаться на такой глубине? — спросил он.— Вперед и вправо, под углом в семь градусов, пожалуйста.

Онодэра включил телевизор и выбросил немного балласта. За иллюминаторами опять все затянуло мутью. «Вадацуми» всплыл — чуть-чуть, настолько, что якорная цепь лишь слегка дрогнула. С помощью гидроракеты Онодэра осторожно повернул судно, обогнул якорную цепь и на минимальной скорости повел батискаф вперед.

Муть осела, и внизу стала видна длинная выемка шириной метров в семь-восемь. Она казалась следом проползшего здесь огромного животного или прокатившегося гигантского камня.

— Смотрите, они и дальше есть,— сказал Юкинага.— И много...

— Что это может быть, как вы думаете? — спросил профессор Тадокоро.

— Не знаю,— ответил Юкинага.— Хотя мне и приходилось погружаться на дно морских желобов, такое вижу впервые.

Необычные борозды во множестве пересекали морское дно с востока на запад. Длину их невозможно было определить, а ширина каждой составляла от пяти до восьмидевяти метров. Что-то неведомое и гигантское прошло, пронеслось по этому дну...

— Может, это как-то связано с гравитационными изменениями? — предположил Юкинага.

— Трудно сказать,— Тадокоро крутил кинокамеру.— Проследим что ли?

Онодэра слегка потянул руль вверх. Тут же последовал удар по гондоле.

— Что случилось? — спросил профессор.

— Не пойму, какая-то вибрация в воде,— отозвался Онодэра, глядя на показания приборов.

Над головой раздался звон Поплавка. И опять последовал удар волны по гондоле.

— Подводное землетрясение?!

— Кто его знает.,.

— Бели бы настоящее землетрясение, так просто не отделались бы,— сказал Юкинага.— Но слабые колебания явно есть.

— Ничего себе слабые, если способны дать хорошего пинка гондоле,— пробурчал профессор.— Можно установить, с какой стороны шла волна?

— Почти прямо с востока,— Онодэра посмотрел на показания самописца.

— Трогайтесь,— скомандовал профессор Тадокоро.— Проследим путь этого фантастического слизняка.

Переключив приемопередатчик на максимальную мощность, Онодэра попытался вызвать «Тацуми-мару». Наконец в приемнике послышался голос Юуки. Но среди помех он звучал слабо и был еле слышен.

— Сейчас вас не вижу. Только что по гидролокатору узнали, что вы достигли дна.

— А вы зарегистрировали необычное подводное колебание?

— Подожди минутку.

Приемник трещал.

— Нет, не зарегистрировали,— донеслось сквозь помехи. Видно, над «Вадацуми» проходило мощное облако планктона, и время от времени приемник совершенно замолкал.— С «Дайто-мару» спущен на сто метров подводный звукоприемник. Сейчас проверяют записи, но пока никакой ясности, очень уж много различных микроколебаний.

Иного и ожидать нельзя; подумал Онодэра, ведь колебания такой малой амплитуды по пути рассеиваются, а еще отражение от границ водных слоев с резким перепадом температур.

— О’кей,— сказал Онодэра.— На дне желоба обнаружены странные выемки. Отправляемся вдоль , них на восток. Уточни наше местонахождение.

— Есть уточнить! — отозвался Юуки.— С этого момента с интервалом в минуту регулярно посылай сигналы.

Онодэра, не отрываясь, смотрел на хронометр. Через минуту аппарат сверхзвуковой сигнализации, укрепленный над поплавком, послал первый сигнал. Ответный сигнал с «Тацуми-мару» подтвердил местонахождение «Вадацуми». Переведя аппарат на автосигнализацию, Онодэра повел батискаф вперед. Описав плавную дугу, судно со скоростью до трех узлов пошло вдоль третьей выемки. По-видимому, ее глубина в этом месте была еще не самой большой. Выемка полого спускалась на восток. Батискаф шел, выбросив за борт страховочную цепь, чтобы соблюдать заданное расстояние до дна. Стрелка микропьезометра начала едва заметно подниматься.

Через два километра выемка сделалась вдвое шире, но глубина ее стала мельче. Другая выемка, тянувшаяся метрах в сорока слева, постепенно исчезла в грунте. Сигнализация отсчитывала минуты. Тихо гудел двигатель и временами стрекотала кинокамера.

— Мы на глубине семь тысяч девятьсот метров,— сообщил Онодэра.— Уклон дна становится круче.

— Вода помутнела,— заметил профессор Тадокоро.

Действительно, видимость значительно ухудшилась. В свете прожекторов можно было разглядеть только облака донной мути. Вдруг внезапным ударом нос корабля подняло кверху. По инерции батискаф подбросило метров на двадцать. Потом началась килевая качка.

— Все в порядке? — Юкинага вцепился в сиденье. При тусклом свете лампочки на его лбу были видны крупные капли пота.

Вместо ответа Онодэра потянул на себя руль и поднял батискаф еще метров на тридцать. Килевая качка сразу уменьшилась. «Чтобы по дну морского желоба на глубине восьми тысяч метров проходило столь сильное донное течение, такого в учебнике не найдешь,— подумал Онодэра.— Пожалуй, это открытие». На расстоянии шестидесяти метров ото дна он вернул кораблю горизонтальное положение. Качка почти прекратилась.

— Погрузимся еще раз? — спросил Онодэра.

— Да ладно, хватит,— сказал профессор.— Выемка все равно исчезнет в облаках мути. Давайте прямо вперед.

Видимость становилась все хуже. Онодэра включил эхолот. Правда, эхо было несколько беспорядочным — возможно, из-за донного течения,— но дно оказалось почти ровным, а глубина — все те же восемь тысяч метров. «Чем же была вызвана недавняя килевая качка? — продолжал размышлять Онодэра. Чуть выше — и полное спокойствие, а спустись немного — резкие колебания... Может быть, волнение обусловлено колебаниями морского дна. А если внизу, под дном, существует активный слой, где происходят постоянные колебания?[3]»

«Вадацуми» прошел уже три километра, а желобу все еще не было конца. В наиболее узких местах его ширина достигала нескольких десятков километров, а океанический уклон к нему был еще где-то очень далеко. Расстояние до дна по-прежнему было шестьдесят метров, а просматриваемое пространство не превышало и десяти. После погружения прошло уже более трех часов.

— Стоп! — сказал профессор Тадокоро.

Онодэра дал задний ход, а потом выключил двигатель. По инерции «Вадацуми» стал понемногу погружаться. И хотя колебание воды, вызванное вращением винта, прекратилось, пики на ленте осциллографа не уменьшились.

— Сядем еще раз на дно? — спросил Онодэра.

Батискаф продолжал медленно погружаться.

— Да нет,— неуверенно пробормотал профессор Тадокоро.

— Может, пустить осветительную ракету?

— Давайте.

Онодэра открыл крышку ящичка справа от пульта управления. Он представил себе, как серебристый цилиндр выскочит сейчас из поплавка и косо пойдет вверх, оставляя за собой длинный хвост пены, и потянул один из шести рычажков. Едва ощутимый толчок, и в верхней части телевизионного экрана появился слепяще яркий шар. Пуская обильные пузыри, он медленно проплыл по диагонали.

Две прильнувшие к иллюминаторам фигуры выражали безмолвное изумление. Онодэра, глядевший на экран телевизора со сверхвысокой скоростью развертки, тоже был ошеломлен.

Освещенные мощными лучами падающего бело-голубого солнца, внизу клубились, уходя в неведомую даль, причудливые мутьевые облака. Ничего, кроме этих клубов, похожих на кучевые облака в земном небе* Оказывается и здесь, на страшной глубине, волнуются, дышат, клубятся мутьевые облака...

— Онодэра, вы...

Но Онодэра, не дослушав профессора, уже нажал на рычаг -пуска следующей осветительной ракеты. Заметив, что изображение дна на экране эхолота совершенно помутнело, он торопливо включил фононно-мазерный гидролокатор.

И произошло совершенно неожиданное. Остро направленная волна высокой энергии прошила шестидесятиметровую глубину и прошла дальше, через слой, который до сих пор все принимали за морское дно, еще на сто метров, описав рельеф истинного, твердого морского дна. А на глубине шестидесяти-восьмидесяти метров гидролокатор показал смутное, туманное изображение. Онодэра едва не закричал, что это ГРС, но откуда на глубине восьми тысяч метров взяться глубинному разбросанному слою?! Ведь эхолот обычно дает изображение так называемого псевдодна только на глубине от пятидесяти до трехсотчетырехсот метров. Происходит это в результате всплывания и погружения скоплений планктона. Что же получается? Скопления мутьевых облаков играют роль планктона, и на этом сверхдне происходит явление, аналогичное ГРС?..

— Можете погрузиться ниже? — спросил профессор Тадокоро, выслушав доклад Онодэры.

— А не опасно ли? — подал голос Юкинага.

— Давайте спустимся еще метров на пятьдесят,— предложил Онодэра.— Бортовую измерительную аппаратуру для определения температуры, плотности воды и содержания соли можно опустить метров на пятнадцать ниже.

— Осторожно только...— пробормотал профессор.— Будьте готовы всплыть в любую минуту.

Онодэра откачал из маленького балансира бензин, «Вадацуми» стал быстро снижаться. Онодэра быстро выбросил балласт, но судно уже нырнуло в мутьевые тучи. Опять началась сильная качка. Наконец, с трудом поднявшись на пятнадцать метров выше, Онодэра опустил бортовые приборы. Трос раскачивался во все стороны.

— Плотный активный слой,— сказал профессор Тадокоро.— Температура один и семь десятых градуса. Чуть выше обычной.

— А слой-то тянется с юга на север,— заметил Юкинага.

— Плотность одна и пятьдесят три тысячных! — изумился профессор.— Это же намного выше максимальной плотности морской воды!

— А плотность соли...— Юкинага вдруг запнулся.— Ну, естественно, она должна быть высокой. Ведь в ней содержится большое количество ионов металла, особенно ионов тяжелых металлов.

— Взять пробу морской воды,-— распорядился профессор.

Когда заработал насос, опять почувствовался толчок. На этот раз «Вадацуми» сотрясала боковая качка. Показалось, что внизу по скоплению мутьевых туч пробежали какие-то темные полосы.

— Профессор! — тихо воскликнул Онодэра.

— Пустите еще одну ракету...— Тадокоро, не обращая внимания на толчок и качку, следил за показаниями приборов.

Запуская третью осветительную ракету, Онодэра вдруг инстинктивно почувствовал какую-то опасность и выбросил большую массу балласта. Клубившиеся совсем рядом мутьевые тучи резко ушли далеко вниз.

— Что вы делаете? Ведь еще...

В этот миг страшной силы донная волна ударила в бок «Вадацуми». От этого удара его повернуло на девяносто градусов и в наклонном положении отнесло на несколько десятков метров в сторону.

«Землетрясение? — пронеслось в мозгу Онодэры. На глубине я попадаю в такую переделку впервые. Да не может же...»

Гондола раскачивалась со скрипом. Онодэра опять выбросил балласт. Потом он сообразил, что часть колебаний судну сообщают спущенная якорная цепь и трос с бортовыми приборами. Мгновенно подняв приборы и якорь, он включил двигатель. Внезапно качка прекратилась. Онодэра глянул на компас. Судно повернулось носом прямо на юг. Онодэра развернул батискаф на сто восемьдесят градусов. Скорость всплытия оказалась неожиданно малой. И только тут Онодэра заметил, что второй слой балласта из-за неисправности клапанов остался невыброшенным, значит, батискаф начал всплывать только потому, что отрубили цепь для страховки.

— Профессор, а это..— воскликнул Юкинага.

Онодэра невольно прильнул к носовому иллюминатору.

Осветительная ракета, запущенная перед самым толчком, ярко сияла вдали. Повиснув в прозрачной воде, она на большое расстояние вокруг освещала затянувшие дно бурлящие тучи мути. На границе тьмы и света, раскачиваясь, поднималось что-то гигантское. Они скоро поняли, что это плотные мутьевые потоки зеленоватого оттенка, которые низвергались с вершины склона морского желоба на более легкие мутьевые облака, отодвигая и волнуя их.

— Беспорядочный мутьевой поток! — сдавленным от волнения голосом сказал профессор Тадокоро.— Беспорядочный мутьевой поток, на существовании его настаивал Кюнен. Если это действительно так, то мы первыми в мире увидели его воочию.

— Всплываю! — Онодэра уже овладел собой, и его голос прозвучал спокойно.— С корабля сообщили, что на поверхности моря началось волнение.

«Вадацумк» уже на восемьдесят метров поднялся над бурлящими тучами мути. Внизу под ним колыхалось донное течение высокой плотности и неизвестного происхождения. Оно заполняло самую глубокую часть желоба. «Ва-дацуми», одинокий, затерянный в густой черноте бездны, лег на обратный курс и, словно стратостат с обрубленным якорем, с каждым метром прибавляя скорость, устремился к серебристому, полному света потолку, незримо мерцавшему где-то наверху, на высоте восьми тысяч метров.

Онодэра, чтобы облегчить вес, выпустил три оставшиеся осветительные ракеты. Они брызнули, подобно фейерверку и, превратившись в три огненных бледно-синих цветка, повисли над «Вадацуми». Мощная вспышка высветила среди вечного мрака огромный, диаметром в несколько километров, шар воды, где никогда не было никакого света, кроме слабого мерцания глубоководных светящихся существ.

И в это мгновение Онодэра с удивительной отчетливостью ощутил стихию, в которой находился. Всюду — сзади, спереди, слева и справа — их окружали стены совершенно неподвижной воды. На несколько километров вокруг ничто не заслоняло поля зрения. Лишь в отдалении, по левому борту, на грани светового круга чернел, растворяясь в темноте, склон морского желоба. И все. Остальное — прозрачная, холодная стена воды. А внизу все шире распространялись плотные, в мелких складках тучи мути с единственным черным пятнышком, тенью «Вадацуми», крохотного полого тела, стремительно несущегося к синей дуге.

Три светящихся цветка стали медленно опускаться, постепенно теряя свою яркость. Там, куда не доходил их свет, Онодэра представил себе гигантский — почти в сто километров шириной — разлом в земной коре. Он почти непрерывно тянется на многие тысячи километров от тридцать восьмого градуса южной широты до пятьдесят третьего градуса северной широты. По дну этой невероятной канавы на дне океана, через тропики, далеко на север к берегам Камчатки, проникают холодные воды антарктических морей.

Японский желоб!

Один из глубочайших желобов в мире, пролегший на семитысячеметровой глубине под полными света и ветров просторами Тихого океана. И там, на дне этой бездны, сейчас явно что-то готовилось, что-то зарождалось. Гигантская холодная змея мрака, растянувшаяся с крайнего юга до крайнего севера, преодолев гнет чудовищного давления, чуть-чуть передернула кожей и шевельнулась, еще немного — и она забьется в конвульсиях...

Но что же хам происходит, что?

Глядя на исчезающие в безбрежной бездне мрака звездочки, Онодэра почувствовал все величие океана и скрывающегося под ним чудовища. Человек в сравнении с ними — песчинка, знания его ничтожны.

Ледяной холод сдавил грудь. Человек ощутил непомерное бремя холодной морской воды, усиленное сознанием собственной беспомощности. Что он может? Двое других, должно быть, чувствовали то же самое. Даже дыхания их не было слышно. Их взгляды были прикованы к мрачно-зеленым кругам маленьких иллюминаторов.

Что же там зарождается?

Токио  

 1

Когда, положив на стол рапорт и докладную записку, он хотел было выйти из кабинета, управляющий делами, словно что-то вспомнив, окликнул его:

— Онодэра!

Он обернулся. Управляющий Ёсимура, барабаня кончиком карандаша по зубам, задумчиво смотрел в пустоту. Бумаги лежали на столе нетронутыми.

— Слушаю вас,— сказал Онодэра.

— Да нет... ничего. Ты сейчас домой?

— Пожалуй...— неуверенно ответил Онодэра.— Хочу до конца использовать прерванный отпуск. С послезавтра.

Ёсимура встал из-за стола и, подтянув шнурок воротника летней рубашки, взял с вешалки первозданной свежести панаму.

— Ухожу и сегодня уже не вернусь,— сказал он секретарше, печатавшей на машинке со шрифтом «хирагана».— Бумаги из конструкторского отдела я подписал, так что передайте их в подводный отдел.

Онодэра открыл перед ним дверь.

— Как насчет пивка, бочкового, а? — спросил управляющий.— Может, подадимся на Гиидзу?

— Пиво в такую жару...— ответил Онодэра.— Пожалуй, лучше холодного кофе...

— Что ж, скоротаем время за кофе...— весело произнес Ёсимура, вызывая лифт.— Знаешь бар «Мирт» на западной Гиндзе?

— Слышал,— буркнул Онодэра.— Однажды ребята из фирмы «Морские промыслы Юдзима» приглашали меня туда, но я не пошел.

— Есть там одна славная девчонка. Миниатюрная и очень необычная.

«Зачем я ему понадобился,— думал Онодэра.— Сейчас бы домой, выспаться... Может, так прямо и сказать?»

В лифте было душно и влажно. Несколько служащих из чужой фирмы, судя по костюмам и галстукам, торговой, громко разговаривали на протяжении всех двадцати этажей.

— Говорят, из-за землетрясения в Коморо цены на участки в Каруйдзава катастрофически упали.

— А что, не купить ли, пока цены низкие? Ведь землетрясение когда-нибудь кончится...

— Уйми свои спекулянтские инстинкты! В Дзэнкодзи-дайра, по слухам, подпочвенное основание превратилось в сплошное крошево. Говорят, что может произойти извержение вдоль всего берега реки Тикума.

— Да-а, если задуматься, что-то очень уж долго трясет. И в Мацу сиро тоже... Но люди там еще остались, не уходят, держатся.

Слушая болтовню молодых служащих торговой фирмы, Онодэра помрачнел. Впрочем, землетрясение в Мацу-сиро на самом деле слишком затянулось. Одно время там вроде бы стало потише, но в этом году все возобновилось, и в последние несколько месяцев волна землетрясений начала распространяться на юг и север по Дзэнходзидайра. Трясет, трясет... Кстати, интересно, что поделывает Го, как он там? Продолжается ли строительство? И что делается в Тона, где провалился мост?

Но Онодэре сейчас почему-то не хотелось думать о таких вещах. Он весь был скован тяжелой усталостью. Она не проходила с той самой минуты, когда он поднялся с восьмитысячеметровой глубины. Происшедшее там потребовало от него предельного напряжения. Неизгладимое воспоминание о необъятной водной стихии, унылая будничность Токио, убийственная жара при высокой влажности, тягучий, как патока, нечистый воздух, замкнутость городского ландшафта, умопомрачительное количество людей, бесчисленные формальности — все это вызывало в нем нечто похожее на аллергию и мучило, как назревающий где-то глубоко внутри нарыв. Он жаждал только отдыха. Причем физическая усталость давным-давно прошла, но душа требовала покоя, чтобы застряв-ший где-то внутри твердый комок постепенно размяк и рассосался. А на это нужно было время.

«Домой... Спать...— крутилось в голове Онодэры, когда он выходил из лифта.— Включить музыку, тихую, тихую... Франка, Дебюсси. Или... напиться вдрызг что-ли?»

Как только миновали воздушный заслон у входа, с небес обрушилась жара — настоящее стихийное бедствие. Онодэра мгновенно покрылся потом. Рубашка, еще минуту назад приятно холодившая тело, стала мокрой и горячей. Казалось, его обхватили чьи-то влажные, липкие руки, словно он попал в объятия чудовищно жирной потной бабы. Его даже передернуло.

— У-уф...— вздохнул управляющий, видно почувствовав то же самое.— Кошмар. Давай возьмем машину!

Когда они садились в такси, земля под ногами мелко задрожала. Онодэра весь напрягся и замер. Потом посмотрел на небо, оглянулся кругом. На улицах все та же толчея. Измученные лица, тусклые взгляды изнуренных убийственной жарой людей. Но никаких признаков тревоги.

— Давай, садись быстрей! — позвал его из машины Ёсимура.— Не держи дверцу открытой — ведь тут конди-ционер работает.

— Землетрясение,— сказал Онодэра.

— Да, вроде бы,— без особого интереса согласился Ёсимура.— Чудак ты! Сколько лет в Токио живешь, а все не привыкнешь.

«Так-то оно так...— усмехнулся про себя Онодэра.— Видно, просто нервы пошаливают. А может, все оттого, что я недавно сам видел?»

— Вышла из строя система охлаждения Центрального района, что ли? — спросил Ёсимура у шофера.— Кошмар!

— Нет, почему же, работает,— ответил шофер.— Правда, не на полную мощность: не хватает воды и электроэнергии. Служащий из мэрии говорил, что всю систему будут переоборудовать. Да и из охладительных башен Харуми три вышли из строя,— повторил он недавно услышанную по радио новость.— Там используется морская вода, а это, само собой, привело к коррозии.

— До «прохладного Токио», пожалуй, еще года три пройдет,— Ёсимура расслабил шнурок у ворота.— Я думаю, это будет не раньше, чем завершится строительство сверхнебоскребов в Центральном районе.

Онодэра, повернув голову, посмотрел через заднее стекло на убегавшую назад улицу. Высоко в небо поднималось новое здание объединенного Яэсу-Токийского центрального вокзала, а вокруг, в Маруноути и на Гиндзе, выстроились, словно поставленные торчком огромные книги, высокие громады из стекла и алюминия. Эти плоские здания примерно на высоте двадцатого этажа соединялись воздушными коридорами, висящими над улицей, скоростные магистрали протянулись между ними на уровне десятого этажа, а с крыши вокзала как раз в эту минуту поднимался стоместный вертобус с двумя парами лопастей, отправлявшийся во Второй аэропорт.

Этот город все время растет ввысь. А люди внизу все глубже загоняются в ущелья, куда никогда не заглядывает солнце, а то и еще ниже — под землю... В сырых, вечно влажных, затененных местах что-то постоянно гниет. Не только то, что устарело, отстало, застряло, отброшенное потоком, но и те, кто провалившись, не в состоянии выкарабкаться... Бледная, уродливая жизнь, черпающая соки в том, что в процессе превращения в неорганическую материю распространяет душное тепло и миазмы...

«До каких же пор этот огромный город будет менять свой облик»,— думал Онодэра.

Токио все время менялся, это началось очень давно, когда Онодэра был еще ребенком. Ломали старые дома и прокладывали дороги, выравнивали холмы, вырубали леса и строили большие здания. Когда Онодэре было десять лет, Токио готовился ко Всемирным олимпийским играм. Он изменился тогда до неузнаваемости. Но и после Олимпиады работы по переустройству продолжались: перекапывались дороги, всюду грохотали бульдозеры, повсеместно вздымались стальные и бетонные конструкции, небо подпирали гигантские краны. Придет ли такое время, когда этот город обретет хотя бы относительно стабильную красоту?..

— Сверни налево, в тоннель,— сказал Ёсимура.— Здесь сквозной проезд.

Машина очутилась на широкой подземной улице. Справа от проезжей части была стоянка машин, а слева — за бледно-зелеными стеклами витражей тянулись тротуары и магазины. Здесь торговали только дорогими вещами и предметами роскоши. Было тихо и малолюдно. Синтетическое покрытие поглощало звук шагов. Стены и потолок тоже были облицованы звукопоглощающими материалами.

Ёсимура свернул в узкий коридор между ювелирным и галантерейным магазинами. Кажется, мелькнула вывеска

«Мирт», но Онодэра не обратил на нее внимания. Он заметил другое: ковровая дорожка под ногами медленно двигалась. Освещение становилось все более тусклым, за поворотом сделалось совсем темно, и только в дальнем конце янтарно светилась дверь.

— Добро пожаловать!

В темноте у стены что-то шевельнулось, и перед ними возник бой в смокинге.

— Ваши вещи?

— А мы без вещей!

Ёсимура даже не остановился, бой засеменил перед ним. Пройдя по пушистому винного цвета ковру между слабо мерцавшими стенами, они уселись в удобные кресла, рядом с их столиком в горшке росла веерная пальма. Тихая ненавязчивая музыка. Абстрактная скульптура, за ней — освещенная голубым светом сцена.

— Кого я вижу! И так рано!

Неизвестно когда и как рядом появилась миниатюрная девушка в белом мини из материала под акулью кожу.

— Наверху жара,— буркнул Ёсимура, утираясь надушенным осибори[4].— Что в Татэсина? Когда ты оттуда вернулась?

— А я туда и не ездила. Там, говорят, небезопасно.

— Боишься землетрясения? Но ведь Татэсина южнее Мацусиро.

— Говорят, уже в Комуро трясет. Девочки, которые ездили, угробили машину. На нее упал огромный камень. Правда, они немного повеселились, пошумели в Хаяма.

— Джин с тоником,— сказал Ёсимура бою.

— Джин с ликкием,— присоединился Онодэра.

— Познакомьтесь. Онодэра — служащий нашей фирмы. А это Юри-сан.

— Очень приятно,— сказала Юри.— А чем вы занимаетесь?

— Управляю глубоководным судном.

— О-о! Подводной лодкой?

— Нет, это не военное судно, а такая штуковина, которая может плавать у самого дна на глубине десять километров,— объяснил Ёсимура.

— Потрясающе! Но уж если вы работаете на таком судне, то наверняка умеете нырять с аквалангом?

— Умею,— усмехнулся Онодэра.

— А вы не согласились бы поучить меня? Хотя бы разочек! Говорят, это опасно!

— А Мако пришла? — спросил Ёсимура, взяв поданный боем стакан джина с тоником.

— Да, только что. Сейчас, наверное, красится.

— Позови ее. Хочу узнать, как она сыграла в гольф с Накагавой.

— Думаю, что проиграла, раз молчит. Если бы выиграла, проходу бы никому не дала.— Юри поднялась и, положив руку на плечо Онадэры и заглядывая ему в лицо, спросила: — Так научите меня? Когда?...

— Если будет свободное время,— коротко ответил Онодэра.

Стали появляться посетители, из полумрака возникли тонкие фигурки хостэс[5]. Онодэра беспокойно огляделся, потом крепко, всей рукой схватил запотевший стакан с бледно-зеленой жидкостью и кусочками льда и осушил его двумя глотками.

— Прикажете повторить? — спросил бой.

Онодэра кивнул.

Подошла еще одна хостэс и, едва кивнув Онодэре, уселась рядом с Ёсимурой и стала ему что-то шепотом говорить. Кажется, она выспрашивала о ком-то из клиентов. Онодэра взял подсоленный земляной орешек и одним глотком выпил половину второй порции. Он начинал скучать. И ушедшая Юри, и сидящая рядом с Ёсимурой хостэс в каштановом парике отличались красотой и изяществом, но на их молодых лицах — а девушкам было не больше двадцати трех — двадцати четырех лет — лежала неизгладимая печать утомления. Дорогой шик в одежде — и несвежая кожа. Прекрасно держатся, но обе какие-то колючие. Зарабатывают, небось, втрое-четверо больше такого служащего, как он, и все же их пожирает какая-то неутолимая жажда. Конкуренция, зависть, ревность, деньги, неудержимое желание роскоши, блеска терзают их, сжигают изнутри... Что-то в них раздражающим образом действовало на Онодэру.

Молодые, очаровательные, эти блестящие девушки, несмотря на свою молодость, уже не умеют по-настоящему радоваться. Сердца их не знают полноты, как не знает насыщения звериная утроба. Они утомились от собственных желаний, которые в них постоянно искусственно возбуждаются. Где-то в глубине их глаз уже появились первые признаки мрачно-тусклой скуки. К тому же они все время говорят умненькие вещи, но ни в одной не ощущается интеллекта. Но, что делать, оку придется еще немного потерпеть». Онодэру охватило уныние, на душе было противно, и он опять схватил стакан. Какое же оно, если копнуть поглубже, это первоклассное заведение на Гивдэе?.. Кто они, превратившие эти юные создания в ненасытных жалких скряг? Политиканы, люди искусства или племя белых воротничков? И те, и другие, и третьи. Все вместе взятые. И их деньги, которыми они сорят как безумные.

«Чтобы выдержать здесь, надо немного опьянеть»,— подумал Онодэра и опять осушил стакан. На сердце чуть потеплело. Появилась некоторая раскованность.

— Как вы красиво пьете! — изображая восхищение, произнесла хостэс, сидевшая рядом с управляющим.— Впрочем, при таком сложении...

— Кстати...— прервал Онодэра, обращаясь к Ёсимуре.— Вы, кажется, хотели поговорить?

— Что? — управляющий был искренне удивлен.— Ах, да... в самом деле. Я думал попозже, куда спешить...

— Можно и попозже, пожалуйста,— кивнул Онодэра.— О работе?

— Да нет...— Бсимура покачал головой.— Послушай, женился бы ты, а?

— У-уйо,— дико взвыла хостэс.— Так вы еще и холосты?!

— Послушай, займись пока чем-нибудь, ладненько? — сказал ей бсимура, словно обращаясь к ребенку.

Онодэра вдруг сразу почувствовал опьянение — в голосе сделалось совсем пусто. Он взял земляной орешек.

— Возлюбленная или там невеста у тебя есть? Родители ничего такого не предлагали?

— Пока нет...— Онодэра покачал толовой. Он сейчас думал только о том, не скучающее ли у него лицо.

— Ты, наверное, знаешь, что наша фирма увеличивает основной капитал и собирается сильно расширить отдел разработки сырья. Пусть это пока останется между нами, но, я думаю, ты в этом отделе займешь довольно высокую должность. Совершишь скачок, так сказать, через головы других. Я уже замолвил за тебя словечко... Есть только одно «но» — твое холостяцкое положение. Женатый человек выглядит солиднее, ему больше доверяют.

— Значит, работать придется на суше? — спросил Онодэра, хотя уже заранее знал ответ начальника.

— Да. Не вечно же тебе болтаться в батискафе. Я считаю, ты вполне созрел для умственной деятельности и...

Онодэра энергично разгрыз орех передними зубами. Он почувствовал, как внезапно возникшее опьянение начинает медленно проходить. По рукам и ногам разлилось тепло, и почему-то вдруг опять стало портиться настроение. «Плохо,— подумал он,— может быть, из-за атмосферного давления?»

— Так как же, ты согласен встретиться, а? — нарочито беспечным тоном спросил Ёсимура, откидываясь на спинку кресла.

— С кем?

— Ну, в общем это смотрины.

— Не знаю даже...

— Если согласен, давай, не откладывая в долгий ящик, сегодня вечером...

Рука с орехом застыла возле рта.

— Сегодня вечером?! — от удивления у Онодэры округлились глаза.— В таком виде?

— Это не важно. Устроим небольшой экспромт, как бы между прочим... Ей двадцать шесть, потрясающая красавица, хотя и не без норова лошадка. Но. ты бы... Нет, думаю, что именно если с тобой...

Онодэру начал беспокоить тон начальника — в нем нет-нет да и проскальзывал так называемый «приказ в виде просьбы». Ёсимура приходился дальним родственником одной родовитой фамилии; с отличием окончив знаменитый университет, он устроился в государственное учреждение, где прослужил всего два-три года. По каким-то обстоятельствам он оттуда ушел и стал служить в фирме по разработке морских шельфов КК. Онодэру все это мало интересовало, но поговаривали, что в судьбе Ёсимуры немалую роль сыграл один крупный политический деятель, который замолвил за него словечко. В фирме Ёсимура был на лучшем счету и вполне мог претендовать на ведущее место. Высокий, широкоплечий, с ярким красивым лицом — его породистость сразу бросалась в глаза. В данный момент фирма приняла решение удвоить свой миллиардный капитал и соответственно расширить рамки деятельности, должно быть, и Ёсимура тоже расширял рамки какой-то собственной деятельности. Онодэра понял, что между этими проектами и сегодняшним предложением Ёсимуры существует какая-то связь...

Ведь Ёсимура не просто советует жениться, а прощупывает, станет ли он его подручным, давая понять, что решающим будет послушание. Конечно, о своей заинтересованности он говорит не прямо, а полунамеками, чтобы, если Онодэра не отреагирует должным образом, в любую минуту можно было все переиграть. Онодэра усмехнулся про себя. Чиновники или бывшие чиновники — странные люди. Конкуренция доводит их до помешательства. Они обуреваемы лишь одной заботой: пробиться наверх, а там либо самим сесть кому-то на голову, либо, если не получится, посадить кого-то себе. Примерно так поступают обезьяны, когда выбирают вожака. Все это было чуждо натуре Онодэры. Но у него, может быть, сейчас сыграло роль опьянение, появилось желание заглянуть в замыслы Ёсимуры — уж очень самодовольным выглядел этот честолюбец.

— Из какой она семьи? — спросил Онодэра.

— Она старшая дочь в провинциальной родовитой семье...— нарочито небрежно, но с явным намерением прощупать своего подчиненного ответил Ёсимура.— Семья владеет довольно крупным состоянием. Хотя это провинциальный родовитый дом, нравы там достаточно свободные: отец кончил университет в Европе, сама девушка тоже училась за границей и возвратилась в Японию года два-три назад. Услышав такое, ты, чего доброго, сразу дашь задний ход, а?

Сказав это, управляющий громко расхохотался. Потом он махнул рукой приближающейся хостэс.

— О! — махнула рукой в ответ миниатюрная миловидная девушка.— Сколько лет, сколько зим! Кажется, не виделись с тех пор, как были в Кавана?

— Говорят, ты проиграла? — воскликнул Ёсимура.

— Уже наболтали? Мне просто не везло. Даже в пол-игре я забила всего на пятьдесят очков. Мне два раза выпадало забивать бардий, а у меня все мимо да мимо.

— Еще бы! Чтобы бить из густой травы и попасть прямо в лунку, как у тебя однажды получилось* тут надо особое везение.

— Меня зовут Мако, здравствуйте,— девушка поклонилась, словно клюнула, совсем как птичка, и села рядом с Онодэрой.

— Знакомьтесь: Онодэра,— сказал управляющий.

— Ого,— сказала девушка, вдруг схватив оголенную руку Онодзры и обнюхивая ее заостренным носиком.— Морем пахнет. Увлекаетесь яхтой?

— Он плавает под водой,— сказал Ёсимура.

— А-а, так это вы!»— хостэс, которую звали Мако, широко раскрыла глаза.— Наслышана о вас и очень захотела увидеться. Очень рада с вами познакомиться.

— Благодарю...— Онодэра улыбнулся уголками губ.

— Выпьешь что-нибудь? — Ёсимура поднял руку.— Коньяк?

— Для этого еще рановато. Пожалуй, коктейль «виски-сауер» или что-нибудь в этом роде...

Приглушенная музыка стихла. В сгустившемся полумраке лампы на столиках казались яркими, как уличные фонари. Высветилась сцена, и заиграл небольшой джаз-банд. Инструменты звучали приглушенно, интимно.

— Вы тут выпейте вдвоем, я отлучусь ненадолго,— сказал Есимура, вставая из-за стола.

Как только они остались, вдвоем, Мако потупилась и замолчала, словно школьница. Казалось, ей лет двадцать или даже меньше — этакий наивный подросток. И накрашена она была не очень, возможно, из-за пшеничного цвета загара. Ее подбородок еще сохранял детскую округлость.

Встретившись глазами с Онодэрой, она робко улыбнулась.

— Может,хотите потанцевать? — спросила она.

— Нет...— Онодэра тоже улыбнулся.— Я не умею.

В зале танцевали несколько пар. Онодэра смотрел на них безо всякого интереса — надо же на что-то смотреть.

— А заведение у вас модное,— сказал он, считая, что делает девушке комплимент.

— Еще бы! Первоклассный бар, да еще на Гиндзе,— она засмеялась, как будто в этом было что-то смешное.— К нам ходят крупные чиновники, фирмачи, в общем, все те, кто не пьет на свои деньги.

— А ты давно тут?

— Три месяца. Раньше ходила на высшие краткосрочные курсы. Трудно было учиться, ну и бросила.

— Здесь, пожалуй, поинтереснее, чем на курсах?

— Конечно! Ведь деньги получаешь.

Опьянение — как никак он выпил подряд три порции джина — распространилось по всему телу. И теперь Оно-дэре казалось, что он попал в какое-то загадочное место. Сколько нужно денег, чтобы построить такое заведение, да еще в районе Гиндзы? Какой жизнью живут и какими глазами видят жизнь те, кто из вечера в вечер пьет под музыку в этом бледно-голубом полумраке? А что видят, о чем мечтают и чего ждут эти еще совсем юные миловидные создания с пустыми глазами — частица суетливой ночной жизни? Какие они там, за пределами этой иллюзорной искусственной ночи с ее тихой, неторопливой, но обволакивающей все твое существо музыкой, позвякиванием льда в бокалах, девичьими фигурками, передвигающимися медленно, словно рыбки в облаках ярких плавников-платьев, где-то на дне бледно-синего моря, высвеченного белыми и красноватыми настольными лампами?..

— Еще выпьете? — спросила Мако.

— Да. Но на этот раз джин с тоником.

— Вы пьете вино, как воду.

Где-то в темном уголке его мозга копошилось тихое, но настойчивое желание быстрее напиться. Из чувства бессильного протеста против предложения начальника устроить ему сегодня вечером свидание.

— А ваше подводное судно большое? — спросила девушка.

— Нет. Правда, для данного вида судов оно считается большим, но оно не так велико, как, наверное, ты себе представляешь. Если взять на борт четверых, то и повернуться негде. Но зато оно выдерживает глубину в десять тысяч метров.

— Десять тысяч метров...— в широко раскрытых глазах девушки промелькнул испуг.— Я даже представить себе не могу, насколько это глубоко. Но что там есть, на дне этой морской бездны?

Онодэра рефлекторно проглотил слюну, мгновение смотрел на бледно-желтую настольную лампу и с неопределенной улыбкой буркнул:

— Там ничего нет.

Давление — тонна на квадратный сантиметр... Змея длиной в несколько тысяч километров, начинающая медленно подергивать кожей. Змея, которую он видел в тоскливом свете подводной осветительной ракеты.

— А разве рыбы там не водятся?

— Почему же. Даже на такой глубине... Даже при такой низкой температуре и чудовищном давлении, без единого луча света существует жизнь. Ну, рыбы и беспозвоночные.

— О-о, что за удовольствие жить в таком глубоком, холодном месте, в сплошном мраке?

Онодэру удивил ее голос, он пристально посмотрел на эту хостэс по имени Мако. Круглые глаза девушки были полны слез.

— Не знаю,— мягко сказал Онодэра, словно успокаивая ребенка.— Но все равно живут.

«Вот кого имел в виду Ёсимура, когда говорил о необычной девочке,— подумал Онодэра.— Действительно, в ней было что-то совершенно детское. Может, она вспомнила сказку „Русалка и красная свеча"?»

— А Ёсимура-сан? — спросила подошедшая к столику Юри.

— Отлучился куда-то. Что-то долговато для туалета.

— Да не туда он пошел. Я его недавно видела у конторки, он говорил по телефону,— сказала Юри и вдруг ее глаза остановились, уставившись в пустоту.— Ах!..— воскликнула она.

— Что с тобой, что случилось? — Онодэра подумал, что у нее начинается припадок падучей или еще что-нибудь, уж очень страшным сделалось лицо девушки — сквозь нежную кожу проступила прямо-таки трупная бледность. Но это продолжалось всего мгновение.

— Ой, уже прошло...— все еще в оцепенении пробормотала Юри.

— Что?!

— Землетрясение. Смотрите!

В стаканах подрагивала вода, тихо позвякивали полу-растаявшие округлые кусочки льда.

— Не заметил даже. Наверное, опьянел...

— Я не испытываю особого страха перед землетрясением, но очень чувствительна к нему,— улыбнулась Юри.— Меня даже спрашивают, не в год ли налима я родилась[6]. Да еще в последнее время что-то уж очень часто трясет.

— Особенно в Токио,— поддержал Онодэра.— Толчки бывают раза два-три в день, и довольно ощутимые.

— Более чем ощутимые! — Юри нахмурила брови.— Как-то даже нехорошо делается, переехать, может, куда-нибудь.

Тут она посмотрела на Мако и удивленно воскликнула:

— Ну, опять ревешь! Онодэра-сан обидел, да?

— Что вы,— растерялся Онодэра.— Я рассказывал ей про море, а она...

— Понятно, обычные штучки Мако-тян,— Юри рассмеялась.— Она у нас как маленькая. То вдруг заплачет, то вдруг развеселится ни с того ни с сего...

В зале показалась ладная фигура Ёсимуры. Не садясь за стол, он сказал:

— Пора, будем двигаться потихоньку, Онодэра-кун!

— Уже уходите?! — изумилась Юри.— Это какие же ветры подули?

— Просто нам кое-куда нужно заехать. Онодэра-кун, машина уже ждет.

— А куда мы поедем? — Онодэра неуверенно поднялся из-за стола.

— В Дзуси. Я позвонил, нас там ждут.

— Это в такой час? — Онодэра потер шею.— Не знаю, что и сказать.

— Да ты что? На улице еще светло,— на ходу бросил Ёсимура.— За полтора часа доедем: через третье Кэйхин-ское шоссе, а там выскочим на Новое Камакурское и напрямик. У меня ведь новый мерседес.

— Будем вас ждать, приходите,— сказала Мако, пожимая Онодэре руку.— Расскажете поподробнее о морском дне, хорошо?

— Ого! — засмеялся Ёсимура.— Быстро, однако, вы установили контакт!

 2

В машине Онодэру развезло и он заснул. Свою роль сыграла и усталость. Однако, когда усаживались, он узнал, что девушка живет на даче в Дзуси одна, а родители находятся в Идзу.

— Одна! — пробормотал Онодэра.

— Ну, там есть прислуга. Сейчас у нее собрались друзья, что-то вроде вечеринки,— спешил объяснить Ёси-мура.— Она их часто устраивает. Когда-то и я был там одним из постоянных участников. А вот теперь не хватает времени, дел полно...

— Вечеринка...— подавляя зевоту, произнес Онодэра.— Такие вещи, знаете, не по мне.

— Не беспокойся. Там все происходит чинно-благородно. Ну, иногда случится небольшой дебош, а где без этого...

Будь что будет, подумал Онодэра и уснул. А когда проснулся, машина бежала вдоль исчезающего в сумерках морского побережья. Проехав Дзуси, примерно на середине пути в Хаяму, свернули на частное шоссе и поползли на покрытый лесом холм. На вершине стоял несколько необычного вида дом — что-то среднее между «Домом над водопадом» Райта и «Жилым домом в форме яйца». Садовый фонарь в авангардистском стиле окроплял зелень голубым и бледно-изумрудным сиянием. Из здания, похожего на пластмассовое яйцо, лились яркий свет и музыка.

Ёсимура чувствовал здесь себя как дома. Внутрь они проникли через выходившее во двор французское окно. В коротком коридоре им встретилась костлявая девица лет двадцати семи — восьми с бокалом вина и сигаретой в одной руке. Сильно подведенные глаза, узкие брюки, тонкая водолазка.

— А, привет,— сказала она слегка заплетающимся языком.— Вас уже заждались.

— А Рэй-сан? — тоном завсегдатая спросил Ёсимура.

— Она здесь. Мы сегодня ударились в сантименты.

Открыв белую пластмассовую дверь, они очутились в средних размеров овальной комнате с бежевыми округло выгнутыми стенами. Пол покрывал зеленый, похожий на мох ковер. В дальнем конце — рояль цвета слоновой кости. Вокруг прозрачного стола в форме неправильной палитры, какие можно увидеть на картинах Ганса Альпа, в странных, но, видно, очень удобных креслах сидели человек пять мужчин и женщин. От бара к ним обернулась девушка с миксером в руках. Ее лицо наполовину скрывали длинные распущенные волосы.

— Добро пожаловать,— сказала она лишенным интонации голосом.

— Привет,— с фамильярностью старого знакомого кивнул всем Ёсимура.— Знакомьтесь» Онодэра-кун из подводного отдела кашей фирмы.

— Прошу вас, садитесь,— указал на кресло светлокожий, приятной наружности молодой человек в неяркой рубашке навыпуск.— Что будете пить?

Онодэра был немного растерян. Изящество, элегантность, воспитанность этих людей удивительно сочетались с простотой и приветливостью. Вся атмосфера здесь разительно отличалась от той, какую он представлял себе со слов Ёсимуры. Онодэра вдруг почувствовал себя неуклюжим провинциалом, который совсем не вписывается в это изысканное общество. Имена, которые один за другим произносили знакомившиеся с ним люди, были ему известны — он встречал их на страницах газет и журналов. Постепенно он качал понимать, что попал в среду, в которой прежде ему не приходилось бывать»— все гости этого дома относились к так называемой интеллектуальной элите.

Бледный молодой человек с красивым лицом, облокотившийся о рояль, вспомнил Онодэра, был композитором, сочинявшим авангардистскую музыку, недоступную восприятию среднего японца, каким был Онодэра. Более популярный за границей, чем у себя на родине, он получил уже несколько международных премий. Был здесь и молодой ученый-экономист, имя которого Онодэра видел не раз под статьями в толстых журналах. Здесь же были продюсер и архитектор, пусть не самые знаменитые, но достаточно известные, пользовавшиеся определенной популярностью.

Наконец Онодэру представили девушке, стоявшей возле бара. Ее звали Рэйко Абэ, это и была хозяйка дома, та самая девушка, с которой его хотел познакомить Ёсимура. Онодэра не знал куда глаза девать.

— Это будете пить? — Рэйко указала на бокал с какой-то жидкостью и посмотрела на него то ли равнодушно, то ли устало.— Будете? Это мартини, выпейте...

С этими словами она сунула прямо под нос Онодэры сосуд с мешалкой. Еле слышно пробормотав «спасибо», Онодэра взял тяжелый бокал-миксер. Вдруг, откинув голову, она коротко рассмеялась:

— Простите меня, пожалуйста, вы здесь впервые, а я...— язык у нее слегка заплетался.— Понимаете, ни одного бокала для коктейлей не осталось, я все разбила.

— Ничего, не беспокойтесь,— выдавив ответную улыбку, сказал Онодэра.— Ваше здоровье.

Онодэра поднес к губам бокал с мешалкой и одним духом выпил все до дна. Потом вытер тыльной стороной ладони губы и поставил бокал на стойку.

— Спасибо, очень вкусно..

С этими словами он повернулся спиной к девушке и пошел к столу.

— Послушайте, Онодэра-сан...— задушевно, как со старым знакомым, заговорил с ним молодой человек в неяркой рубашке, который уже предлагал ему сесть в кресло.— Я слышал про вас от Ёсимуры-сан. Вы, разумеется, можете управлять подводной лодкой?

— Как будто бы могу... Открытая модель или экранная?

— Экранная, вроде игрушечной, но опускается на триста метров. Вы, наверное, знаете, модель Шварцкопфа...

— Да, ее я хорошо знаю. А что вы собираетесь предпринять?

— Мы задумали устроить подводный увеселительный парк,— присоединился к разговору ученый-экономист.— Ничего особенно грандиозного, но нам хотелось бы создать в нем совершенно новые аттракционы. Дело в том, что одна туристическая корпорация предоставляет нам капитал для разработки идей... Там будет построен даже подводный концертный зал,— с этими словами молодой человек развернул на стеклянном столе эскиз и кивнул в сторону стоявшего у рояля композитора.— Он сейчас как раз занят созданием «Подводной симфонии». Это обещает быть очень интересным.

— А не могли бы вы помочь нам в свободное время? — без обиняков обратился к Онодэре другой молодой человек, дизайнер.— Хотите войти в нашу группу? Все мы занимаемся этим делом ради удовольствия. Ведь если взяться за разработку проекта по всем правилам, расходы на содержание личного состава окажутся слишком большими.

— А от меня требуется обследование морского дна? — спросил Онодэра, мельком просматривая эскиз.

— В общем, да. Возможно, мы слишком много хотим, но если мы сделаем официальный заказ вашей фирме на изучение интересующего нас участка морского дна, то потребуется уйма денег, а главное, мы лишимся возможности свободно общаться с вами, обмениваться мнениями. Так что было бы очень хорошо, если бы вы включились с нами в это дело. С шумом, гамом, горячими спорами...

— Пока наша база здесь, на этой вот даче,— сказал молодой человек в рубашке навыпуск.— А лодка Шварцкопфа сейчас находится в Абурацубо. Верно, Рэйко-сан?

— Еще бокальчик? — спросила Рэйко, протягивая бокал чинзано и глядя на всех пьяными глазами.

Какое-то время разговор шел о подводном парке нового типа. Вновь и вновь рассматривали эскиз. Онодэра, придя в какое-то приятное возбуждение, тоже принимал участие в споре, говорил о проекте, о плане исследовательских работ. Тут, конечно, и вино сыграло роль. Но его гораздо больше занимала и даже беспокоила Рэйко, о чем-то говорившая с Ёсимурой. Онодэра поглядывал на них. Ёсимура, не выпуская из рук стакана-миксера, пил виски с содовой и что-то беспрерывно рассказывал Рэйко. Рэйко нетвердой рукой держала бокал с коктейлем и пьяным жестом раздраженно откидывала падавшие на лицо волосы. Было непонятно, слушает ли она Ёсимуру. Выражение ее лица не менялось, но иногда она вдруг прыскала или вбирала голову в плечи, как это частенько делают нетрезвые люди, или, откинувшись назад, заходилась сухим смехом. Она вела себя как маленькая девочка. В ее тонких руках и ногах и правда было что-то девчоночье, но бюст и бедра, облепленные свободным пестрым платьем, были удивительно развиты. Высокая и тоненькая, она совсем не казалась хрупкой. Это было вполне созревшая женщина.

«Подводный парк, который строят ради развлечения,— думал Онодэра.— А может быть, это «блюдо» приготовлено специально для него? Чтобы замаскировать истинную цель визита к Рэйко... Если все действительно так, то это хитрости Ёсимуры...»

— Мне без разницы, только скорее постройте,— сказала Рэйко и, оставив Ёсимуру у бара, подошла нетвердым шагом к столу.— Я хочу основать клуб подводных нудистов. Предусмотрите для него участок в вашем проекте. Не то я возьму и за-а-крою базу!

Мужчины рассмеялись. Предупредительный молодой человек в рубашке навыпуск подхватил под локоть пошатнувшуюся Рэйко и усадил в кресло.

Все опять начали пить. Кто-то направился к бару, кто-то включил проигрыватель.

Онодэра налил себе шотландского виски с содовой и небрежно облокотился на рояль. Не проронивший до сих пор ни слова композитор кивнул в сторону Ёсимуры:

— Этот тип твой начальник?

— Ага...—утвердительно кивнул Онодэра.

— Нехорошо, конечно, говорить такие вещи, но он препротивный мужик,— сказал композитор, скривив рот.— Пошляк и пройдоха; без выгоды для себя и шагу не ступит, из всего сумеет извлечь пользу. У людей такого типа, даже если они и талантливы, начисто отсутствуют человеческие эмоции. У них жажда власти превратилась в инстинкт... ну, как половой инстинкт, что ли...

Онодэра не знал, как поддержать такую беседу, и пил молча.

— Не место ему здесь! — желчно продолжал молодой композитор. У него было странное лицо — красивое, но как-то не сочетавшееся со всем его обликом.— Играл бы себе в гольф с бывшими своими начальниками из государственных учреждений или с фирмачами. Самое дело для таких...

— Не знаю, за что ты на него так зол, но лучше бы со мной не откровенничал. Ты же меня первый раз видишь,— спокойно сказал Онодэра, вертя в пальцах стакан.— Конечно, я не стану ему передавать, но стукнуть тебя могу. Я, может, и согласен тобой, но все же он мой начальник, понимаешь?

Композитор некоторое время сосредоточенно смотрел на стакан, плясавший в руке Онодэры, а потом, хлопнув его по плечу, просто сказал:

— Виноват. Забудем! — Сощурив глаза, он с минуту разглядывал фигуру Онодэры.— Ну и здоровый же ты! И сильный, наверное,— с беззаботной простотой добавил он.— Не дай бог получить от тебя удар.

— Это я только с виду такой. Обманчивая внешность. А на самом деле я слабее женщины.

Оба громко рассмеялись. А тем временем виновник инцидента продолжал весело болтать с молодыми людьми, опять собравшимися вокруг эскиза.

— Он тут что, постоянный посетитель? — спросил Онодэра у Юй — это была фамилия композитора.

— Не совсем. В последнее время что-то зачастил. В глубокой древности, еще будучи студентом, он квартировал на полном пансионе в доме родственников семьи

Абэ в Токио, Вот и вся его связь с домом Абэ.

— А ее родители?

— Они из Идзу, тут совсем рядом,— кивнул Юй куда-то в сторону.— У них земли в Идзу и Сидзуока. Несколько островов. Вот я и думаю, уж не на острова ли этот тип нацелился?

Онодэре сделалось не по себе. Он что-то смутно начинал понимать. Но слишком уж мала вероятность претворения в жизнь подобного замысла. Все слишком еще неопределенно, по крайней мере на данном этапе.

— Пошли купаться! — вдруг крикнула Рэйко и, вскочив на ноги, скинула с себя платье. Ее бронзово-загорелое тело с упругим бюстом и бедрами оказалось неожиданно крепким. Выцветшее бикини едва прикрывало наготу.

— Опять?! — воскликнул молодой человек в рубашке навыпуск.— Сколько раз можно купаться?

— С меня хватит,— сказал архитектор, набивая трубку.— Я только недавно пришел в себя, приняв душ. К тому же устал зверски...

— Лучше бы не надо,— добавил Ёсимура заботливо-опекающим тоном.— Ведь ты много выпила.

— Никто не хочет со мной? Ну и пожалуйста!..— нарочито покачнувшись, Рэйко зашагала в сторону террасы.— Ложитесь спать, не ждите меня...

— А ты? Не плаваешь? — шепотом спросил композитор у Онодэры.— Нельзя ее одну отпускать... Тем более сейчас ночь...

Рэйко как раз проходила мимо них. Она остановилась и бросила быстрый взгляд в их сторону.

— А вы пойдете? Онода-сан...

— Пойду! — Онодэра мгновенно стянул с себя рубашку.— Кстати, моя фамилия Онодэра.

Рэйко не извинилась за свою оговорку, а только прыснула и пошла вперед. Следуя за ее великолепной, стройной спиной, он вышел на террасу, по пути сняв и бросив на стол брюки. В углу террасы оказался скрытый ветками сосны лифт. В тесной кабине их тела на мгновение соприкоснулись. Онодэра, сжавшись, отодвинулся к перилам. Как только лифт пошел вниз, в кабине сделалось темно, и она наполнилась шумом сосен и прибоя. Лифт мерно постукивал, подрагивал на рельсовых стыках, к Онодэра чувствовал странную неловкость от близкою дыхания Рэйко. Звезд не было, дул душный, тепловатый ветер.

— Как вы думаете,— сказала вдруг Рэйко лишенным интонации голосом, когда до земли осталось уже немного и стал виден холодный свет ртутного фонаря,— сколько мужчин меня целовали в этой кабине?

— Н-не знаю...

— Только один,— произнесла Рэйко тихим голосом, в котором чувствовалось презрение к себе.

Онодэра ничего не успел ответить, лифт остановился. От бетонной площадки к воде вел дощатый мостик, конец которого опирался на покачивающийся пробковый поплавок.

Рэйко, не оборачиваясь, пошла вперед. Когда кончился поплавок, она вошла в воду так, словно собиралась идти и дальше. Онодэра осторожно спустился следом за ней. Море было тепловатым, почти совсем спокойным. Когда тело привыкло к воде и расслабились мускулы, Онодэра, сильно оттолкнувшись ногами, поплыл. Он старался разглядеть в темноте девушку, как вдруг почувствовал мягкий толчок в живот и вдруг перед самым носом увидел голову Рэйко. Она медленно поплыла брассом в открытое море. Онодэра обошел ее и, как бы охраняя, поплыл впереди. Ему показалось, что на смутно белеющем лице девушки мелькнула улыбка.

— Покатаемся на моторной лодке? — спросила она.

— Нет... Лучше вернуться...

— Поплывем на перегонки?

— Да нет, не стоит.

— У меня сердце крепкое.

— Все равно. Ты перепила...— улыбнулся он.— Да и я тоже.

Они поплыли молча. Рейко направилась к небольшому песчаному пляжику метрах в пятидесяти от поплавка. Доплыв до берега и не выходя из воды, она легла на живот. Снова испытывая неловкость, Онодэра тоже уселся в воде, но в некотором отдалении от Рэйко.

— Собираетесь на мне жениться? — вдруг резко спросила она.

Он молчал, не зная, что ответить.

— Что, душа не лежит? — опять спросила она.

— Трудно сказать,— пробормотал он.— Ведь только встретились.

— А Ёсимура-сан собирается нас заставить,— Рэйко утопила пальцы в песке.— Это мой предок его просил чуть ли не со слезами. Умолял выдать меня замуж... Вот он и привел вас...

— Я только сегодня вечером об этом узнал...

— Вот хитрец — знает, какой тип мужчин мне нравится... Да к тому же это, надо думать, брак по расчету?

— По какому же? — резко спросил Онодэра.

— Не знаю. Но когда он страстно уговаривал меня выйти за вас, мне вдруг так показалось.

Некоторое время он молчал. Потом не без колебания спросил:

— Сколькими островами владеет твой отец?

— Ну, какие же это владения! Просто ему нравится иметь эти острова. Все они малюсенькие и необитаемые.

— А остров Су у полуострова Идзу ему принадлежит?

— Да. А в чем дело?..

«Ну вот, объяснение наполовину найдено»,— подумал он, но Рэйко ничего об этом не сказал. В какой-то мере это относилось к секретам его фирмы. В« прошлом году именно в этом районе отдел разработок проводил изучение морского дна. Он тогда участвовал только в предварительном обследовании, а бурение проводили уже без него. Но Онодэра знал, что там обнаружили какую-то жилу. Может быть даже золотоносную. Ходили такие слухи. Ёсимура наверняка имеет об этом точную информацию.

— Если это брак по деловым соображениям, вы откажетесь?

— Нет,— буркнул он.

— А я... вам понравилась?

— Не знаю. Чтобы это понять, нам надо еще немного пообщаться...

— Неужели для того чтобы решить, нравится человек или нет, нужно с ним общаться? А мне вы понравились,— раздельно* произнесла Рэйко, приподнявшись на локтях.— Но не в том смысле, что я хочу выйти за вас замуж. Я бешено люблю секс, но о замужестве пока не думала. Я просто не понимаю, почему нужно жениться и выходить замуж. А вы вообще собираетесь жениться?

— Ага...

— Почему? Зачем?

— Чтобы детей народить.

Он почувствовал, что Рэйко пристально смотрит в его сторону. На их тела спокойно набегали волны. Отступая, они захватывали песок, который щекотал им кожу. Рэйко все еще смотрела в его сторону. Казалось, ее ошеломила простота и ясность его ответа. А ему начинала уже надоедать эта игра в вопросы и ответы.

Вдруг Рейко глубоко вздохнула. Длинный вздох с дрожью в конце. Уткнувшись ладонями в песок, она повернулась на бок. Едва слышный шорок перешел в музыку.

— Что это? — спросил он удивленно.

— Приемник на интегральной схеме, вшит в лифчик, водонепроницаемый,— осипшим голосом ответила Рэйко. Он слышал ее частое дыхание.— Ну что же ты? Обними!

— Сейчас?!

— Да. Или слишком быстро для тебя? Разве я не говорила, что не испытываю отвращения к сексу?

Он молчал, вглядываясь в темную даль открытого моря. Ёснмура ловкач, ничего не скажешь. Как все продумал. И сватом обязательно будет. Отец Рэйко, очевидно, имеет голос в Обществе рыбопромышленников и влияние в местных кругах. У него в руках множество нужных связей. И Ёсимура навязывает в мужья единственной дочери этого человека, которую тот боготворит, своего подчиненного. Как бы дело ни повернулось, это послужит интересам Ёсимуры при разработке той самой жилы на морском дне. Ёсимура своего не упустит! Этот честолюбец наверняка подумывает и о собственном деле. А тогда финансовая поддержка состоятельного отца Рэйко... Стоп, стоп... не только это. Проект подводного увеселительного парка, которым эти ребята, гости Рэйко, по их словам, занимаются «ради развлечения», тоже связан с замыслами Ёсимуры... Да, его начальник всегда с нарочитой небрежностью, как бы между прочим, плетет тонкую сеть, но непременно себе на пользу. Такова уж природа Ёсимуры. Даже жутко становится.

А если все это так и Онодэра это понял, следует ли помогать Ёсимуре в осуществлении его планов. Если в намерения Онодэры входит сделать карьеру, то он, естественно, должен подыграть своему начальнику. Но Онодэре претила вся эта игра, более того, он не испытывал интереса к такого рода преуспеянию, вообще его мало привлекало человеческое общество. Огромное место в его сердце занимало море. Вот лежит оно сейчас перед ним, спокойное, темное, шевелится, вздыхает, словно живое. Вдали на островах черными глыбами высятся горы. И надо всем этим звезды, трепетные, мерцающие...

Море — и дрожащая Земля... Огромная круглая планета, плывущая в черных просторах космоса. Проходят тысячелетия, десятки, сотни их, а она все плывет и плывет, совершая круг за кругом. И вся она словно слезами покрыта горько-соленой водой, и лишь кое-где возвышается над этой водой суша... А на суше запутанный мир человеческих желаний, где безумствуют власть, роскошь, нищета, интрига, любовь, тщеславие, апатия...

— Ну обними же...

Голос Рэйко звучал приглушенно и жарко. Онодэра чувствовал, как волнуется ее упругая грудь. Руки девушки обвились вокруг его шеи...

Онодэра едва не вскрикнул. За далью моря, куда он смотрел, вспыхнула и пробежала по ночной черноте неба яркая вспышка света. На ее фоне на мгновение обрисовался силуэт горной гряды далекого Идзу. Это была не просто зарница, свет был слишком яркий, слепяще-белый. Ведь такой свет что-то означает? Но что, что?.. Тут совсем близко он услышал музыку, обвившие шею руки потянули его к земле. Трепещущие, чуть пахнущие вином губы Рэйко оказались солоноватыми. Ее руки неожиданно сильно сжали его. Все еще продолжала назойливо играть музыка, но через мгновение и она, и все вокруг куда-то исчезло...

Вдруг он вздрогнул.

— ...труп...— раздалось из приемника возле его уха.— ...Установлено, что пропавшему без вести неделю назад господину Рокуро Го, служащему исследовательского отдела строительной компании Н, был тридцать один год. Господин Го возглавлял геодезическую группу участка, на котором компания ведет строительство новой сверхскоростной железнодорожной магистрали Токайдо. Сослуживцы свидетельствуют, что в последнее время господин Го находился в состоянии повышенной нервной возбудимости. В начале месяца он ушел из головного строительного штаба в Хамамацу... и не вернулся. Судя по состоянию обнаруженного тела, власти склоняются к версии о самом убийстве...

— Пусти! — Онодэра пытался оторвать от себя руки Рэйко.

— Нет! — Рэйко, часто дыша, еще крепче сжала объятия.— Нет, еще...

— Отпусти, тебе говорят! — зло крикнул Онодэра.— Друг у меня умер...

— Переходим к следующему сообщению...— сказал диктор.

Удар, отдавшийся в животе, до глубин тряхнул землю. По лицу пощечиной хлестнул внезапный порыв ветра. Песчаный пляж, на котором они лежали, мелко, сотрясался, с обрыва, сквозь густые заросли травы, сыпались камни.

Он инстинктивно повернулся к морю. Над далекими горами Идзу беспрестанно пробегали полоски молний.

— Встань! — Онодэра одним движением поднял за руку Рэйко. Плечо ее громко хрустнуло.— Надень купальник!

Над вершиной горы в далеком море возникла оранжевая вспышка, и тут же в небо поднялся ярко-красный огненный столб. Вслед за этим, разорвав душный ночной воздух, раздался страшный грохот. И пошло, и пошло — гром, гул, свист,— словно одновременно палили тысячи орудий.

— Что это? — осипшим голосом спросила Рэйко.— Что случилось?

— Извержение! — ответил Онодэра и подумал, что это, наверное, вулкан Амаги, не понятно только, почему так внезапно.— Быстро! — он почти кричал, торопя Рэйко.

Земля беспрерывно, тяжело, со стоном качалась, с обрыва сыпались песок, мелкие камни и обломки скал. «Плохо дело»,— подумал Онодэра и, схватив Рэйко за руку, хотел было побежать в сторону моря, но тут ему в голову пришла леденящая душу мысль.

— А где дорога на мыс, к даче? — резко спросил он.

— Вон за той скалой, с противоположной стороны. Но зачем тебе?..— дрожащим голосом пробормотала она.— Там же опасно: Moгyт падать камни. Давай пойдем морем.

Он молча указал под ноги. Волн, только что омывавших пляж, не было. Песчаное дно обнажилось, море откатилось на несколько метров, и его черные воды продолжали отступать дальше. Кое-где уже оголились подводные скалы.

Он почувствовал, что Рэйко охватил ужас. Все существо ее беззвучно кричало. Далекий огненный столб окрасил в багровый цвет тучи и клубы дыма, а с вершины потянулись вниз сверкающие потоки лавы...

Итак, в двадцать три часа двадцать шесть минут 26 июля 198... года произошло извержение вулкана Амаги, сопровождавшееся землетрясением в прилегающих районах. Но, как выяснилось позже, извержение явилось не причиной, а следствием землетрясения неглубинного характера, эпицентр которого находился на десятиметровой глубине под морским дном к юго-западу от бухты Сагами. Это было весьма нетипичным для вулканических извержений. Само по себе землетрясение в шесть с половиной баллов не являлось редкостью для Японии, но оно отличалось от обычного структурного землетрясения и повлекло за собой совершенно неожиданное извержение вулкана, который давно не проявлял никаких признаков жизни.

Через восемь минут после начала извержения Амаги столб огня выплюнул и вулкан Михара на острове Осима, задымила и заворчала гора Оомуро, расположенная к северо-востоку от Амаги. На полуострове воды реки Атагавы, Горячей реки, словно стараясь оправдать свое название, стали быстро нагреваться. Из источников и гейзеров с чудовищной силой забили струи пара. На полуострове Идзу между городами Ито и Хигасиидзу были затоплены лавой участки кольцевого шоссе и железной дороги. Поток лавы ринулся в сторону Атакавы. Спасти жителей города, оказавшихся в катастрофическом положении, можно было только морским путем — на катерах и судах на воздушной подушке. Были установлены координаты эпицентра землетрясения — 34*59' 10" северной широты и 139°14'30" восточной долготы,— они находились на дне моря. Цунами, вызванное землетрясением, обрушилось на восточный берег полуострова Идзу, на остров Осима и на все побережье бухты Сагами. В результате пострадали города Ито, Атами, Одавара, Оисо, Харадзука, Дзуси, Хаяма и Миура. Масштабы землетрясения по сравнению с большим землетрясением северного Идзу, которое произошло 26 ноября 1930 года, были меньшими. Однако капиталовложения в секторе То-кайдоского мегалополиса к этому моменту были уже столь значительными, что убытки оказались огромными. Да еще прибавились издержки, связанные с летним сезоном. Пострадало много отдыхающих. А оживший после многих лет бездействия вулкан, грохоча, продолжал извергать клубы дыма. Подхваченный ветром вулканический пепел вместе с зачастившим дождем доносило до самых отдаленных уголков района Сёнан. На железнодорожных ветках Токайдо и Новой перестали ходить поезда, было прервано движение по Первому государственному шоссе, ч на некоторых отрезках шоссе Тона ввели одностороннее движение. В ряде мест прекратилась подача электроэнергии, била частично нарушена телефонная связь... А земля, внушая ужас всему живому, все еще продолжала содрогаться. Со дна грозно вздувшегося моря, вселяя тревогу в людские сердца, доносился похожий на звериный рев 17л.

Онодэра вместе с гостями Рэйко решил вернуться в Токио. Небольшой катер на воздушной подушке быстро уносил их из района землетрясения. Дача Рэйко, расположенная на высоте пятидесяти метров над уровнем моря, почти не пострадала. Только когда цунами ударило по мысу, обрушился лифт. Погас свет. Обвал перекрыл Aopoiy. Последнее, привело всех в невероятное смятение. Особенно нервничал Ёсимура, ему даже не удавалось этого скрыть. С того самого момента, как он увидел багровое пламя извержения, его била дрожь. Только у Рэйко был отрешенный вид. Выражение ее лица не изменилось даже тогда, когда из Сидзуока дозвонился отец, уже не надеявшийся застать дочь в живых. Гости волновались — у большинства оказались неотложные дела в Токио. К счастью, уцелел катер на воздушной подушке. Во время цунами он находился в гараже, закрытом железной шторой. (Это было судно производства фирмы «Уэстлен-М» стоимостью двадцать миллионов иен. Использовать его в увеселительных целях было безумной роскошью!) Онодэра оказался единственным из присутствующих, кто мог вести судно. Катер мчался со скоростью семьдесят километров в час. Свет прожектора разрезал ночную тьму. Шел шуршащий, смешанный с пеплом дождь. Время от времени, отведя взгляд от экрана радара, Онодэра посматривал в сторону Амати, небо над которым полыхало багровым заревом. Откуда-то из нутра поднималась неосознанная тревога... Он еще не осмыслил причин этого беспокойства, но смутно чувствовал, что оно связано с тем извивающимся, чудовищно огромным и жутким, не поддающимся логическому описанию нечто, чье движение он увидел и ощутил сквозь скорлупу батискафа на самом юге Японского морского желоба.

— Онодэра,— окликнул его кто-то, когда судно уже огибало Юцубо,— тебе звонят из Токио. Частный разговор...

Но он словно не слышал и продолжал стоять, рассеянно уставившись в одну точку. Леденящий ужас, царапнувший дно его утробы, все еще копошился где-то внутри.

Онодэра взял себя в руки.

— Частный разговор, говорите?..— переспросил он, вспомнив, что последние годы стали широко практиковаться частные радиотелефонные разговоры.— Переключите на меня...— Онодэра надел наушники.

— Алло, алло...— услышал он знакомый густой бас.

— Говорите, пожалуйста, Онодэра слушает...

— Это я — Тадокоро... Еле разыскал тебя! Как там Амаги?

— Продолжает извергаться...— Онодэра бросил взгляд на покрытый каплями серого дождя иллюминатор.— И Михара во всю курится.

— У тебя, оказывается, есть журнал, который ты вел при исследовании дна в бухте Сагами две недели назад. Мне сообщил об этом один из директоров вашей фирмы Ямасиро, а он узнал от твоего начальника Ёсимуры...

— Да, я взял домой копию, чтобы написать отчет. Подлинник-то в фирме. До срока сдачи отчета еще немало времени...

— Скажи, в журнале зарегистрированы какие-нибудь данные о необычных изменениях, наблюдавшихся в последнее время на глубинных участках дна в этом районе?

— Да... Но это скорее мои личные наблюдения и впечатления, потому что подробные данные прежних исследований отсутствуют. Во всяком случае рельеф дна по сравнению с прежним — а дно там обследовали с полгода назад — в некоторых местах претерпел просто поразительные изменения. Но еще раз повторю: это вывод, сделанный исключительно на основании собственной памяти.

— Но в последний раз хоть карту-то морского дна сняли? Вели журнал наблюдений?

— Сделали набросок в общих чертах... Но если я не ошибся, то получается, что рельеф дна изменился на достаточно обширном участке...

— Послушай, ты когда будешь в Токио? — спросил обычным своим не терпящим возражений тоном Тадокоро.— Я донимаю, ты очень устал, но мне позарез нужен этот судовой журнал. Я сейчас в Конго, в лаборатории. Ты где живешь?

— В Аояма...— Онодэра посмотрел на часы. Был один час сорок пять минут пополуночи.— Если поднажать, думаю, на рассвете сумею вам его доставить. Адрес?

— Второй квартал. Когда будешь поблизости, позвони мне.

— А данные в этом журнале... имеют какое-нибудь отношение к случившемуся землетрясению?

— К случившемуся землетрясению? — Голос профессора прозвучал почти гневно.— Черт возьми! Я ночей не сплю, стараюсь выяснить, можно ли обрисовать контуры явления, куда как большего, чем это землетрясение!.. Вот мне и требуются все, какие только можно найти параметры. Пока по имеющимся данным сказать ничего нельзя. Однако...

Вдруг голос профессора Тадокоро исчез.

— Алло, алло...— повторял в трубку Онодэра, считая, что телефонная связь прервалась.

— ...Может, я просто спятил...— послышалось снова в наушниках, в голосе профессора было отчаяние.— Может, у меня дикая фантазия... Но она меня беспокоит, из-за нее я ночей не сплю. В общем, прошу тебя!..

— Хорошо, я понял вас! — сказал Онодэра.

Огибая Дзёгасима, Онодэра дал полный ход. Шум и вибрация увеличились, роллс-ройсовский турбореактивный двигатель «Дарт X» громко взревел, стрелка спидометра дрожа миновала цифру восемьдесят, потом девяносто и приблизилась к ста. «На такой скорости в кромешной темноте нетрудно угодить прямо в лапы морского патруля»,— подумал Онодэра. По лобовому стеклу, снимая брызги, неустанно скользили щетки. Читая береговой рельеф по радару, он повел катер ближе к берегу. Судно скользило на воздушной подушке. «А ведь здорово,— подумал Онодэра,— совсем не нужно беспокоиться об осадке. Ну и тугодумы сидят в Управлении наземных транспортных средств! Давно бы им пора разрешить таким катерам передвигаться по суше. Установили бы правила движения — и дело с концом! Тогда бы прямо сейчас выскочили на шоссе и помчались по нему...» Сидевший рядом с Онодэрой архитектор включил приемник. Кончилась передача сообщений о землетрясении и зазвучала шумная мелодия. Началась программа «Для полуночников», диктор со слащавым голосом развел такую пошлятину, что стало тошно. Ночная столица, буднично поговорив о землетрясении в Идзу, извержении Амати и цунами, пела, как и каждую ночь, свою песню апатии.

«Ах, да! Го!..— едва услышав звуки приемника, вспомнил Онодэра. Ведь он умер, покончил с собой. Но почему? Что случилось? Го покончил самоубийством?! Нет, это невероятно. Что бы там ни произошло у него на работе... не мог он сделать этого! Не мог!..»

— А не опасно ли так мчаться? — обеспокоенно спросил сосед.

Онодэра, опомнившись, схватил микрофон внутреннего вещания:

— Всем надеть пояса! — приказал он и посмотрел на показания топливомера.— Ничего, до Харуми дотянем...


На очередном дневном заседании кабинета министров управляющий делами канцелярии премьер-министра сделал краткое экстренное сообщение об ущербе, нанесенном землетрясением в Идзу. Точные цифры, разумеется, привести он еще не мог. По предварительным данным вследствие цунами, землетрясения и извержения разрушены несколько тысяч строений, пострадало более десятка тысяч жилых домов. Лава из Амати докатилась почти до города Атакава, предполагается, что общая сумма ущерба, нанесенного железной дороге, шоссейным магистралям, промышленности и сооружениям для туризма и отдыха, составит несколько сотен миллиардов иен...

— Что же, разве не поступало никаких прогнозов и предупреждений о землетрясении или извержении? — глуховатым голосом спросил усталый, только что вернувшийся из поездки за границу премьер.— Ведь проблема прогнозирования стихийных бедствий уже давно изучается, на это отпускаются достаточно большие средства из государственного бюджета...

— По мнению ученых, прогнозирование землетрясений в ближайшие пять-десять лет еще невозможно. Правда, к извержениям это не относится...— ответил самый молодой член кабинета министров, начальник Управления по науке и технике.— Пока ведь даже причины землетрясений по-настоящему не установлены. И, я думаю, не так-то просто усмотреть признаки ожидаемого землетрясения в определенном районе, особенно в последнее время, когда то и дело трясет.

— Что-то вроде этого я слышал и в Управлении метеорологии...— сказал министр по делам самоуправления провинций.— В данном случае, возможно, и были какие-то признаки, но они определяются на общем фоне, по ним трудно судить. Некое подобие радиопомех — за которой из них что-то кроется? На фоне постоянных мелких землетрясений крайне затруднительно выявить, какой «тик» может служить признаком крупного землетрясения.

— Значит, строительство сверхскоростной железнодорожной ветки опять задержится? — спросил министр внешней торговли и промышленности.

— Председатель Управления государственных железных дорог жаловался: поначалу специалисты считали, что землетрясения не помешают строительству, а потом стали обнаруживаться все новые и новые смещения почвы на участке стройки. Подрядчики прямо-таки взвыли — что ни день, то новые геодезические измерения...— сказал скрюченный старичок, министр транспорта.— Короче говоря, сейчас на сверхскоростной полная неразбериха. И сроки, естественно, отодвинутся...

— Наводнения в период дождей тоже преподносят нам сюрпризы. В текущем году уже в третий раз вступит в силу закон «О помощи при стихийных бедствиях»,— с кислой миной произнес министр финансов.— Если и дальше будет так продолжаться, потребуются дополнительные ассигнования к бюджету. Финансовое положение в будущем году окажется не из легких.

— В дальнейшем, по-видимому, необходимо предусматривать большие суммы,— сказал, протирая стекла очков, министр строительства.— Ведь год от года стихийных бедствий становится все больше и больше. Разумеется, печать, радио и телевидение опять расшумятся, назовут это «запланированными бедствиями».

Наступило недолгое молчание. Слова министра строительства всколыхнули чувство смутной тревоги, подспудно ощущаемое каждым членом кабинета. Япония по-прежнему продолжала разрабатывать долгосрочные планы и проекты строительства и реконструкции городов, районов, промышленных зон, словно на ее тесной территории можно было все это строить слоями, водружая одно на другое. Таковы были семилетний план суперускорения транспортных средств, пятилетний план информационного обслуживания через систему связи, пятнадцатилетний план реорганизации сельского хозяйства, восьмилетний план развития системы автоматического контроля и управления, десятилетний план реорганизации всей территории, план социального обеспечения, пятилетний план строительства новых жилых домов... Ежегодный экономический прирост формально составлял восемь и четыре десятых процента, фактически же по сравнению с предыдущими годами он снизился до шести и двух десятых процента. Но по международным меркам он по-прежнему оставался на высоком уровне, да и фактические доходы населения вместе с увеличением масштабов экономики постепенно повышались. Существовали четкие перспективы завершения большинства планов. Однако последние годы все министерства и управления почти не учитывали в своих бюджетах возможности стихийных бедствий, тем более что на планы прошлых лет они практически не повлияли. Даже те отрасли экономики, которые в наибольшей мере страдают от стихийных бедствий, этого не предусмотрели, так как ущерб не превышал среднего многолетнего уровня.

Однако в текущем году...

Не прошло и четырех месяцев с начала нового года, как на все планы легла хмурая тень какой-то непонятной угрозы. И это почти во всех областях экономики...

Если взять каждый план в отдельности, ничего страшного как будто и не было. В этой стране тайфунов и землетрясений, где бывали и сильные дожди, и большие снега, в этой маленькой и суматошной стране борьба со стихийными бедствиями считалась традиционной. Если даже стихийные бедствия и обрушивались одно за другим, восстановительные работы проводились быстро и энергично. В народе исторически выработался оптимизм — с точки зрения иноземцев, несколько странный,— который давал ему силы не только преодолевать стихийные бедствия, но и делать шаг вперед после каждой новой катастрофы. Можно даже сказать» что Япония, пережив очередное глобальное несчастье, вроде землетрясения или войны, в определенном смысле обновлялась и даже продвигалась вперед по пути прогресса. В этой стране, не склонной допустить радикального столкновения нового со старым, стихийные бедствия воспринимались как воля небес, проявляемая для того, чтобы смести с лица земли все то, что стало камнем преткновения, что мешало людям нормально жить дальше, но отчего они не могли избавиться сами.

И в вопросах политики в этой стране, казалось, исходили не из стройных логических построений разума, а из сигналов периферической нервной системы. В Японии с ее высокой плотностью населения с древнейших времен существовала как бы народная традиция использования стихийных бедствий. Конечно, никто и никогда не делал этого осознанно, однако по результатам получалось так. Но в данном случае происходило нечто совсем иное. Каждый отдельно взятый случай не представлял собой чего-то принципиально нового, но все вместе и во всех областях они таили в себе смутную перспективу чего-то страшного. Наверное, не все члены кабинета это почувствовали. Но кое-кто вдруг каким-то уголком сердца ощутил леденящее дыхание чего-то неведомого.

— Сейчас главная проблема — паника среди населения...— заговорил было премьер и вдруг замолчал. Его взгляд приковала чашка на столе. На желтой поверхности остывшего чая, отражавшей яркие лучи падавшего в окно солнца, дрожала мелкая рябь.

— До каких же пор, в конце концов, будут продолжаться землетрясения? — проговорил он с нажимом дрогнувшим голосом.— То есть я хочу сказать... очень уж они зачастили... по всей стране...

— Статистика показывает, что летом они происходят чаще, чем зимой,— вставил министр по делам префектур.

— Но ведь и извержений много...— продолжал премьер.— Что все это значит? Может быть, начинается период каких-то крупных изменений в природе? Как вы считаете?

— Одно время существовала версия второго землетрясения края Канто,— сказал начальник Управления сил самообороны.— Но потом она, кажется, не подтвердилась...

— Конкретно, в дальнейшем кривая землетрясений пойдет вверх или вниз? — чуть раздраженно произнес премьер. Его обычно невозмутимое лицо нервно передергивалось.— Конечно, я думаю, ничего страшного нет. Но ясность в этом вопросе позволила бы нам запланировать соответствующие защитные меры.

«В последнее время премьер что-то явно нервничает,— подумал управляющий делами.— И причина здесь, конечно, не только в стихийных бедствиях, его беспокоит скандал, который может вот-вот разразиться в связи с незаконными капиталовложениями в одно крупнейшее предприятие, непосредственно связанное с фракцией премьера».

— Может быть, мы выслушаем мнение ученых о землетрясении? — сказал министр здравоохранения.— Было бы интересно узнать, что они думают на этот счет.

— Ничего нового вы не узнаете,— усмехнулся начальник Управления по науке и технике.— Исследования в области естественных наук в отличие от исследований в технике, как правило, хотя и обходятся нам в огромные суммы, весьма мало результативны. Очень редко можно сделать точные выводы. А если и найдется ученый, который решится на них, его непременно сочтут либо шарлатаном, либо шизоидом. В Управлении метеорологии работает один из моих друзей. Я с ним часто встречаюсь и не раз заводил разговор на эту тему, но ответы его неизменно туманны.

Начальнику Управления по науке и технике недавно исполнилось сорок. Он был единственным членом кабинета с естественнонаучным образованием и принадлежал к новому типу политических деятелей, к так называемой полубюрократии, то есть к той части высшего чиновничества, которая проявила себя в вопросах развития космической техники и атомной энергии, иными словами, в большой науке.

— Неважно...— сказал премьер, взглянув на управляющего делами.— Надо выслушать сейсмологов, что они скажут... Кстати, позаботьтесь, чтобы это было без особой огласки. Не то, как обычно, расшумятся газетчики. Выслушаем нескольких ученых. Приступите немедленно к их подбору.

Вдруг комната качнулась. С потолка посыпалась штукатурка, заскрипели стены, из чашек выплеснулся чай.

— Довольно сильно...— заметил побледневший министр транспорта, пытаясь встать со стула.

Тряска прекратилась так же внезапно, как и началась. Только чай в чашках продолжал еще подрагивать, да как-то странно бултыхалась в цветочной вазе вода. Упал кусок штукатурки.

— Трясет и трясет...— горестно вздохнул министр здравоохранения.

Все усмехнулись и с облегчением разом заговорили. Донесся далекий гул, будто от выстрела, и тут же в дверь постучали. В кабинет вошел один из секретарей и шепотом что-то сказал управляющему делами. Тот кивнул и обратился ко всем:

— Только что началось извержение Асамы...


Онодэра дремал, сидя на старом, расхлябанном, дырявом диване на втором этаже частной лаборатории профессора Тадокоро, расположенной во втором квартале Хонго. Открыв глаза, он увидел качающийся потолок с покрытой пылью лампой дневного света. Только когда лопнуло оконное стекло и что-то хрустнуло в диване, он пришел в себя и вспомнил, где находится. Встал с дивана и громко зевнул. В эту минуту землетрясение прекратилось. На лестнице раздался топот.

— Пожар что ли? — спросил он пробегавшего по коридору парня в рубашке-распашонке.

— Нет. Кажется, извержение Асамы...

Онодэра побежал за парнем на третий этаж, откуда вышел на крышу. Несколько мужчин и женщин, держась за перила и указывая на северо-запад, что-то возбужденно говорили. Горизонт плохо просматривался, мешали беспорядочно высившиеся дома Хонго, мост скоростного шоссе, высотные здания центра и уже поднимавшийся липкий смог. Видно было только полоску коричневого дыма... Наверное, это и есть вулканический дым... Да нет, не может быть!.. Это дым из какой-нибудь трубы. Разве Асаму отсюда Л увидишь! Ведь до него больше ста километров, да еще смог... Слушая этот беспорядочный разговор, Онодэра сбросил с себя сонливость. Перед рассветом он забежал к себе домой, в Аояма, привез сюда требуемый материал и прилег в коридоре на диван, чтобы соснуть часок до работы. Он посмотрел на часы. Была половина двенадцатого. «Надо позвонить в фирму»,— подумал он. Хотя просьбу об отпуске он и подал, но отпуск начинается с завтрашнего дня. У лестницы Онодэра столкнулся с профессором Тадокоро. В жеваном халате, небритый, с воспаленными глазами и запавшими щеками, он выглядел совершенно измученным — совсем не тот человек, что неделю назад был на «Вадацуми».

— Асама...— пробормотал профессор.— Ничего страшного...

— Но вчера Амати, сегодня...— махнул рукой Онодэра.— Теперь пойдут разговоры...

— Ничего страшного, поговорят и перестанут,— профессор подавил зевоту. На его слипающихся глазах выступили слезы.— Замолчат, как только кончится тряска. Но дело не в этом».

— Ну что же,— Онодэра еще раз посмотрел на часы.— Я, пожалуй, пойду. Проспал, опоздал на работу.

— Подожди минутку,— сказал профессор, не в силах подавить очередной зевок.— Можешь ты спуститься со мной вниз? Хотелось бы немного поговорить... Ты так сладко спал, что жалко было будить~

— Думаю, что...— Онодэра мгновение помедлил, остановившись у лестницы.— Да, могу. С завтрашнего дня у меня отпуск. А сегодня мне нужно только передать дела. После обеда покажусь на минуту — и все. А в чем дело?

— Сейчас скажу.— Тадокоро обернулся к расшумевшейся молодежи: — Послушайте, сколько можно бездельничать?! Приступайте к работе! Нужна документация с данными извержения Асамы.

— Я только позвоню,— сказал Онодэра.

Частная лаборатория профессора Тадокоро занимала подвальный и первым этажи трехэтажного здания. В этой двухэтажной железобетонной коробке помещалась еще одна коробка меньших размеров с двойными стенами, в которой находился мини-компьютер на интегральных схемах. Вокруг беспорядочно размещались столы и полки, заваленные закрытыми и раскрытыми папками, кульманы, приборы. Пощелкивал самописец.

На высоте потолка подвала, вдоль трех стен проходила галерея, обнесенная металлической сеткой. На ней за перегородками из стекла и пластика размещалось несколько комнатенок, битком набитых телефонами и аппаратами связи. А свободную стену занимала огромная карта Японии и близлежащих морей, под нею помещалась панель с множеством разноцветных кнопок. Казалось, все трехэтажное здание, построенное из армированных блоков, кое-где растрескавшихся и даже перекосившихся, держится только потому, что крепко вцепилось в коробку компьютерской. Эта жалкая обветшалая развалюха идеально подошла бы для конторы какой-нибудь жульнической фирмы по торговле недвижимостью. В воротах стояли расхлябанный автофургон и допотопный автомобиль.

Позвонив по телефону, Онодэра спустился в подвал; тело обдало приятной прохладой — кондиционеры работали отлично. В подвале никого не было, наверное, уже начался обеденный перерыв. Профессор Тадокоро в одиночестве сидел за столом, подперев голову ладонью и что-то бормоча про себя. Онодэра подошел. Тадокоро поднял на него воспаленные глаза и посмотрел как на незнакомого.

— Ах, это ты...— произнес он, словно приходя в себя.— Да, только что звонил Юкинага. Скоро будет здесь. Когда я сказал ему, что ты у меня, он захотел с тобой встретиться.

— Юкинага-сан? — переспросил Онодэра.

— Да, он тут недалеко живет. Давай вместе пообедаем что ли? Закажем, чтобы сюда принесли? — Профессор потянулся к телефону.

— Вы хотели о чем-то поговорить со мной?

— Ага...— профессор медленно положил трубку на рычажки и опять задумался.— Батискаф, ну тот самый...— вновь заговорил он после длительной паузы.— Если его надолго арендовать, какова будет арендная плата?

— Как вам сказать. Все зависит от условий аренды...— Онодэра не ожидал такого вопроса.— Запросите отдел проката нашей фирмы. Мне трудно подсчитать, ведь плата зависит от срока аренды, рабочих глубин и поставленных задач...

— Да, я еще одно хотел узнать...— профессор Тадокоро поднял толстый указательный палец.— Если немедленно подать заявку на аренду, можно сразу же приступить к использованию батискафа?

— Это исключено,— быстро ответил Онодэра.— Как только закончится нынешнее исследование, «Вадацуми» отправят на остров Кюсю. Там будут проводиться исследования, связанные со строительством тоннеля под Корейским проливом, между Симоносеки и Пусаном. Работы на месяц. А затем придется выполнить заявку из Индонезии. Да еще много заявок, так что ваш черед дойдет только через несколько месяцев.

— Но ведь речь идет о деле чрезвычайной важности! — Профессор стукнул ладонью по столу.— Я собираюсь использовать батискаф для особых исследований. Нельзя ли как-то добиться льготы и получить батискаф немедленно?

— Не знаю. Я не могу ничего сказать.— Онодэра на мгновение представил себе лицо управляющего Ёси-муры, с которым расстался на заре.— Это, вероятно, зависит и от срока аренды... А вам надолго нужен батискаф?

— На полгода, а может, и больше.— На лице профессора появилось упрямое выражение, он и сам понимал нелепость своего желания.— Ты же видел, мы вместе видели! Я хочу основательно, вдоль и поперек, обследовать дно Японского желоба.

— На полгода?! — Онодэра замотал головой.— Это совершенно немыслимо. Вас же не устроит, если вам будут давать батискаф, так сказать, в антрактах, между исполнением других заявок. Каждый раз придется подолгу ожидать.

— Но почему, почему в Японии только один-един-ственный батискаф, способный опускаться на десять тысяч метров?! — Профессору изменила выдержка, он уже просто кричал.— Тоже мне морская держава! Смешно!

— Имеются батискафы, способные погружаться на две тысячи метров, есть такой и у нашей фирмы. А по всей стране их пять или шесть. Ведь нужда в сверхглубоководных батискафах появилась совсем недавно. Да и наш «Вадацуми», как правило, используется для обследования шельфов на глубине тысячи — максимум двух тысяч метров. Когда «Вадацуми-2» спустят на воду, станет легче. Но пока его будут испытывать, пройдет не меньше года,— мягко сказал Онодэра, пытаясь успокоить профессора.— А может быть, арендовать за границей? У РСТД, занимающейся морскими разработками вдоль Тихоокеанского побережья США, два судна класса «Алюминаут» и четыре — класса «Триест». А если здесь ничего не выйдет, можно обратиться к французскому фонду Маланда, у них три судна класса «Архимед».

— Это я и сам знаю,— профессор бросил на стол лист бумага. Это был список всех глубоководных судов мира.— Но я не хочу, понимаешь, не хочу арендовать иностранные суда! Любой ценой хочу получить японское. Почему? Потому что это исследование... в общем... очень деликатного свойства, теснейшим образом связанное с интересами Японии»»

Профессор Тадокоро вдруг умолк.

— Господин профессор»»— решился Онодэра.— Вы не могли бы мне сказать, что вы собираетесь исследовать? Что происходит на дне Японского желоба?

Тадокоро вскочил со стула, волосы его разметались, пылающие глаза впились в Онодару.

— Что происходит?! — взревел он.— Не знаю! Совершенно ничего не знак»! Поэтому н нужно исследовать. Я собрал все имеющиеся данные, но самого главного не хватает! Так что пока ничего определенного сказать нельзя. Смотри!

Профессор щелкнул выключателем. За изображенной на прозрачной панели картой Японии засветилась еще одна, другая карта, многоцветная и многослойная будто мозаика».

— В общая, собрали все возможные данные и наложили их друг на друга. Здесь все: и метеорологические наблюдения, и почвенные изменения, и деятельность вулканов, и изменения береговой линии, и гравитационные колебания, и тепловые потоки, и подземное температурное распределение, и геомагнитные изменения» и годовые колебания геотока, и изменения и колебания морского дна, и движение магмы (насколько это было возможно), и землетрясения, и движение горных цепей, даже изменения в биосфере — все, все, что только удалось  получить. Сюда вошли и изменения экологического характера, в частности данные о миграции рыб и перелетах птиц». Но прояснить ровным счетом ничего не удалось. Тогда я попытался вывести частное из общего из каких-то глобальных явлений. Может быть, признаки чего-то и проглянули, но на этом основании нельзя сделать серьезных выводов. Мне нужно больше данных, больше». Необходимо собрать срочно все данные хотя бы о дне глубоководного желоба».

— Но почему так срочно?

— Этого, — профессор замотал головой,— этого я не могу еще сказать. Но меня мучает одно опасение, оно и заставляет меня торопиться.

Тадокоро неторопливо повернул выключатель. Его руки бессильно повисли вдоль тела. Сейчас он. казался вконец измученным стариком.

— Извини. Раздражаюсь все время...— угасшим голосом сказал профессор.— Но, понимаешь, мне не хватает данных! Да н денег тоже, их понадобится страшно много. И срочно. Может быть, мои опасения ошибочны. Вероятность ошибки очень велика. Я даже допускаю, что это просто моя дикая фантазия. А чтобы разобраться, фантазия это или нет, требуются безумные деньги.

— Мне бы очень хотелось быть вам полезным...— сказал Онодэра.

— Да! да! Помоги мне, Онодэра! Я готов принять любую самую малую помощь. Если я сумею арендовать «Вадацуми», ты не будешь возражать против заявки на тебя в качестве штурмана?

— Конечно, я с радостью... Но я хотел сказать, если я могу быть вам полезным и в чем-то другом...

Раздались шаги со стороны лестницы. Приват-доцент Юкинага и в такую жару был в пиджаке и при галстуке. На его строгом, с правильными чертами лице не было и следа испарины.

— Привет! — с улыбкой сказал Онодэра.

— Давайте уж вместе пообедаем,— сказал профессор.— Пойдем куда-нибудь? Или сюда закажем?

— Мне, право, все равно...

— Постой,— профессор стал нажимать кнопки интерфона.— Никто не отзывается. Опять наверху никого нет. Подождите тут. Я сейчас принесу чего-нибудь холодного. Выпить...

Профессор так быстро взбежал по лестнице, что его не успели остановить.

— Хороший человек,— сказал Онодэра улыбнувшись.

— Да, простой и непосредственный. Редкость в наше время..,— серьезно произнес Юкинага со вздохом.— Гений, бросающийся в дело очертя голову. Поэтому у нас в научных кругах его ценят гораздо меньше, чем за рубежом...

Онодэра прекрасно понял смысл этих слов. Его внимание привлек какой-то прибор в углу, и он стал его рассматривать.

— Хорошая лаборатория,— сказал он.— Правда, внешне неказистая...

— На ее устройство ушло около пятисот миллионов иен,— пояснил Юкинага.— А чего стоит ее содержание. Вы же знаете, с какой безумной энергией работает профессор. Как бы ни экономили, никаких денег не хватает, ведь профессору до всего дело. Да к тому же еще цены все время растут, ну и, само собой, зарплата сотрудников...

— А откуда у профессора такие средства? — спросил Онодэра. Все последние часы он думал именно об этом.

— От ОМО — Общины Мирового океана, есть такая религиозная организация,— усмехнулся Юкинага.— Новоявленная религия, получившая всемирное распространение. Ловко придумали, а? Культ солнца, культ животных существовали издавна, но превратить в предмет культа океан — это уже совершенно новый ход! В эту организацию входят люди всех национальностей, от рыбаков и до судовладельцев, короче говоря, все, чья работа так или иначе связана с морем. Во многих странах есть дочерние организации. Связь всемирная. Говорят, центр ОМО находится в Греции и будто бы организацию субсидирует судовладелец-миллиардер. В общем, страшно богатая религиозная организация.

— Новоявленная религия в роли покровителя науки...— Все что угодно, но этого Онодэра не ожидал.

Культ Мирового океана? В таком случае, может быть, и его фирма имеет к этому какое-то отношение?

— Ведь наш профессор неуправляемый,— продолжал Юкинага.— Как ученый он не только' вне школ, но и вне правил и вне традиций. Если что-то требуется для науки, он у самого сатаны выудит деньги и постарается сделать так, чтобы к нему на удочку не попасться. Тут он стоит твердо. Конечно, ортодоксы от науки его просто не в состоянии принять...

На верху лестницы появился профессор Тадокоро. В правой руке он держал запотевший чайник, в левой — поднос с перевернутыми вверх дном чашками.

— А вы, господин Юкинага, в каких отношениях с профессором? — шепотом спросил Онодэра.

— Я посещал, правда недолго, его лекции, он почетный профессор нашего университета. Вот, собственно, и все. Но я часто встречался с ним в бистро возле общежития — профессор квартировал где-то поблизости. Знаете, я люблю его... У него диапазон гения, а какая хватка!.. Говорят, раньше такие ученые не составляли редкости — широта, размах мышления... Нынешние ведь все больше смахивают на служащих или чиновников.

— А откуда он родом?

— Из Вакаямы. Интересная провинция. Не знаю, может быть, это влияние Кинокуния Бундзаэмона, так сказать, традиция, но из этих мест порой выдвигались ученые большого масштаба, такие, как Кумакусу Миаката или Хидэки Юкава...

— Что вы тут шепчетесь, а? — Профессор уже спустился с лестницы.— Небось, меня ругаете?

— Наоборот, хвалим!

— Ну, если это говоришь ты, Онодэра, тогда верю. Ты ведь человек искренний. Послушай Юкинага, что ты будешь есть? Суси? Креветки с рисом? Яичницу с курятиной и рисом? Или что-нибудь из европейской кухни?.

— Мне все равно,— сказал Юкинага.— У меня к вам, профессор...

— А ты раньше реши, что будешь есть. А ты, Онодэра?

— Яичницу с рисом и курятиной,— сказал Онодэра.

— Ну, тогда и мне тоже...— усмехнулся Юкинага.— Но я, профессор, хотел поговорить с вами конфиденциально...

Тадокоро, не обращая внимания на его слова, крутил телефонный диск. Заказал две порции яичницы с курятиной и рисом и жареные креветки, поворчал, что в креветках всегда мало соуса, и закончил назидательно: — Не жалейте соуса!

Онодэра, дослушав телефонный разговор, отошел в дальний угол лаборатории и сделал вид, что рассматривает аппаратуру.

— Онодэра! — тут же раздался густой бас профессора.— Иди сюда. Не уходи. Юкинага, он человек надежный. Я только что просил его о сотрудничестве, и он обещал свою помощь, в пределах возможного, конечно.

— Да, но...

— Никаких «но». Надежный! Разве ты сам этого не понял после нашего совместного плавания? Он чувствует природу, знает море. Его сердце открыто великой Вселенной. А такие парни, хотя и знают о существовании всяческих махинаций и интриг, сами в них не участвуют.

Онодэру тронули слова профессора. Он даже покраснел. Чутье не обмануло профессора. «Но почему такого человека не приемлют в научных кругах,— думал Онодэра.— Может быть, именно оттого, что слишком остро и глубоко проникает он в душу человеческую?»

— Я понял вас, профессор...— сказал Юкинага, слегка смутившись.— Онодэра, вы, пожалуйста, не обижайтесь на меня.

— Ну вот, опять говоришь чепуху! Неужели ты не можешь понять, что он на такие вещи органически не способен обидеться?

«Да, он говорит все, что думает, с полной откровенностью. Интересно, он со всеми так или только с теми, кому доверяет?» — подумал Онодэра.

— Вы, профессор, как всегда, строги...— сказал Юкинага.— Позвольте, я расскажу вкратце. Дело в том, что мне недавно позвонил бывший однокурсник, мой близкий друг, который работает секретарем в канцелярии премьер-министра.

— В канцелярии премьер-министра? — Профессор Та-докоро нахмурил брови.— Чиновник?

— Да. Члены кабинета министров хотят в приватном порядке выслушать мнение ученых относительно участившихся в последнее время землетрясений. И по этому случаю он попросил меня помочь ему в выборе участников встречи.

— Он поручил это тебе полностью?

— Думаю, что нет. Последнее слово наверняка будет принадлежать начальнику канцелярии премьер-министра. Я думаю, по этому вопросу они обратились не только ко мне.

— Узнаю чиновника! — резко сказал профессор.— Они никогда никому не верят. Ни ученым, ни народу. Никому не верят! Болтают, что хотят привлечь все выдающиеся умы, а у самих нет ни наблюдательности, ни чутья, чтобы хоть какой-то ум угадать или увидеть. В результате только равновесие сил. Они ведь постоянно озабочены одним — как бы чего не вышло! Они никогда не рискуют, а потому и не могут предвидеть, "что произойдет в будущем. Мальчишки, несмышленыши, молоко на губах не обсохло, а туда же! Взвешивают на весах мудрецов, пользуясь данной нм властью! Да не водись ты с ними!

— Но, профессор, я ведь тоже государственный служащий! — рассмеялся Юкинага.— Мне кажется, профессор, вы в чем-то недооцениваете чиновников. Каким преимуществом для общества оборачивается их реализм, способность к решению насущных сиюминутных проблем, соблюдение формальностей, следование системе! Ведь и сами государственные учреждения не что иное, как система распределения чрезмерной для одного человека ответственности по управлению гигантским организмом — обществом, организованным в государство, в котором в свою очередь переплетается бесчисленное множество сложных и запутанных систем. Поэтому-то чиновники более всего подходят для создания стабильности в организации, именуемой государством. Организационный принцип политических деятелей, так же как и деятелей так называемого полусвета, зиждется на человеческих чувствах, в первую очередь на чувстве долга и на добровольном, но обязательном подчинении тому, кто находится выше. Вот и получается в самый раз, когда этот принцип переплетается с равновесием сил, свято почитаемым чиновниками. Бюрократическая мысль развивается, совершенно избегая риска и сохраняя баланс при выборе, сохраняя равновесие сил на уровне нуля. Иначе говоря, чиновники — это племя, наиболее подходящее для организованной системы.

— Подумаешь, это я и сам знаю!..— неожиданно легко согласился профессор.— Знаю, что, появись у всех чиновников творческое начало, определенные стороны нашего мира, где причудливо и яростно переплетены взаимно противоположные интересы, придут в полнейшее расстройство. Но когда человек выбивается в люди, варясь в утробе этой гигантской организации, образовавшейся на основе чудовищно огромных многовековых наслоений, в большинстве случаев он теряет человеческое обличие. Конечно, порой среди таких попадаются по-своему выдающиеся люди, но и они мне не симпатичны как личности. Особенно мне не симпатичны талантливые высшие чиновники центрального государственного аппарата. При всех своих достоинствах они отличаются от обыкновенных смертных лишь тем, что считают себя самыми умными и самыми выдающимися. Они думают, что их незаурядность определяется их рангом в учреждении. Они не способны общаться с людьми, как все другие. Что такое просто человек, природа, они...

— Я все понял, профессор.— Юкинага устало покачал головой.— Но я должен в течение сегодняшнего дня или в крайнем случае завтра дать ответ. Могу ли я надеяться, что вы согласитесь присутствовать?

— Я? — Профессор выпучил глаза.— Ха! Чтобы я!

Нет, немыслимо! Присутствовать будут, по-моему, только Такаминэ из Центра защиты от природных бедствий, Нодзуэ из Управления метеорологии, Кимисима из Комиссии по прогнозированию землетрясений при министерстве просвещения, Ямасиро из Т-ского университета, да, пожалуй, еще Оидзуми из К-ского университета...

— Удивительно!... Как вы точно угадали! — Юкинага судорожно сглотнул.— Вы попали почти в точку.

— А ты думал, я ничего не соображаю, что ли? Если государственное учреждение надумало собрать ученых, то есть людей непонятного ему мира, то учреждение захочет пригласить именно таких представителей этого мира. Может быть, еще пригласят Накагавара из Я-ского университета, если только его кандидатуру подскажет Нодзуэ. Все знаменитые, авторитетные. Каждый по-своему талантлив. Каждый в своей области имеет выдающиеся научные заслуги. Однако все это люди с узким кругозором — ни шагу за порог своей области! Они будут очень осторожны в высказываниях. Ведь их больше всего беспокоят отклики на собственные выступления. Они будут предельно сдержанны, когда им придется говорить перед членами кабинета, которые в вопросах науки полнейшие дилетанты. Это следствие долголетнего обитания в научном мире. А что такое наш научный мир? Та же бюрократическая система, точная копия государственной. Ученые всегда ходят в шорах, волей-неволей им приходится втискивать свою деятельность в определенные рамки. Они научились высказываться строго и сдержанно потому, что только тот, кто не выходит за эти рамки, продвигается наверх. Они в этом даже не виноваты, но тем не менее они таковы. Если кто-нибудь как истинный ученый попытается выйти за определенный предел, его затопчут всем миром. Вот так их бьют и дрессируют. Противно, конечно! Но они привыкают. Это становится их второй натурой, и они постепенно теряют способность к широкому творческому мышлению, охватывающему все области знаний. Они закисают в этих узких рамках, теряют жизненные силы и...

— Именно поэтому, профессор, прошу вас принять участие...— не преминул воспользоваться словами профессора Юкинага.— Вы расскажете о том, чем сейчас занимаетесь...

— А чем я сейчас занимаюсь?! — закричал профессор, вскочив со стула.— Чем занимаюсь я сейчас? Говорить об этом? А какой толк! Опять назовут безумцем, превратят во вселенское посмешище. У меня ведь еще нет точных данных. Я отчаянно борюсь, чтобы добыть их. Но на нынешнем этапе, когда мне самому все кажется туманным и неопределенным, какой толк что-либо рассказывать? Если я поделюсь своими домыслами, повторяю, пока еще только домыслами, это может повлечь за собой всего лишь ненужные волнения в обществе. А из меня сделают сумасшедшего, фанатика, одержимого сумасбродными идеями. С меня хватит! И еще одно. Мое присутствие исключит участие некоторых ученых. И Нодзуэ, и Ямаси-ро откажутся, услышав мое имя. Ведь они считают меня шарлатаном, авантюристом, которого просто стыдно называть ученым. Получаю субсидии от подозрительной новоявленной религиозной организации. Не ношу костюмов от хорошего портного. Не умею даже как следует завязать галстук. Порой даже не бреюсь. Ору. На официальных собраниях кого угодно могу обругать. Не замыкаюсь в рамках своей узкой специальности. Смотри, и тебе рекомендация моей кандидатуры не пойдет на пользу. Подумай о своем будущем. Да и твой друг, пожалуй, может пострадать, потеряет авторитет. Нет, я не буду участвовать! Ни за что!

— Подумаешь, мое будущее! Великое дело! — терпеливо возражал Юкинага.— Вам ли обращать внимание на ветры, дующие в научном мире? Вы же давным-давно, по вашему же признанию, все это постигли. Для чего же вы занимаетесь сейчас своими исследованиями? И право, вы сами на себя не похожи, профессор, когда говорите подобные вещи. Ведь дело касается чрезвычайно серьезной для Японии...

— Япония... Да, Япония...— Лицо профессора вдруг сморщилось, казалось, он вот-вот заплачет.— Япония... Подумаешь... Да наплевать мне на такую страну! Юкинага, дорогой, у меня есть Земля! Она за миллиарды лет породила столько живых существ, вывела их из океана на сушу и в конце концов сотворила человека... И несмотря на то, что человек — ее драгоценное детище — изгадил всю поверхность матери-Земли, она продолжает ткать свою судьбу, свою историю... Огромная — хотя во вселенском масштабе не более, чем песчинка... Моя звезда... У меня есть Земля, создавшая сушу, горы, наполнившая моря, одевшаяся в атмосферу, водрузившая на себя ледяные короны, полная удивительных, все еще не разгаданных человеком тайн... Мое сердце... сердце мое принадлежит Земле! Юкинага, дорогой! Может, я странно выражаюсь... Эту теплую, мокрую, бугристую планету... Черт ее знает... какая-то нежная, ласковая планета... Она сумела защитить свою поверхность от ледяного вакуума Вселенной, полного радиации, пустоты и мрака, влажной атмосферой... Потом умопомрачительно долго растила почву, зеленые деревья, всяких букашек... Единственная планета в Солнечной системе, сумевшая понести ребенка во чреве своем... Земля, может, в чем-то и жестока. Но бороться против нее не имеет особого смысла. У меня есть Земля. И что бы там ни случилось с этой самой Японией, этими крохотными островками, вытянувшимися словно по веревочке...

— Но, профессор, вы же японец...— спокойным голосом произнес Юкинага.— Вы любите Землю. Нежную, удивительную планету, но в тайне вы так же любите и Японию. Если это не так, то скажите, почему вы не пошлете все собранные вами данные в Общину Мирового океана? И почему вы ничего не публикуете, молчите о своих гипотезах, избегаете газетчиков и всяких там типов из еженедельных журналов, любителей сенсаций и скандалов?

— Стой! — вдруг резко остановил Юкинагу профессор.— Откуда тебе известно, что я скрываю данные от тех, кто меня субсидирует?

— Это я наугад, профессор. Виноват, конечно, но попробовал на пушку взять,— Юкинага опустил глаза, потом поднял их.— Мне всегда казалось странным... Понимаете, я почти никогда не просматривал докладных записок ОМО, ведь вы мне все сами рассказывали. Л совсем недавно мне попалась на глаза одна из них. В ней было что-то нелепое. Ваш превосходный английский язык, профессор, стал в ней на удивление тусклым. Да еще вы приводили подробные данные о биомире морского дна и о кораллах — то есть данные, которые сегодня вас вовсе не интересуют... А намек на что-то страшное, который я почувствовал из ваших рассказов, в этой записке вообще отсутствовал. Я перечитал все еще раз и понял, что вы затратили немало сил, составляя эту записку с предельной осторожностью. Конечно, если предположить, что читающий кое-что знает, товда все это может представиться в ином свете, но ни о чем не зная, ни о чем и не догадаешься. Вы уж постарались. Даже специально отвлекли внимание от этого~-

— Н-да. Помнится, ты рассказывал, что еще в гимназии прочитал в подлиннике всего Шекспира...— Профессор Тадокоро пенсотал головой.— А я и забыл о твоих успехах в английском...

—. Так вот, профессор, где-то в глубине души вы беспокоитесь о Японии, не правда ли? — продолжал настаивать на своем Юкинага.— Что-то касающееся Японии вы хотите скрыть от других стран и от центра ОМО тоже... Разве не так?

— Что ты знаешь об Общине Мирового океана? — въедливо спросил профессор.

— А почти ничего...— сказал Юкннага.— Центр, говорят, где-то в Греции. Но, вероятно, ветви его в каждой стране достаточно независимы? Организация страшно богатая, но чрезвычайно любительская...

— Юкинага...— вдруг совсем другим тоном сказал профессор.— Я согласен, я приду на это самое собеседование, или как его там. Конечно, в том случае, если твоя рекомендация возымеет действие. Когда оно состоится?

— Еще точно не решено, но, я думаю, дня через три-четыре,— Юкинага облегченно вздохнул.— Давайте же есть! Ведь совсем остынет...

 3

Встреча членов кабинета министров и ученых по проблеме землетрясения состоялась только через неделя*. Происходила она келейно, втайне от представителей прессы в клубе, помещавшемся в новом здании на улице Хирагава. Присутствующие услышали мало нового. Начальник Центра защиты от стихийных бедствий заявил, что если антисейсмическая реконструкция зданий в Токио и дальше будет продолжаться так же успешно, как сейчас, то убытки окажутся почти неощутимыми, даже если в ближайшие два-три года произойдет землетрясение таких масштабов, как в 1923 году. Зато в районах Киото, Тиба и Омори, где наблюдается оседание почвы, цунами может нанести весьма ощутимый ущерб, поэтому здесь необходимо принять определенные защитные меры.

Чиновник из Управления метеорологии настойчиво требовал расширить сеть сейсмических' станций, приравняв их количество к числу метеостанций. Он говорил также об автоматической централизованной обработке данных, связанных с активизацией вулканической деятельности гряды Фудзи и других сопряженных с нею гряд, а также о необходимости защитных мер в местах отдыха и туризма, находящихся в районах сейсмических зон.

Профессор Ямасиро из Т-ского университета и профессор Ойдзуми из К-ского университета кратко доложили об участившихся землетрясениях во внешнем сейсмическом поясе Японии.

Число землетрясений средней силы значительно увеличилось, но, поскольку они способствуют выбросу энергии, накапливаемой в недрах Земли, признаков возникновения сильного землетрясения пока не наблюдается. Если принять во внимание еще и активизацию вулканической деятельности, то можно допустить вероятность каких-то структурных изменений под Японским архипелагом, однако ничего определенного по этому поводу пока сказать нельзя. Прогнозы остаются неясными. Чтобы сказать, будут ли развиваться эти изменения или, наоборот, сойдут на нет, требуются более долгосрочные наблюдения...

— В общих чертах, что вы имеете в виду, говоря о структурных изменениях? — спросил министр строительства.— В ближайшем будущем произойдет сильное землетрясение?

— Нет, не землетрясение,— сказал профессор Ойдзуми.— Речь идет об изменениях более крупного масштаба. Но об этом не стоит особенно беспокоиться. Для таких изменений требуются тысячи, а то и десятки тысяч лет. Настоящее время с точки зрения геологического возраста относится к периоду интенсивного альпийского горообразования. Современные тектонические изменения, а к ним относятся землетрясения и извержения вулканов, происходящие по всему миру, вполне характерны для него. Другими словами, эра человека на земле как раз совпадает с наиболее активным, можно сказать, необычайно активным периодом тектонических изменений суши.

— И что же? — спросил министр финансов.— Землетрясения в дальнейшем участятся или пойдут на убыль? Существует ли опасность стихийных бедствий крупного масштаба? Или все ограничится средней силы землетрясениями?

— Трудный вопрос. И ответить на него непросто. У нас пока нет оснований для категорических однозначных утверждений,— сказал, склонив свою благородную, хорошей лепки голову, профессор Ямасиро из Т-ского университета.— Иными словами, землетрясения еще не настолько изучены, чтобы говорить о них что-либо определенное. Однако мне кажется вполне вероятным, что в дальнейшем особенно крупных землетрясений не будет происходить, хотя число обычных землетрясений, возможно, несколько и увеличится. Дело в том, что накопленная в земной коре энергия во время мелких землетрясений получает постепенный выход...

— Однако,— впервые заговорил молчавший до сих пор профессор Тадокоро,— так называемый «коэффициент вулканической активности», как его назвал Ротэ, за последние пять-шесть лет заметно повысился. Бели для Японии он был в среднем 380—390 — правда, это самый высокий коэффициент в мире,— то в последние годы он составляет больше четырехсот. Невероятное повышение.

— Безусловно,— ответил профессор Ямасиро, не оборачиваясь в сторону Тадокоро.— При таком числе землетрясений коэффициент естественно повышается.

— Среднее число. землетрясений, регистрируемых сейсмографами, составляет обычно семь тысяч пятьсот, а сейчас оно удвоилось и достигло тринадцати тысяч...

— Совершенно верно, среднегодовое число землетрясений увеличилось. И даже очень. Но лишь за счет мелких и средних землетрясений. А поскольку число крупных землетрясений за тот же период уменьшилось, то, я думаю, можно говорить о некотором равновесии...

— Но величина ущерба не всегда определяется силой землетрясения. Порой землетрясение средней силы может нанести больший ущерб, чем крупное, если быть к нему плохо подготовленным,— сказал начальник Центра защиты от стихийных бедствий.— Так что, по-видимому, в дальнейшем придется разработать новые комплексные средства антисейсмической защиты для железных дорог, для автострад и зданий...

— Известно ли профессору Ойдзуми, что пояс отрицательной гравитационной аномалии, расположенный над западным склоном Японского желоба, резко перемещается на восток? Уже произошло смещение части пояса с верха склона на дно океана,— профессор Тадокоро продолжал говорить, не обращая внимания на попытки перебить его.— К тому же наблюдается столь значительное снижение уровня этой аномалии, что можно ожидать перемещения всего пояса на восток. В настоящее время — правда, мне еще не удалось провести все измерения — в поясе уже встречаются отдельные участки, где аномалия полностью исчезла. Я говорю все это на основании данных, полученных неделю назад исследовательским судном «Суйтэн-мару», которое и сейчас продолжает свои наблюдения. Что вы об этом думаете?

— Н-да.. Видите ли, я только десять дней назад вернулся из-за границы...— профессор Ойдзуми растерянно смолк.

— Мне недавно представился случай принять участие в изучении одного странного явления. Маленький остров на юге Бонин за одну ночь ушел под воду на двести метров,— словно про себя проговорил профессор Тадокоро.— А это значит, что за одну ночь на такую глубину опустилось морское дао. Из глубоководного батискафа вене удалось наблюдать мутьевой поток высокой плотности на дне морской впадины. Глубинные сейсмические эпицентры в районе Японского архипелага за последние годы в общем перемещаются на дао моря к востоку. Есть и еще один тревожный признак — это .увеличение глубины сейсмических эпицентров на суше~.

— Безусловно, под землей Японии происходят не совсем обычные явления,— сказал профессор Ямасиро.— Но что они означают, пока никто сказать не может. Впрочем, мы собрались здесь сегодня не для научных дискуссий. Наша цель — в общих чертах доложить премьер-министру о существующем положении вещей.

— Да. Поэтому я и пришел сюда, чтобы обо всем доложить премьеру,— сказал профессор Тадокоро, с шумом захлопнув блокнот.— Господин премьер-министр, очевидно, вам, как государственному деятелю, лучше быть готовым ко всногому. Государственный деятель не должен приходить в смятение ни при каких обстоятельствах. Я думаю, вы со мной согласитесь. Поэтому я хочу передать вам мое личное мнение: я предчувствую, что произойдет нечто небывало крупных масштабов.

Все вдруг притихли. Премьер встревоженно взглянул в сторону профессора Явсасиро.

— А вы не могли бы нам сказать, что именно может произойти и на чем основаны ваши прогнозы? — очень спокойно проговорил профессор Ямасиро.— Профессор Тадокоро, ваше заявление слишком серьезно! Для подобного заявления перед лицом государственных деятелей, не являющихся специалистами в этой области, должны быть веские основания.

— Что может произойти, я еще не знаю. И оснований для каких-либо конкретных выводов у меня почти нет,— безмятежно произнес профессор Тадокоро.— Но, понимаешь ли, дорогой Ямасиро... Вам, то есть нам, всем нам, необходимо смотреть на вещи более широко, в масштабах геофизики в целом или, вернее, в масштабах всех наук о Земле. Особенно это касается морского дна. Правда у нас мало возможностей наблюдать и изучать его, но надо хотя бы постараться узнать о нем побольше. А там сейчас начинается что-то чрезвычайно серьезное, хотя я и не знаю, что именно. Для того чтобы разобраться в дальнейшем движении Японского архипелага, необходимо сосредоточить внимание на океаническом дне. Да, я хочу еще добавить: не исключено явление, которого прежде мы никогда не наблюдали, то есть явление, никогда ранее не происходившее на Земле.

— Это можно сказать о любом новом явлении,— по-прежнему не глядя на Тадокоро, произнес профессор Ямасиро.— Однако маловероятно, чтобы подобное явление произошло без всяких предварительных признаков.

— Но может статься, что эти признаки проявляются в различных хорошо известных нам явлениях, которые происходят изо дня в день. Просто мы не обращаем на них внимания, полагая хорошо изученными. Мы что-то упускаем...— Профессор Тадокоро спрятал блокнот в карман.— И еще одно... Хотя вы опять скажете, что это моя очередная маниакальная идея... Мы обычно упускаем из воду лежащий в основе тектонических изменений эволюционный процесс. Циклы горообразовательной деятельности с увеличением геологического возраста Земли укорачиваются, а степень резкости изменений, очевидно, увеличивается. Правда, по этому поводу существуют и другие мнения. Однако за последние несколько миллионов лет эволюция тектонических изменений ускоряется. Аналогично эволюции в живой природе. Если, например, завтра тектонические изменения вступят в свою переломную фазу, никто не может сказать, что не произойдут такие явления, о каких в настоящее время мы и предположить не можем. Не исключено, что произойдет нечто такое, чего нельзя предугадать на основании наших теперешних наблюдений и всего накопленного в прошлом опыта. Да к тому же история наших научных наблюдений слишком коротка... Позвольте мне откланяться. Сегодня мне опять всю ночь сидеть...

Сказав все, что хотел, профессор Тадокоро быстро вышел из зала.

— Как всегда,— заметил кто-то из ученых.— Напустит туману, запутает всех..

— He надо быть очень строгим к нему,— улыбнулся профессор Ямасиро.— В его словах есть свой резон. Но все очень уж широко охвачено, так широко и далеко, что составляет проблему и не сегодняшнего, и не завтрашнего дня. К примеру, заявление о том, что в недалеком будущем земля с небом поменяются местами, не будет ни истинным, ни ошибочным, поскольку мы ровным счетом ничего об этом не знаем, а «недалекое будущее» — понятие весьма растяжимое.

— Простите, это знакомый кого-либо из присутствующих? — не без раздражения спросил начальник Центра защиты от стихийных бедствий.— Это ведь личность небезызвестная.

— Нет,— поспешил с ответом управляющий делами.— Как я слышал, он достаточно известен за границей, особенно в Америке.

— А вам известно, что он там делал? — вмешался профессор Ойдзуми.— Он занимался изучением гайотов — это один из видов морских вулканов — на дне Тихого океана. Эти крупномасштабные исследования проводились американским военно-морским флотом. Они собирались использовать гайоты в качестве ориентиров и баз для атомных подводных лодок с ядерными ракетами..

В эту минуту открылась дверь, и в зал вернулся профессор Тадокоро. Профессор Ойдзуми будто подавился.

— Забыл авторучку...— пробормотал себе под нос Тадокоро и, взяв со стола толстый «Монблан», снова направился к двери.

— Профессор Тадокоро...— вдруг окликнул его премьер.— Вы заявили, что я, как государственный деятель, должен быть к чему-то готов. Позвольте спросить, к чему именно? К какого масштаба явлениям я должен готовиться?

— Я уже говорил, что ничего еще не могу сказать точно,— профессор Тадокоро пожал плечами.— Но, как мне кажется, нельзя исключать и такую возможность, как полное разрушение Японии. А может случиться и такое, что Японский архипелаг просто исчезнет...

В зале послышались смешки. Явно недовольный собой, профессор Тадокоро поспешно вышел.

После встречи с учеными один из секретарей канцелярии премьер-министра, остановив машину у края газона, вызвал кого-то по междугородному радиотелефону.

В трубке прозвучал старческий мужской голос.

— Кончилось,— сказал секретарь.— Как и ожидали, ничего определенного сказано не было. Позвольте доложить основные моменты.

Секретарь пересказал ход заседания.

— Был, правда, один ученый, который удивил всех. Его фамилия Тадокоро... Просто сказал, что Япония провалится в море... Да, да, Юскэ Тадокоро. Совершенно верно. Вы изволите его знать?.. Да, слушаю...— Секретарь чуть нахмурил брови.— Ясно, я все понял. Если можно в такое время, я немедленно отправляюсь...

Положив трубку, секретарь вздохнул и посмотрел на часы на приборной панели. Было тридцать пять минут одиннадцатого.

— Беспокоит?..— бормотал он про себя в темном салоне машины.— Что же может его беспокоить?..

Заведя мотор и развернув машину, он позвонил еще раз.

— Это я. По дороге завернул в Тигасаки, так что вернусь поздно. Ты ложись спать.

Потом он вывел машину на дорогу. Под душным, без единой звездочки ночным небом черным зверем притаился лес Ёёги, темнело здание стадиона. Вечно здесь по ночам обнимаются влюбленные парочки. Осветив фарами несколько фигур, секретарь нажал на акселератор.


Прошло несколько дней.

Токио по-прежнему варился во влажном тридцатипятиградусном зное. Люди, загорелые до черноты и вконец измученные, едва дышали. После того как пострадало морское побережье Сёнан, а в районе Идзу произошло извержение, стали бояться выезжать в окрестности. Спасаясь от жары, в жажде морской прохлады народ повалил в префектуру Тиба и дальше — в Кансайский край, на северо-восток, на Кюсю и Хоккайдо. Поезда были набиты битком, машины шли по шоссе сплошным потоком. Амаги, выбросив большое количество магмы, успокоился, хотя не прекращал куриться, а Асама все еще время от времени выплевывал огнедышащую жижу. Продолжались и землетрясения. Число их не сократилось, в течение дня происходило пять-шесть довольно ощутимых толчков. Кренились старые дома, их стены трескались, а с крыш сыпалась черепица. Во всех городах всех провинций экстренно провели перепись ветхих и опасных построек. Но запланированный на ближайшее десятилетие проект ускоренного повышения сейсмостойкости я огнеупорности зданий в масштабах всей страны пока еще находился на уровне рассмотрения в министерстве строительства.

Измученные ежедневной удушающей жарой люди, казалось, не замечали землетрясений. Восприятие притупляется, если тебя в любую минуту может качнуть, где бы ты ни находился — на улице, в кафетерии, дома. Особенно в Токио: здесь горожане привыкли к колебаниям почвы, и теперь участившиеся землетрясения считались почти нормой. И все же сообщения о том, что по всей стране, от южной оконечности Кюсю до севера Хоккайдо, без конца происходят мелкие и средние землетрясения, действовали на нервы. Вызывали тревогу и такие факты, как необычное повышение температуры воды в озере Асиноко, в горах Хаконэ, в результате чего почти вся рыба всплыла кверху брюхом. В глубине сознания зарождалось смутное непонятное беспокойство. Порой люди начинали суетиться, спешить, словно дамоклов меч был уже занесен над их головами. Значительно превысило» прошлогоднее число дорожных катастроф. Поголовно все стали на удивленье раздражительными. Участились уличные драки, убийства.

Упал даже интерес к профессиональному бейсболу и скачкам. Как никогда, тонули курортники. Сильно пострадали от ливней посевы риса в районе Тоса на острове Сикоку, хотя по предварительным данным урожай ожидался высокий.

Тайфуны номеров 17 и 18 приблизились к югу Японии. На приморском курорте была арестована группа подростков, которые, наглотавшись ЛСД, совершили убийство.

Во всем остальном жизнь текла так же, как и в прошлые годы.

В крае Кансай накануне Дня поминовения усопших «Урабон-э» началась вторая волна эпидемии японского энцефалита, а в универмагах уже демонстрировали новые моды осеннего сезона и женщины оживленно обсуждали, какие будут в моде цвета. Конференция по случаю годовщины атомного взрыва опять прошла бурно — пятнадцатое августа, как всегда, будило страшное воспоминание о далекой прошлой войне.

Дней через десять после встречи с членами кабинета в лаборатории профессора Тадокоро раздался звонок. Звонил приват-доцент Юкинага. Он очень просил профессора, несмотря на крайнюю занятость, приехать в отель «Палас», чтобы встретиться с одним человеком, который просто жаждет с ним познакомиться. Машина за профессором уже выслана...

— С кем это ты хочешь меня познакомить? — раздраженно буркнул профессор Тадокоро, небритый, измученный ежедневным недосыпанием.— Я занят. Да еще в отель меня тащишь, там же при галстуке надо быть.

— Это отнимет у вас немного времени. Всего каких-нибудь тридцать минут,— настаивал Юкинага.— Насколько я знаю, этот человек очень хорошо знал вашего отца, профессор.

— Я тебя спрашиваю, как его зовут?

Как ни странно, в эту минуту разговор прервался. И тут же загудел интерфон:

— Господин профессор... У подъезда вас ожидает машина, присланная господином Юкннагой...

— Пусть ждет!

Профессор покрутил головой, провел ладонью по небритым щекам. Потом, недовольно хмыкнув, взялся за пиджак.

Не успел Тадокоро в мятой рубашке и видавшем виды пиджаке переступить порог отеля «Палас», как к нему подошла ослепительной свежести девушка в кимоно.

— Господин профессор Тадокоро? — спросила она.— Прошу вас, следуйте, пожалуйста, за мной...

Они прошли через вестибюль, где толпились иностранцы, бизнесмены и нарядные женщины — возможно, готовился прием,— и поднялись на несколько ступенек. Здесь их встретил статный молодой человек в темном костюме.

— Прошу вас, господин профессор! Вас ожидают...— вежливо поклонился он.

Профессор Тадокоро посмотрел в сторону, куда указывал молодой человек. Там в кресле-каталке сидел согбенный старик, поражавший своей худобой. Его ноги — в такую-то жару! — были укрыты пледом.

— А Юкинага? — оборачиваясь, спросил профессор молодого человека. Но того уже не было.

— Тадокоро-сан?

Голос у старика оказался неожиданно сильным. Со дна глубоких глазных впадин, из-под густых седых бровей на Тадокоро остро и прямо смотрели хоть и выцветшие, но ясные глаза. Морщинистое, все в складках и пигментных пятнах лицо казалось улыбающимся.

— Н-да, похож, чем-то похож! Я твоего батюшку знавал. Хидэносин Тадокоро, верно? Упрямый был юнец.

— С кем имею честь? — спросил Тадокоро, уже без всякого раздражения глядя на старика.

— Садитесь-ка,— прокашлявшись, сказал старик.— Дело не в имени. Я — Ватари, но вам это ни о чем не говорит. Мне ведь уже за век перевалило. В октябре сто один будет. Наука врачевания очень продвинулась, никак она не дает старикам заснуть. Я и прежде был капризным, а с возрастом стал и того хуже. С годами прибавлялись знания, чем больше я узнавал, тем меньше испытывал страха — теперь ничего на свете не боюсь, а от этого стал еще капризнее. Вот, например, захотелось мне с вами познакомиться — тоже своего рода старческий каприз... А вообще-то я хочу вас кое о чем порасспросить.

— Простите, но о чем же? — Тадокоро даже не заметил, как уселся на стул и отер вспотевшее лицо.

— Есть один момент, который меня немного тревожит...— Старик уставился на профессора острым взглядом.— Вам может показаться, что я задаю ребяческий вопрос, но что поделаешь. Только одно меня, эдакого старика, и волнует: ласточки!

— Ласточки?..

— Да. Каждый год в мой дом прилетают ласточки и вьют гнездо под карнизом. Уже почти двадцать лет. А вот в прошлом году прилетели в мае, построили гнездо и почему-то в июле исчезли. Исчезли, оставив только что снесенные яйца! А в этом году так и не прилетели. И не только ко мне, но и в соседние дома тоже. Почему же, а?

— Ласточки...— Профессор Тадокоро кивнул.— Это не только у вас, по всей стране то же самое происходит. За последние два-три года число перелетных птиц, гнездящихся в Японии, резко уменьшилось. Орнитологи говорят, что это связано либо с изменениями в геомагнитном поясе, либо с изменениями климата. Но я думаю, что дело не только в этом. За прошлый и нынешний годы число прилетающих ласточек уменьшилось в сто двадцать раз. И это касается не только птиц. Огромные изменения происходят и в миграции рыб.

— Гм...— хмыкнул старик.— В чем же дело? Может, предупреждение какое?

— Ничего нельзя сказать,— профессор Тадокоро покачал головой.— Ну, совершенно ничего нельзя сказать! Я сам ночей не сплю, чтобы понять, в чем тут дело. Хоть у меня и есть смутные опасения, но пока утверждать что-либо я не могу...

— Понял,— старик закашлялся,— У меня к вам еще один вопрос. Что вы считаете неотъемлемым, необходимым для ученого?

— Чутье! — немедленно ответил профессор Тадокоро.

— Что? — Старик приставил ладонь к уху.— Что вы сказали?

— Я сказал «чутье»,— убежденно повторил профессор Тадокоро.— Может быть, вам это покажется странным, но для ученого, особенно для ученого, занятого естественными науками, самое главное — острое и верное чутье. Человек, лишенный интуиции, никогда не станет великим ученым, никогда не сделает большого открытия.

— Хорошо, я вас понял...— старик кивнул головой.

— Прошу вас...— сказал возникший вдруг молодой человек и стал толкать кресло-каталку.

Опешивший профессор Тадокоро проводил изумленным взглядом удалявшиеся спины молодого человека и девушки в кимоно.

Придя в себя, он огляделся. Юкинаги по-прежнему нигде не было видно. Только тут профессор обратил внимание на боя. Оказывается, для него была записка от Юкинаги. «Простите, пожалуйста. Надеюсь, впоследствии я смогу вам все объяснить»,— прочитал профессор.

Прошла еще неделя» и однажды вечером в лаборатории профессора Тадокоро появился загорелый средних лет мужчина*

— Я слышал, что вы нуждаетесь в глубоководном батискафе..— с места в карьер начал незнакомец. — Вам подойдет французский «Кермадек»? Он способен погружаться на глубину более десяти тысячи метров.

— Что значит — нуждаюсь?! Мало ли в чем я нуждаюсь! — буркнул профессор нахмурившись.— Мне нужен японский батискаф...

— Речь идет не об аренде! Батискаф будет куплен и отдан вам во временное пользование,— произнес странный гость.— Что касается работ для центра ОМО, то там и без вас обойдутся. Когда вы в общих чертах завершите договорные работы, мы просили бы вас — не сразу, конечно, а постепенно — прервать отношения с этим центром. Эту лабораторию, я думаю, можно будет вернуть им в таком виде, как она есть. Поймите, в данном случае за центром стоит отдел морских исследований военно-морского флота Соединенных Штатов, он-то на самом деле и субсидирует ваши научные изыскания... Зная об этом, мы готовы выделить вам средства. И в любом количестве, сколько вам понадобится. Мы согласны также, чтобы вы сами подобрали себе сотрудников. Единственное, о чем мы просим,— это оставить за нами охрану секретности исследований. Как до сих пор в интересах Японии вы не допускали, чтобы информация о ваших работах просочилась за рубеж, так и в дальнейшем, мы надеемся, вы будете соблюдать секретность, тоже ради Японии.

— Это все Юкинага! — воскликнул профессор Тадокоро.— Кто вы? Какое отношение вы имеете к Юкикаге?

— Разумеется, мы просили о сотрудничестве и приват-доцента Юкинагу. А я, вот, пожалуйста.»— мужчина вытащил из бумажника визитную карточку.

— Сектор разведки кабинета министров...— прочитал профессор, едва сдерживая стон.

В этот момент на лестнице раздался грохот шагов, и в лабораторию влетел молодой человек:

— Ты что?! — как будто испуганно воскликнул профессор*— Потише не можешь?!

— Профессор...— совсем еще юный, с детским лицом парень, как-то весь вдруг съежившись, протянул бумагу*— В крае Кансай... сейчас опять...

В это же время Онодэра вместе с несколькими старыми университетскими друзьями находился в Киото. Они смотрели на «Даймондзи-яки» с галереи, далеко выступавшей над рекой Камо-гава. Все галереи гостиниц на Бонто-тё вдоль реки Камо-гава, мосты Сандзё и Сидзё и береговая земляная насыпь были переполнены. По улице Сид-зёдори от западного берега реки до Минами-дза и далее до вокзала Кэйхан-Сидзё двигался сплошной людской поток. Все движение прекратилось.

Гигантское «Даймондзи» вспыхнуло минут двадцать назад. Алые костры, выложенные в форме иероглифов, горели на Хигаси-яма. Слева от них, на далеком северном склоне, тоже пылали огромные иероглифы. В День поминовения усопших огонь был зажжен в знак памяти обо всех, покинувших этот мир.

— Странно все-таки,— сказал Кимура, инженер-электронщик, недавно вернувшийся с международного симпозиума по вопросам телевидения.— Страна, которая запускает спутники, собирается строить атомные танкеры, сохраняет подобные традиции... Вроде бы и не думаешь об этом, но как только наступает август, подходит День поминовения усопших, сразу начинаешь ждать этого зрелища, с нетерпением и даже тоской...

— Я слышал, что в информационной технике большое внимание уделяют символам,— сказал раскрасневшийся от пива Уэда, преподаватель философии в частном университете в Киото.— Как определяют и как оперируют в информационной технике такими понятиями, как «изящество», «утонченность»?..

— Что ни говорите, чудная страна,— продолжал Кимура.— И почему у нас сохранились такие стародавние обычаи? В те времена, когда не было ни электричества, ни неона, это зрелище, конечно, впечатляло своей грандиозностью. Но сейчас?! И почему это сохранилось? Когда кончается одна эпоха, вместе с этой эпохой должны быть отброшены и атрибуты ее культуры. Я даже думаю, вместе с эпохой их надо и хоронить...

— Такова уж Япония...— сказал Уэда, вытирая ладонью губы.— В этой стране ничто не умирает и не исчезает. Пусть даже что-то и сходит со сцены современного мира, но оно не погибает и не умирает окончательно. Ну, исчезнет на время, однако где-то, в закоулках действительности, продолжает жить... Так все думают. В День поминовения усопших или в какой-нибудь другой праздник эти ушедшие на покой традиции и люди, их носители, вновь появляются на сцене. И тогда их принимают как самых дорогих, гостей. Ушедшие на покой боги и предки становятся героями дня. Так заведено. Удивительная страна! Взять хотя бы религию — какой только в Японии нет, но отсутствует главная, ведущая. Однако существует обычай все воспринимать и уважительно сохранять. И этот обычай — явление исключительное, часть нашей духовной культуры, не имеющей прецедента в других странах.

— И если бы не этот обычай, который не дает погибнуть ничему и никому, такой миленькой майко в нынешние времена и в помине бы не было! — перебил Нодзаки служащий строительной фирмы из Осаки, притягивая к себе за плечи густо напудренную и стройненькую майко[7].— Ну где ты найдешь в наше время такое изящество и вкус! Хостэс с Гиндзы только и знают, что выуживать деньги да хлестать что покрепче, а нам, клиентам за наши-то кровные денежки еще приходится их обхаживать! Правду я говорю, малышка? Хочешь, научу, как надо целоваться?

— Что вы, как можно! — со смехом вскрикнула майко.— Увольте, да и в пудре весь будете!

Онодэра, облокотившись о перила и глядя на пляшущее пламя «Даймондзи», рассеянно слушал друзей. Продлив свой двухнедельный отпуск до трех недель, он поехал на похороны Го, а чуть позже — на церемонию погребения праха, состоявшуюся на родине Го — острове Сикоку. Нашли нечто похожее на завещание. Установили, что это самоубийство. Бессвязные записи скорописью были очень неразборчивы, однако позволили понять, что Го что-то обнаружил, открыл...

Почему он умер?..

Огонь «Даймондзи», словно огонь проводов Го, мигал, постепенно угасая. В этой стране ничто не умирает и не исчезает... Так ли это? На самом ли деле не исчезает? Ну, например, хотя бы Киото... Просуществовало тысячу лет. И сейчас живет, не давая умереть прошлому. Ну, а дальше? Следующую тысячу лет...

— Позвольте вам чашечку,— придвинулась к нему уже не очень молодая гейша.— Да что это с вами? Заскучали совсем... Не желаете ли испить?

— А ты лучше мне дай выпить,—сказал репортер отдела хроники Ито, приехавший из Токио.— Но только не в маленькой чашке. Дай стакан или что-нибудь в этом роде.

— Ох-хо-хо, какие мы герои! В таком случае, прошу вот из этого, изволите? — Гейша повернулась и взяла со стола большую красного лака чашу.— Вы из нее еще не пили?

— Что это? — Ито уставился на чашу.— Испить что ли вместе с тобой из этой чаши, по три глотка девять раз в знак брачной церемонии?

— Покорно вас благодарю, конечно. Но я не об этом. Если налить в эту чашу воды и поймать в нее отражение даймондзи, а потом выпить, то не будете простужаться.

— В этом Киото куда ни глянь, всюду старина, заклинания, поверья всякие,— пробормотал Ито.— Ладно, наливай! Только вместо воды холодного сакэ!

Ито одним духом выпил до краев наполненную чашу и тыльной стороной ладони вытер губы.

— Вкусно. В Кансае сакэ лучше, хоть и обычной марки. И еда вкуснее.

— Да-a, это верно. Что же вы не попробовали бульона из бычков?

— А я не ем речных рыб, разве что угря да еще форель. А всякие там бычки да карпы, глаза бы мои на них не глядели! — сказал Ито нарочито развязным тоном и обернулся к Онодэре.— Ты что? Не пьешь?

— Да я пью...— Онодэра поднял стакан с пивом.

— Что-то ты не пьянеешь, кажется...— сказал Ито и снова попросил налить.— Го, что ли?..

— Ага...

— Я тоже о нем думал...

Чуть отпив из полной чаши, Ито поставил ее на стол и всем корпусом повернулся к Онодэре.

— Его завещание... Впрочем, не знаю, может, и не его. В общем, у меня с собой копия.— Ито похлопал по карману брюк.— Тебе не кажется, что тут что-то не так?

— В каком смысле?

— Я все думаю, а вдруг это убийство...— Ито глянул на Онодэру исподлобья, как всегда, когда бывал пьян.— Не такой он был слабак, чтобы покончить с собой. Я ведь его знал еще со школьной скамьи.

— Убийство? — переспросил пораженный Онодэра.— Но почему?

— Как почему? Ясно же, что на этом строительстве кое-кто нагрел руки,— упершись ладонями в колени, Ито развел в стороны локти.— Он обнаружил упущения по части геодезических измерений и опорных работ. Кто-то из начальников, у кого голова бы полетела, стань все известным, выманил его к верховьям реки Тэнрю-гава и убил,. замаскировав это под самоубийство. Ну как, ничего сюжетик?

«Нет, не то,— рассеянно подумал Онодэра.— Не на том еще этапе было это строительство, чтобы там началось такое. Да и зачем было убивать Го?»

— Ну что, ты не согласен? — спросил Ито.— Знаешь, кто это говорит? Я, Ито-сан, тот самый, который раскрыл дело о коррупции на скоростных автодорогах и получил премию. Вот вернусь на работу и в знак траурной битвы за. Го попробую вывести на чистую воду этих...

— Мне кажется, что здесь совсем не в этом дело,— пробормотал Онодэра.

— Не в этом? Ты веришь, что было самоубийство?

— Не-е...

— Не самоубийство, не убийство. Что же тогда?

— Я думаю это была случайная смерть...

И когда Онодэра уже произнес эти слова, ему вдруг показалось, что все мгновенно прояснилось. Перед глазами предстала вся картина смерти Го, о которой он слышал на месте происшествия. Ночью двадцать второго июля, а если быть точным, в два часа утра двадцать третьего июля, Го вдруг, никому не сказав ни слова, ушел из отеля в Хамамацу. Бой видел, как он садился в такси. А таксист, которого отыскали потом, показал, что довез Го до горной дороги перед самой Сакумой. В отель Го не вернулся, его труп выловили только через три дня ниже плотины Сакумы, что в верховьях Тэнрю-гава. Череп был сильно поврежден... В отеле обнаружили странные записи... Поглощенный какой-нибудь мыслью, Го мог в любое время суток бежать в лабораторию или поднимать с постели друзей. Значит, было что-то такое, что заставило его страшно разволноваться посреди ночи. И, не дожидаясь утра, он помчался к верховьям Тэнрю-гава. Он что-то обнаружил на берегах реки или хотел там что-то проверить. В район Сакумы он прибыл, когда едва начинало светать. Следуя своей сумасбродной привычке, Го отослал такси и направился к плотине. Спустился в ущелье, чтобы что-то осмотреть. В рассветной полутьме поскользнулся на мокрой от росы траве или еще на чем-то и упал... Скорее всего, так и было. Но что его заставило посреди ночи помчаться в Сакуму, что?

На соседней веранде заиграл самисэн. Ветер вдруг стих, внезапно наступила духота.

— Есть тут Онодэра-сан? — на веранду заглянула служанка.— Вам звонят из Токио.

Онодэра вскочил и направился к конторке.

— Онодэра-кун, говорит Юкинага,— послышалось в трубке.— Необходимо срочно встретиться и поговорить. Сумеете завтра вернуться в Токио?

— Вообще-то не собирался, но...— сказал Онодэра.— Но если это очень срочно, я вернусь утренним скорым. Хотя бы примерно, в чем дело?

— При встрече расскажу подробно... А в двух словах — хочу попросить вашего содействия в одном деле...— Юкинага на мгновение умолк.— Ну, в общем, в работе, которая ведется у профессора Тадокоро.

Вдруг разговор прервался.

— Алло, алло! — крикнул Онодэра в самую трубку.— Алло, алло!

Но тут он покачнулся, словно пьяный. Где-то визгливо закричала майко или какая-то другая женщина, со страшным шумом мелко-мелко затряслись фусума[8]. Онодэра ничего не успел сообразить, как весь дом заходил ходуном и стал поворачиваться вокруг своей оси. Из-под земли донесся страшный гул. Раздался треск, с поддерживавшего крышу столба сорвалась перекладина, потолок и стены утонули в клубах пыли. Сквозь гул и треск рушащихся домов прорвались душераздирающие крики, Онодэра, не устояв на ногах, ухватился было за столб, но, увидев, как дверь чулана рухнула и оттуда, словно танцуя, вылетел здоровенный стол, схватил его, придвинул к стене и нырнул под . него. Тут же погас свет, что-то со страшным грохотом обрушилось на столешницу красного дерева. Онодэра почему-то посмотрел на часы и запомнил время. Судя по отсутствию предварительных толчков, эпицентр должен был быть очень близко. Сколько же это будет продолжаться?.. Вдруг мелькнула жуткая мысль, по спине побежали мурашки. С трудом повернув под столом голову, он посмотрел в сторону дальней комнаты. Сквозь нагромождение не то фусума, не то стен, не то столбов и перекладин виднелась полоска тусклого света.

Там, где находилась веранда, сейчас ничего и никого не было...

Это землетрясение, Великое землетрясение Киото, результат активизации давно, казалось, успокоившегося сейсмического пояса, было действительно страшным. И не только по своим масштабам, но и по огромному числу жертв. На Праздник «Даймондзи» в Киото стеклось множество народа. И все эти люди попали как бы в мышеловку. С бесчисленных мостов и высоких веранд в районе Бонтотё и Киямати люди сыпались вниз на берег буквально градом. Сотни жизней были погребены под рухнувшими домами, сотни тел растоптала охваченная паникой толпа. Во всем городе в один миг погибло четыре тысячи двести человек, тринадцать тысяч были ранены. Районы Бонтотё, Киямати, Гион Кобу, Оцубу, Миягава-тё и Симидзу исчезли с лица земли. Минами-дза перевернулся, встал дыбом, являя собой ужасное, поистине трагическое зрелище.

После этой страшной катастрофы землетрясения средней силы не пошли в Канто на убыль, а, наоборот, участились и начали распространяться на запад Японии.

Правительство 

 1

В марте следующего года, на пороге дня равноденствия, в японское отделение Интерпола, помещавшееся в здании департамента полиции Токио, поступило телетайпное сообщение из парижского центра:


Д. Мартэн, бельгийский торговец произведениями искусства, вылетел Японию 20 сего. Самолет компании «Сабена», рейс 301. Имеются сведения, что указанное лицо является важной фигурой международного синдиката по хищению исключительно произведений искусства, их подделке, а также скупке краденого. Просьба взять указанное лицо под наблюдение.


Затем шли особые приметы, биографические данные и факсимильный портрет Д. Мартэиа.

— Какие будут приказания? т— спросил служащий, показывая сообщение заведующему отделением.— Дадим знать в иностранный отдел департамента полиции?

— Н-да, — протянул заведующий.— Судя по сообщению, птица крупная. Интересно, зачем он пожаловал в Японию?

Решили запросить более подробные данные о Д. Мартэнс, а пока заправили в аэропорт двух агентов, чтобы взять бельгийца под наблюдение. Самолет авиакомпании «Сабеиа», летевший рейсом 301 из Парижа через южные страны в Японию, должен был прибыть в токийский международный аэропорт Нарита этим утром.

Но когда гигантский, двухсоттридцатиместный «Боинг-2707» приземлился с почти полным комплектом пассажиров, господина Д. Мартэна среди них не было. Срочно запросили пассажирский отдел авиакомпании «Сабена». Оказалось, что господин Д. Мартэн покинул самолет в Калькутте.

Немедленно установили наблюдение и во втором международном аэропорту Кансай. Однако не так-то просто найти определенное лицо среди огромного потока пассажиров, выливающегося из многочисленных выходов аэропорта, куда почти беспрестанно, один за другим, прибывают рейсовые самолеты из Юго-Восточной Азии.

Японское отделение Интерпола, располагавшее малым числом сотрудников, просило иммиграционный отдел и полицию аэропорта сообщить, если при проверке виз будет обнаружено лицо под именем Д. Мартэн, и приняло решение временно прекратить поиски.

— Что за тип этот торговец произведениями искусства? — спросил заведующий у сотрудника американского отделения Интерпола, находившегося в это время в Японии.

— Мартэн? Торговец произведениями искусства? Д. Мартэн из Антверпена? — округлил глаза американец, бывший корреспондент, уже десять лет работавший в Интерполе и славившийся своей осведомленностью.— Крупная птица. Если хотите — знаменитость в своей области. А что с ним?

— Из парижского центра сообщили, что он вылетел в Японию.

Американец присвистнул.

— Вот оно что! А я-то до сих пор считал, что Дальний Восток вне сферы его действий. Вам, пожалуй, надо взять его на заметку. Этот тип никогда сам не вылезает на сцену, кроме тех случаев, когда дело касается огромных сделок. И уж если , он где-нибудь появился, значит, из той страны собираются вывезти воистину национальные ценности. Должно быть, он впервые в Японии?

Заведующий, сразу посерьезнев, позвонил во все международные аэропорты с просьбой усилить контроль за въезжающими в страну иностранцами.

Однако незадолго до этого...

...Человек, которого ждали, вышел из салона первого класса гигантского трехсоттонного реактивного самолета «Эйр Индиа», приземлившегося в международном аэропорту Кансай. Любуясь великолепным закатом, он приветливо улыбнулся стюардессе в сари, с маленьким чемоданчиком в руках миновал паспортный контроль, предъявив паспорт на другую фамилию, и сея в поджидавший его автомобиль. Из японского отделения Интерпола его приметы поступили через полчаса после того, как машина с господином Мартэном, миновав ворота аэропорта, уже мчалась на север.

А еще через час господин Мартэн сидел в. кабинете тихого клуба на склоне холма Рокко. Из окна открывался прекрасный вид на порт, уже зажигавший вечерние огни. Собеседником господина Мартэна был моложавый широкоплечий высокого роста японец с элегантной стрижкой. Рядом с седеющим массивным иностранцем он казался мальчиком — уж очень у того все было крупным: нос, рот, голова, все тело весом в сто десять килограммов при росте под два метра.

— Подтверждаю, что получил Хогая и Хиросигэ...— сказал господин Мартэн по-английски с сильным акцентом.— Уникальные вещи. Я показывал нашим экспертам. Подлинники.

— Счастлив, что вы остались ими довольны,— ответил японец на безукоризненном английском языке.

— Вы действительно их мне дарите? — Господину Мартэну явно хотелось, чтобы собеседник еще раз подтвердил этот факт.

— Да, в знак знакомства...

— Гм...— хмыкнул господин Мартэн, не совсем понимая намерения собеседника.— Кстати, я хотел бы услышать, в чем состоит ваше деловое предложение? Насколько я понял, мне предоставляется возможность приобрести произведения японского искусства и в большом количестве...

— Совершенно верно,— подтвердил собеседник.— Нам известно, что вы покупаете только первоклассные произведения и только оптом. Мы можем достать именно то, что вам нужно.

— А что за вещи — картины?

— Не только. Там еще и резьба, и статуи будды, и вышивки...

Господин Мартэн думал, поджав губы. Казалось, его обуревают сомнения: уж слишком заманчивым было предложение.

— И когда вы предполагаете...

— Этого еще точно сказать нельзя. Скорее всего через год или два. Но вещи в любую минуту могут оказаться в наших руках, и мы, как вы понимаете, тут же завершаем сделку. Поэтому мы и обеспокоили вас просьбой прибыть к нам. По возможности хотелось бы избежать посредников. Да и соблюдение секретности играет немаловажную роль. Ведь речь идет о вещах, которые в большинстве своем являются национальными сокровищами.

«Кто он, этот тип?—думал господин Мартэн.— За него поручился один верный человек в Гонконге. Однако он не похож на представителя мира темных дельцов. Может быть, он босс? Или за ним стоит еще кто-то...»

— А пока мы хотели бы узнать ваши условия,— продолжал собеседник.— Сколько вы могли бы заплатить?

— Это, конечно, зависит от вещи... Ну, скажем, подойдет вам, если за основу мы возьмем... международные цены?

— Мы хотели бы получить вдвое против международных. Вывоз за границу — наша' забота. Доставим в указанное вами место. Так что весь риск берем на себя. А вы, используя одному вам известные способы и связи, продадите их миллиардерам в коллекции по ценам, во много раз превышающим международные. Поскольку в нашей сделке исключены посредники, вам обеспечена крупная прибыль. Наши вещи в противоположность подделкам, по которым вы специализируетесь, все подлинные.

Взяв бокал с коньяком, господин Мартэн повертел его в толстых пальцах.

— Обычно я заключаю сделки только с хорошо известными мне партнерами. С такими людьми, как вы, я прямых сделок не заключаю. Это мое правило...

— А может, иногда стоит рискнуть? При условии, что с вами мы не будем иметь никаких личных контактов. Единственный контакт — вещи...

— Что же, хорошо. А способ связи?

— Вот по этому адресу в Брюсселе вы можете с нами связаться. Несколько позже мы вышлем вам шифр.

— Ладно, попробую рискнуть.

— Кстати, посмотрите,— сказал собеседник, доставая альбом для этюдов.— Это нечто вроде образца нашего товара. Как видите, кое-чем мы уже располагаем,— и он раскрыл альбом.

Господин Мартэн пораженно поднял брови.

— Сяраку... Но быть этого не...

— А вы как следует посмотрите,— собеседник пододвинул альбом.

Вытащив из нагрудного кармана складную лупу, господин Мартэн внимательно вгляделся.

— Подлинник, кажется...— недоуменно пробормотал он.— Но это же, я знаю совершенно точно, находится в Государственном музее искусств...

— Находилось. А теперь там отлично сделанная копия,— собеседник с торжеством захлопнул альбом.— Для начала мы доставим вам альбом в Антверпен. По получении внесите сумму, о которой мы договорились, в Швейцарский банк на указанный нами счет. В долларах, разумеется.

— Вы и доставку берете на себя? — Господин Мартэн был несколько смущен.— Но каким образом?

— Ну, с такой вещью, как эта — она ведь совсем небольшая,— почти никаких трудностей,— собеседник едва заметно усмехнулся.— А вообще на свете существуют такие понятия, как «дипломатическая неприкосновенность»...


Примерно в то же самое время в фирму по разработке шельфов КК вдруг поступило, авиапочтой заявление от Онодэры с просьбой освободить его от занимаемой должности.

С 16 августа, то есть со дня Великого землетрясения в Киото, он исчез. Ни сотрудники фирмы, ни его мать, проживавшая в Кобэ, не знали, жив ли он. На конверте с заявлением стоял штемпель Неаполя.

— Что это значит?! — набросился один из директоров на управляющего Ёсимуру.— Ведь считали, что он погиб в Киото!

— Все его друзья, с которыми он тогда был, погибли...— Лицо Ёсимуры выражало растерянность.— Правда, я задержал выплату единовременного пособия на похороны.

— Но почему он оказался в Европе, даже не предупредив фирму?

. — Не могу понять. Однако надо срочно подумать о замене,—- сказал Ёсимура.— Это для нас очень чувствительная потеря.

— Но зачем все-таки он поехал в Европу? — не унимался директор.

Ответ на этот вопрос был получен через несколько дней из совершенно неожиданного источника. Перелистывая сообщения отдела информации, Ёсимура вдруг впился глазами в одну из страниц* Закусив губу, он немного подумал, потом соединился по телефону с отделом информации.

Вскоре управляющий стоял с записной книжкой в руках в кабинете директора.

— Мне кажется, я понял причину странного поведения Онодэры,— сказал он.— По полученной нами сегодня информации, одна японская фирма купила у военно-морского флота Франции глубоководный батискаф.

— Что за фирма?

— Тут начинаются чудеса. Маленькая фирма, которая не то обанкротилась, не то временно прекратила всякую деятельность. Словом, фирма подозрительная, с душком.

— А что станет делать такая фирма с глубоководным батискафом, который погружается на десять тысяч метров? Ведь арендовать его гораздо дешевле и проще, аренды можно добиться в Америке, и в Англии, и в той же Франции...— Директор явно разволновался.— Как только такая мелкота решилась на покупку столь дорогой вещи?! И откуда деньги взяли?

— Неизвестно. Стараемся узнать...— Бсимура заглянул в записную книжку.— Вот я и думаю, что эта фирма переманила Онодэру и отправила на приемку «Кермадека» в Европу. Какой смысл покупать судно, если нет специалиста, который мог бы им управлять?

— Вы думаете?! — пробормотал директор.— Даже... Но он не производил впечатления человека, способного на подобные поступки...

— По только что уточненным данным, фирма должна принять «Кермадек» в Неаполе...

— Значит, я в нем ошибался...— Директор закурил сигарету.

В кабинет вошёл заведующий отделом информации.

— Я относительно той самой фирмы...— сказал он.—

Она давно уже не занимается поднятием, затонувших кораблей. Одно время начала было строить подводное судно для исследования кораллов, но с этим у нее тоже ничего не вышло. Никудышная фирма с основным капиталом всего в двадцать миллионов иен.

— Откуда же такая фирма могла взять деньги?

— Местные финансисты и банки открыли ей кредит.

Однако суммы ничтожные. Но, по-видимому, в ее субсидировании участвуют и более крупные финансисты. Точно это еще не установлено. Есть, правда, подозрение, что за этой фирмой под маской фирмы тяжелого машиностроения К. кроется Управление самообороны, но никаких точных сведений, подтверждающих это, нет.

— Управление самообороны? — переспросил директор.

— Да. Разве нельзя допустить, что Управление самообороны покупает для своих надобностей батискаф? Во всяком случае, средств у них на это достаточно. Но, по-видимому, они не хотят огласки, а поэтому прикрываются обанкротившейся фирмой. Фирма покупает батискаф, а управление берет этот батискаф в долгосрочную , аренду.

— Наверное, что-то вроде этого.

— Но зачем батискаф Управлению самообороны? И почему нельзя попросту арендовать его за границей? Зачем эти окольные пути? Или существует настолько срочная необходимость что-то исследовать, что они не могут подождать, пока будет спущен на воду второй наш батискаф «Вадацуми-2»?

— Не попробовать ли проверить в самом Управлении самообороны? — спросил Есимура.

Но попытки Бсимуры кончились ничем. Когда он начал тянуть ниточку в самом ведомстве, она очень скоро оборвалась, исчезнув во мраке «государственной тайны оборонного значения».


Приват-доцент Юкинага подал в университет заявление с просьбой временно освободить его от занимаемой должности и теперь чуть ли не сутками просиживал в конторе, помещавшейся в одном из деловых зданий Харадзюку. Все его помыслы были связаны с проектами, получившими общее название «план Д». Разумеется, центральной фигурой этого плана был профессор Тадокоро. Сам профессор работал сейчас как одержимый: переезд в новую лабораторию не должен был задержать программы предстоящих исследований.

«Чем же я занимаюсь?» — порой ловил себя на этой мысли Юкинага. Он целиком и полностью отдался делу, зыбкому и расплывчатому как облака. Если в конечном итоге окажется, что все это только безумная фантазия ученого-одиночки, фанатика, то что же ждет его, Юкинагу, в будущем? Все свое время, все свои силы он отдает этому пресловутому плану Д, да еще не имеет права рассказать о своей работе ни бывшим учителям, ни родным, ни друзьям. И . все так же смутно и туманно, как и вначале, и никто не знает, что следует предпринять, чтобы хоть что-то прояснилось... Сидел бы себе тихо на факультете, так в будущем году был бы шанс стать профессором. Его труды уже получили некоторую известность, а на осенней конференции научного общества он собирался выступить с серьезным докладом. Его учитель, профессор, которому он очень многим обязан, в страшном гневе разыскивает исчезнувшего ученика... Что его дернуло в столь серьезный момент своей жизни по собственной воле влезть в это неясное и неопределенное дело, в котором и ухватиться-то не за что?

Конечно, если бы исследования велись открыто, все было бы гораздо проще: никаких тайн, никаких окольных путей, любое достижение становится достоянием общественности и получает должное признание. Но работы носят такой характер, что необходимо соблюдать строжайшую секретность. На секретности особенно настаивали премьер-министр и тот самый старик. Мучительная работа в тени, о которой никто, даже близкий друг, не должен знать. И никакого вознаграждения ему не обещано. Он сам себе удивлялся — с чего это он?.. О чем только думает?.. Почему решил пустить по ветру оставшуюся половину жизни? А может быть, он просто мечется От отчаяния? Может быть, виною всему жена? Она была единственной дочерью его самого любимого учителя, ученого, умершего несколько лет назад. Выросшая в баловстве и роскоши, она отличалась удивительным бессердечием. Детей у них не было. Год назад, когда он находился в заграничной командировке, она, оставив дом, переехала к своим родным. Эта женщина, по всей вероятности, вообще не подходила для роли жены скромного, сдержанного и несколько своеобразного ученого, который в своем увлечении наукой почти не бывал дома.

А что будет с ними со всеми, если план, осуществлением которого они сейчас заняты, окажется плодом фантазии, дурным сном?.. Ведь никто не давал ему никаких гарантий на случай неудачи. Самое печальное, что он не только сам ввязался в эту историю, но еще и вовлек несколько талантливейших своих друзей. Теперь он в ответе и за их будущее. От этих мыслей ему делалось физически плохо, начиналась головная боль, к горлу подступала тошнота.

— Что ни говори, это игра втемную: ловишь нечто за хвост, а вероятность поймать близка к нулю,— сказал Сэйити Наката, университетский друг Юкинаги, признанный авторитет в области теории информации.— Условия настолько сложны, что системой «Перт» не обойдешься. Придется срочно разработать специальные программы. Во-первых, правительство должно постоянно выделять нам средства, не дожидаясь получения результатов от первого этапа исследований. Во-вторых, после определенного этапа работ потребуются такие гигантские суммы, что правительству придется придумать какой-нибудь убедительный предлог, чтобы их выделить. В-третьих, если результаты работ на каждом этапе будут подтверждать гипотезу, правительству, пусть постепенно, но придется принимать соответствующие меры. К тому же характер работ таков, что отнюдь не каждый этап будет давать подтверждение гипотезы в чистом виде. Скорее всего после подтверждающих гипотезу результатов первого этапа исследований могут быть отрицательные результаты или приближенные в ту или другую сторону. Не исключен и полностью отрицательный результат. Все возможно. А в таком случае до каких пор правительство будет нас поддерживать? И как оно ухитрится делать это втайне от общественности? В-четвертых, до какого этапа исследований можно будет хранить в секрете проводимые нами работы и ту гипотезу, на основании которой они проводятся?..

— Секретность секретности рознь. Одно дело, если речь идет о государственной тайне, которая не должна просочиться за границу, и другое — секретность внутри страны,— сказал Ямадзаки, прикомандированный к исследовательской группе отделом разведки кабинета министров.— Да и внутри страны разная бывает секретность: в отношении всего населения, пользующегося массовой информацией, оппозиции в парламенте, государственных учреждений, финансовых кругов...

— Существует и другая проблема: когда и какие меры примет правительство,— вмешался Куниэда, секретарь канцелярии премьер-министра.— На определенном этапе станут необходимыми законодательные меры. Вот тогда-то и встанет вопрос, до какой степени и в каких пределах соблюдать секретность, да и возможно ли будет ее соблюдать. Страшно все усложнится.

Да» все было чрезвычайно сложно. Сначала Юкинага думал, что до определенного момента работы будут проводиться открыто» по программе обычных научных исследований. В этом случае не составило бы труда провести через парламент ассигнования на комплексные исследовательские работы и распределить их между университетами. При надобности на каком-то этапе эти работы можно было бы и засекретить. Далекий от подобных проблем, Юкинага вообще считал все эти соображения секретности нелепыми. Однако Наката и Куниэда, друзья, с которыми он поделился своими мыслями на этот счет, с ним не согласились. И если Куниэда еще мог рассуждать, по мнению Юкинага, как всякий чиновник, то Наката, серьезный ученый, кибернетик, не раз отказывавшийся от соблазнительных предложений «Рэнд корпорейшн», убедил его.

Первая причина, по которой нельзя было допустить открытого ведения исследований, заключалась в том, что эти исключительно важные работы касались судьбы Японии. Просмотрев материалы профессора Тадокоро, Наката сразу интуитивно понял, что на данном этапе вероятность того, что дальнейшие исследования действительно превратятся в дело огромной важности, составляет не более двух сотых.

— И вероятность в одну сотую при настоящем положении вещей, должен вам сказать,— это чрезвычайно много,— решительно заявил Наката.— На свете нет-нет да и случаются такие вещи, вероятность которых вообще бесконечно мала. Чтобы объяснить это, одной только теории вероятности недостаточно. Здесь необходимо учитывать возникновение и развитие качественно иных явлений.

Наката уже много лет занимался статистическим анализом явлений природы. Он внес свою лепту в разработку вероятностного описания цепных процессов и разработал топологические подходы к пониманию эволюции живой материи. Он выдвинул теорию, объясняющую причины, по которым в природе происходят явления, вероятность которых бесконечно мала. Эта теория, правда, еще не получила полного признания в научных кругах, но кое-кто уже начал называть предложенную им схему по аналогии с винеровским и мартовским процессами «процессом Накаты».

— Безусловно...— сощурил глаза Куниэда.— Такое возможно. Однажды, когда я играл в покер, у меня три раза за вечер вышло «файф-кард», причем два раза — подряд.

— Как только ты не умер!..— съязвил Ямадзаки.— Говорят, если подобное случается при игре в маджонг, человек умирает...

— Хватит об азартных играх, давайте-ка еще немного поразмышляем,— прервал Наката. Этому талантливому математику никогда не везло в игре: во что бы он ни играл, всегда проигрывался в пух и прах.— Грубо говоря, мы наблюдаем два типа изменений. С одной стороны, по мере развития исследовательских работ и накопления данных меняется общая картина нашего представления о происходящем. С другой стороны, само явление, за которым ведется наблюдение, тоже, видимо, претерпевает изменения. Следовательно, в первую очередь необходимо определить направление равнодействующей векторов всех звеньев полиморфного процесса. Тогда удастся установить, какое явление произойдет и когда...

В этом «когда» заключалась вторая причина того, почему план необходимо было засекретить. Профессор Тадокоро, сделав самые общие подсчеты, приблизительно определил сроки развития и завершения ожидаемого явления: максимальный в течение пятидесяти, минимальный — в течение двух лет. В расчетах профессора было много неясного — уж очень своеобразен был его метод сбора и обработки материала. Но Юкинаге, знавшему, насколько часто оправдывается интуиция профессора, минимальный срок внушал ужас. Необходимо было заново проанализировать обширный, порой, казалось бы, не взаимосвязанный материал, чтобы как можно скорее проверить точность предполагаемых сроков. Конечно, можно было бы взять среднее — двадцать четыре-двадцать пять лет, но ведь речь идет о природе, а здесь любой, самый незначительный случай может повлечь за собой цепь явлений, стремительно нарастающих, словно снежная лавина. Правда, бывает и так, что природные явления, возникнув и развиваясь, вдруг на полпути сникают. Однако, когда речь идет о явлении, которое может иметь серьезнейшие последствия для Японии, приходится исходить из наихудшего.

По программе Накаты, в основу которой было положено «наихудшее», и предмет исследований, и сами исследования нуждались в абсолютной секретности. Если в ходе исследований худшие предположения подтвердятся, какими бы ни были сроки явления, придется принять ряд срочных мер, но во всех случаях избежав паники и волнений. Особенно нежелательна огласка за рубежом, ибо нельзя сбрасывать со счетов международные связи на случай, если «оно» превзойдет по масштабам определенные границы. Лучше, если мировая общественность узнает об этом уже тогда, когда будут приняты хоть какие-то меры. Конечно, когда четко определится тенденция в развитии явления, эти данные придется опубликовать. Но тут возникает и другая проблема огромной политической важности: можно ли что-то предпринять до того, как придется раскрыть тайну? И далее: не просочатся ли какие-нибудь сведения до публикации? Все эти соображения требовали безотлагательного и детального изучения того, что происходит в настоящий момент.

О мерах пока совсем не думать — таково было мнение Накаты. Ибо конкретные меры по существу можно и планировать, и принимать только в конкретный момент. Зато очень важна установка на оперативность: если этот конкретный момент все-таки наступит, следует быть готовыми к любым неожиданностям и к мгновенному принятию соответствующих мер. Сейчас в первую очередь необходимо, систематизировав, подвергнуть тщательному анализу всю имеющуюся информацию, далее следует тщательно обрабатывать все данные, которые будут поступать на следующих этапах работы, и, кроме того, выяснить, где и кто лучше всего осведомлен по интересующей проблеме.

— Короче говоря, надо иметь представление обо всем,— утверждал Наката.— В такой работе ведь нет ничего нового! Каждый по своей линии должен иметь чутье, собирать и подытоживать материалы, только и всего. Естественно, предполагается, что все мы обладаем некоторым чутьем, необходимым ученому, и умеем отличать главное от несущественного...

— О-х-хо-хо...— вздохнул Юкинага.— Крупнейший авторитет в области теории информации говорит об общем представлении и о чутье. А что же думает по этому поводу профессор Тадокоро? Оказывается, то же самое — для ученого самое главное — иметь чутье! Как в древности!..

— Между прочим, именно теория информации подтверждает, что такие вещи абсолютно необходимы,— убежденно сказал Наката.— Кстати, нам нужны люди с хорошим чутьем. И как можно больше. Нельзя что-нибудь придумать, чтобы раздобыть таких, а?..

Как-то само собой получилось, что Наката стал теоретическим руководителем в осуществлении плана. Кроме профессора, в настоящее время в работе участвовало всего пять человек. Все молодые, от тридцати пяти до сорока лет.

— Я проанализировал проект Тадокоро-сенсей,— сказал самый молодой, Ясукава, которого сманили из строительной компании, сдавшей им в аренду контору. Сейчас он вел бухгалтерию.— Совершенно очевидно, что уже на предварительном этапе расходы превысят средства, которые может ассигновать отдел разведки кабинета министров. И число личного состава нужно увеличить;.. А сколько аппаратуры потребуется...

— «Кермадек» мы уже закупили...— сказал Юкинага.— А сколько еще нужно компьютеров?

— Один уже перевезли из лаборатории профессора, так что пока будет достаточно еще одного. А частные расчеты можно распределить по фирмам, на условиях почасовой аренды компьютеров,— сказал Наката.— Но дело в том, что нам потребуется еще один глубоководный батискаф. По проекту профессора Тадокоро, может быть, придется вести исследования и в Японском море. С одним батискафом дело будет двигаться очень медленно.

— Еще один?! А где его взять? — Куниэда пожал плечами.— Арендовать за рубежом мы не можем, а если повезет с покупкой, то где взять средства?

— Постойте,— сказал Юкинага.— Я точно знаю, что компания по разработке шельфов КК скоро спустит на воду «Вадацуми~2».

— Это прекрасно! — щелкнул пальцами Наката.— Вот его и арендуем. Немедленно приступить к переговорам.

К группе присоединился еще один человек. По рекомендации Накаты, из института Министерства обороны к ним пришел сотрудник с «хорошим чутьем». Пока этого, пожалуй, было достаточно. Но потом... Сколько потребуется людей, сколько средств и до каких пределов придется расширить работы, определить сегодня было совершенно невозможно. И опять-таки, как добывать правительству деньги, если нельзя огласить, на что они нужны?

До сих пор средства выделялись из так называемых секретных фондов отдела разведки кабинета министров, канцелярии премьер-министра и Управления самообороны, поступила и некоторая сумма неизвестного происхождения. Среди членов правительства в проект, кроме премьер-министра, были посвящены только управляющий делами его канцелярии, управляющий делами кабинета министров и начальник Управления самообороны. А поскольку только Управление самообороны могло соблюдать секретность, мобилизуя крупные материальные средства и людские резервы, то можно было предположить, что проект постепенно перейдет в его ведение. Ведь уже при закупке «Кермадека» за кулисами действовали силы морской самообороны. Но даже и они, допустив малейшую оплошность, могли подвергнуться нападкам за «бессмысленное разбазаривание средств». Существовала и другая забота: следить, чтобы проект не просочился в американскую армию.

Если расходы превысят ассигнования на несколько миллионов иен, это еще куда ни шло. Но если речь пойдет о миллиардах, удастся ли скрыть истину от политиканов? Лидеры правительственной партии вряд ли захотят обратиться за помощью к гражданским финансовым кругам — они и так уже собирают у них средства на предвыборную кампанию, «которая состоится через два года.

— Пусть премьер и боссы заботятся о деньгах,— сказал Наката.— Здесь мы ничего не придумаем. Наша задача — работать не покладая рук. Что мы еще можем?..

Ясукава, пожав плечами, взял толстую пачку заказов-заявок на аппаратуру и ушел. Почти все, что предназначалось для специальных глубоководных исследований, приходилось делать на заказ. Естественно, и денег это требовало много.

— А профессор Тадокоро где? — спросил Наката.— Мне хотелось бы обсудить с ним некоторые детали нашего проекта и уточнить, в каком объеме будут проводиться наблюдения и измерения...

— Сейчас он беседует с премьер-министром,— сказал Ямадзаки, взглянув на часы.— Думаю, скоро вернется.

— Ну что ж, тогда отдохнем пока? — предложил Наката.— Я спущусь вниз, выпью кофе. А вы как?

— Я скоро к вам присоединюсь,— сказал Юкинага. Никаких срочных дел у него не было, но его не оставляло чувство подавленности и он не мог сорваться с места с такой легкостью, как Наката.

Когда Наката с Ямадзаки ушли, Юкинага рассеянно уставился на карту Японии, которую перевезли сюда из старой лаборатории профессора Тадокоро. К юго-востоку от мозаичных островов Японского архипелага, там, где проходил Японский желоб, появились красные стрелки. Это была идея профессора Тадокоро.

Юкинага обратил внимание, что карта тихо покачивается. «Опять трясет»,— подумал он.

— Говорят, старик Ватари расстался с частью своей коллекции картин...— как бы невзначай произнес Куннэ-да, закуривая сигарету.

— И эти деньги пошли в фонд наших исследований?

— Очевидно. У старика есть уникальные картины, на уровне национальных сокровищ.

«Что он за личность, этот сморщенный дед, сидящий в кресле-каталке? — думал Юкинага.— Удивительный старик!» Родом он был из той же провинции, что и Куниэда, как будто бы Куниэда даже попал в канцелярию премьер-министра не без его помощи Юкинаге, выросшему в столице, была чужда провинциальная общинность, семейственность, все еще сохраняющаяся во многих районах страны. Но Куниэда, видимо, поддерживал такого рода контакты, в том числе и со стариком. Когда Юкинага рассказал Куниэде об опасениях профессора Тадокоро, а затем вместе с ним чуть ли не насильно включил профессора в число участников встречи, он еще не знал об отношениях Куниэды со стариком. Даже имени его не слышал. А когда Куниэда рассказал ему о Ватари и объяснил, кто он такой, Юкинага вспомнил, что некогда Ватари был довольно известной личностью. Но старику уже перевалило за сто, он уже более двадцати лет назад ушел с общественной авансцены. После встречи ученых с правительственными чиновниками Юкинага был представлен ему Куниэдой. Его поразила духовная сила, исходившая от этого сморщенного, немощного на вид старика, острота и ясность его ума. Он задавал Юкинаге лаконичные, точно сформулированные вопросы, но при всем том казался простодушным и ласковым патриархом. А когда Юкинага там же, в доме Ватари, узнал, что влияние этого человека способно заставить пошевелиться даже премьер-министра, то без всяких возражений согласился выманить профессора Та-докоро на свидание со стариком.

Как бы то ни было, ясно только одно: если бы этот старик не обратил внимания на сообщение Куниэда о встрече ученых и членов кабинета министров, если бы он не заинтересовался личностью профессора Тадокоро и не учуял чего-то при встрече с профессором в отеле «Палас», о плане Д не было бы еще и речи.

Уже одно то, что какой-то столетний старик, давно удалившийся на покой, продолжает иметь такое влияние на стоящих у власти политиков, совершенно не укладывалось в голове Юкинаги. И все-таки он собственными глазами видел, как старик, пригласив премьера в свой дом, несколькими словами заставил его решиться принять план исследований. А окружение старика? Какие-то подозрительные личности, мужчины с пытливым, острым взглядом, видно телохранители, прелестная юная девушка... Какой-то легендарный мир, жутковатый и привлекающий...

— Вполне возможно, что старик что-нибудь задумал независимо от нас,— Куниэда погасил сигарету, смяв ее в пепельнице.

— Я все хочу тебя спросить,— сказал Юкинага.— Что он такое, этот старик?

— Да я и сам толком не знаю. Мы с ним из одной провинции, но когда я начинаю распутывать клубок под названием «люди из нашей провинции», ниточка сразу обрывается. Одно несомненно, в свое время он был крупной закулисной фигурой и в правительственных, и в финансовых кругах. Книг о старике написано уйма, но что книги — разве в них обо всем расскажешь? А те, кто мог бы рассказать, его современники и ровесники, теперь уже почти все в могиле. Наверное, расцвет его деятельности приходится на времена Манчжурских событий. Кое-кого убрал с дороги, то есть, попросту говоря, укокошил... Пусть не собственными руками, но это не важно. Во время последней войны, полностью отойдя от всяких дел, вел жизнь человека на покое и потому не был объявлен военным преступником, а после войны лет на пятнадцать опять активизировался и развил бурную деятельность. Но когда ему перевалило за восемьдесят, он перестал непосредственно участвовать в делах. Однако разные политические деятели до сих пор к нему обращаются то за советом, то с просьбой примирить враждующие стороны. А нынешнего премьера старик знавал еще рядовым в партии, так что тот перед ним пикнуть не смеет. Однажды он даже спас его, когда тот был замешан в каком-то скандале...

— Противно слышать все это...— сказал Юкинага.

— А мне, думаешь, не противно? — Куниэда нахмурил брови.— Ведь он видел закулисный мир трех эпох — императоров Мэйдзи, Тайсё и Сёва — и не оставался пассивным в этом мраке... Нам, желторотым птенцам «эры компьютеров», трудно понять таких людей. Да, с нашей точки зрения, они занимались нехорошими делами. Но настоящей силой в подобном мире — в их мире — обладают только отрицательные личности. С другой стороны, не появись такая злая, но непреклонная воля, многое не осуществилось бы...

— Интересно, что может чувствовать человек, проживший целое столетие? — задумчиво произнес Юкинага.— Ему век уже, а он все еще имеет власть, все еще оказывает влияние на тайный ход событий... О чем он думает? Что еще собирается делать?..

— Не знаю.— Куниэда встал со стула.— Одно только несомненно: только благодаря его влиянию план Д начинает осуществляться...

Куниэда ушел на нижний этаж. Юкинага остался один. Он продолжал рассеянно размышлять. Власть, ее темные, тайные закоулки... И он вовлечен в пучину закулисной игры. Все происходит, словно в кошмарном сне... Юкинага вдруг почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Подумать только! Он, который всячески избегал водоворота сложных человеческих отношений, не умевший в них разбираться и потому избравший науку, и вдруг втянут в политическую тайну! Что же будет дальше?..

 2

Старомодное выражение «подвизаться на мировом поприще» внезапно вошло в обиход примерно с конца сентября. Сначала оно прозвучало в вестибюле парламента, затем его подхватили некоторые политические деятели, а потом и журналисты. Один из любопытствующих журналистов задался целью выяснить, кто пустил его в ход, и обнаружил, что приоритет принадлежит премьер-министру. Он употребил его на встрече руководителей правящей партии с представителями финансовых кругов. Выражение не восприняли всерьез, но вскоре уже употребляли его, правда, не без иронии.

В своем стремлении докопаться до истоков журналист обратился к начальнику канцелярии премьер-министра. Тот сослался на один толстый журнал, статья в котором заставила премьер-министра глубоко задуматься. Очевидно, впечатление от статьи и натолкнуло премьера на привлекшую внимание фразу.

Содержание статьи сводилось к следующему. В довоенной Японии или, во всяком случае, в Японии эпохи императора Мэйдзи для каждого японца существовали «семья» и «мир». Мужчина, достигнув совершеннолетия, либо, представляя «семью», входил в соприкосновение с «миров!», либо, оставив «семью», уходил в этот «мир». Однако после войны «семья» деформировалась, превратившись в «моносемью», то есть в семью, состоящую из мужа, жены и детей. С другой стороны, увеличение численности населения, повышение доходов, введение социального обеспечения и удлинение сроков обязательного обучения привели к «интенсификации жизни общества», к «чрезмерной общественной опеке», так что в!ужчина, выходя из-под опеки родителей, уже не окунается в «мир, где бушуют ветры и ураганы». Параллельно с чрезмерной «социальной опекой», обеспеченной мужчине, и даже как бы в противовес ей началось массовое привлечение женщин к участию в общественно-трудовой жизни. В настоящее время происходит процесс «осемействливания» самого японского общества в целом, и мужчины, став взрослыми, в оранжерейной атмосфере такого общества не могут найти себе подходящего поля деятельности, где бы они стали «сильными, зрелыми» личностями. Известно, что лососевым рыбам необходим океан, чтобы окончательно превратиться во взрослых особей, иначе, оставаясь в пресных водах, где они вывелись из икринок, они постепенно вырождаются и доживают свой век, так и не став «большими». Примером тому может служить форель в озере Би-вако или пресноводная горбуша в озерах северо-западной Японии. То же самое и у пернатых — подросшие птенцы обретают настоящую самостоятельность во время первого своего перелета... Возможно, и человек, особенно мужчина, в силу своей психической и физической организации не в состоянии стать самостоятельной личностью без столкновения с «грубой внешней» действительностью. Феминизация молодых мужчин Японии является фактом, вполне естественным для «осемействленного общества», где главенствующую роль начинают присваивать себе женщины, так что вполне закономерно, что мужчины, подобно детям, выросшим под чрезмерной опекой семьи, навсегда остаются инфантильными или феминизируются. Если положение не изменится, неизбежна дальнейшая деградация мужчин. Но если японское общество в определенном смысле «осемействилось» и находится в состоянии «перенасыщения», то «мир», где можно было бы мужать, очевидно, существует теперь только вне Японии. Таким образом, государство играет теперь роль бывшей «семьи», а «миром» становится мир за его пределами. Не следует ли поэтому во имя здоровья нации передать внутригосударственные дела женщинам и старикам с тем, чтобы молодые мужчины могли отправиться за моря и стать там «зрелыми личностями в мировом масштабе»...

— Значит ли это, что выражение «подвизаться на мировом поприще» является новой политикой правительства в отношении молодежи? — спросил журналист.

— Возможно и такое толкование, но, я думаю, проблема ставится шире,— сказал начальник канцелярии с наигранной невинностью.— Как бы то ни было, экономика Японии не может существовать вне тесной связи со всем миром. Возможно, наступает время, когда все японское общество должно выйти за рубежи страны для новой работы, приносящей пользу всему человечеству. Нельзя все время вариться в собственном соку, это может привести к самоотравлению.

— Однако известно, что многие страны относятся довольно отрицательно к выходу японцев на мировую экономическую арену. Не может ли это быть воспринято, как своего рода новая «агрессия»? — спросил один из журналистов.— К тому же за морями тоже довольно тесно.

— Ну, тогда придется нам подвизаться на космическом поприще,— заключил начальник канцелярии, вызвав смех у журналистов.

— Ну и дает!..— ухмыльнулся Наката, читая интервью начальника канцелярии.— Теперь начнут большую кампанию под лозунгом: «Подвизаться на мировом поприще!»

— Это тоже ваша идея, Наката-сан? — спросил молодой Ясукава.

— Нет. Это выжали из своих мозгов политиканы и чиновники, посвященные в положение вещей. Конечно, не без нашего участия.

— Однако надо быть начеку. Вполне возможно, что кое-кто среди населения о чем-то догадывается.— Куниэ-да имел в виду опубликованные здесь же короткие отклики читателей. В одном из них была пародия на старый стишок начала эпохи императора Сёва:


Если едешь ты, я еду тоже —
Надоело жить в трясущейся стране.

— «Подвизаться на мировом поприще»...— ухмыльнулся Наката.— Конечно, найдутся люди с достаточной интуицией, которые свяжут это с землетрясениями. Ведь у японского народа совсем не плохое чутье.

— Сегодня премьер проводит совещание с министрами ведущих министерств...— сказал Куниэда, перелистывая записную книжку.— Послезавтра состоится чрезвычайное заседание Совета по экономическим проблемам. Сегодня вечером у него встреча в Акасаке с начальником Планового управления и министром промышленности и торговли. Надо думать, будет обсуждаться десятилетний план капиталовложений в развитие японской промышленности за рубежом.

— Ну, если так, мы в любом случае не прогадаем. Ловкий маневр,— проговорил Наката, кусая ногти.— Но если с этим очень торопиться, могут возникнуть большие трения внутри страны и за границей, а там, глядишь, и наша тайна перестанет быть тайной. Действовать надо осторожно, зная меру.

— Но какими бы ни оказались результаты исследований по плану Д, все равно зарубежные капиталовложения для нас не будут убыточными,— сказал Ясукава.— Ведь если там не удастся рентабельно их использовать, можно взять назад... Да и вообще может оказаться, что это послужит поворотным моментом в истории страны и японская экономика действительно выйдет на мировую арену. Нет худа без добра...

— Кажется, ты очень веришь в возможность получения по Д-плану результатов, равных нулю,— поддразнил Куниэда.

— Откровенно говоря, я не хочу верить во все происходящее, как в реальность,— глаза Ясукавы округлились.— Ведь Япония достаточно велика. Протянулась на две тысячи километров... У нас даже свои Альпы есть...

— Знаешь ли...— Наката покачал головой.— Если восемьдесят процентов территории...

Его прервал несильный подземный толчок. Такой, на какие в последнее время уже перестали обращать внимание. В комнату, словно толчок послужил ему сигналом, вошел Ямадзаки.

— Извержение Асо и Кирисима...— сказал он, бросая на стол панаму.— Только что передавали по телевидению. В районе города Коморо сильное землетрясение.

— Что же будет с туристическим бизнесом? — произнес в наступившей тишине Ясукава.— Говорят, в районе Идзу, Хаконэ и Каруйдзава земельные участки отдают по бросовым ценам...

— Не только там, скоро повсюду такая же кутерьма начнется.— Ямадзаки вытер лицо платком.— Этот год еще кое-как продержатся, а вот в будущем... Обанкротится масса средних и мелких предприятий.

— Ну, что там в Управлении самообороны? — спросил Куниэда.

— Начальник едва уговорил председателя объединенной группы начальников штабов,— Ямадзаки расстегнул воротник рубашки.— Разговор получился странный. Председатель заявил, что разработка подобной операции нелепость, нонсенс. Ну, с точки зрения военного, конечно. Сказал, что полная эвакуация населения как операция невозможна, да и реально такой ситуации не может быть. Какой же смысл изучать и разрабатывать этакий бред? Начальник управления спорил с ним и уже не знал, какие приводить аргументы, как вдруг председатель, словно о чем-то догадавшись, согласился: «Есть, все понял! Будем действовать!». Так и договорились, не называя вещи своими именами.

— Неужели понял, в чем дело? — спросил Куниэда.

— Нет, конечно. Просто смутно почувствовал. Решено разрабатывать стратегический план Д-2 с участием самых способных штабистов и умников из НИИ Управления самообороны. С соблюдением высшей категории секретности, конечно.

— Но под каким предлогом? — спросил Юкинага.— Не может же...

— Не беспокойтесь. Предлог — ядерная война,— сказал Ямадзаки.— Такой предлог, конечно, анахронизм. Но все, видно, каким-то шестым чувством понимают, в чем дело, и болтать не будут.

Дверь с треском распахнулась, и в комнату со стремительностью танка ворвался профессор Тадокоро.

— Что с «Кермадеком»? Еще не прибыл? — Последнее время это было его коронной фразой.— Где он валандается? Или корабль затонул?

—. Все в порядке, судно, на котором находится «Кермадек», уже миновало острова Рюкю, завтра будет в Модзи,— Танака помахал в воздухе телеграммой Онодэры.

— Модзи? — Глаза профессора гневно сверкнули.— Зачем туда? Нам надо Японский желоб изучать! Мы добрых два дня потеряем!

— Профессор, это делается для того, чтобы не привлекать внимания,— терпеливо объяснил ему Наката.— В Ко-бэ или Иокогаме не удалось бы скрыться от глаз репортеров. А в Модзи, если даже тамошние репортеры и заметят батискаф, это безопасно, новость-то останется местной. Как только корабль пройдет таможенный досмотр, батискаф перегрузят на «Такацуки», корабль военно-морских сил самообороны, который направится прямо в район Исэ, где в заливе Тоба и в открытом море Кумано произведут пробное погружение.

— Я тоже поеду в Исэ! — горячо воскликнул Тадокоро.— Дело не терпит проволочки. Вот посмотрите эти документы: материковая часть морского побережья опускается со скоростью полсантиметра в день. На дне моря у Санрику каждый день происходит несколько землетрясений средней и слабой силы с неглубоким эпицентром. В первую очередь надо обследовать места, где желоб наиболее близко подходит к суше. И срочно. Когда прибудет необходимая для наблюдений аппаратура?

— Часть уже отправлена в Модзи и Тоба. Однако пока вся аппаратура будет готова и смонтирована в батискафе, пройдет не менее недели, а то и дней десять.

— Десять дней!..— взвыл профессор.— Каждая минута дорога, а тут... Черт! Ведь где-то под Японским архипелагом каждую секунду происходят изменения! Не знаю, как они станут развиваться, но нам нужно быстрее их установить. Что же будет, если мы не успеем осуществить план Д-1?

Взоры присутствующих невольно обратились к схеме продвижения работ, висевшей на стене. Фосфоресцирующие линии обозначали направление хода разработок, информация о которых поступала с компьютера* Но на схеме имелось еще много пустых мест. Красными вертикальными линиями были обозначены сроки. К предполагаемой дате начала наблюдений почти вплотную подползли несколько линий.

— Вот что.— Профессор Тадокоро хлопнул ладонью по бумагам, которые держал в другой руке.—Наша борьба, в конечном итоге, это борьба со временем...

Послышался звук зуммера. Ясукава поднял трубку телефона и с некоторым недоумением произнес:

— С теплохода «Кристина»...

— Использовали иностранное судно? — недовольно буркнул профессор Тадокоро.

— Да, судно голландское. Меньше бросается в глаза,— сказал Наката, беря трубку.— Это Онодэра.

Юкинага невольно приподнялся со стула. Ему был чем-то дорог этот молодой рослый и немногословный парень, от которого пахло морем. Юкинага больше всего чувствовал свою вину перед ним, хотя было ясно, что без Онодары не обойтись.

— Ясно, понял. Вас будут встречать... На место поедет Катаока из НИИ Управления самообороны... Нет, нет, отличный. Он один из членов нашей группы, а что касается механики, то настоящий гений.

Наката быстро положил трубку и лучевой ручкой послал какой-то сигнал на кинескоп-приемник компьютера.

— Яма-сан, вызови, пожалуйста, Катаоку. Он сейчас в Йокосуке, на судостроительном,— сказал он, посылая сигналы.— Пусть летит в Нагасаки, то есть в Модзи, конечно. И пусть не устраивает театра и не высаживается на борт «Кристины» на ходу! Пусть поджидает на встречающем корабле военно-морских сил «Такацуки». «Кристина» прибудет в Модзи завтра в десять утра.

— Что случилось? — встревоженно спросил профессор Тадокоро.

— В двигателе «Кермадека» кое-какие неполадки, Онодэра один не может справиться,— равнодушно сказал Наката.— Все будет в порядке. Катаока гений. Нет такого двигателя, который не ожил бы под его руками.

А Катаока тем временем занимался в Йокосуке срочным переоборудованием судна «Йосино», проданного Японии американскими военно-морскими силами два года назад. В Америке этот корабль проектировался как морское инженерное судно, но в коде строительства цель его использования была изменена. Его переоборудовали под океанический подвижный вспомогательный пункт, оснастив электронно-вычислительными машинами для централизованной связи с военными и навигационными спутниками, судами военно-морского флота, частями ВВС и атомными подводными лодками, а также для разработки тактических операций. Однако американский военно-морской флот перешел на другую систему управления, и судно, как устаревшее, уступили японским военно-морским силам. В Японии его превратили в судно специального назначения. Но для японского военно-морского флота, далекого от стратегических и тактических военных планов, оно было ненужной роскошью. Судно практически годилось только для исследований или обучения военного персонала. Идея переоборудовать и использовать его для выполнения плана Д принадлежала Катаоке. Катаока очень спешил: надо было подготовить место для «Кермадека», наладить пусковую систему, изменить кое-что в электронном оборудовании, но на все это требовалось еще полмесяца.

— Ущерб в Комуро, видно, незначительный,— сказал Куниэда, отрывая ленту факсимильных новостей.— Горные обвалы в Саку тоже. Хорошо бы стихийные бедствия хоть ненадолго остались на таком уровне. Иначе люди серьезно забеспокоятся, а там и паника начнется...

После больших землетрясений в июле и августе, которые произошли в Сагаме и Киото, природа дала себе передышку: землетрясения и извержения пошли на убыль. Правда, в Японии в это время количество землетрясений обычно уменьшается. Хотя Амаги и продолжал куриться, но выбросов не было, вершина Асамы опустилась на несколько метров, казалось, это успокоило вулкан. Чувство тревоги, уже было охватившее население, улеглось.

— Сенсей,— Юкинага держал в руках перфоленту с недавно законченными расчетами,— максимальная величина всей энергии землетрясений и перемещения блоков земной коры в Японии за последний год превышает максимальную теоретическую величину.

— Следовательно, вопрос в том, откуда берётся эта избыточная энергия? — спросил профессор Тадокоро, схватив перфоленту.— Откуда? А?.. И почему?

Юкинага посмотрел на макет Японского архипелага, сделанный из прозрачной разноцветной пластмассы. На нем был виден даже слой мантии.

Когда накопленная в Японском архипелаге энергия деформации, например от постоянного теплового потока, изменения веса геомассы, общего относительного перемещения блоков земной коры или очень медленного потока вещества в мантии, превосходит границу прочности определенной единицы объема земной коры, последняя вследствие освобождения накопившейся энергии разрушается. Обычно это считается причиной тектонических землетрясений.

Из средней предельной величины плотности земной коры вычисляется предельная норма накапливаемой в ней энергии деформации, откуда выводится теоретическая предельная ее величина для одного землетрясения. Если же взять отдельный участок земной коры, теоретически возможная накапливаемая в нем энергия высвобождается при медленных движениях земной коры либо малыми порциями за счет многочисленных слабых землетрясений, либо сразу за счет нескольких крупных толчков. Однако, как бы то ни было, общая сумма этой энергии не может превышать теоретического предела для каждого единичного участка земной коры, равного 5 х 1024 эрг, что соответствует землетрясению с магнитудой, равной 8,6. Эти вычисления основаны на известных величинах, характеристиках и теоретических положениях. Теоретически эта энергия не может превышать названную величину.

И вот сейчас появились некоторые признаки, что может высвободиться гораздо большая энергия.

— Откуда она берется?

— Может быть, это недостаточно убедительно...— сказал Юкинага.— Но, по-моему, у нас нет другого выхода, как только смоделировать движение земной коры всего земного шара в целом и Азиатского материка в частности, вплоть до мантии, включая сюда и Японский архипелаг. Возможно, таким образом удастся выяснить, в чем тут дело.

— Модель для Японского архипелага уже готова,— профессор Тадокоро похлопал по стенке компьютера.— Одна беда — данных недостаточно, вот он и не может выдать нам нужные расчеты. В общем, необходимы данные, данные!..

Профессор вдруг впился взглядом в часы.

— Послушай, Наката-кун, я тоже поеду в Модзи! Не возражаешь?

— Но, профессор...— Наката поднял брови.— Если даже вы поедете...

— Мне хочется еще раз посмотреть, в каком положении западная Япония,— натягивая пиджак, профессор надулся как капризный ребенок.— До недавних пор я еще надеялся, что там все обойдется, а сейчас меня начал беспокоить Асо-Кирисимасский вулканический пояс.

— Ну что с вами поделаешь! — досадливо прищелкнул языком Наката.— Ясукава-кун, звони в Йокосуку. Передай Катаоке, что профессор Тадокоро едет вместе с ним.

— Разве не на пассажирском самолете? — спросил профессор.

— На связном самолете военно-морского флота. План Д-2 одобрен, так что нам выделяют связной самолет и вертолет для его выполнения. Вам ведь хочется полететь над Асо?

Профессор хмыкнул, но видно было, что он доволен.

— Сенсей, у нас тут тоже есть кое-что, что нас беспокоит,— сказал Юкинага.— Поступила информация, что Совет по прогнозированию землетрясений при Министерстве просвещения, геофизики и работники Управления метеорологии в контакте с группой депутатов парламента собираются начать комплексное исследование изменений в земной коре Японского архипелага.

— Председатель совета в курсе,— вмешался Куниэда.— Но по своему положению этот орган, насколько я понимаю, вынужден предпринимать какие-то шаги.

— Возможно, что среди геохимиков, геофизиков или геоморфологов и вулканологов кто-то самостоятельно докопается до сути дела,— сказал Юкинага.

— Это естественно...— профессор Тадокоро стиснул руки.— Такова природа науки. Как ни сохраняй все в секрете, кто-нибудь своим умом да и дойдет. Это может оказаться и не японский, а иностранный ученый. Наука... Ничего не удержишь в секрете...

— Да, но их работы будут малопродуктивны,— сказал Наката.— Все будет зависеть от того, насколько мы их опередим, насколько раньше их придем к финишу.

— Есть много способов создать им искусственные помехи,— сказал Ямадзаки.

— Это было бы лучше всего. Но тут надо действовать предельно осторожно, не то змея как раз и выскочит из стога сена,— сказал Куииэда.— Начнешь неуклюже создавать трудности, так это только подстегнет, есть же такие люди, которые прямо-таки обожают преодолевать препятствия...

— Ну, в этом отношении я уж как-нибудь постараюсь не сесть в лужу,— проговорил Ямадзаки.— В общем, сначала надо провести тщательную проверку, кто и где этим делом заинтересовался.

— Да... нам необходим еще один человек, всего один... Надо бы его втянуть, переманить на нашу сторону...— Наката, сложив на груди руки, покусывал ногти.

— Кого ты имеешь в виду? — спросил Куииэда.

— Кого-нибудь из научных комментаторов.

— Абсолютно неприемлемо! — вскричал Ямадзаки.— Нет для нас большей опасности, чем газетчик...

— Но если он войдет в нашу группу, мы окажемся в чрезвычайно выгодном положении. Нам просто необходим такой человек,— настаивал Наката.— Я говорю о корреспонденте, который вхож к ученым, в научные общества, к депутатам парламента, тесно связанным с научными кругами. Он бы поставлял нам информацию о том, что и до каких пределов им известно. При этом он должен полностью понимать положение вещей и в случае чего быть готовым вместе с нами поставить крест на своем будущем.

— Я знаю одного такого... Ходзуми... Он работал в газете Н..— нерешительно произнес Юкинага. Его опять кольнуло чувство вины.— Совсем недавно он стал свободным журналистом. Ему еще нет сорока, но это личность...

— Ходзуми, говорите? Я тоже его знаю,— кивнул Наката.— Он, пожалуй, подойдет. Волк-одиночка, но умеет держать язык за зубами. Талантливый, международного класса журналист. Попробуем его уговорить.

— А в нем можно быть уверенным? — все еще сомневался Ямадзаки.

— Придется попробовать, больше ничего не придумаешь. Мы с Юкинагой подготовим атаку. Да, вот еще что, если среди ученых окажется кто-нибудь, кто уже догадался, нам ничего другого не останется, как привлечь его к осуществлению плана.

— Значит, еще больше денег потребуется,— обеспокоенно заметил Ясукава.

— Начальник отдела разведки уже рыдает по этому поводу,— сказал Ямадзаки.— Ведь даже там наш план идет под грифом «Совершенно секретно», так что не очень-то сократишь ассигнования на другие дела...

— Что же, придется, значит, с премьером говорить,— сказал Куниэда решительно.— Тогда уж я попрошу всех вас меня поддержать.

Когда профессор Тадокоро торопливо ушел, чтобы отправиться в Модзи, Юкинага, вздохнув, взял со стола толстый журнал. Тот самый, где была помещена статья, из которой премьер-министр почерпнул выражение «подвизаться на мировом поприще».

— Ловко...— вздохнул Юкинага, открывая журнал на нужной странице.— Политики по-своему очень даже умны. Если они хотят что-нибудь заявить, то обязательно заранее придумают для этого предлог. А скажи-ка, не ты ли организовал эту статью?

— Да ты что?! — прыснул Наката.— Мне не до этого, времени нет. Сами, должно быть, додумались. Кто-нибудь из секретарей или сам управляющий делами премьера нашел статью и тут же пустил ее в дело. Они очень ловки и находчивы, когда им надо.

— А ученый, написавший статью, что за человек?

— Я точно не знаю, но, кажется, социолог... Из молодых ученых Кансая. И, говорят, очень талантливый..

«Наступит день,— подумал Юкинага, пробегая глазами статью,— и нам потребуются социологи... А когда, когда наступит этот день?..» 

 3

Встреча проходила в японском ресторане в районе Акасака. Обращаясь к начальнику планового управления и министру промышленности и торговли, премьер сказал как бы между прочим:

— Как вы считаете, не побеседовать ли нам сегодня свободно, не касаясь никаких конкретных проблем?.. Например, каковы прогнозы будущей инвестиции японского капитала в зарубежных странах? Я имею в виду и государственные, и частные средства?

— Да так, полегоньку да помаленьку...— ответил министр промышленности и торговли.— Ведем честный бой, пытаемся устоять против международного монополистического капитала-гиганта, но из-за границы начинают дуть крепкие ветры, так что порой нам приходится биться головой о стену. Если мы не предпримем каких-либо дипломатических шагов, дальнейшие инвестиции капиталов повсюду — и в развивающихся странах, и в Европе, и в Америке — дойдут до нищенского уровня...

— Мы сделали большие капиталовложения в Бразилии, но в настоящее время эта страна перенасыщена, ей нужно отдохнуть, чтобы все это переварить, не то может возобновиться инфляция,— сказал начальник планового управления, вытирая руки горячим осибори.— Наши предприятия в самых различных областях и во многих странах развернулись достаточно широко. Так что, если мы теперь не выработаем новых методов вывоза капитала, международные финансовые монополии могут начать контрнаступление. Вы же сами понимаете, что американская промышленность, наводнив мировой рынок своей продукцией и пользуясь совершенными методами ведения дел, только теперь показывает свои скрытые резервы. Да и укрупнение Европейского экономического содружества, наконец, тоже приобретает настоящий размах. Так что, если мы не предложим , очень выгодных условий, нам придется весьма туго.

— Все же мы более или менее укоренились в арабской нефтяной промышленности, в сталеплавильной промышленности Индии, а также в некоторых отраслях тяжелой промышленности Центральной и Южной Америки. Да и в Африке — в медедобывающей, автомобильной, нефтехимической, металлургической...— Министр промышленности и торговли отправил в рот пирожное.— Сотрудничество с Советским Союзом по разработкам в дальневосточных районах уже в начале своего пути, а вот китайско-японское экономическое сотрудничество немного затормаживается. Остается только легкая промышленность. В текстиле развивающиеся страны ориентируются в основном не на нас. Зато с производством предметов ширпотреба, особенно из полимерных материалов, дело обстоит лучше. Мы строим в этих странах предприятия, на которых используется дешевая рабочая сила, а затем продукцию экспортируем. Однако и в этой области наши инвестиции уменьшаются, правда, в незначительных размерах.

— Продажа лицензий в общем увеличивается,— опять вступил в разговор начальник планового управления,— но настолько незначительно, что на нее рассчитывать нельзя. Тем более, что экспорт в развивающиеся страны приводит к долгосрочному обороту капиталов. Кроме того, в этих странах политическое положение по-прежнему не отличается стабильностью, поэтому без страхования капиталовложений или поручительства правительств этих стран наши средние предприятия отказываются от экспорта. А что мы можем сделать для малоразвитых стран? Только поддержать их «переселением предприятий» — ведь мы не посылаем туда военных сил в виде союзнической армии и не оказываем им так называемой «военной помощи».»

— Есть еще одна и, надо сказать, немалая статья экспорта — экспорт инженерно-технического персонала.— Министр промышленности и торговли шумно втянул в себя воздух.— В основном это технические руководители и инженеры, но можно ли это прямо отнести к экспорту? Вообще это вопрос интересный... Например, рабочие-переселенцы из Южной Италии вовсю работают за границей и отправляют на родину деньги. У них крепкие семейные узы, и для Италии это приносит немалый доход в иностранной валюте. Доход настолько велик, что некоторые страны теперь очень неохотно принимают у себя этих рабочих. А вот с японцами обратное явление: все они хотят вернуться в Японию, в головную фирму, и не заботятся о завоевании престижа на местах, так что в результате к японским инвестициям и предприятиям начинают относиться недружелюбно.

— Если быть откровенным,— сказал премьер,— мне кажется, что настает такое время, когда Япония должна решительно выйти за пределы своей страны. Положение вещей таково, что не имеет особого смысла думать только о внутренних накоплениях, которые обычно прямо связаны с интересами обороны страны...

Министр промышленности и торговли возмущенно сверкнул глазами и тут же перевел взгляд на чашку с чаем.

— Теория «маленькой форели в озере Бивако»...— рассмеялся начальник планового управления.

— Не без нее. Но и не только она. Просто я полагаю, что японцы в будущем должны жить не только в Японии, но и расселившись по всему миру. Подошли времена, когда японскому народу, слишком многочисленному для нашей малой территории, не имеет смысла думать только о своей стране. Американский капитал закончил первый раунд завоевания мира и начинает второй. Была вьетнамская проблема, и нам едва удалось что-то получить, но во втором раунде они безусловно нас обойдут. И мне кажется, чем обороняться и думать о внутреннем наполнении Японии, лучше всеми силами выдвигаться на мировую экономическую арену, пусть даже за счет инвестиции мирового капитала в Японию. И это должно стать нашей государственной политикой. Я имею в виду не «взаимное убийство» партнеров, а их «взаимное перемещение». Пусть партнер в определенной мере выпотрошит Японию, но если японцы и японские капиталы в больших масштабах рассеются по всему миру, в общем и целом, я думаю, баланс окажется не во вред японскому народу...

— Ну, знаете ли!..— пробормотал себе под нос министр.

— Однако для этого прежние методы распространения капитала устарели. Ведь те страны, которые в недавнем прошлом были малоразвитыми, теперь стали развивающимися, а их руководители всерьез занялись организацией своего государственного хозяйства. Поэтому нам надо всячески стимулировать переселение наших предприятий и капиталов за моря. Повторяю, это должно стать нашей государственной политикой,— серьезным тоном продолжал премьер-министр.— Придется быть готовыми — в определенной мере — к долгосрочным убыткам. Ведь пока осуществится переселение и предприятия укоренятся, придется затратить много энергии, сил, ума и еще больше готовой продукции...

— Разумеется, интернационализация японского общества в дальнейшем станет неизбежной. Вы правы. Уже теперь в этом ощущается некоторая потребность, —сказал начальник планового управления.— Техника средств связи будет продолжать развиваться, так что естественный ход событий приведет к интернационализации. Следовательно, и японскую промышленность постепенно надо будет переводить на другие рельсы...

— Нет, совсем не так,— горячо возразил премьер.— Я думаю, ждать естественного развития событий недопустимо. Раз» суть всякой политики не в том, чтобы захватить инициативу прежде, чем объективная реальность сама потребует каких-то мер? Разве в конечном итоге Япония не ограничится меньшими жертвами, если заранее везде подготовить почву и упрямо проложить пути, пусть даже ценой некоторых потерь? Конечно, политический деятель несет ответственность за сегодняшний день страны и за руководство страной на данном этапе. Но не только за это. Политик в определенной степени ответствен и за будущее народа. Он должен уметь заглянуть вперед, хотя бы лет на сто, разве не так? Я думаю, в сущности главная цель политического деятеля именно, в этом и заключается. И раньше так было...

«Как он изменился,— подумал начальник планового управления, глядя на премьера.— Словно внезапно стал другим человеком. И держится иначе: раньше на таких полуделовых встречах, проходивших в интимной обстановке, он речей не держал да и насчет сути политики не так горячо и активно высказывался. Какие же душевные изменения он претерпел? Что случилось? Может быть, чем черт не шутит, это влияние того старика или еще кого-то?..»

Премьер в общем не был ярко выраженной индивидуальностью. Он не принадлежал к тому типу людей, которые в политике одержимы определенными идеями и упрямо претворяют их в жизнь. Он являл собою типичное порождение японского общества , начала семидесятых' годов, короче говоря, был из плеяды тех политических деятелей, которые, не сопротивляясь быстрым и сложным социальным изменениям, умело к ним приспосабливаются. Способный и ловкий, наделенный известно# гибкостью и хорошим политическим чутьем, он в то же время не очень выделялся среди других. В кулуарах злоязычные репортеры и депутаты парламента от оппозиции пустили шутку, что никто бы и не заметил, если бы премьер и управляющий делами кабинета министров поменялись местами. В то же время, когда третьему послевоенному многопартийному кабинету понадобилось полгода, чтобы развалиться, он — до этого едва кому знакомый рядовой деятель — сначала победил на выборах председателя правящей партии, а затем добился победы своей партии на всеобщих парламентских выборах и быстро навел порядок в политических кругах, сформировав теперешний кабинет министров. Эта его заслуга получила признание, но, как только было покончено с политической неразберихой, большинство политиков сошлось на том, что в качестве руководителя государства премьер — личность далеко не идеальная. Для него были характерны чрезвычайная осторожность, неизменное сохранение равновесия сил и полный отказ от волюнтаристских методов. Он сам никогда не делал крайних высказываний и не принимал решительных мер в политике.

И этот человек сейчас сам активно стремится изменить политический курс! Когда он впервые употребил выражение «подвизаться на мировом поприще», никто не думал, что за этим стоит нечто конкретное. Но, оказывается, он настроен весьма решительно.

Какой душевный перелом он мог пережить? Что кроется за его поведением, обнаруживающим явные признаки огромных перемен?

— Но знаете...— не поднимай головы, произнес министр.— В наше время, когда развитие технологии и социальные преобразования происходят в крайне быстром темпе, будет весьма трудно осуществить то, о чем вы говорите. Мы совершенно не ведаем, как может измениться положение вещей через десять или двадцать лет.

— А может быть, именно потому, что наше время таково, необходимо принять предполагаемые мною меры? — спросил премьер.

— Это, конечно, верно. Но принимать такой курс сейчас, жертвуя насыщением внутренних рынков и пользуясь этим как трамплином, чтобы активизировать выдвижение японских предприятий и японцев в зарубежные страны, мне кажется несвоевременным. Более того, я думаю, теперь, как никогда, следовало бы взять в свои руки вопросы выдвижения на мировой рынок — ведь до сих пор это происходило у нас бесконтрольно — и смирно выждать, что предпримут другие страны.

— Я это тоже имею в виду, но не только это. Нам необходимо подумать о том, чтобы японская нация, японские предприятия и культура по-настоящему ассимилировались в других странах, в какой-то мере слившись с их народами и культурой. Это включает в себя проблему и национального здоровья японского народа, и его будущего,— сказал премьер, вдруг переходя на свою обычную интонацию.— В общем, вы не считаете, что стоит всесторонне изучить возможность курса на «выдвижение за пределы страны без трений»? Как вы думаете?

— Что ж, попробуем. Мне кажется, проблема интересная,— сказал начальник планового управления. Выходец не из чиновничьей среды, остротой ума он превосходил в кабинете министров многих и в словах премьера почувствовал скрытую просьбу найти какие-нибудь цифровые аргументы, оправдывающие предлагаемый курс.

«Это он всерьез,— подумал начальник.— Что у него за растет, не известно, но он действительно собирается сделать крен в политике. И такое упорство проявляет, что становится прямо-таки страшно. Интересно бы знать, чем это вызвано?»

— Создадим в управлении группу, которой поручим изучение проблемы,— сказал начальник.— В сверхсрочном порядке...

— Буду весьма благодарен...— как бы между прочим произнес премьер.

В коридоре послышались шаги, раздвинулись фусума, и вошел постоянный секретарь правящей партии. Высокий, с грубоватым лицом, он угрюмо занял место за столиком и без промедления спросил:

— Вам что, так уж срочно нужно выехать за границу?- Я слышал, вы собираетесь в ноябре, перед открытием сессии парламента...

— Да, если это будет возможно,— ответил премьер.— Поездка не такая уж важная. Но мне хотелось бы встретиться с возможно большим числом руководителей государств, чтобы переговорить с ними о дальнейших судьбах мира и Японии. Работаем, как говорится, на высоких скоростях. Ведь мы живем в эпоху сверхзвукового транспорта.

— А нельзя ли перенести вашу поездку на апрель будущего года, после всеобщих парламентских выборов? Нам и на этот раз нужно будет хорошенько поработать. Ведь в международных делах вроде бы нет неотложных проблем, чего же так торопиться?

— Особых дел нет. Я и собираюсь-то на минуточку съездить и за минуточку вернуться! Самая краткосрочная поездка.

— Что-то в последнее время вы зачастили,— заметил министр промышленности и торговли.

— Да, немного есть-. Понимаете, моя младшая дочь уехала учиться в Европу. Теперь все мои дети «подвизаются на мировом поприще». Вот и меня тянет, словно магнитом, «подвизаться на мировом поприще».

Премьер-министр громко рассмеялся. Все тоже посмеялись с ним вместе. Но начальник планового управления уловил в смехе премьера скрытую тревогу.

Послышался легкий шум, и на пороге кабинета появились нарядно одетые женщины. Одна за другой» касаясь руками татами» они склонились в изящном поклоне. Кругом словно посветлело.

За высокими» звонкими голосами женщин никто» кажется» не заметил» как задребезжали фусума и закачалась люстра. 

 4

В первых числах октября начала свою работу особая парламентская комиссия по принятию мер против землетрясений» созданная по инициативе группы депутатов как от правящей партии» так и от оппозиции. Чуть позже Совещательная геодезическая комиссия при Министерстве просвещения совместно с Управлением метеорологии образовала Специальную группу по изучению изменений в земной коре Японского архипелага. Почти одновременно над аналогичными проблемами начало работать одно из отделений Геологического общества Японии. Специальная группа» разместившаяся в здании Отдела прогнозирования землетрясений» попыталась было через Министерство просвещения добиться чрезвычайных ассигнований. Однако выяснилось» что Отдел прогнозирования уже третий год получает достаточно крупные суммы для всеяпонской системы автоматических станций наблюдения» так что надеяться на чрезвычайные ассигнования не приходилось. Тогда спецгруппа поспешила обратиться за помощью к Особой парламентской комиссии. Но и с этим ничего не вышло: независимо от своей партийной принадлежности депутаты от районов» терпевших ущерб из-за стихийных бедствий» оказались бессильными что-либо сделать без согласия избирателей. Таким образом» спецгруппа топталась на месте и в конце концов начала свою работу со всестороннего изучения уже имевшихся данных.

В Японии начиналась осень. Но лето медленно сдавало свои позиции. Даже в сентябре, после осеннего равноденствия, зной лизал раскаленным языком землю, словно дразня измученных людей. Но всему наступает конец. Выцветшее небо стало синее и глубже» по ночам влажное душное марево уже не окутывало ярко сияющие фонари. Люди» освобождаясь от мучительных воспоминаний о грозном лете» начинали приходить в себя.

К счастью» в этом году небольшим был ущерб от тайфунов и наводнений. Но в некоторых районах, как, например, в городе Мацусиро провинции Нагано, по-прежнему днем и ночью беспрестанно трясло. В середине сентября на край Санрику два раза обрушилось, довольно сильное цунами; пострадал от цунами, возникшего в результате подводного землетрясения, район Нэмуро на Хоккайдо. Продолжались извержения на Кюсю. Начал действовать вулкан на острове Сакурадзима, и Управление метеорологии официально предупредило население об опасности. Но все эти сообщения приобрели характер местных новостей и перестали служить темой для разговоров. В центре внимания снова были спортивные новости, осенние моды, новые танцевальные ритмы, конфликт в Центральной Африке, новый курс после политических преобразований в Китае, политические перевороты в Центральной и Южной Америке, проект посадки на Марсе американской космической станции, которую после нескольких неудач наконец решено было осуществить этой осенью.

В газетах появился ряд статей о коррупции на строительстве атомных электростанций и о резком увеличении наркомании среди молодежи и подростков. Раскрыта была большая организация по торговле наркотиками, связанная с международным преступным синдикатом. На осенней выставке автомобилей всеобщее внимание привлек электромобиль, развивающий скорость сто шестьдесят километров в час. Это была машина на воздушной подушке для индивидуального пользования, выставленная одной фирмой без всякой предварительной рекламы.

По всей Японии ежедневно происходили сотни ощутимых землетрясений. Трещины в стенах, разваливающиеся дома, покривившиеся многоэтажные железобетонные здания теперь почти перестали привлекать внимание. Начинался осенний сезон отдыха, много туристических групп отправилось за границу. Множество туристов приехало в Японию. Экскурсионные автобусы наводняли курортные и исторические места. По прозрачному ярко-голубому небу изредка проплывали легкие кучевые облака. В горах, тронутых первым багрянцем, раздавались песни молодежи. Колосья раннего риса уже отяжелели и золотом клонились к земле. По долинам вместе с пчелами жужжали мини-комбайны, которые теперь были почти в каждом крестьянском хозяйстве. Министерство сельского хозяйства и лесоводства заявило, что и в нынешнем году ожидается небывалый урожай риса, который значительно превысит прошлогодний.

Япония обычной, ничем не отличавшейся от предыдущих лет походкой шагала к осени. Так же, как города, села, люди, погода и природа... Да, и природа на первый взгляд...


Закончив ряд пробных погружений в открытом море Кумано, Онодэра вернулся в Токио накануне начала работ по плану Д-1. Состояние «Кермадека» после устранения неисправностей было в общем удовлетворительным. Правда, «Вадацуми-1» обладал. лучшей маневренностью, но «Кермадек», даже в подержанном виде, был надежнее, сразу чувствовалось, что он построен во Франции, на родине глубоководных судов. К тому же его переоборудованием и регулировкой неотступно занимался «гениальный» Катаока. Решили не ждать, когда закончится переоборудование инженерного судна «Ёсино», которое должно было стать плавучим командным пунктом при выполнении плана Д. Сегодня ночью из порта Тоба выйдет «Такацуки» и прямо отправится на место первого предполагаемого погружения.

Онодэра не был дома больше месяца. Тогда в Киото, едва выбравшись из-под груды обломков и черепицы, он сразу отправился искать телефон. К счастью, телефонную связь быстро восстановили, и он позвонил в Токио. Далее события развивались с молниеносной быстротой. После разговора Онодэра сразу вылетел в Европу для закупки «Кермадека». Даже связаться с родными не успел.

Теперь наконец-то выкроились несколько свободных часов, и Онодэра на связном' самолете-гидроплане прилетел в Токио. Надо было заехать домой за вещами. Времени было в обрез: завтра вместе с Юкинагой и Танакой он вылетит на том же самолете к «Такацуки», который к тому времени уже будет находиться в полутораста километрах к востоку от мыса Инубо.

Прежде чем ехать домой, Онодэра заглянул в главную контору в Харадзюку. Наката, Юкинага и остальные вовлекли его в бесконечный спор о системе связи, общей программе работ и ее деталях.

Онодэру поразили бешеный темп и четкость в решении сложнейших вопросов. Но больше всего его удивило, что несмотря на это, гигантский объем работ не уменьшился. «С ума они сошли, что ли? — думал он.— Неужели надеются управиться с таким маленьким штатом?..»

— Ну вот. Совещательный геодезический совет и Управление метеорологии начали действовать,— сообщил Юкинага, просматривая ленту факсимильных новостей.— Надо поторапливаться. Теперь, после осуществления трехлетней программы по исследованию мантии, они располагают огромной сетью наблюдательных станций, оснащенных самой современной аппаратурой. С- ними в контакте многие университеты и лаборатории. Вот ведь сумели охватить практически все области науки о Земле. Вполне возможно, среди них найдется и лаборатория, где обо всем догадаются, если будут иметь суммарный анализ изменений в движении земной коры Японского архипелага.

— Ничего страшного, пусть стараются, нам от этого только польза,— сказал Наката, усмехаясь.— Нам помогут Ходзуми и председатель научно-технического совета, и мы будем располагать всеми теми же данными, что и они. В общем, они будут нам помогать, сами того не ведая. Ведь профессор Тадокоро уже использовал этот метод, а мы его усовершенствуем. Но вот морское дно для них пока белое пятно, так что козыри в наших руках.

— Юкинага-сан, вам, наверное, будет неприятно, но мы собираемся использовать кое-какие наши изобретеньица...— Ямадзаки втянул голову в плечи.— Как вы думаете, что это?.. Не буду вас томить, скажу сразу: устройство для подслушивания компьютера!

— До чего мы дожили! — вздохнул Юкинага.— И вы пошли на это?

— Да, кое-где мы его используем...— Наката с кисловатой миной покусывал ногти.— Другого выхода нет. Штука-то немудреная. Установки на входе и выходе компьютера регистрируют и передают импульсы. Проанализировав соответствующим образом поступающую информацию, мы можем в общих чертах определить, какого вопроса она касается и какой ответ дал на нее компьютер.

— Ладно, будем считать, что я ничего не знаю,— безнадежно махнул рукой Юкинага.— Пусть это будет на вашей совести... Насколько вше известно,, последнее время кое-кто в Международном совете по геодезии к геофизике начал проявлять повышенный интерес к изменениям земной коры Японского архипелага. Вот если ученые всего мира сосредоточат свое внимание на Японии, тогда...

— Время, Юкинага, время! — Наката хлопнул его по плечу.— Время — единственная наша надежда. Деятелей из совета я знаю. Они еще долго будут раскачиваться. Прежде всего устроят заседание, на котором будут петь дифирамбы японской сейсмологии, самой развитой в вепре, а уж потом потихоньку начнут». Хуже будет, если нашими делами заинтересуются крупные иностранные монополии или военные круга. Но все-таки у нас еще есть время — давайте верить в это. Все дело в том, насколько мы их опередим... На сколько лет, на сколько месяцев, на сколько недель, на сколько дней... на сколько минут и даже секунд».

— Меня беспокоит еще одно. Известная нам Община Мирового океана лихорадочно разыскивает профессора Тадокоро,— сказал Куниэда.— Профессор отправил им докладную записку, срок договора с ними у него истек... По слухам, общинные заправилы изволят изрядно на него гневаться как на человека, который не имеет ни чести, ни совести.»

— Насчет чести и совести все мы хороши,— Наката похлопал себя по груди.— А что тогда говорить об Онодзре: серьезный инженер солидной фирмы, а Взял да испарился в момент землетрясения».

При воспоминании об этом у Онодэры засосано под ложечкой. Ну, Ёсимура, ладно, а директора, наверное, оба были взбешены.

— Ладно, от нашей болтовни все равно никакого толку.— Наката, бросив на стол бумага, громко зевнул.— Давайте сегодня как следует выспимся, а? Завтра начинаем исследовательские работы. Послушай, Онодэра-куи, не сходить ли нам куда-нибудь пропустить по маленькой вместо снотворного? Да и в знак знакомства не мешает. Впрочем, твой случай особый — ведь ты на какое-то время опять исчезнешь из Токио.

— Не плохо бы,— Онодэра поднялся, посмотрев на часы.— Посидим часок-другой.

Оставив в конторе одного Ясукаву, все отправились в бар с панорамным обзором на последнем этаже супернебоскреба, недавно построенного в районе Ёёги. Темноватый зал, где едва можно было разглядеть человеческие силуэты, несмотря на ранний час, был почти полон. Свечи под красными и зелеными абажурами бросали на столики колеблющиеся пятна света. Тихо играла музыка, негромко беседовали хорошо одетые пары. В сине-фиолетовом полумраке, словно белесые животы рыб в темноте морского дна, колебались лица, обнаженные руки, плечи. Поблескивали драгоценности. Иногда, словно блицы, вспыхивали огоньки зажигалок.

Все пятеро заняли столик у окна и, заказав белое вино, подняли бокалы.

— Ну,— сказал Куниэда — за великое начинание...

— Какое уж тут великое начинание!..— рассмеялся Онодэра.

— Давайте лучше-за успешное завершение исследовании.

— За успех, благополучие, «Кермадек»! — проговорил Юкинага.

— И за будущее Японии...— закончил Наката.,

Тихо звякнули бокалы. Когда их наполнили второй раз, Онодэра, отключившись от общей тихой беседы, откинулся на спинку стула и сквозь стеклянную стену стал смотреть на раскинувшийся внизу ночной город.

Ночной Токио, как всегда, утопал в потоках света. Холодный, синеватый свет ртутных фонарей скрещивался с белыми лучами автомобильных фар и с красными — подфарников; скоростное шоссе, освещенное желтыми натриевыми фонарями, извивалось, будто гигантский удав, небоскребы, словно черные чудовища, глядели в ночь мириадами ярких глаз.

Отсюда просматривались районы Акасака, Роппонги и даже Гиндза. Красный, синий, зеленый, бледно-сиреневый неоновый свет, кружа в ночном небе, неутомимо выписывал одни и те же буквы и иероглифы. Глядя на озаренное многоцветными отблесками небо, казалось, что слышишь даже шум веселья, бушевавшего под этим небом.

Бары Гиндзы — бесконечный наземный и подземный лабиринт... И в каждом из них красивые, тоненькие, хорошо одетые девушки чокаются с холеными клиентами, или, мило смеясь, берут маслину с блюдечка для закуски и подносят к ярко-карминным губам, или танцуют, ритмично покачивая бедрами... На центральных улицах уже начинают собираться такси, скоро появятся первые ночные пассажиры. Метро, электрички, частные машины... Хостэс отправляются с клиентами в дальние поездки — в Атами, Хаконэ... А в Роппонги и Ёёги веселье и разгул только-только начинаются... Токио... гигантский, самый оживленный город в мире, где обитает двенадцать миллионов человек... И этот город, где живут славные, жизнерадостные люди, умеющие изящно повеселиться, и Японский архипелаг, на котором он...

Разве можно в это поверить?!

Разве может такое случиться? Этот город, самый большой в мире... Пусть земля, на которой он стоит, невелика, но все же она протянулась на две тысячи километров и занимает площадь в триста семьдесят тысяч квадратных километров... Эта земля держит на себе не одну трехтысячеметровую вершину, и еще горы, леса, поля и реки... и сто десять миллионов человек, и необходимые для их жизни города, промышленные предприятия, жилые дома, дороги...

Быть того не может! Абсурд! Как только такая мысль могла прийти в голову? Онодэра сквозь стекло остановившимся взглядом смотрел в ночь. Почти касаясь окаймленной светящимися точками Токийской башни, вниз, в сторону аэропорта Ханэда, скользнул гигантский аэробус внутренней линии, похожий на страшную черную птицу. Его белые и красные бортовые огни, помигав, растаяли вдали. А если это все-таки случится, если произойдет то, чего боится профессор Тадокоро... На самом деле произойдет... Что будет тогда с этим гигантским городом и наполняющей его жизнью? А скромные надежды ста десяти миллионов человек?.. Надежды, которые они вынашивают в сердце и возлагают на завтрашний день своей страны, расцветшей на этих островах, уходящей историческими корнями в его почву... Построить свой дом. Родить и вырастить детей. Поступить в университет. Съездить за границу. Девочки, мечтающие стать певицами, мальчики, мечтающие стать художниками. Мужчины, ищущие мгновенного наслаждения в вине, в веселой беседе с женщинами... Получающие маленькие радости на рыбалке, от игры в гольф, за картами... Что станет со скромными надеждами ста .миллионов человек?

«Насяахдайтесц—почт молитвенно подумал Ошь дара, гляди на море света.— Хотя бы сейчас, пока еще можно, веселитесь как следует. Все! Из каждого мгновения извлекайте радость, оно не вернется, не повторится, это мгновение! Пусть останется хотя бы воспоминание о скромной, маленькой радости. Это лучше, чем ничего. Ловите радость сейчас, сразу, без промедления! Завтра может не наступить^

— Пошла,— Наката, взглянув на часы, поднялся.— Давайте сегодня все как следует выспимся.

— Думаю, твоя квартира в порядке,— сказал Юкинага Онодэре.— Ясукава поручил смотрителю дома поглядывать за ней. И квартплату аккуратно вносил...

Ковда все подошли к кассе, миниатюрная девушка в платье модного этой осенью бежевого цвета с зеленоватым оттенком, взглянув в лицо Онодэры, вдруг негромко вскрикнула:

— Ой! Если не ошибаюсь, это вы.

— А-а,— Оиодэра вспомнил вдруг эту девушку.— Кажется, Мако-тян?

— Да, верно. Вы, значит, запомнили! Спасибо, вы меня растрогали, Онода-сан~. Нет, извините, Онодэра-сан.

— Правильно. Вы ведь, кажется, в «Мирте» работаете?

— Да, но вы с тек пор ни разу у нас не были. Юря-сан очень сожалела, что вы так и не научили ее нырять с аквалангом,— проговорила девушка, которую звали Мало. Не обращая внимания на своего солидного спутника, она так и прилипла к Онодэре.— Пожалуйста, заходите к нам! Да, Бсимура-саи говорил, что вы уволились из их фирмы, это правда?

Онодэра с мрачным видом кивнул.

— Ну, пока,— сказала девушка.— Заходите, пожалуйста. Звоните. Обязательно, хорошо?

— Весьма мила! — не без иронии заметил Куниэда.— Она что, хостэс?

— Да. Ни к чему эта встреча,— Онодэра смотрел вслед девушке, которая» что-то щебеча своему спутнику, направилась в зал.— Может, предупредить» чтобы никому не рассказывали?

— Думаю, не стоит. Судя по ней, она ни о чем не подозревает,— сказал Наката.— Да к тому же завтра ты будешь в море, вернее, на его дне.

Подъехав к своему дому в Лояма — дом строился как кооперативный, но впоследствии квартиры стали еда* ваться внаем,— Онодэра хотел было прежде зайти к смотрителю, но у того на двери висел замок. Тогда он поднялся в лифте на третий этаж, подошел к своей квартире и вдруг почувствовал, что в ней кто-то есть. Посмотрел на замок. Он был выломан. Повинуясь мгновенному порыву, Онодэра распахнул дверь и ворвался прямо в комнату. Там ярко горел свет, на полу в обнимку валялась полуголая пара.

— Это еще что такое?! — крикнул Онодэра, но тут на его затылок обрушился сильный удар. Теряя сознание, он услышал высокий женский смех.

Без сознания он, должно быть, пробыл совсем недолго. Когда пришел в себя, кто-то запихивал ему в рот кляп — грязный скомканный носовой платок. Его руки были связаны за спиной, ноги — у щиколоток. Однако связали его кое-как, наспех.

В комнате было пять человек, три парня и две девчонки. Все молодые, не старше двадцати. Парни долговязые, небритые, в мятых грязных рубашках. Одна девчонка была в туго обтягивающих джинсах, другая — в комбинации, даже без трусов. Один из парней тоже был без трусов; выставив свой тощий зад, он на четвереньках ползал по полу и ойкал рыдающим голосом. Другой, глядя на него, бессмысленно гыгыкал и бренчал на гитаре с двумя лопнувшими струнами. Девушка в комбинации, забравшись на кровать, назойливо приставала к третьему парню с длинными до плеч волосами. Но парень не обращал на нее внимания, он хватал и пожирал разбросанные прямо на одеяле куски консервированного мяса.

«...A-а, вот это кто... доппи...» — подумал Онодэра, глядя на их мутные глаза и дряблую кожу. Доппи — бич современных городов Японии... Парни и девушки, одурманенные синтетическим наркотиком, новым видом ЛСД. Эти наркоманы уже давно стали серьезной проблемой. К сожалению, их число не уменьшалось, в последнее время их стало особенно много. Раньше это были подростки в основном из зажиточных семей, избалованные, ни в чем не знавшие отказа и отчасти поэтому сбившиеся с пути. С возрастом эти молодые люди чаще всего оставляли свои дурные привычки и приобщались к нормальной жизни. А сейчас возрастной состав наркоманов изменился, среди них были двадцатипяти- и тридцатилетние. Они перепробовали все наркотически действующие средства, начиная со снотворных и глазных капель и кончая марихуаной, лакокрасителями и ЛСД. Сейчас у них наибольшей популярностью пользовался наркотик неизвестного происхождения «доп», поступивший в» Японию из американских преступных синдикатов: Объединив «доп» и старое слово «хиппи», наркоманов прозвали «доппи». И если раньше они не доставляли окружающим особенных хлопот, то в Последнее время их поведение стало приобретать злостный характер. В наркотическом состоянии они то утоняли машины, то вторгались в чужие квартиры, но, будучи привлеченными к ответственности, не несли большого наказания. Им оказывали снисхождение, принимая во внимание возраст и полу-невменяемое состояние, в котором совершались преступления.

И вот эти типы сейчас захватили и вконец разорили квартиру Онодэры. Стереофонический проигрыватель был разбит, долгоиграющие пластинки превратились в груду осколков, матрац на кровати разорван, телевизор опрокинут, из холодильника все выкинуто, ковер в блевотине.

Однако, глядя на это печальное зрелище, Онодэра, к собственному удивлению, не возмутился. Он подвигал руками, и узлы, завязанные этими очумевшими ребятами, быстро ослабли. Когда он начал неторопливо распутывать ноги, они, разинув рты, удивленно на него смотрели.

— Куда это годится! — подала голос девчонка в> комбинации.— Смотрите, он же развязался!

Пока Онодэра поднимался на ноги, они все еще в замешательстве смотрели на него. Первым бросился парень с гитарой. Онодэра тут же отнял у него гитару и ударил ею парня так, что голова проломила корпус инструмента, совсем как в кинокомедиях. За минуту он расправился и с остальными. «Что за мальчишество,— думал Онодэра,— связался с паршивыми сопляками!..» Но руки его работали беспощадно, он отбросил к стене даже девчонок, с визгом впившихся в него зубами.

— Если уж решили попользоваться чужой квартирой, то могли бы и поаккуратней! — сказал Онодэра валявшимся на полу тяжело дышащим парням.— Давайте-ка, займитесь уборкой. Впрочем, какой от вас толк, если вы такие очумевшие. Но. блевотину-то я вас заставлю убрать!

С этими словами Онодэра схватил одного из парней за шиворот и ткнул лицом сначала в консервы на кровати, потом в блевотину на полу. То же самое проделал с остальными двумя парнями. И . девчонок, позеленевших от страха, схватил за волосы и тоже ткнул в блевотину.

— Давайте, жрите! — крикнул он.— Лижите! Говорят, среди ваших часто совершаются подобные церемонии!

Он не ослабил рук и тогда, когда девчонки заревели. И тут ему стало противно от собственной вспышки жестокости, которой в себе и не подозревал. Правда, когда-то давно, мальчишкой, он частенько дрался, были на его счету и бессмысленно грубые выходки, но через это проходит, наверное, каждый подросток...

— Полицию вызывать я не стану,— сказал он, вышвырнув их в коридор, словно тряпки.— Проваливайте отсюда, и побыстрее! Наслаждайтесь, глотайте свои наркотики, да побольше! Подыхайте, если охота!

Несмотря на шум, двери соседних квартир даже не приоткрылись — типичное для многоквартирных домов холодное равнодушие.

Захлопнув дверь, Онодэра со вздохом оглядел комнату. Решив попросить уборщицу навести Порядок, он принялся складывать в чемодан самое необходимое. Накопилось много писем, в большинстве своем он их выбрасывал не распечатывая. Среди вызовов из фирмы были письмо и записка от Юуки. Видно, тот не раз приходил сюда, надеясь что-нибудь узнать. С тяжелым сердцем Онодэра и их, порвав, выбросил в мусоропровод.

Магнитофонная кассета для записи телефонных разговоров в отсутствие абонента была полностью использована. Перемотав, он прослушал ее. Большинство звонков было из фирмы. Последним зазвучал женский голос. Он перемотал это место еще раз, начал слушать внимательнее и узнал голос Рэйко:

«Приехала в Токио, вот и позвонила... Спасибо, что тогда... Вскоре после того землетрясения у меня скончался, отец. Как только завершатся все похоронные дела, я уезжаю в Европу. Думаю, это будет во второй половине сентября. Если успеете, позвоните, пожалуйста, мне в Хаяма. Правда, у меня нет особых к вам дел...»

На этом голос умолк, наступила тишина, и, когда Онодэра уже собрался перемотать пленку, голос опять зазвучал, печально и хрипловато: «Хочу... с вами... Прощайте!»

Он перемотал пленку, немного подумал, потом, стер запись. Ему показалось, что открылась наружная дверь. Он обернулся. Давешняя девчонка, та, что была в одной комбинации, стояла на пороге, испуганно глядя на него круглыми глазами. Шея и подбородок у нее все еще были в блевотине.

— Что тебе? — спросил он.

— Это... я туфли забыла...— сказала девчонка.

Ее землистое, застывшее лицо было совсем детским и жалким. Вероятно, действие наркотика кончилось. И такую девчонку, почти ребенка, он в гневе так страшно проучил! Ему стало неловко. Он вытащил из-под кровати туфли со стоптанными каблуками и протянул ей.

— Спасибо...

— Постой...— остановил ее Онодэра. Помертвев от страха, она обернулась.— Умойся, тогда пойдешь.

Она топталась у двери. Он взял ее за руку, повел в душевую и открыл кран над умывальником. Девчонка, покорившись, стала мыть лицо, и вдруг ее плечи затряслись от рыданий. Узенькие, худые, словно у маленького ребенка, плечики... Он дал ей полотенце, а другим, смочив его, сам вытер ее испачканные, редкие, выкрашенные в рыжий цвет волосы. Он думал о том, что не проронит ни одного успокаивающего слова.

Когда девчонка, всхлипывая, дошла до входной двери, он положил ей руку на плечо.

— Что, хороший был балдеж? В кармане-то, небось, шиш теперь? — Не дожидаясь ответа, Онодэра вытащил из бумажника все, какие там были, деньги и вложил ей в руку.

— Можете начинать все сначала! Давайте, балдейте на всю катушку! Но, смотрите, не мешайте жить другим.

Девчонка ошалело смотрела то на него, то на деньги. Он подтолкнул ее к выходу и захлопнул дверь. Придется сегодня ночевать где-то в другом месте. Надо дать денег смотрителю и попросить его вызвать уборщицу.

Когда Онодэра с чемоданом в руках вышел в общий коридор, девчонки уже не было. Он посмотрел в окно. Внизу, в стоявшей среди кустов машине, обнималась какая-то парочка. Вздохнув, он отошел от окна. И тут снова загудела земля, дом закачался. Разом погасли все лампочки, раздался звон бьющихся оконных стекол. Кто-то закричал на другой стороне. Схватившись за оконную раму, он в который уже раз отдался гулу и тряске. «Сильное».» — подумал он. Толчки один за другим раскачивали темноту. За окном с вылетевшими стеклами сверкнула синяя, похожая на электрический разряд вспышка. Земля тряслась и тряслась, словно намереваясь опрокинуть мрак.

 5

Конвойное судно «Такацуки» водоизмещением в три тысячи пятьдесят тонн, оснащенное управляемыми на расстоянии вертолетами с ракетными глубинными бомбами, было спущено на воду в период перевооружения сил самообороны. Затем некоторое время оно находилось в запасе, а год назад вернулось в строй в качестве корабля специального назначения. Теперь вертолеты-носители с него были сняты, а на корме, на спусковых рельсах для бомб, была установлена тележка для «Кермадека». Разумеется, это была идея Катаоки. Катаоке, инженеру-электронщику по специальности, приходилось принимать участие в оснащении военных кораблей, так что срочное переоборудование судна не явилось для него чем-то совершенно новым.

«Такацуки» имея двухвинтовой турбинный двигатель мощностью в шестьдесят тысяч лошадиных сил и сейчас бороздил океан к востоку от Японского архипелага. Работали по уплотненному графику. За две недели по указанию профессора Тадокоро «Кермадек» совершил боте двадцати погружений в районе между 142° и 145е восточной долготы и 34°и 45° северной широты. В открытом море Санрику, где уже давало себя чувствовать устремлявшееся к югу холодное Курильское течение, батискафу пришлось довольно туго. Волна все время была высокой, над водой то и дело расстилался густой белесый туман. «Кермадек», как скорлупку, швыряло на подводных приливных течениях. Несколько раз поднимался сильный шторм, видимость даже на большой глубине была нулевой, и погружение приходилось откладывать. Бывали и такие дни, когда вокруг «Такацуки» кружили иностранные сторожевые суда. От ежедневных погружений кожа Онодэры посерела, щеки запали, воспалились глаза. Даже побриться порой он не успевал. Начади мучить боли в суставах и бессонница. Сказывалось и напряжение от того, что «Кермадек», хоть и незначительно, но все же отличался от привычного «Вадацуми». Но больше всего изматывало однообразие. Ежедневные погружения на семь-восемь тысяч метров на крохотном, словно буй в бушующем море, батискафе. По командам . профессора Тадокоро Онодэра маневрировал, включал прожекторы, пускал подводные осветительные ракеты, делал фотоснимки, перематывал видеопленку, опускал за борт и на дно измерительную аппаратуру... На больших глубинах температура понижалась до плюс двух-трех градусов по Цельсию, от измерительной аппаратуры веяло ледяным холодом, после каждого погружении приходилось обновлять осушители, иначе внутри гондолы все делалось мокрым. К тому же в наспех переоборудованной гондоле, до отказа заполненной всевозможными приборами, негде было повернуться, а каждое погружение длилось несколько часов» Естественно, Онодэра вконец измотался и физически, и душевно.

— Смотри, берега себя,— озабоченно говорил Юкинага.— Мы-то все взаимозаменяемы, а тебя пока заменить некем.

Судовой врач тоже забеспокоился, попросил прислать врача-специалиста для подводников. После принятых мер суставные боли поутихли, но бессонница никак не проходила.

«Такацуки» сначала шел над Японским желобом с юга на север, а потом повернул назад; всего он покрыл расстояние в две тысячи километров, при этом погружения «Кермадека» происходили почти ежедневно. Днем во время погружения «Такацуки» стоял на якоре, а ночью на предельной скорости шел к следующему намеченному пункту. Таким образом в восточную сторону Японского архипелага понемногу вбивали крохотные зонды. Но при двухтысячекилометровой протяженности архипелага «Кермадек» мог ощупать лишь незначительную его часть.

«Что же это за работа? — порой думал Юкинага, подавленный бесконечностью и безграничностью того, чем он занимался.— Батискаф... все равно, что блоха на животе , циклопа...»

В открытом море у Тёси на дне желоба несколько раз попадали в зону действия мелкофокусного землетрясения. При давлении воды в одну тонну на один квадратный сантиметр на батискаф неожиданно обрушивался удар, его начинало кружить на месте, гондола скрипела. Становилось JkyTKO, хотя все знали, что надежность батискафа обеспечена десятикратно. Но и в таких условиях исследования продолжались. К счастью, в основном погода была хорошей, и работы лишь незначительно отставали от графика. Лицо профессора Тадокоро становилось все более бледным, щеки заросли щетиной, глаза излучали странный лихорадочный блеск.

Беспрерывная эксплуатация дала себя знать: на семнадцатый день в. двигателе «Кермадека» обнаружились неполадки, пришлось отменить погружение. Профессор Тадокоро, запершись в офицерском салоне, погрузился в вороха свежих данных. Онодэра, борясь с вялостью всего тела, вместе с механиками «Такацуки» угрюмо и молча ремонтировал «Кермадек».

Наконец на девятнадцатый день с небольшим опозданием прибыло инженерное судно специального назначения «Ёсино». На «Такацуки» поднялся радостный крик, когда над горизонтом показались три радарные мачты и огромная .параболическая антенна космической связи «Ёсино». На его низкой корме по обеим сторонам ангара, в котором обычно держали гидросамолеты, на рельсах стояли большие подъемные краны, из-под кормы виднелись манипуляторы. Краны с легкостью могли поднять на корму подхваченный буксирным канатом «Кермадек» и так же без труда спустить его в воду. Это сулило значительное облегчение работ.

На «Ёсино» прибыл Катаока, маленький, по-мальчишески круглолицый, почти коричневый от загара молодой человек с блестящими глазами.

— Извините, задержались! — сияя улыбкой, сказал Катаока в микрофон с капитанского мостика.— Немедленно приступим к перегрузке. Здесь и Наката-сан и Куниэда-сан. Скоро на связном самолете прилетит и Ямадзаки-сан. Вы ведь намерены здесь провести совещание?

Когда собирались сесть на катер, чтобы перебраться на «Ёсино», капитану «Такацуки» передали радиограмму. Пробежав ее глазами, капитан протянул лист профессору Тадокоро.

— В Хаконэ появились признаки извержения,— хмуро сказал капитан.— И на острове Миякэ начался подземный гул» Вовремя мы освободились» приказано немедленно идти на Миякэ»

Уже спущенный на воду желтый «Кермадек», покачиваясь на буксирных канатах, медленно подплыл к корме «Ёсино». Как только закончилась перегрузка, «Такацуки», разрезая волны, стал быстро удаляться. Онодэра и Юкинага помахали ему вслед.

— Тут не до прощального обеда! — грустно усмехнулся Наката»— Что будем делать? Сразу качнем совещание?

— Разумеется! — решительно заявил профессор Тадокоро.— Представимся капитану и приступим» Где?

— Но прошу вас, прежде разместитесь» пожалуйста, по каютам,— сказал Куниэда»— Потом я провожу вас в штаб-каюту по осуществлению плана Д. Там и проведем совещание.

Через двадцать минут все собрались в штаб-каюте, расположенной в носовой части верхней палубы. На одной стене мигали лампочки компьютера, на другой — висели люминесцентная схема продвижения работ и знакомая всем карта Японского архипелага из лаборатории профессора Тадокоро. В центре каюты находился огромный прозрачный прямоугольник» Внутри он казался пустым, но когда Катаока нажал какую-то кнопку, там появилось цветное стереоскопическое изображение Японского архипелага. Все невольно ахнули.

— Правда, красиво? — спросил Катаока, показывая в улыбке сверкающие белизной зубы.— Это проекционный экран для голографических снимков, разработанный НИИ Управления самообороны. Думаю, это первый в мире экранный блок реальных, а не фиктивных изображений. Этот необычный блок кажется совершенно прозрачным, но на самом деле в нем содержатся монокристаллы полупроводников.

— Что, снимки, сделанные с воздуха, сразу приобретают в нем объемность? — спросил Юкинага.

— Нет, не так все просто. На основании инфракрасного стереоскопического снимка, сделанного с большой высоты с применением параллактической съемки, изготовляется цветной макет. Потом его облучают лазером и изготовляют голографический диапозитив» который получается при интерференции отраженных от макета лазерных лучей. Вот он, диапозитив.

Вытащив из-под блока небольшой негатив величиной с визитную карточку, Катаока показал его всем. В нем можно было увидеть только какие-то облачка, завихрения, полоски.

— Как интересно...— пробормотал Онодэра.— Значит, на эту штуку направляется лазерный луч, и мы видим это объемное цветное изображение?

— Да. В последнее время очень упростилось изготовление объемных цветных макетов из стереоскопических снимков. Сейчас даже не делают предварительных фотографий. На определенном расстоянии над определенным участком Земли летят два самолета, снимая телекамерой и сразу регистрируя первичную информацию». Только голограммы удобнее для сохранения большого количества стереоскопических изображений.

По мере движения переключателя в экранном блоке появлялись объемные изображения, на некоторых виден был и рельеф морского дна.

Катаока продолжал манипуляции на панели управления, и над объемным изображением стали появляться светящиеся точки, стрелки. На него можно было проецировать данные о тепловых потоках, гравитационном ш геомагнитном полях, вертикальных и горизонтальных движениях земной коры, активности вулканов.

— Подсоединив устройство к компьютеру, вы сможете наглядно представить себе поступающие данные. В общих, конечно, чертах,— оказал Наката.

Это устройство, хранившее в себе микрофильмы нескольких тысяч карт и схем, было гордостью Накаты.

— Пробный экземпляр, разработанный для объединенного штаба самообороны. А мы его взяли, так сказать, целиком и полностью,— сказал Катаока, усмехаясь и нажимая одну за другой кнопки на панели.— Директор НИИ, наверно, получил за это нагоняй.

— Та-ак...— Куниэда всех оглядел.— Может быть, приступим к совещанию, профессор?

Профессор Тадокоро сидел, отвернувшись к стене, и, сжав голову руками, о чем-то сосредоточенно думал. Юкинага видел лицо ученого в профиль, и его поразило выражение этого заросшего щетиной свинцово-серого лица — на нем читались глубокая скорбь, почти отчаяние.

— Тадокоро-сенсей,— обратился к веду Наката.— Все наши сотрудники на месте, за исключением Ямадзаки.

Мы будем вам весьма признательны, если вы всем нам в общих чертах изложите цель нашего плана и расскажете, что удалось на сегодняшний день сделать для его осуществления...

— Сенсей...— Юкинага подошел к профессору и положил руку ему на плечо.— Вы плохо себя чувствуете?

Профессор вздрогнул, словно от удара током, и вскочил со стула.

— Да-а...— сказал он, глубоко вдохнув и выдохнув воздух.— Да, ведь нужно...

Затем профессор подошел к столу, за которым все расположились. Посмотрел на компьютер, проекционный экран, панели управления, потом странным, словно вопрошающим взглядом уставился на трехмерное изображение Японского архипелага. По мере того как он вглядывался в вереницу знакомых островов, лицо его постепенно оживало, глаза заблестели.

— Интересное приспособление...— пробормотал Тадокоро.— А можно проецировать более обширные районы Земли? Например, всю западную часть Тихого океана, включая Юго-Восточную Азию?

— Пока это предел,— сказал Катаока, передвигая диапозитив.

Появились изображения островов Бонин, Окинавы, Тайваня, Филиппин, Корейского полуострова.

— Хорошо, оставим это.— Профессор подошел к карте Японского архипелага.— Садитесь, пожалуйста, господа,— сказал он низким, хриплым голосом.— Сейчас я попробую вам кое-что объяснить.

Все расселись за столом. Профессор опустил глаза, казалось, он что-то сосредоточенно обдумывал. Юкинага смотрел на него, не отрываясь, и тут у него ком подкатил к горлу: что стало с человеком за какие-нибудь два-три месяца, как он постарел! Словно десять лет прошло! Поседел, лицо словно маска, морщины, как у дряхлого старика, воспаленные глаза, опухшие веки и это выражение бесконечной усталости...

— План Д...— начал профессор лишенным интонаций голосом,— является планом изучения и исследования возможности больших изменений в геологическом строении Японского архипелага... Гипотеза о возможности таких изменений смутно возникла у меня в результате изучения собранных мною по этому вопросу материалов.

Профессор остановился, вздохнул. .

— Речь идет о предполагаемых изменениях огромного масштаба, которые могут нанести непоправимый ущерб нашей стране... и даже о таких изменениях... в результате которых Японский архипелаг... может... вообще исчезнуть...

Слушавших охватил озноб.

Взяв шариковую ручку, профессор постучал ею по карте.

— В настоящее время план Д состоит из плана номер 1 и плана номер 2. В зависимости от развития событий возможны еще и другие варианты. По плану Д-2 изучаются меры, которые необходимо будет принять для спасения японского народа и его материальных и культурных ценностей в случае наихудшего исхода. План Д-1 — это то, чем мы заняты сейчас.

Профессор, прижав руку ко лбу, на минутку задумался. Потом заговорил опять: *

— Начну по порядку. Я занимался изучением подводных вулканов, особенно вулканов на дне Тихого окена; ими я занимался более десяти лет. Постепенно от подводных вулканов перешел к горным грядам на дне океана, потом область моих исследований расширилась — я заинтересовался геологической структурой морского дна, а затем и структурой глубинных слоев под дном океана...— Профессор оперся руками о проекционный блок.— Я обратил внимание на то, что характер гравитационного поля в морях вокруг Японии по сравнению с данными десятилетней давности сильно изменился. Это показалось мне странным. Для подобных изменений такой срок слишком короток. Меня насторожила эта внезапность. Величина изменений составляла от десятков до ста миллигал, а область изменений переместилась на несколько сотен километров на восток. Вместе с этим начали приобретать необычный характер геоток и геомагнетизм. Что же касается теплового потока, который под Японским морем всегда был большим, то он необычайно возрос. И тут к северу от островов Бонин исчез один островок. За одну ночь погрузился в морскую пучину клочок земли, возвышавшийся на несколько десятков метров над уровнем моря. Совершенно загадочное явление.

Профессор Тадокоро посмотрел прямо в лицо Оцодэры. Онодэра судорожно сглотнул.

— Когда я изучал это явление, мне в голову пришла еще одна мысль. И тогда я стал проверять возникшее у меня предположение. В настоящее время мы занимаемся тем же. А предположение состояло в следующем: не претерпевает ли внезапных изменений встречное перемещение вещества в мантии под Японским желобом?

— А что такое встречные перемещения вещества в мантии? — спросил Куниэда.— Объясните, пожалуйста.

— Н-да... — Свинцово-серое лицо профессора чуть оживилось.— Что же, можно. Среди вас есть и те, кто понимает, о чем идет речь, и те, кто имеет об этом весьма приблизительное представление. Что же, рассмотрим вкратце основные моменты.

Профессор нажал кнопку. Спустилась грифельная доска. Юкинага вспомнил лекции профессора, доставлявшие ему большую радость массой интереснейших побочных экскурсов. Профессор очень точно, словно циркулем, начертил мелом два круга — один внутри другого.

— В центре земного шара, словно яичный желток, находится его ядро, которое окружено мантией, внешний тоненький слой ее мы называем земной корой... Ну, это вы еще в сред ней шкоде учили! — Профессор стукнул мелом по кругу.— Если быть точным, ядро делится на внутреннее и внешнее, так же как и мантия — на нижнюю и верхнюю. Земная кора в свою очередь делится на составляющие ее симу и сиаль. Между земной корой и мантией существует четко выраженная граница — слой Мохоровичича. Впрочем, эта подробности сейчас не важны. Считается, что мантия состоит из твердой массы, внешнее ядро из жидкой, а внутреннее опять из твердой. К такой гипотезе привел характер распространения сейсмических волн внутри земного шара. Разумеется, ядро состоит из тяжелой материи, мантия — менее тяжелой, а земная кора — из самой легкой. Давление в центре земного шара предположительно составляет три миллиона атмосфер, температура — шесть тысяч градусов по Цельсию, ближе к границе мантии — около четырех тысяч двухсот градусов, а в той части, где она граничит с земной корой,— шестьсот-восемьсот градусов под материковыми массивами и максимум двести градусов под морским дном. Кстати, толщина мантии составляет почти половину радиуса земного шара, то есть примерно две тысячи девятьсот километров. По сравнению с ней земная кора очень тонкая: на суше ее толщина не превышает тридцати километров, а на две океанов — всего лишь пять километров, не больше. Материковые массивы возвышаются на мантии, как айсберги, разбросанные по рельефу симы. Это значит, что в таких местах, где есть высокие горы типа Гималаев или Анд, материк глубоко врезается в земную кору. Так называемая изостатика...

Онодэра слушал профессора, и порой ему становилось не по себе, казалось, пол под ногами вот-вот расплавится и потечет. Существует выражение: «Прочен, как сама Земля», а оказывается, человек ходит по тонюсенькой кожице этой ощетинившейся горами планеты, диаметр которой равен двенадцати тысячам семистам километрам. Все возникло на этой кожице — и человечество, и его цивилизация... и сама жизнь... А на дне океана всего пять километров... Толщина, немногим больше одной тысячной радиуса земного шара... С чем бы это сравнить?.. Ну да, детский воздушный шарик с его пленочкой в две десятых миллиметра!..

— Здравый смысл нам подсказывает,— продолжал профессор,— что состоящая из оливина мантия является твердым телом. Казалось бы, об этом свидетельствует и распространение в ней сейсмических волн. Однако в мантии существуют течения, наблюдаемые на протяжении длительных геологических периодов. Это позволяет нам предположить, что она находится в жидком состоянии. Впервые эту гипотезу выдвинул Холмс, профессор Эдинбургского университета, вслед за теорией передвижения материков Вегенера, которая приобрела широкую известность в 1929 году. Холмс считал, что основным источником энергии для передвижения материков служат встречные потоки мантии. Но вскоре его гипотеза вместе с теорией Вегенера была забыта. Однако в последнее время, когда широко развернулось изучение дна океана, многие явления объяснить без нее стало прямо-таки невозможным. И это произошло независимо от выводов, к которым пришли в пятидесятые годы англичане Лапкерн и Блаккет: изучая вопросы земного магнетизма, они доказали, что передвижение материков действительно происходило. Уилсон из университета в Торонто вновь связал передвижение материков с энергией встречных потоков мантии. В общем мантия в своих глубинных участках течет со скоростью один-два сантиметра в год, а ближе к поверхности — со скоростью от двух до шести сантиметров, что приводит к значительным перемещениям земной коры, в особенности на дне океанов, и, по-видимому, служит причиной появления дугообразных горных. гряд у краев материков... Катаока, пожалуйста, геологическую карту мира...

Катаока покрутил что-то на панели, и на проекционном экране появилась многоцветная карта мира.

— Не лучше ли проецировать на прозрачный экран? — спросил Катаока.— Будет удобнее смотреть.

Стоя перед картой, появившейся на прозрачном экране, опустившемся с потолка так же, как грифельная доска, профессор Тадокоро продолжал:

— Дно океанов во всем мире стали изучать по-настоящему только в начале пятидесятых годов...— Профессор шариковой ручкой указал на Атлантический океан на карте.— Когда было установлено, что величина геотермальных потоков на морском дне нисколько не отличается от их величины на материковых массивах, что опровергало существовавшие до этого предположения, вновь всплыла гипотеза о встречных потоках в слое мантии. Почти все геотермальные потоки в материковых массивах вызваны теплом, "излучаемым радиоактивными элементами, содержащимися в гранитных образованиях материков. Однако оказалось, что и на дне океанов, представляющем собой базальтовые образования земной коры, существует такое же количество тепла, как и на материках. Ничего другого не оставалось» как предположить» что на дно океана тепло поступает из глубинных участков земного шара. Предполагается» что в мантии почти совершенно не содержится радиоактивных элементов. А если даже допустить» что они там есть, то все равно тепло» возникшее при зарождении Земли — то есть четыре с половиной миллиарда лет назад»— на глубине всего нескольких сотен километров, могло бы достичь земной коры только сегодня, так как теплопроводность мантии крайне низка. Невольно напрашивается вывод, что геотермальная энергия переносится на дно океанов из глубинных участков земного шара встречными потоками мантии...

Профессор провел шариковой ручкой по центральной части Атлантического океана.

— Между Американским и Африканским континентами Атлантический океан образует латинскую букву S. Такую же форму имеет Срединно-Атлантический хребет, который начинается за Северным полярным кругом у берегов Исландии и доходит до Южного полярного круга. Его ширина составляет тысячу километров, а высота — три тысячи метров.

Присмотритесь, если соединить западную береговую линию Европы и Африки с восточной береговой линией Северной и Южной Америки, они полностью совпадут. Именно это послужило Вегенеру толчком для создания его теории перемещения материков, согласно которой материки Северной и Южной Америки после мелового периода начали перемещаться на Запад, отделившись от Европы и Африки.

Гигантская горная гряда, протянувшаяся от Северного полярного круга до Южного через весь Атлантический океан, так называемый Срединно-Атлантический хребет, привлекает внимание своими необычными свойствами. По середине этой гряды, высота которой, как я уже говорил, достигает трех тысяч метров, проходит глубокая трещина. В центральной ее части обнаруживаются необыкновенно высокие значения теплового потока, а эпицентры почти всех подводных землетрясений в районе Атлантического океана сосредоточены в ее вершинной части... Наблюдаются и другие интересные явления... На основании этих фактов Вильсон пришел к выводу, что именно здесь, в гребневой части хребта, проходит верхняя линия встречных потоков мантии, и выдвинул гипотезу, согласно которой потоки мантии, поднявшиеся в этом районе из глубин, разделились на два рукава и образовали гигантскую трещину на древнем материке Пангеи. Это и явилось основным источником энергии, отодвинувшей на запад Северный и Южный Американские материки. Дальнейшее изучение проблемы подтвердило вероятность этой гипотезы. Как впоследствии выяснилось, срединные океанические хребты, соответствующие разлому коры, то есть верхняя линия встречных потоков мантии, пролегают по дну всего Мирового океана...— Профессор Тадокоро сделал паузу, потом, чуть понизив голос, продолжал: — Но в настоящее время связь между встречными потоками и подводной горной грядой подтверждают лишь косвенные доказательства. И хотя существование встречных потоков мантии становится все более очевидным, прямых доказательств этого еще нет... И вот я разработал новый метод... Он еще не опубликован... На основании этого метода мне удалось составить довольно точную карту встречных потоков мантии и открыть ряд до сих пор не известных явлений. И теперь я могу сделать широкие обобщения, дающие право прогнозировать возникновение некоторых совершенно новых явлений...

Юкинага почувствовал, как у него забилось сердце. Что произойдет, если опубликовать теорию профессора Тадокоро? Это открытие было бы настоящей сенсацией! Однако именно сейчас этого и нельзя делать. Да и гипотеза профессора может показаться совершенно чудовищной. Ведь речь идет о таком явлении, которое за тот короткий промежуток времени, что человечество изучает свою планету, ни разу не наблюдалось. Но... может ли все-таки произойти такое явление?.. Юкинага даже сейчас не мог до конца в это поверить...

— Итак,..— Профессор Тадокоро повернул рычажок на панели, в центре карты теперь был Тихий океан.— Как же обстоят дела в Тихом океане...

Онодэра подался вперед.

Тихий океан! Какой он огромный, какой величественный! Покрывает почти целое полушарие... Половина земного шара, омываемая водой...

И на водной глади гирлянды островов... Ни одного материка. Лишь по краям береговые линии континентов, причудливые как ветви лиан. На востоке огромные флексуры Скалистых гор и Анд. На севере — аксельбанты Алеутских островов, Курило-Камчатская и Японская островные дуги. А на западе... Запад украшен изгибом островов Рюкю. От середины Японского архипелага к югу тянутся

Идзу-Бонинская я Марианская дуги, далее от Тайваня Филиппинская дуга, а между ними раскинулось величественное Филиппинское море. В Южном полушарии у Новой Гвинеи берут начало островные дуги Соломоновых островов, Новых Гебрид и Новой Каледонии. Южнее с севера на юг, до Новой Зеландии, протянулись острова Самоа, Фиджи, Тонга и Кермадек. В западной части океана вдоль островных дуг в морское дно врезались гигантские глубоководные желоба.

— Потрясающе...— не в силах сдержать своих чувств выдохнул Катаока, глядя на ярко расцвеченную карту морского дна.— Мне и в голову не приходило, что морское дно изборождено такими глубокими, такими многочисленными морщинами!

Онодэра живо повернулся к Катаоке:

— Видите ли, масштаб карты таков, что дает несколько преувеличенное представление о вертикальном расчленении дна. Но, конечно, гигантские горные гряды на морском дне не редкость. Их высота достигает нескольких тысяч метров, а протяженность — несколько тысяч километров.

Онодэру, словно магнит, притягивали борозды морских горных гряд в восточной части гигантского океана. Их выступавшие над водой вершины образовали острова или группы островов вулканического типа. К востоку от линии перемены дат, примерно со 150° западной долготы, все в том же направлении с Севера на юг протянулись Гавайи, острова Лайн. В Южном полушарии их продолжением являются Маркизские острова, острова Туамоту и Общества. Под ними, затерянные в безбрежном океане, пролегают гигантские морские гряды.

А далее... Какой сложный, запутанный рельеф дна между линией перемены дат и Австралийским материком в Южном полушарии!

На тесном пространстве, начиная от Новой Гвинеи и кончая Новой Зеландией, по дну — под архипелагом Бисмарка, Соломоновыми островами, Новыми Гебридами, Новой Каледонией, Самоа, Тонга и Кермадек — параллельно друг другу тянется множество гигантских морских горных гряд. Не будь здесь океана, это место считалось бы великой горной страной. Да и к северу от экватора тянутся морские горные цепи, пусть не такие высокие, как в Новозеландском бассейне, но все же с вершинами, выстукающими над поверхностью води и образующими острова Гилберта, Маршалловы и Каролинские острова...

— Смотрите, оказывается, в северо-восточной части Тихого океана не так уж много горных цепей,— пробормотал Катаока.— А это что такое? Словно канавы, протянувшиеся от Североамериканского континента до Гавайских островов и до островов Лайн... Да их много!..

— Это разломы,— сказал Онодэра и сам изумленно уставился на карту.

Морское дно на огромном пространстве от залива Аляски и до самой гряды Самоа было гладким и ровным. Однако по этому гладкому дну в направлении, близком к широтному, с востока на запад бежали разломы* Промежутки между провалами были почти равными. Казалось, земная кора потрескалась и трещины изрисовали морское дно от Северного полушария до Южного...

— Неприятное впечатление...— сказал Катаока.— Будто земной шар собираются нарезать колечками.

— Не знаю, как называется самый северный разлом, а разлом, который проходит примерно по сороковому градусу северной широты,— это известный разлом Мендосино. Чуть ниже находится разлом Пионер, он изучен лучше других. А вон там, у берегов Мексики, начинается разлом Кралион. Чуть севернее экватора, примерно вдоль десятого градуса северной широты, идет зона разлома Клиппертон, это самый длинный из морских разломов. Он протянулся на три тысячи километров. Вон еще один, в Южном полушарии, не знаю как он называется...

— Я продолжаю,— сказал профессор Тадокоро, беря указку и показывая на морской хребет у побережья Чили.— Дно Тихого океана, к сожалению, изучено недостаточно, одна из причин этого — его обширность. Но кое-что все же нам известно. Единая система срединных океанических хребтов тянется через весь Атлантический океан, переходит в Индийский и затем в Тихий. В последнем она известна как Южно-Тихоокеанское и Восточно-Тихоокеанское поднятия. Подводный хребет, как вы видите, с центральной части Индийского океана поднимается к северу, к западным берегам полуострова Индостан, образуя Мальдивские и Лаккадивские острова. Согласно гипотезе Вильсона, поток вещества мантии в области Срединного океанического хребта привел к тому, что Индийский материк был сдвинут к северу и столкнулся с Азиатским.

В месте стыка обоих материков возникли горы Гималаи. Поток вещества мантии и сейчас продолжает служить основным источником роста Гималайского хребта. Одна из ветвей Срединного хребта в Индийском океане тянется к Красному морю, образуя разлом между Аравийским полуостровом и Африканским континентом. Считается, что этот разлом в настоящее время расширяется. Далее ответвление хребта проходит через Эфиопское нагорье, через экватор в районе Уганды, Танзании и Мозамбика и образует Великие Африканские разломы — озера Рудольф, Альберт, Виктория, Танганьика, Ньяса, а также вулканические вершины Кения и Килиманджаро. Таким образом, Великий Восточно-Африканский разлом, протянувшийся с юга на север на четыре тысячи километров, как бы отделяет восточную Африку от всего Африканского континента...

Указка профессора Тадокоро коснулась восточной части Тихого океана.

— Эта гипотеза предполагает, что приток вещества мантии в восточной части Тихого океана привел к образованию Южно- и Восточно-Тихоокеанского поднятий. Направление этого потока северо-западное, доказательством этому аналогичное направление цепочек островов Туамоту, Лайн и Гавай, причем возраст вулканов на них по мере удаления на северо-восток увеличивается. Поток мантии, столкнувшись с массой мантийного вещества в этом районе, опускается и разветвляется, образуя специфическую морскую впадину большой протяженности, которую вы видите с восточной стороны дуги, составленной из этих островов. Существование пояса отрицательной гравитационной аномалии и пояса аномального теплового потока вдоль впадины считается доказательством того, что вещество мантии, более тяжелое, чем земная кора, и в большей мере насыщенное теплом, в этих местах далеко проникает в земную кору. Если все это так, о чем тогда свидетельствуют многочисленные островные дуги у западных границ Тихого океана? И как объяснить необыкновенную сложность рельефа морского дна вокруг Японии, Юго-Восточной Азии и восточной части Океании?.. Почему существуют вулканические и сейсмические пояса вдоль многочисленных островных дуг?

В каюте царила абсолютная тишина. Все застыли. Резко прозвучал щелчок переключателя. На экране появилась увеличенная карта северо-западной части Тихого океана.

— В кольцевом Тихоокеанском сейсмическом поясе, проходящем у побережий, глубина эпицентров землетрясений распределяется следующим образом: у островных дуг эпицентры залегают неглубоко, а по мере приближения к континенту их глубина увеличивается. В неглубоких местах они располагаются под углом в тридцать градусов относительно поверхности Земли, а на средней глубине угол увеличивается до шестидесяти градусов. На основании этого можно предположить, что существуют своего рода градации угла наклона эпицентров. Приведу несколько примеров. Эпицентры глубокофокусных землетрясений, происходящих на Южноамериканском материке в Андах, залегают глубоко под горной грядой. Глубина эпицентров землетрясений в районе Яванского моря возрастает по мере приближения от Яванского желоба к Калимантану. В Японии все эпицентры неглубинных и умеренноглубинных землетрясений располагаются на тихоокеанско-материковом склоне.

Посмотрим далее, как распределяются в Японии эпицентры глубокофокусных землетрясений. Эти эпицентры, находящиеся на глубине от четырехсот до семисот километров, располагаются параллельно вулканическому поясу Фудзи — он включает в себя Марианские острова, а также острова Бонин и Идзу,— пересекают центральную часть Японии и, выйдя в Японское море, тянутся к северу до Владивостока, где почти под прямым углом поворачивают на северо-восток и доходят до середины Охотского моря. Таким образом возникает весьма узкий пояс эпицентров. Прошу это запомнить.

Под островными дугами западной части Тихого океана существует иррегулярный слой мантии, который можно считать то ли поверхностью сброса, то ли разломом. Этот слой глубоко — до семисот километров — уходит под сушу. Считается, что материковая мантия по поверхности этого сброса поднимается в сторону океана. Там, где этот слой достигает земной коры, образуются островные дуги, или огромные флексуры, а вдоль них появляются вулканические пояса и «гнезда» эпицентров землетрясений с небольшой и умеренной глубиной залегания...

Указка профессора двинулась выше, скользнула по Японскому морю и опустилась к Южно-Китайскому и Филиппинскому морям.

— Пойдем далее. Почему с материковой стороны этих островных дуг существуют морские бассейны, которые в настоящее время словно бы продолжают развиваться? И почему в центральных областях этих бассейнов существуют районы с необычайно высокими значениями теплового потока? По программе Международного Геофизического Года в 1965 году специальная группа ученых провела исследование районов землетрясений, в том числе обследовано и дно Японского моря. Согласно полученным данным, дно Японского моря по своей структуре- является океаническим, с тончайшим слоем земной коры всего в двенадцать километров, а средняя величина теплового потока там составляет 2,7 калории в секунду, то есть превышает средние значения, равные 1,5 калории в секунду. Известно также, что в открытом море у острова Хоккайдо — со стороны Японского моря — существует участок, где тепловой поток в 1,7 раза выше среднего значения. А в Филиппинском море — правда, это мое частное мнение, основанное на личных наблюдениях,— хребет Кюсо-Пала, который берет начало в Молуккском море и тянется к северу через острова Палау до Окинодайто, тоже является участком, где наблюдается интенсивный тепловой поток. Подобный аномальный участок существует и на севере, в Охотском море. Что это может означать? Для Японского моря допустимо, что существует частичное поднятие вещества мантии. К тому же это поднятие глубинного вещества вызвано смещением блоха коры в направлении от материка в сторону Тихого океана, который, очевидно, и сдвинул Японский архипелаг к Тихому океану и изогнул его в средней части. Эти изменения с точки зрения геологического возраста происходили необычайно быстро. Иными словами, в третичном периоде, то есть всего двадцать миллионов лет назад, Японский архипелаг, вероятно, находился гораздо севернее, примерно на сороковом градусе северной широты, параллельно Приморью, да и форма его была не дугообразной, а походила на почти прямую цепочку. Но впоследствии перемещение блока коры в юго-восточном направлении привело к тому, что архипелаг был отодвинут далеко на юг и изогнут в центре. Таким образом, разлом разделил Японию на две части — северо-восточную и западную. Согласно современным данным, Японский архипелаг и сейчас продолжает передвигаться на юг со скоростью от одного до трех сантиметров в год. Я думаю, можно допустить, что именно в результате разлома возник вулканический пояс Фудзи... Почему же все-таки в морских бассейнах происходит частичное поднятие вещества мантии? Как вы думаете?.. Например, вы, Онодэра-кун?

— Э-э, я, возможно, ошибаюсь, но...— Онодэра растерялся от внезапно заданного вопроса.— Но, мне кажется, что когда поток вещества мантии со стороны океана «ныряет» под материк, то в этом месте в глубине происходит частичное поднятие мантии)

— Да, это почти совпадает с моей точкой зрения. Приведу простой пример. Если воду, налитую в сосуд, нагревать на слабом огне, то в центральной своей части она начинает подниматься, а по краям опускаться; перемещение встречных потоков происходит медленно. Но, если нагревание производить при высокой температуре, точки кипения возникают по всей поверхности...

— Простате...— поднял руку Катаока.— Так как это надо понимать: слой мантии сейчас кипит?

— Хороший вопрос...— Профессор Тадокоро медленно повернулся к нему.— Если к этой проблеме подходить с точки зрения геологических периодов, то есть чрезвычайно длительных во времени процессов, то необходимо отметить, что на большой глубине происходят резкие изменения во встречных потоках мантии. Однако об этой крайне важной для нас проблеме мы поговорим особо. Существуют еще другие данные, которые могут объяснить частичное поднятие, если хотите, «вскипание», вещества мантии на дне Японского моря. Как я уже говорил, дно Японского моря образовалось не вследствие провала материковой структуры, а вследствие развития земной коры океанического типа, но... Кстати, Юкинага, ты ничего не хочешь сказать по этому поводу?

Юкинага покачал головой. Он понимал, к чему клонит профессор, но ему не доставало смелости высказаться.

— И все же, что на нашей планете дает наиболее ясное представление о поведении текучих тел? — опять спросил профессор, словно настаивая на своем предыдущем вопросе.

Юкинага внутренне содрогнулся. Вот в чем дело... ну, конечно...

— Атмосфера...— сказал он вдруг охрипшим голосом.— Но, сенсей...

— Очень хорошо! Ты, конечно, хочешь сказать, что все зависит от того, в каком состоянии находится тело. Но пусть мантия тело твердое, однако в какие-то сверхдлительные периоды она начинает вести себя как текучее тело. По-моему, в этом нет ничего странного. Она характеризуется теми же показателями, что и' текучие тела. Проследить за изменениями, происходящими в атмосфере, нетрудно. Поэтому, чтобы уяснить поведение мантии, мы можем в качестве модели использовать атмосферу. Если существуют встречные потоки в мантии, то в поверхностных слоях мантии рассеяны массы с различной температурой, следовательно, они в течение длительных периодов могут вести себя так же, как и атмосфера. Разве нельзя этого допустить?

Все растерянно смотрели на обросшее щетиной лицо профессора Тадохоро. Аналогия между атмосферой я встречными потоками в мантии... Легчайшее газообразное вещество, свободно и мгновенно перемещающееся в любом направлении, и тяжелая раскаленная масса. Кто мог вообразить, что в их поведении существует какая-то аналогия?...

— В данном случае я не стану приводить доказательства существования аналогии. Но, как бы то ни было, и то, и другое является текучим телом. Поэтому используем для объяснения подъема вещества мантии на каком-то участке, приводящего к частичному повышению теплового потока, циклон. Представьте себе картину, когда передний фронт холодного циклона сталкивается с теплым воздухом...

— Вот оно что...— чуть слышно пробормотал Куниэда.

— Ага, вы, кажется, начинаете понимать...

Профессор начертил на доске горизонтальную линию, а над ней кривую. Внутри образовавшейся дуги он справа налево нарисовал стрелку.

— Это схема разрыва фронта холодного циклона. Нижняя горизонтальная линия — поверхность Земли. Справа движется холодный воздух. Этот воздух как бы «ныряет» под теплый воздух, находящийся слева. Теплый воздух поднимается вверх и охлаждается, образуя вследствие конденсации паров облака. А если движется фронт теплого циклона, происходит обратное явление, то есть теплый воздух поднимается над холодным. В этом случае поток холодного воздуха полого опускается к земной поверхности. Это тоже прошу запомнить.

— Значит, справа холодный поток вещества мантии, проникающий под Азиатский материк, а слева слой вещества мантии из-под материка...— заключил Онодэра.

— Правильно, материк почти целиком состоит из гранитных образований, где и сосредоточены все радиоактивные элементы, которые служат источником теплового потока. Следовательно, надо полагать, что масса материка способна сохранять термальную энергию в большей степени, чем масса океанического дна, образованного в основном из базальта с низким содержанием радиоактивных элементов. Да и толщина земной коры на материке гораздо больше, чем на дне. Она составляет около тридцати километров, то есть примерно в шесть раз превосходит толщину земной коры на дне. Так что тепловой поток в области материков достаточно велик, и тепло распределяется довольно равномерно...

— Тогда получается, что у материков «холодные» потоки вещества мантии как бы подныривают, поднимая «теплые»? — спросил Катаока.

— Да, получается что-то вроде этого. При этом движение потоков вещества мантии происходит по тому же принципу, что и движение воздушных потоков при смыкания масс теплого и холодного воздуха, так называемой окклюзии циклона. В результате совершается поднятие встречных потоков вещества материковой и океанической мантий. Думаю, именно в таких случаях происходит образование морских бассейнов. Или нет? Верхний слой мантии покрыт земной корой, масса эта довольно велика, так что мантия поднимается под углом к земной коре. Иными словами, «холодная» масса вещества мантии, врезаясь в земную кору, поднимается не прямо, а по наклонной. В результате этого вдоль древнейшей береговой линии материков Тихого океана образовались островные дуги, а разрывы между ними и материком положили начало возникновению внутренних морей и бассейнов.

Все слушали профессора, затаив дыхание. Онодэра решился задать вопрос:

— Слой мантии, находящийся под глубокой частью дна океана, достигает материка достаточно охлажденным и, встречаясь со слоем, расположенным под континентом, образует морскую впадину, где величина теплового потока настолько понижается, что возникает частичная гравитационная аномалия. Правильно я понял? Но почему же тогда со стороны Североамериканского материка отсутствуют глубоководные желоба?

— Вспомните передние фронты холодного и теплого циклонов. Для переднего фронта холодного циклона характерно опускание масс воздуха под прямым углом. А в переднем фронте теплого циклона массы теплого воздуха поднимаются вверх по пологому склону холодных масс. Южная и северная части Нового света были отодвинуты на запад конвекционным потоком в мантии, который, поднявшись, образовал Срединно-Атлантический хребет, расположенный по другую сторону континента. Поэтому в Атлантическом океане образовался желоб Пуэрто-Рико и глубоководный морской бассейн, чего не произошло со стороны Тихоокеанского побережья. Лишь на юго-востоке Тихого океана, в передней части Восточно-Тихоокеанского поднятия, которое считается местом поднятия перегретого вещества машин, очевидно, тоже произошло опускание слоя мантии, вследствие чего образовался Перуанско-Чилийский желоб.

Отряхнув с пальцев мел, профессор Тадокоро мгновение смотрел на схему, затем повернулся лицом к аудитории и глубоко вздохнул.

— Так,— произнес он, словно бы на что-то решившись.— Теперь, когда вы кое-что знаете» я хотел бы рассказать о признаках возможных внезапных изменений во встречных потоках вещества мантии у островов Японии.


По-видимому, задул ветер и на море началось волнение каюта плавно кренилась то влево, то вправо.

В наступившей тишине вдруг явственно стали слышными скрип корабля, шум ветра и грохот разбивавшихся о борт волн. Всем сразу стало как-то не по себе.

Онодэра, чуть склонив голову, прислушивался к внешним шумам. «Бсино» шея на запад примерно со скоростью пятнадцати узлов в час. Должно быть, они скоро войдут в район островов Идзу... А что с населением острова Миякэ, на котором, как говорили, появились признаки извержения? Успел ли прибыть туда «Такацукя»?..

— Тадокоро-сенсей,— обратился к профессору до этого не проронивший ни слова Наката.— Вы можете сказать определенно, что же произойдет? Землетрясение?

Профессор Тадокоро в задумчивости медленно покачал головой.

— Землетрясение? Да, землетрясения тоже будут. И много. Но если бы просто землетрясения! К ним в Японии привыкли, и их характер хорошо изучен. Самая большая величина энергии, выбрасываемой одним землетрясением, не превышает 8,6 балла, или 5 « 10** эрг, все зависит от характера земной коры. Единица объема одного землетрясения сто пятьдесят километров^. Из всех до сих пор зарегистрированных в Японии землетрясений самое большое произошло в 1933 году в открытом море недалеко от района Санрику, сила его составила 8,3 балла. Но я прошу вас крепко запомнить» что человечество стало серьезно изучать землетрясения, да и вообще свою планету, всего сто дет назад, а настоящие глобального масштаба наблюдения начались только в пятидесятых годах двадцатого века~.

— То есть вы допускаете» что могли быть землетрясения, превышающие по своей силе 8,6 балла, просто человек их тогда не изучал? — спросил Юкинага.— Но ведь эта величина выводится на основании свойств живой коры...

— Ну, это тоже не совсем ясно... Современному человеку вед ь всего несколько десятков тысяч лет. Так что никто не знает, какие невиданные явления могли происходить ранее, в эпохи, удаленные от нас на десятки миллионов лет. Да и сейчас еще не все следы изменений земной коры полностью изучены. Ведь всего за последние десять лет выяснилось, что ось вращения Земли перемещается, что магнитный полюс Земли за четыреста тысяч лет полностью переместился в противоположную сторону, что геомагнетизм, непрерывно сокращаясь в течение двух тысячелетий, совершенно исчезнет, в результате чего вся биосфера попадет под прямую бомбардировку космических лучей, особенно под прямое облучение частицами с высоким электрическим зарядом, излучаемыми Солнцем. Что касается наших знаний о Земле — мы знаем не больше того, чем если бы царапнули ее ноготком. Уж ты-то, Юкинага-кун, должен прекрасно это понимать! А если мы не представляем себе, что происходило в прошлом, и недостаточно знаем о настоящем Земли, то будущее...

Профессор Тадокоро говорил как в бреду. Его пальцы шарили по панели. Он нажал на какую-то кнопку. На экране появилась схема земного шара в разрезе. Внутреннее ядро, внешнее ядро, мантия, кора... в ней шло множество прерывистых слоев, изображенных разными красками. Профессор невидящими глазами смотрел на схему...

Каюта сильно накренилась, где-то хлопнула дверь.

— На Земле все время что-то происходило и происходит. А мы почти ничего не знаем об этом...— пробормотал он.— Тем более... трудно сказать... что в дальнейшем произойдет... Может быть, нечто такое, что ни разу не происходило на старушке Земле за четыре с половиной миллиарда лет ее существования, нечто совершенно для нее новое и неиспытанное...

— А что это может все-таки быть? — спросил Онодэра.— Или вы хотите сказать, что произойдет такое, чего никогда раньше не происходило?

— Одну минуточку,— перебил его Наката.— Позвольте поставить вопрос иначе. Может ли произойти такое, чего никогда раньше не происходило?

— Да, такова история природы...— Профессор обернулся к Накате.— Это не простое повторение. Появляется нечто совершенное новое... Оглянитесь на историю возникновения жизни на Земле. Внутри Солнечной системы рождаются десять планет. Величина их различна, но причины возникновения, по-видимому, одинаковы. Значит, одинаково все они и начинали. Но жизнь возникла лишь на одной планете. Явление, которое ни одна из планет в своем прошлом не испытывала. Предположим, что был какой-то разум, который наблюдал за этими планетами до возникновения жизни. Но если этот разум вообще не имел представления о жизни, не знал, что она такое, разве мог он ее зародить?..

— Сенсей, вы собираетесь предсказать то, что совершенно невозможно предсказать? — спросил сбитый с толку Куниэда.

— Да. Полностью и точно предсказать не могу, но такая возможность существует..— ответил профессор, взглянув на схему Земли в разрезе.— Прежде всего следует уяснить для себя, что мы не можем категорически заявить, что такие-то и такие-то явления не произойдут, потому что для них нет никаких предпосылок в наших неполных и несовершенных знаниях, полученных за исторически малый период наблюдений. Очень возможно, что раньше не происходили землетрясения, «превосходящие 8,6 балла. Даже можно допустить — на основании полученных нами до сих пор знаний,— что землетрясения большей силы и не могут произойти. Однако явления, которые никогда не происходили раньше, в будущем не исключены. Например, что произойдет, если сгруппируется множество участков земной коры с максимально накопленной энергией в 5 • 1024 эргов и эти участки одновременно освободятся от накопленной энергии? Можно ли категорически заявить, что такое немыслимо?.. Будущее нельзя прогнозировать полностью и до мельчайших деталей. Даже в том случае, если полностью и в совершенстве знать прошлое и настоящее, как демон Лапласа...

— Сенсей,— сказал Юкинага, взглянув на часы.— Скоро обед. Нельзя ли вернуться к главной теме?

— Да, конечно,— оторвался от размышлений вслух профессор.— Объясню вкратце. Итак, вы поняли, что мантия в отношении распространения сейсмических волн обнаруживает все признаки твердого тела, однако в пределах длительных отрезков времени можно говорить о ее текучести, а именно об образовании встречных потоков. Далее вам известно, что Японский желоб находится на том участке, где произошло опускание потока мантии, а Японский архипелаг — на стыке двух встречных потоков вещества мантии, со стороны континента и со стороны океана. Иными словами, картина следующая: Тихоокеанское побережье опускается вслед за опусканием блоков океанической коры, а масса материковой коры, восходя по встречному потоку, поднимает архипелаг. Вследствие этого за прошедшие тысячелетия Японские острова были выдвинуты далеко к югу, переместившись примерно на пятьсот-шестьсот километров. Таким образом, считается, что с начала третичного периода Японский архипелаг изогнулся примерно на сорок градусов...

Рука профессора нащупала переключатель, на экране появилась карта Японских островов.

Дрейфующая Япония!

Она и сейчас перемещается на юго-юго-восток со скоростью одного-двух сантиметров в год. А навстречу ей со скоростью четырех сантиметров в год перемещается мантия со стороны океана. Япония, перемещающаяся вопреки большой волне мантии! Если профессор прав, значит, Японские острова в начале третичного периода располагались у берегов Приморья по прямой линии и не были изогнуты, как сейчас, дугообразно на северо-запад и юго-восток. За пятьдесят миллионов лет архипелаг переместился к югу примерно на шестьсот километров. Если годичная скорость один-два сантиметра, такое перемещение и за такой срок — пустяки!

Японские острова, очевидно, формировались, словно грозовые облака, поднимаясь по «холодному» потоку мантии, который проникал со стороны океана под материк. Из-за этого опускание мантии происходило в еще больших масштабах, и в результате образовалась длинная морская впадина, которая, наверное, постепенно углублялась.

А центральную часть Японского архипелага с юга на север пересекает еще одна островная дуга, вещество мантии под которой неоднородно. Вдоль дуги возвышаются вулканические острова, н на расстоянии двухсот сорока — двухсот пятидесяти километров к западу от этой лукообразной линии с высокими значениями теплового потока лежит параллельный ей эпицентрический пояс глубокофокусных землетрясений, очаги которых расположены на четырехсоткилометровой глубине. Вулканический пояс Фудзи заканчивается в центральной части Японии, а эпицентрический пояс глубокофокусных землетрясений, пройдя через Японский архипелаг, уходит под дно Японского моря и тянется до Владивостока, где, свернув на восток под углом почти девяносто градусов, простирается вдоль Приморья до Охотского моря.

Если расстояние между Марианской и Идзу-Бонинской островными дугами и лежащим на глубине четырехсот километров эпицентрическим поясом глубокофокусных землетрясений составляет двести сорок—двести пятьдесят километров (по поверхности), очаги землетрясений располагаются здесь вдоль плоскости, уходя в глубь Земли под углом 60? То же наблюдается и на северо-востоке Японии!

Тогда, подумал Юкинага, допустимо, что эпицентрический пояс мелко- и среднефокусных землетрясений северо-востока Японии лежит в плоскости под углом 34е к вулканическому поясу. Хотя в настоящее время вулканический пояс Японского архипелага отделяют от протянувшегося с востока на север вдоль Приморского побережья сейсмического пояса, связанного с глубокофокусными землетрясениями, пятьсот-шестьсот километров, надо полагать, в прошлом, до дрейфа Японского архипелага, расстояние между этими поясами не превышало двухсот километров, а возможно, было и меньше, Они располагались параллельно, как и сейчас. Угол наклона плоскости между вулканическим и сейсмическим поясами увеличился настолько, насколько Японский архипелаг был отодвинут на юг поднятием мантийного вещества в районе Японского моря, а когда этот угол глубоко под землей достиг предела, в более высоких слоях тоже произошел наклон плоскости, но под гораздо меньшим углом. Это и есть, наверное, значение угла наклона плоскости в тридцать четыре градуса, на которой — до глубины в сто километров — распределяются очага мелкофокусных землетрясений...

...Юкинага вспомнил свой разговор с профессором об исчезнувшем за одну ночь острове и почувствовал, как весь внутренне напрягается. Да, очевидно, он тогда был прав, необдуманно ответив на заданный ему вопрос.

Что представляют собой островные дуги в океане: возникли они в результате активного процесса горообразования или являются обломками материка, отодвинувшегося на запад? Во всяком случае Идзу-Бонинская и Марианская дуги образовались в результате активного, продолжающего развиваться процесса. Когда-нибудь через десятки тысяч лет, когда эти дуга будут отодвинуты на восток поднятием вещества мантии в районе Кюсю-Палауской гряды, берущей начало в середине Филиппинского моря, возможно, там поднимется гигантский архипелаг. Если, конечно, за это время не изменится характер встречных потоков вещества мантии.

Когда Юкинага дошел до мысли о возможности изменения характера встречных потоков мантийного вещества, он быстро взглянул на профессора Тадокоро. Вот в чем дело! Характер может измениться? Внезапно? И за какое же время?

— Итак...— профессор Тадокоро, словно догадываясь о его мыслях, бросил острый взгляд на Юкинагу.— Когда Ланкорн из университета в Ньюкасле возродил гипотезу перемещения материков на основании данных палеомагнетизма, помните, Юкинага-кун, как он объяснил странный факт внезапного перемещения Американского материка на запад, имевший место сравнительно недавно — двести миллионов лет назад, на границе юрского и мелового периодов?

— Помню,— сказал Юкинага, чувствуя, как у него пересыхает горло.— Вы имеете в виду модель Чандрасекара?..

— Правильно. Проживающий в США великий индийский астрофизик произвел интересные расчеты. Взгляните-ка еще раз на схему. В центре земного шара вы видите ядро. Диаметр этого ядра в настоящее время составляет больше половины земного диаметра, около семи тысяч километров. Однако считается, что в эпоху рождения Земли это ядро было гораздо меньше. Одновременно со сжатием Земли в результате гравитации и повышением давления и температуры внутри планеты оно постепенно развивалось и увеличивалось. Но вместе с увеличением ядра изменялась и общая картина встречных потоков вещества мантии. Например, если в начале они представляли собой огромный водоворот с поднятием на Южном полюсе и опусканием на Северном, то по мере увеличения диаметра ядра эти водовороты распались на водовороты, направленные с экватора к.полюсам. Этот распад происходит не постепенно и непрерывно, а внезапно. Когда размеры ядра достигают определенной величины, образуется множество мелких водоворотов. И это доказано расчетами Чандрасекара...

Водя указкой по Атлантическому океану, профессор Тадокоро медленно и четко произносил каждое слово.

— Примерно двести миллионов лет назад Американский, Европейский и Африканский материки, составлявшие до этого единое целое, начали расходиться. Отсутствуют всякие геоморфологические следы, которые говорили бы о существовании перемещения материков до этого периода. Только в этот период составлявшая единое целое суша начинает внезапно распадаться и расползаться во все стороны. Все это свидетельствует о том, что плиты земной коры до сего момента были единой сплошной массой. А когда внезапно изменилась общая картина встречных потоков вещества мантии и они образовали множество мелких водоворотов, то и суша разделилась и как бы расплылась во все стороны...

Тон профессора стал гораздо спокойнее, голос тише. Однако слушатели чувствовали, кульминация близится. Все взгляды были устремлены на профессора, люди затаили дыхание.

Онодэра заметил, что у него вспотели ладони. Машинально потрогал лоб. Он тоже был влажным. Вот в чем дело, подумал он. Наконец-то он начал понимать, что мучило ученого, одержимого почти маниакальной идеей. Совсем недавно Онодэра с ним познакомился, а сколько произошло событий... Еще минута, и тайна раскроется. Онодэра почти все уже понял сам... Однако у него не хватало мужества разорвать последнюю пелену тумана. И сейчас, весь застывший, окаменевший, покрывшийся холодным потом, он готовился услышать... нет, даже не услышать, а словно увидеть воочию нечто гигантское и жуткое...

— Ну что же...— глубоко вздохнул профессор.— Двести миллионов лет назад началось перемещение материков... После того как закончился бурный период больших изменений земной коры, эпохальный период альпийского горообразовательного процесса в мезозойской и кайнозойской эрах, прошло шестьдесят миллионов лет, а после конца гринтаффского горообразовательного процесса, который, как считают, сопровождался невиданной на земном шаре вулканической активностью и в конечном итоге привел к определенной стабильности, прошло двадцать пять миллионов лет... Кто знает, может быть, сейчас мы вступаем в новый период больших изменений земной коры?.. Дело в том, что промежутки между периодами гигантских преобразований земной коры, такими, которые приводят к полному изменению не только рельефа суши и морского дна, но и биосферы, по-видимому, сокращаются. (Такой вывод напрашивается на основании четырех миллиардов шестисот миллионов лет истории Земли.) И главное здесь не в том, что эти промежутки делаются все меньше — от архейской эры к палеозойской, от мезозойской к кайнозойской,— а в том, что масштабы изменений делаются все больше и четче обозначаются. Правда, с такой точкой зрения не всегда можно согласиться из-за недостаточно длительного изучения характера этих изменений... Увеличиваются не только масштабы самих горообразовательных процессов, изменений климата, свойств вулканических пород, но меняется даже общая картина эволюции живых организмов. Я считаю, что история развития нашей планеты характеризуется следующим: чем дальше, тем стремительнее происходят все изменения, начиная с самого центра Земли и кончая ее поверхностью, возрастает и их амплитуда. Происходит не простое периодическое изменение облика Земли, не простое периодическое изменение земной коры, а появляются признаки «эволюции» самой Земли...

— А есть признаки новых изменений во встречных потоках вещества мантии в районе Японских островов? — нетерпеливо спросил Катаока.— Скажите, пожалуйста, что должно произойти с Японским архипелагом?

— Прошу вас хорошо запомнить то, что я вам сейчас скажу! — Профессор Тадокоро стукнул кулаком по столу.— Частично мы можем предугадать, что произойдет в будущем. По аналогии с тем, что мы наблюдали в прошлом. Но, повторяю, лишь частично. Предсказать точно никто ничего не может. И все же нельзя утверждать, что если ранее что-либо не происходило, то оно не произойдет никогда! И действительно, каким опытом обладает современное человечество, история которого насчитывает всего несколько десятков тысяч лет? Что мы знаем об эре «до появления человека»? Что мы могли узнать всего за какие-то два века научных изысканий? Даже о горообразовательных процессах, которые считаются вехами в истории Земли, мы имеем смутное представление. Даже о таком близком прошлом, как гигантский горообразовательный процесс, происходивший всего двадцать пять миллионов лет назад, мы ничего толком не знаем. О его размахе можно судить лишь по отдельным признакам, сохранившимся в слоях Земли. Само человечество на собственном опыте его не испытало. Мы говорим «гигантские изменения в структуре земной коры», однако мы видим собственными глазами только их следы, так сказать, их мертвые отпечатки. Но что мы знаем о том, как жила тогда наша планета, какие потрясения испытала? То же можно сказать и о современных бедствиях. Ведь мы узнаем о настоящих масштабах катастрофы лишь тогда, когда она уже произошла.» Итак, мы далеко не все знаем о великих переменах в земной коре, которые происходили в прошлом. А тру что знаем, всего лишь отражение этих перемен в пространстве и времени, то есть нечто, не вмещающееся в рамки жизни человека, век которого до смешного короток. Гора Сёвасиндзан на острове Хоккайдо вдруг начала в 1944 году расти и всего за один год поднялась на триста метров; в наиболее активные периоды скорость поднятия доходила до полутора метров в день. Однако это событие, совершенно необычное и поразительное для человека, никак, должно быть, не отразилось на геологической структуре Земли, не оставило никаких следов в ней. Мы наблюдали немало удивительных и страшных явлений. Взрыв вулкана Тамьора в 1815 году, самый грандиозный из известных в историческое время, убивший пятьдесят шесть тысяч человек... Взрыв вулкана Кракатау в 1883 году, погубивший тридцать восемь тысяч человек, его пепел поднялся в стратосферу на двадцать ешь тысяч метров и в течение трех лет окутывал земной шар, что на десять процентов снизило поступление на Землю солнечного тешка и стало причиной всемирного неурожая... Взрыв вулкана Монтань-Иеле на острове Мартиника в Вест-Индии, в мгновение ока уничтоживший двадцать восемь тысяч жителей города Сен-Пьер высокотемпературной ударной волной и тепловой массой, скорость которой превышала сто пятьдесят метров в секунду... И свежее в нашей памяти землетрясение Канто, при котором погибли сто тысяч человек... Для нас все это катастрофы невероятные, небывалые по своим размерам, а с точки зрения геологического времени это, очевидно, явления вполне заурядные, не оставляющие каких-либо заметных следов. Значит, наши представления об изменениях в земной коре в доисторические времена должны быть весьма смутными. И наших знаний об этом недостаточно, чтобы на основании их предугадать, какие неведомые, качественно новые изменения могут произойти в земной коре в будущем...

— В таком случае,— сказал Наката,— как же вы, профессор, собираетесь это сделать?

— С помощью интуиции и воображения...— резко произнес профессор.— Уж ты, Наката-кун, должен это понимать. Интуиция и воображение человека в строгом смысле слова наукой не принимаются. Можно сказать, что наука еще не достигла такого уровня развития, чтобы точно и строго учитывать интуицию и воображение как один из научных «методов» познания. Хотя именно они привели к скачку в современной науке, в частности в математике... И математика, и другие фундаментальные науки развились не только индуктивным или дедуктивным путем на основании исключительно накопленных знаний. Наоборот, неудержимая фантазия и воображение человека, способные обнаружить совершенно новые, никому не известные связи и формы, на основании самых незначительных данных привели к скачкообразному развитию фундаментальных наук. Разумеется, при этом была масса ошибок. Но некоторые теории, первоначально выдвинутые как гипотезы, к которым авторы пришли чисто интуитивно, впоследствии подтвердились и буквально перевернули современную науку. Теория наследственности Менделя, например, теория относительности Эйнштейна, квантовая теория Планка... Эволюционная теория Дарвина, хотя и имеет косвенные доказательства, однако строго научно «не доказана»: масштабы этой теории охватывают колоссальные временные отрезки, а эволюция является неоспоримым фактом. Я не собираюсь оправдываться. Хотя я знаю, что мои идеи никак не принимаются, потому что в определенных случаях я игнорировал систему, организацию, действовал упрямо и, возможно, кое-кто считал меня грубым и несерьезным. Я также знаю, что не могу научно обосновать картину, которую нарисовало мое воображение чисто интуитивно на основании нескольких, на мой взгляд, основательных признаков, но все же у меня крепнет убеждение, что это может случиться. Повторяю, возможно, таких изменений в земной коре никогда не происходило за всю долгую историю Земли. А если даже нечто подобное и было, то доказательства отсутствуют, их нет в тех данных, которые человечество до сих пор сумело собрать. Однако нельзя сказать, что определенное явление не может произойти, потому что оно не происходило в прошлом! Возможно, Земля вот-вот вступит в совершение новую фазу своего развития. Возможно, геоморфологические изменения в четвертичном периоде кайнозойской эры не имеют аналога в истории изменений прошлого, возможно, это явление будет новой страницей в истории нашей планеты. И это я предсказываю на основании движения вещества мантии, которая скрывается под нами, на глубине десятков километров!

В запальчивости профессор топнул ногой.

— Мне кажется, его признаки начинают смутно обрисовываться в тех данных, которые мы собрали до сих пор. Аналогов им нет. Я ведь только этим и занимался. А потом попробовал все вернуть к исходной точке, связал все разрозненные звенья, выявленные на основании самых различных параметров, и попытался получить общую картину. Чтобы связать разрозненные признаки, разработал несколько версий. И то, что Японский архипелаг сдвигается в сторону Тихого океана частичным поднятием вещества мантии под дном Японского моря, пока еще только гипотеза. Да и использование метеорологических явлений для объяснения встречных потоков в мантии всего лишь промежуточная гипотеза. Доказательств ее абсолютной верности у меня еще нет. Ибо для этого недостает данных. Но в конечном итоге все эти гипотезы являются только вспомогательными, чтобы связать между собой разные признаки. Невероятно быстрое перемещение к востоку пояса отрицательной гравитационной аномалии, тянущегося вдоль континентального склона Японского желоба, связанное с этим перемещение пояса геомагнитной аномалии и пояса аномалии теплового потока, признаки перемещения на восток наибольшей глубины самого Японского желоба, внезапное частичное опускание континентального склона и сопровождавшее его внезапное исчезновение острова...

— Разрешите вопрос,— перебил Куниэда.— Почему же такие огромные изменения не вызывают цунами?

— Эти изменения внезапны, но в отличие от землетрясений не носят импульсивного характера. Перемещения совершаются плавно, со скоростью от десяти сантиметров до десятков метров в час, во всяком случае пока,— сказал профессор.— Если под водой передвигаться тихо, на поверхности волн не образуется. То же самое и здесь. Почти невероятно, что земная кора обладает такой эластичностью, но это факт, и ее перемещение происходит плавно, да еще беспрерывно. Установить существование таких перемещений можно, проследив в больших масштабах изменения в приливах и отливах». Правда, никто еще, кроме меня, этим не занимался; эти весьма незначительные на первый взгляд плавные изменения происходят почти незаметно, особенно для нас, японцев» не обладающих сетью наблюдательных станций, которые изучают рельеф морского дна. Может, в этом и заключается главная особенность совершенно нового, небывалого типа перемещения земной коры. Однако...

Профессор Тадокоро вдруг замотал, закусив нижнюю губу и вглядываясь в макет Японских островов. В тягостном молчании прошла минута, другая...

— Тадокоро-сенсей,— нетерпеливо, хриплым голосом спросил молодой Катаока.— Что же может произойти? Ну, внезапные перемещения во встречных потоках в мантии у Японских островов», а дальше что?

— А-а».— Профессор поднял голову.— Сейчас я как раз думал, почему во встречных потоках в мантии происходят такие быстрые перемены? Почему мантия, которая считалась твердым телом, так быстро изменяется?»

— Ну, это, по-видимому, из-за внезапности и прерывистости изменений течения мантии, связанных, как вы, сенсей, говорили, с развитием ядра Земли,— сказал Юки-нага.— Водовороты встречных потоков в мантии образовали еще более многочисленные мелкие водовороты.» А если точнее, где-то в тихоокеанской части мантии, где-нибудь на глубине нескольких сотен километров под корой, вещество мантии распалось или начинает распадаться на множество...

— Ну, это я понимаю, но не понимаю, почту это происходит так быстро...

— Мне кажется, из-за неоднородности мантия внутри ее образовалось множество различных по теплоемкости поверхностей, и там, где происходит наибольшее накопление тепла, вязкость мантии резко понижается. Верно? — сказал Юкинага.— Мне, конечно, не все ясно». Но если проследить соотношение температуры и давления.» Когда в связи с развитием ядра повышается температура глубинного слоя машин и часть его сливается с жидкой частью внешнего слоя, на этой поверхности резко повышается давление и одновременно понижается температура, так что тут вещество мантии, хотя и не начинает плавиться, но во всяком случае резко теряет вязкость. Возможно, именно в таких точках массы встречного потока начинают раскалываться. А может, и не только это...

— Как бы то ни было, в настоящее время вещество мантии на тихоокеанской стороне Японского архипелага, очевидно, в различных местах быстро и резко сжимается...— Профессор Тадокоро постучал по экранному блоку указкой.— Возможно, это чревато изменениями совершенно нового типа, начавшимися в земной коре в глобальном масштабе, а возможно, это частное явление, касающееся только определенного района Земли. Одно можно сказать с уверенностью. Резкие перемены во встречных потоках в мантии на тихоокеанской стороне Японского архипелага — по тем данным, которые нам удалось получить,— пока носят чисто локальный характер, и, несмотря на резкость, масса материи подвергшаяся изменениям, составляет незначительную величину по сравнению с общей массой мантии, оказывающей структурное влияние на Японский архипелаг. Однако если предположить, что скорость и направление изменений в дальнейшем сохранятся и величина подвергшейся изменению массы достигнет определенного уровня, то произойдет внезапное нарушение кинетического баланса между мантией и земной корой. И тогда... Японские острова... Короче говоря, для всей нашей страны результаты будут катастрофическими...

— То есть... что же это... Что произойдет? — спросил Онодэра, чувствуя, как у него пересохло во рту.— Что станет с Японскими островами?

— Не знаю. Но вот над чем следует задуматься. Японские острова подвергаются такому давлению со стороны Японского моря, что перемещаются на юго-восток со скоростью одного сантиметра в год. С учетом этого, а также с учетом баланса между массой всех Японских островов и термальным давлением, неравномерным в отдельных глубинных участках, можно вычислить, что величина энергии, накапливающейся под Японией, составляет 2,5 х 11г эргов. Эта величина совпадает со среднегодовой величиной энергии, высвобождаемой в Японии в результате землетрясений. Эта энергия, получающая выход во время землетрясений, и помогает Японскому архипелагу сохранить равновесие. Но если допустить, что эта энергия почти целиком уйдет на сжатие островов со стороны Японского моря... То есть если допустить, что Японские острова выдвигаются в направлении потока в мантии на тихоокеанской стороне, если острова поднимаются на него в форме обратного сброса... то, вероятно, встречные потоки в мантии со стороны Тихого океана противостоят этому давлению... Но если во встречных потоках в мантии, противостоящих этому давлению со стороны Тихого океана, произойдут внезапные изменения и давление Тихого океана уменьшится...

Онодэра, похолодев, уставился в одну точку. Четко, словно на макете, ему виделись Японские острова, поддерживаемые подпоркой со стороны Тихого, океана... И вот эта подпорка рушится, рушится...

— Какого масштаба перемены вы предполагаете? — спокойным тоном спросил Наката.

— Не знаю! — резко, словно удар бича, прозвучал голос профессора. Он забегал по салону, сжимая и разжимая кулаки.— Почему мы трудимся, не жалея живота своего? Да потому, что и представить себе не можем масштабов катастрофы. И даже не знаем, когда она произойдет. Бесспорно только одно: природа не будет ждать наших расчетов и предсказаний. И единственное, что мы можем сейчас сказать, это то, что высвободившаяся энергия будет намного превышать ту энергию, которая до сих пор накапливалась и высвобождалась в Японии в результате землетрясений. По зарегистрированным до сих пор данным при одном вулканическом взрыве высвобождается энергия, равная 1027 эргам. Я думаю, общая масса всей высвобождаемой энергии составит на Японском архипелаге не менее 1030 эргов. Разумеется, такая энергия будет высвобождаться на одном участке, как при больших землетрясениях. Да и не обязательно одновременно. Возможно, общая картина землетрясений будет совсем иной по сравнению с той, какую мы до сих пор наблюдали... Представьте себе, что повсеместно, одно за другим, будут происходить землетрясения силой от шести до восьми с половиной баллов. До сих пор такое считалось просто невозможным, а в дальнейшем это станет реальностью. Однако землетрясения будут всего лишь побочным явлением. То, что может произойти,—г явление гораздо более гигантских масштабов. И цепные крупные землетрясения, которые на земном шаре приведут к огромным бедствиям, будут только частичным проявлением наступивших изменений. Так я думаю...

— Но что значит «явление гораздо более гигантских масштабов»? — ерзая от нетерпения, спросил Куниэда.

— В худшем случае...— профессор Тадокоро судорожно проглотил слюну,— в наихудшем случае большая часть Японского архипелага окажется ниже уровня моря...

В каюте воцарилось мертвое молчание.

Снаружи по-прежнему бушевал ветер, волны резко бились о борт, судно начало нырять, и все же царила такая тишина, что, казалось, упади иголка, и все вскочат на ноги, словно от удара грома. Онедэра уголком глаза заметил, что компьютер, мигая красными лампочками приема сигналов, начал регистрировать поступающие данные. Однако никто не обращал на это внимания. Затрещал телетайп, заработал факсимильный аппарат для приема схем. Но все в оцепенении продолжали сидеть на своих местах.

Каюту накренило. Из чьих-то пальцев выпал карандаш и со стуком покатился по полу. Онодэра подумал было, что судно поднялось на волне, но крен увеличился, стало трудно удерживать равновесие. «В чем дело? — подумал Онодэра.— A-а, меняем курс. Лево руля... Крутой поворот. Или уже приблизились к намеченной цели?» Онодэра машинально взглянул на часы. До предполагаемого времени прибытия оставалось еще полтора часа. Однако судно продолжало крутой левый поворот. Левый... Еще, еще лево руля... Но это же поворот на сто восемьдесят градусов! Или что-то случилось?..

Вдруг судно выпрямилось. Все, освободившись от давившей на них силы, с облегчением переглянулись. После поворота «Бсино» продолжал идти, не сбавляя скорости. Шум волн, ветер, медленная боковая и килевая качка...

Вдруг из коридора донеслись торопливые шаги. В дверь резко постучали. На пороге появился загорелый молодой офицер, козырнув, он протянул какую-то бумагу. Его рука едва приметно дрожала...

— Телеграфный приказ командования флота в Екосука,— взглянув на бумажку, сказал, чуть заикаясь, офицер.— В крае Канто произошло сильное землетрясение. Эпицентр в открытом море на расстоянии тридцати километров от Токийского порта, сила 8,5 балла... На побережье Токийского залива н залива Сагами обрушилось цунами, Токио причинен значительный ущерб от толчков силой б—7 баллов. Наш корабль согласно приказу штаба морских сил самообороны направляется в Токийский залив для оказания помощи...

 Японский архипелаг

 1

Это произошло» когда Ямадзаки собирался покинуть штаб плана Д-1, находившийся на шестом этаже здания в Харадзюку.

Было самое начало шестого. В шесть на пристань Харуми прибывал вертолет морских сил самообороны, на котором он собирался лететь на «Бсино».

Секретаршу он отпустил ровно в пять, и они остались вдвоем с Ясукавой. Закончив писать доклад в канцелярию кабинета министров, Ямадзаки убрал бумаги в портфель «дипломат» и позвонил любовнице. Это была двадцативосьмилетняя чуть полноватая манекенщица из бывших хостэс. Ямадзаки с ней сошелся давно, еще тогда, когда она работала в баре на Синдзюку. С тех пор у нее осталась привычка поздно вставать, и в это время дня она обычно всегда бывала дома. Однако Ямадзаки никто не ответил. Он перезвонил еще и еще раз, но трубка молчала. У Ямадзаки слегка испортилось настроение; они уже довольно долго не виделись, и он хотел договориться о встрече после возвращения.

«Может, отправилась куда-нибудь с очередным покровителем»,— подумал он.

— А время? Успеете? — спросил Ясукава, посмотрев на часы.— Скоро час пик, будут заторы.

— Ерунда, проскачу по скоростному шоссе до Сиодомэ,— Ямадзаки нехотя положил трубку, сильно потянулся и взял портфель.— Быстро обернусь. Ночью на волнах буду качаться.

— Да, трудно вам,— сказал Ясукава, стуча по клавишам настольного мини-компьютера.— Я вот тоже сегодня на всю ночь остаюсь работать.

— Вам все же не следует забывать о здоровье.— Ямадзаки надел шляпу.— Вы еще очень молоды. Машину я оставлю на стоянке у пристани, завтра съездите за ней на такси. Ключи в ящике моего стола.

Ямадзаки подошел к окну и посмотрел, много ли машин на улице.

День заметно сократился, над Токио уже сгущались сумерки. На западе горел кровавый закат, с востока наползали тяжелые свинцовые тучи, день был не по-осеннему душным. Но в свете загоравшихся неоновых реклам и уличных фонарей отчетливо обозначились признаки осени.

Второй раз за этот день город с двенадцатимиллионным населением вступал в часы пик.

Сотни тысяч, миллионы людей, одновременно выброшенные из контор и магазинов, с заводов и фабрик, направлялись на станции, стоянки такси, вокзалы, в рестораны, в увеселительные районы. Одновременно двигались сотни тысяч автобусов, такси, грузовых и личных машин. Платформа станции электрички Харадзюку, которая была видна в окно, уже заполнялась людьми. А по параллельной улице сплошным потоком мерцали красные огоньки машин.

Ямадзаки глубоко вздохнул; глядя на городской пейзаж, открывавшийся за окном. Настроение было не очень-то веселое, надоели бешеный ритм работы и почти военный режим. А тут еще любовница как назло куда-то подевалась...

И вдруг над лесом Ёеги, над отдельными деревьями поднялись тучи черных точек. Голуби, воробьи, вороны... Все птицы взвились разом, словно охваченные внезапным безумием.

Ямадзаки в безмолвном, полном изумления крике широко открыл рот.

Десятки тысяч птиц взметнулись в темнеющее небо, а навстречу им из тяжелых свинцовых туч, затянувших восточный горизонт, побежали длинные зигзаги молний. Каждая вспышка высвечивала небо как экран.

— Послушай, Ясу-сан...— севшим вдруг голосом сказал Ямадзаки.— Иди сюда! Что это такое?

Он, не отрываясь, смотрел в окно. На востоке, прямо из гущи городских зданий поднялись к небу белые столбы света. Словно раскололась земля. Один, два, три... Столбы вырастали в разных концах. Из одного вылетел красноватый шар; описав в небе дугу, он начал падать вниз.

— Что случилось? — Ясукава приподнялся на стуле.

И тут последовал страшный удар снизу вверх. Вслед за ним — целая серия сокрушительных ударов, будто где-то глубоко под землей бил молотом невидимый гигант. При каждом толчке поднимались , в воздух чашки, чернильницы — все, что находилось на столах. Коробка с кнопками описала дугу в воздухе, и кнопки, рассыпавшись, плясали теперь металлическим дождем.

— Землетрясение! — воскликнул Ямадзаки и быстро посмотрел на часы.— Это... Такого сильного еще не было!..

«Вертикальный толчок!» — подумал он. Но если первичная волна, которая обычно бывает едва ощутимой, достигла такой силы, значит, эпицентр где-то очень близко. И сейчас последует второй толчок, еще сильнее...

У них есть еще немного времени. Основное, горизонтальное сотрясение происходит вслед за вертикальным не сразу. Ведь скорость распространения вызывающих его поперечных S-волн меньше скорости распространения Р-волн, которые вызывают первые вертикальные толчки. И разрушительная сила горизонтальных толчков гораздо больше, чем вертикальных. Однако, чем ближе эпицентр, тем меньше промежуток между ними. Может быть, воспользовавшись паузой, сбежать вниз?

Но бежать было поздно. Где-то далеко загудела земля, словно одновременно дали залп несколько сот орудий, здание застонало, затрещало и заходило ходуном. Ямадзаки швырнуло на стену, потом на пол. В ладони впились рассыпавшиеся кнопки. Он попытался подняться на колени, но не мог встать даже на четвереньки. Пол раскачивался с сумасшедшей скоростью, и его бросало из одного конца комнаты в другой.

— Ямадзаки-сан! — раздался полный ужаса голос Ясукавы.

— Под стол! — заорал Ямадзаки.— Прячься под стол!

С грохотом свалился солидный книжный шкаф, из трещин на потолке и в стене посыпались куски штукатурки. Ямадзаки, кое-как прикрывая голову, с трудом подполз под один из столов. Бессмысленным взглядом он смотрел, как лопаются в стальных рамах стекла. Электричество погасло, свинцовое небо то вспыхивало багровым пламенем, то гасло, то вспыхивало снова.

Горизонтальные толчки на какой-то момент утихли, а потом возобновились с новой бешеной силой. Настольный клавишный компьютер с эластичным витым шнуром, пролетев через комнату, шмякнулся о стену рядом с Ямадзаки. Толчки на этот раз были гораздо сильнее. Теперь трещало и гудело все здание, с потолка валились куски бетона. Ямадзаки почувствовал, что дыбится пол. «Свалимся»,— почти равнодушно подумал он. Если семиэтажное здание, на шестом этаже которого ты находишься, рухнет, на спасение надежды нет. Вместе с кусками бетона тебя сбросит на землю...

Оконные рамы раскачивались с протяжным металлическим скрежетом, потом Ямадзаки увидел, что они медленно отделяются от оконного проема. «Смерть...— отрешенно подумал он краешком сознания.— Как глупо... жизнь-то у меня была совсем никчемная...»

Грохот стал постепенно утихать. Пол накренился градусов на семь, в полутьме комнаты висело густое облако пыли. Когда Ямадзаки попытался выползти из-под стола, что-то преградило ему путь. Оказалось, что стол накрыл рухнувший кусок потолка.

В падающем из оконного проема свете комната являла собой жуткое зрелище. Сквозь взвешенную в воздухе пыль виднелись потрескавшиеся стены, на потолке зияла дыра, на полу валялись огромные куски неизвестно откуда взявшегося бетона, шкафы, полки и столы превратились в груду обломков. Практически комнаты не было — кругом царил первобытный хаос. Словно в пещере, где произошел обвал... Даже каким-то чудом уцелевшие предметы вдруг предстали в грубой и беспомощной наготе: исчезли изящная оболочка, приятная глазу окраска, облицовка, полировка.

—- Ясукава...— хрипло позвал Ямадзаки,.— Ты жив?

— Жив...— раздался едва слышный ответ.— Чем-то меня стукнуло по голове, но я жив*

Комната опять медленно закачалась. Чудом державшаяся на одном гвозде полка вдруг со страшным грохотом свалилась на пол.

— Что будем делать? — спросил Ясукава испуганным и беспомощным, как у ребенка, голосом.— Что нужно делать?

С улицы донеслись потрескивающие и похлопывающие, похожие на выстрелы звуки. Издали наплывали не то вопли, не то стоны людей. К запаху пыли примешался запах гари. Ямадзаки инстинктивно почувствовал опасность.

— Надо убираться отсюда! — сказал он.— Могут быть повторные толчки. Оставаться здесь опасно.

— Лифт, верно, не работает? А лестница цела?

— Не знаю. Если только дверь открыта, лучше по пожарной...

Голова Ямадзаки была под столом, в бок ему упиралось что-то твердое. Пятясь задом, он едва выбрался из-под стола. Зацепился рукавом за что-то острое, пиджак треснул у проймы.

— Сумеешь вылезти? — спросил он Ясукаву.

— Да, но уберите, пожалуйста, этот шкаф*

Стальной шкаф с раскрытой дверцей лежал между стеной и столом, под который нырнул Ясукава. Ямадзаки чуть отодвинул стол, и Ясукава с трудом выполз из-под него. Кровь из раны на лбу залила ему пол-лица.

— Вытри...— Ямадзаки протянул платок.

— Да ничего...— сказал Ясукава^ тыльной стороной ладони вытирая лоб.— А мы сумеем выйти?

— Нужно выйти.— Ямадзаки показал на дверь.

— Если начнутся еще толчки, здание может не выдержать. Этакая железобетонная громада и так перекосилась,— недоверчиво произнес Ясукава. — Может, строители напортачили?

— Я думаю, подземный оползень.

Комнату озарило огнем. Понимая, что сейчас не до это-го, Ямадзаки все же невольно потянулся к окну. Горели столкнувшиеся машины. Их было три. Видно, в средней загорелся пропан. Раздался взрыв, пламя взметнулось высоко вверх.

— Лестница не годится. Обрушился потолок и некоторые пролеты...

Запах гари со стороны лестничного проема усилился. Ямадзаки вспомнил, что на первом этаже здания находится небольшой ресторан. Возможно, там загорелось масло...

— На пожарную лестницу! — крикнул он вдруг.

Выход на запасную лестницу был в конце короткого коридора. Под ногами хрустело стекло рухнувших перегородок. В полутьме можно было различить трещины на потолке и стенах. Ямадзаки зябко поежился.

Огнеупорная стальная дверь на запасную лестницу перекосилась и никак не хотела открываться. Ямадзаки ударил в нее плечом. После второго удара дверь подалась, н он едва не вылетел наружу. Но Ясукава, тонко взвизгнув, схватил его за рукав пиджака. В лицо пахнуло дымом и жаром. Горел кафетерий в соседнем трехэтажном деревянном доме. Из его окон выглядывали языки пламени. Полумрак внизу был наполнен беспорядочным топотом, стонами, криками. На станции Харадзюку вдоль перекосившихся рельсов и сошедшей с них электрички потерянно метались люди. Выли сирены пожарных машин.

— Быстро! — крикнул Ямадзаки и побежал вниз по железной винтовой лестнице. Под ногами раздражающе грохотали ступеньки, за спиной слышались шаги Ясукавы. Лестница вместе со зданием накренилась, и неверный шаг грозил падением. Когда, кружась, прошли пятый и четвертый этаж и дошли до третьего, небо и земля опять загудели.

— Осторожно! — истошно закричал Ясукава.— Ямадзаки-сан, осторожно!

Ямадзаки упал на спину, сильно ударился бедром и покатился вниз. На секунду он удержался на площадке, попытался подняться, но это ему не удалось — ступеньки качались и гудели, как гигантский гонг. Он едва сумел ухватиться за поручни. Повторный толчок был такой силы, что, казалось, небо и земля с диким воем смешались в одном водовороте. Деревянный дом, находившийся всего в нескольких метрах от них, развалился словно карточный. По щеке царапнуло не то осколком черепицы, не то куском железа, взвился столб огненных искр. В гудящем серо-черном воздухе запасная лестница тряслась с таким звоном, что казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки. Сотни железных листов и труб, прикрепленных к бетону, дрожали, плясали, готовые оторваться и рухнуть в бездну.

— Ясукава! — во весь голос заорал Ямадзаки.— Держись, Ясукава!

Он и сам не понял, кому кричит, Ясукаве или самому себе.

Ямадзаки изо всех сил держался за трясущиеся, как пневматический молот, трубчатые поручни. Но голова его была удивительно ясной. Он смотрел на стену и думал, что лестница, наверное, не оторвется. Потом глянул вниз и даже испытал чувство удивления: земля на улице раскололась и один край разлома был выше другого. Разлом бежал в сторону железнодорожной линии с перекореженными рельсами. Запахло газом. Оглушительно грохнул взрыв, и из земли вырвалось бледно-голубое пламя. Ямадзаки, разинув рот, смотрел, как высоко в небо, словно листок бумаги, поднялась чугунная крышка люка. Похожее на башню здание, построенное в конце пятидесятых годов, клонилось все сильнее и сильнее.

Землетрясение, обрушившееся в этот день на южные части префектур Тиба и Ибараги, Токио и Иокогаму, произошло в то время, когда только-только загораются фонари и начинаются вечерние часы пик. Поэтому человеческие жертвы были огромны. Особенно много народа погибло на токийских вокзалах в Маруноути, Юраку-тё, Канда, Рёгоку, Уэно, Икэбукуро и Синдзюку. Люди, застигнутые внезапным толчком на улицах, не могли устоять на ногах, началась давка, паника, а сверху на обезумевшую толпу посыпались тысячи стекол, кирпич, рекламные щиты. На станциях творилось нечто невообразимое. Людей сбрасывало с платформ, поезда, подходившие с интервалом в несколько минут, врезались друг в друга, вагоны вставали на дыбы, падали. На улицах, образуя огромные кучи, сталкивались потерявшие управление машины, некоторые заносило прямо на тротуар.

В подземке сразу прекратилась подача электроэнергии, и люди, оставшись в кромешной тьме, испуганно метались, кричали, рыдали, давя друг друга. А тут еще прорвалось дно какой-то реки, и в метро хлынула грязная жижа. На подземных улицах, сетью пронизавших привокзальные районы, возникли пожары — загорелся облицовочный пластик, в багрово-черной мгле расстилался удушливый ядовитый дым. Здесь, под землей, был сущий ад. У Яэсугути, в четвертом квартале Гиндзы, на перекрестках Хибия, Синдзюку, Сибуя, Икэбукуро, Уэно и Рёгоку тоже произошли массовые столкновения машин, причем загоревшийся бензин вызвал взрывы автомобилей, работавших на пропане.

Машины, мчавшиеся по шоссе, налетали друг на друга, врезались в столбы. Многочисленные подземные автострады превратились в закупоренные дымоходы. Если одна машина внезапно тормозила, на нее налетал поток задних.

Да и на автодорожных эстакадах было не лучше. Машины, потеряв управление, перескакивали через разделительную полосу и вклинивались прямо во встречный поток, сшибали барьеры. А на эстакадах в районе западного Канда, где, кроме крутых поворотов, множество спусков и подъемов, при первых вертикальных толчках машины взлетели в воздух. Градом сыпались вниз и машины с эстакад, построенных над засыпанными реками: у них мгновенно рухнули все опоры. Бензин из продырявленных баков загорался от первой искры.

В прибрежных районах Токио, сплошь застроенных жилыми домами, в районах многоквартирных домов Бункё, Синдзюку и Сибуя, а также в промышленных районах Эдогава и Курода пожары начались в буквальном смысле слова в мгновение ока. Дело в том, что повсюду горел газ — люди готовились к ужину. Этой же причиной был вызван огромный пожар' в 1923 году, только тогда землетрясение произошло в обеденные часы. В районе Кото обрушились мосты; из-за резкого колебания почвы и провалов прорвало дамбу и район затопило водой. Пожары начались сразу в десятках мест, да еще загорелась разлившаяся по поверхности воды нефть. Кроме того, в этом районе было много мелких предприятий и мастерских по производству изделий из синтетических материалов, так что пожар сопровождался выбросом ядовитых газов. Спасшиеся от огня погибали от них. Впоследствии выяснилось, что только в этих районах мгновенно погибло четыреста тысяч человек.

Бедствия посыпались и на портовые районы Харуми, Синагава, Омори. На побережье рухнуло несколько нефтехранилищ, и от первой же искры начался пожар. В аэропорту Ханэда перевернулся при посадке и загорелся реактивный лайнер международной линии. Пришвартованные суда бились о причал, рассыпаясь на глазах, склады Сибаура тоже охватил пожар.

Заключительным аккордом явилось страшное черное цунами...

Как всегда бывает при землетрясениях, все это произошло по всему огромному городу одновременно, за считанные минуты. Меньше других пострадали районы Тиода, Сибуя, части Ёёги и Минато и районы, достаточно далекие от центра.

Землетрясение, слепая сила, вырывающаяся из утробы Земли, обрушивается на людей внезапно, наполняя ужасом сердца, парализуя волю и разум. Человек целиком оказывается во власти инстинкта самосохранения и почти никогда не бывает способен на хладнокровные действия. Сотни тысяч людей одновременно теряют рассудок. Это умножает бедствие.

Когда-то японцам, из века в век страдавшим от землетрясений, наводнений, пожаров, была свойственна известная «культура» в борьбе со стихийными бедствиями, но послевоенные поколения ее утратили. Оказалось, что городские жители, особенно токийцы, вообще не знали, что надо делать в случае катастрофы, 'хотя в периоды затишья об этом немало говорили. Огромный город жил напряженной жизнью, люди в бесконечной погоне за хлебом насущным и за наслаждениями старались не думать о черном дне. Многомиллионный человеческий улей бурлил, кипел, радовался, печалился и забывал — не хотел помнить! — что однажды может грянуть беда.

С землетрясением не справишься. А пожар? Ведь с ним можно бороться. Однако огонь безумствовал в районах сплошных жилых застроек. Из кухонь он вырвался на улицу, пожирая все на своем пути. Повсюду в панике металась охваченная ужасом толпа. В результате тысячи людей были задавлены и затоптаны. В охваченном огнем нижнем городе вытащенная на улицу мебель помогала распространению пожара. Спасаясь от пламени, люди бросались в вонючие пруды и реки, но с берега наступали все новые и новые толпы, и тесные городские водоемы вскоре превратились в огромные братские могилы. К ночи задул ветер, огонь взвился к небу, разметался вширь, грозя нижнему городу полным уничтожением. Как только началось землетрясение, все пожарные части столицы получили чрезвычайный приказ выехать к месту бедствий. Однако лишь отдельным пожарным машинам удалось добраться до горящего центра — улицы мгновенно сделались непроезжими. В районы, пострадавшие в меньшей степени, проскочить было проще, но и там пожарники не могли оказать ощутимой помощи — не было воды. Почти все реки засыпало, а пожарные краны не действовали. Прекратилась подача электроэнергии. Работу пожарных затрудняли беспорядочно мечущиеся люди. Случалось, водителя врезавшейся в толпу машины выволакивали из кабины, избивали и затаптывали, превращая в кусок кровавого мяса.

— Ничего нельзя сделать,— в ужасе докладывал пожарный, держа совершенно бесполезный шланг.

Командир хватался за трубку радиотелефона:

— Динамит, где динамит? Что вы там прохлаждаетесь?! Что? Машина не может сдвинуться с места? Толпа? На себе тащите! На горбу! Да побыстрее, черт возьми!

Опять толчки. На этот раз несравненно слабее, но у людей чувство опасности так обострилось, что потерявшая голову толпа вновь с воплями бросается бежать.

— Всех просим эвакуироваться! Здесь опасно! Немедленно эвакуируйтесь в сторону Такэбаси! — взывал громкоговоритель из пожарной машины.— Приступаем к взрыву строений дал подавления огня. Просим эвакуироваться!..

Наконец-то прибыла бригада подрывников и бросилась в бушующий огонь с шашками динамита. Цель — огромный двухэтажный пакгауз и железобетонное фабричное здание. Пакгауз уже загорелся.

— Н мост взорвите! — осипшим голосом приказал командир отряда.

— А оттуда все еще бегут...— обернулся к нему один из членов бригады.

— Неважно, подготовьте все к взрыву...— захрипел командир.— Приказ!

Со стороны моста бежали пожарники со шлангами, спеша укрыться за отступавшими машинами. Взрыв грохнул, отдавшись тупой болью в животе, и пакгауз исчез в сером дыму.


В перекошенную, полу обвалившуюся, засыпанную песком и пылью резиденцию премьер-министра вошли мертвенно-бледные председатель Комитета общественной безопасности и министр здравоохранения. Премьер был не один. С ним были министр промышленности и торговли и начальник Управления силами обороны.

— В районах Канда и Скндзкжу происходят столкновения между толпой и отрядами оперативных сил,— сказал министр здравоохранения.— Я, конечно, понимаю, что людей не хватает, но мысль использовать оперативные силы не совсем удачна.

— Сейчас не время думать, удачная или нет,— возразил ему министр промышленности и торговли.

— Часть оперативных сил заменим отрядами самообороны,— сказал начальник управления обороны.—Только что поступила просьба от мэра и комиссии по защите от бедствий. Строительные и транспортные полки первой дивизии уже введены в действие. Обычные корпуса тоже, однако оружия у них нет...

— А не опасно это? — нахмурил брови председатель Комитета общественной безопасности.— Население, скажем прямо, охвачено паникой.

— Неважно! Идут спасать соотечественников. Я сказал им — исполняйте свой долг, умрите за соотечественников! Умрите безоружные, если придется умереть, а мы с честью вас похороним...— начальник управления, видно упрямый и твердый человек, часто замигал глазами.— Вы тут говорили о мобилизации сил самообороны для охраны общественного порядка. А я категорически возражаю! Это надо оставить на крайний случай, на самый крайний! А пока силы самообороны будут действовать только как спасатели. Мы уже мобилизовали и первый воздушно-десантный корпус Нарасино и десантный полк Касумигасэки с единственной целью использовать их на спасательных работах...

— Но, по словам начальника департамента полиции, положение кое-где очень неспокойное...— заглядывая в лицо премьера, сказал председатель Комитета общественной безопасности.— Кажется, ваша резиденция тоже находится под охраной сил самообороны?

— Только двор,— ответил секретарь премьера.— А с улицы резиденция охраняется полицией.

— Я тоже считаю, что мобилизовать силы самообороны для охраны общественного порядка можно только в крайнем случае. В этом отношении я согласен с начальником Управления обороны,— сказал премьер.— Если опасность возрастет, эвакуируемся. На заднем дворе стоит вертолет сил самообороны.

— Ну, столица столицей, а что творится в Тиба и Иокогаме? — озабоченно спросил министр здравоохранения.— Говорят, там цунами вовсю разгулялось. Огромный ущерб...

Опять загудела земля.. Комната закачалась, откуда-то донесся шум посыпавшейся штукатурки.

— Точных сведений пока нет, но ущерб, кажется, действительно очень велик,— сказал премьер, глядя на часы.— Районы побережья от Токио до Иокогамы и полуостров Миура, говорят, почти полностью уничтожены. Тихоокеанская сторона полуострова Босо не очень пострадала, но и туда для спасательных работ направлены силы морской самообороны.

За окнами было совершенно темно, лишь кое-где небо озарялось сполохами пожаров. Ветер то и дело доносил топот бегущих людей, гул моторов, окрики караульных. И надо всем этим как морской прибой бился стон, исторгнутый человеческой плотью, умиравшей где-то во мраке ночи...

— Депутаты начинают понемногу собираться,— сказал министр промышленности и торговли, сжимая телефонную трубку.— А что с министром финансов? Цел? Когда он сможет прибыть? Послали за ним вертолет?.. Чрезвычайное заседание кабинета министров начнется через тридцать-сорок минут...

Вошел секретарь и сообщил, что прибыли лидеры правящей и двух других оппозиционных партий. Они хотят встретиться с премьером.

— Куда же это годится,— нахмурился министр здравоохранения.— Ведь скоро заседание кабинета.,.

— Нет, я встречусь с ними,— сказал премьер.— Тут уж не до отговорок.

Прибежал радист и передал премьеру телеграмму. Премьер нахмурил брови.

— Гм...— промычал он,— Однако нам сейчас не до этого.

Он вернул телеграмму секретарю.

— Передайте начальнику канцелярии, как только он появится, и попросите сохранить.

Завыла сирена. Мимо резиденции в сторону Миякэдзака промчалась не то машина скорой помощи, не то пожарная машина. Прислушиваясь к сирене, премьер направился в кабинет, где ждали главы оппозиционных партий.

С наступлением ночи землетрясение, еще отзываясь отдельными толчками, постепенно пошло на убыль, однако пожары не стихали, распространяясь все шире. Электричества не было нигде, и в черноте ночи огонь выглядел особенно зловещим. Его никто уже не пытался тушить, над столицей висело багровое зарево, и людям казалось, что горит вся земля. В прибрежных районах пылали хранилища нефти, керосина и химического сырья, ярко-красный огонь лизал небо, окрестности тонули в черном смрадном дыму. Ветер доносил искры даже до районов Сиба и Хибин. Люди, спасаясь от нестерпимого жара, бежали на восток. На площади перед дворцом собралась многотысячная толпа, а народу все прибывало.

На темных улицах центра единственным источником света были фары машин скорой помощи. Несколько зданий в Маруноути перешло на собственное электроснабжение, но таких были единицы. Мощные толчки вывели и? строя почти все малогабаритные электростанции. Измученные, обезумевшие от. ужаса люди искали укрытия в парке Сиба, в лесах и на площадях Еёги. Сначала там задержались в надежде переждать землетрясение возвращавшиеся домой служащие, потом появились погорельцы, успевшие захватить с собой только самое необходимое...

Ни государственные, ни частные железные дорога не работали. Часть подземки горела, часть была затоплена водой. Улицы и дорога по-прежнему оставались непроходимыми из-за пожаров, руин, скоплений мертвого автотранспорта. Шоссе оказались заблокированными. Жар пылавших на них машин был настолько сильным, что, растекаясь потоками, плавился асфальт. Взрывы газа в подземных коммуникациях все еще подбрасывали порой тяжелые крышки люков; вода из прорванных труб, сталкиваясь с огнем, превращалась в клубы горячего пара.

Когда Ямадзаки окончательно пришел в себя, он понял, что находится в лесу у храма Мейдзи. Должно быть, он вывихнул ногу. При каждом шаге тупая боль пробегала по лодыжке. Даже это он почувствовал только сейчас. Ямадзаки огляделся. Ясукавы рядом с ним не было. Спереди, сзади, слева и справа торопливо двигались истерзанные, запыхавшиеся, покрытые грязью и пылью люди. Стоны, плач. Кто-то с громким воплем пробежал мимо и скрылся в лесу. Сзади, за деревьями, появилось красное зарево, потянуло запахом гари. Видно, начался пожар у главной дороги в храм.

«Как это я сумел спастись»,— рассеянно думал Ямадзаки, волоча больную ногу. Ему казалось, что здание, из которого они тогда пытались выбраться, обрушилось. Он вспомнил, как, вцепившись в поручни падавшей вместе со зданием лестницы, смотрел на истерзанную и исковерканную улицу. Да, да, он падал — плавно и неторопливо, как в замедленной киносъемке... А что же потом?.. Потом его тело вместе с железобетонной громадиной рухнуло на землю... Он обо что-то ударился спиной, очень сильно. Из глаз посыпались искры. Запах гари, пыль, забившая нос и горло.., Его тело подпрыгнуло как мяч... чей-то вопль, жуткий, душераздирающий... Потом?

Напряжение вдруг схлынуло, и он ощутил боль во всех суставах. Что-то липкое текло по лицу. Веки были покрыты густой пылью, рукав пиджака оторван, словно его срезали бритвой, рукава рубашки тоже не было, из обнаженной руки текла кровь. Левая брючина ниже колен превратилась в мочалку, вся голень в ранах. Он невольно застонал от боли во всем теле. Сердце опять бешено заколотилось, в ушах, в висках гулко застучала кровь.

Миновав перелесок, Ямадзаки внезапно почувствовал страшную слабость. Не устоял на ногах, опустился на колени. Тело покрылось холодным потом, дышал он с трудом, вся его плоть стала сплошным сгустком боли. Когда высокий звон в ушах стих, до него, словно всплески, донеслись взволнованные голоса людей. Ямадзаки несколько раз глубоко вздохнул, и голова немного прояснилась. В лесопарке вокруг храма уже собрались тысячи, а может быть, десятки тысяч людей. В кромешной тьме двигались черные силуэты, порой отблеск пожара высвечивал чье-нибудь искаженное ужасом лицо, казавшееся призрачным ликом зловещей ночи.

— Нижний город целиком погиб! — кричал кто-то.— Что?.. Районы особняков Акасака, Сибуя и Аояма? О них ничего не известно...

— Говорят, Токийский залив превратился в море огня...— прошептал кто-то.

— От Цукидзи до Синагавы... и Гиндзы больше нет...

Осторожно ступая на больную ногу, Ямадзаки встал. Внезапно его охватила жгучая тревога. Что стало с его семьей?.. С их домом на Сосия?.. Усталая, ворчливая жена, старший сын, прыщавый, пижонистый, с длинными, как у женщины, волосами, старшая дочь-девятиклассница, в кого только она пошла — такая красавица, что даже страшно за нее делается, вторая дочь, слабенькая из-за перенесенного в раннем детстве полиомиелита...

— Позвольте спросить,— обратился Ямадзаки к прохожему, лица которого не мог рассмотреть,— электрички еще не ходят?

— Ишь ты, электричку захотел! — грубо ответил мужской голос.— Рельсы перекорежило, перекрутило, как проволоку. Везде оползни, провалы. Разве тут восстановишь А в Сибуя... ну, выехала из Сибуя полная электричка и на эстакаде сошла с рельсов. Трупы, понимаешь, лежат... Да, трупы... трупы... Я только что оттуда, сам видел.

— А что творится на шоссе, ужас! — произнес кто-то высоким, плачущим голосом.— Ужас! На Касумигасэки... В подземном туннеле...

— Куда смотрит полиция? — громко спросил кто-то рядом.— Где она? Обычно, куда ни глянь, стоит полицейский, а тут...

За деревьями сверкнули фары. Воздух разорвал истошный крик.

— Стоп! — заорал кто-то.— Стой! Стой, тебе говорят!

Машина попыталась прорваться сквозь толпу, но была тут же остановлена. Это было такси. Люди навалились на дверцы, все заговорили, закричали разом.

— Отвези до Сэтая! Заплачу, сколько хочешь,— твердил один.

— Вы не знаете, что делается в Омия? Горит там? — спрашивал другой замирающим от страха голосом.

— Да вы что?! Куда я вас повезу?! Нигде не проедешь — или пожар, или улица обломками завалена,— чуть не плача говорил вытащенный из машины водитель.— Не порти машину, она ведь не моя, а фирмы... Я ее едва вывел из огня.

— Возьми раненых! — крикнул мужской голос.— Их много, у одних переломы, у других ожоги...

— Говорят, прибыл спасательный отряд, он у стадиона,— кричал кто-то издали.— Кажется, силы самообороны подключили...

— Дай хоть радио послушать! — Несколько человек забрались в машину.

— Громче давай! — закричали кругом.— Мы тоже хотим слушать!

Поймали станцию японского радиовещания. Загремел взволнованный голос диктора:


— Сообщение на железнодорожных линиях Новая Токайдо, Центральная, Си-нэц и Северо-восточная прервано... К западу от Атами восстановлено сообщение по Старо-Токайдоской магистрали. Пострадал весь край Канто — префектуры Тиба, Ибараги, Токио, Тотиги, Сайтама, восточная часть Канагавы, южная часть Гумма... Всему району, прилегающему к Токийскому заливу, нанесен огромный ущерб цунами... В прибрежной промышленной зоне Кэйё одновременно с пожарами произошел оползень на огромной площади осушенных земель, в результате вся зона оказалась под водой... Ущерб от цунами причинен районам от побережья Сагами провинции Канагава до восточного побережья полуострова Идзу...


— А что в городе-то творится, в городе какие потери? — закричал кто-то нетерпеливо.


— Состоялось чрезвычайное заседание кабинета министров, в котором принял участие председатель Государственного Комитета общественной безопасности. Выслушав доклад об ущербе, нанесенном различным префектурам землетрясением, правительство приняло решение, не дожидаясь просьбы столичной мэрии, основать Чрезвычайный штаб защиты от стихийных бедствий. Штаб приступит к исполнению своих обязанностей в шесть часов двадцать минут...— говорил диктор.— В настоящее время судьба мэра столицы не известна. Его обязанности исполняет вице-мэр Уно. Принимаются срочные меры, однако работа мэрии почти парализована, поскольку землетрясение произошло в часы, когда большинство служащих уже разошлось по домам. Мэрия срочно эвакуируется. Заседание по вопросам охраны столицы от бедствия состоялось в здании министерства самоуправления... Переходим к следующему сообщению. Управление обороны мобилизовало для спасательных работ первую дивизию сил самообороны столицы, первый десантный полк Касумигаура, а также первый флот морской самообороны и четвертый корпус воздушных сил. Штаб восточного военного округа наземных сил в настоящее время рассматривает вопрос об использовании .для спасательных работ двенадцатой дивизии префектуры Гумма. У правительства не было намерения использовать силы самообороны для поддержания общественного порядка, однако, по последним сообщениям, сейчас кое-где в районе центра происходят столкновения между беженцами, и городской комитет общественной безопасности Токио обратился к правительству с просьбой ввести отряды сил самообороны в целях сохранения спокойствия в столице. Управление самообороны придерживается того взгляда, что в зависимости от обстоятельств силы, мобилизованные для спасательных работ, могут быть переключены на обеспечение общественной безопасности... Только что поступило новое сообщение. По данным из информированных кругов, правительство, учитывая серьезность положения в столице, а также огромные размеры причиненного землетрясением ущерба, в настоящий момент на заседании кабинета рассматривает вопрос о введении первого послевоенного чрезвычайного положения. По просьбе премьер-министра были созваны обе палаты парламента, однако число собравшихся депутатов не составляет и половины кворума. Переходим к. сообщению об ущербе, причиненном различным районам столицы...


Ямадзаки только попытался прислушаться, как издали донеслись громкие крики. Послышался шум моторов. Еще немного, и фары осветили толпу. Из трех грузовиков посыпались солдаты в касках и форме цвета хаки.

— Говорит спасательный отряд армейских сил самообороны,— загремел громкоговоритель.— Всем, кому требуется, немедленно будет оказана помощь! Тех, кто в состоянии передвигаться, просим направиться в крытый спортивный зал Ёёги, в крытый плавательный бассейн, находящийся там же, или в здание радиовещательной корпорации в Сибуя. Там открыты временные пункты первой помощи. Просим сохранять спокойствие и соблюдать порядок. Землетрясение кончилось. Против пожаров принимаются меры. Пока еще нельзя сказать, когда будет восстановлено железнодорожное сообщение, однако строительные отряды сил самообороны уже приступили к восстановительным работам на основных ветках, ведущих к столице. Вскоре откроется сообщение и по основным шоссейным дорогам.

— А развозить по домам не будете? — заорал кто-то.— Мне в Митака надо. Не знаю, что там с семьей...

— Вскоре в спортивный центр Ёёга прибудут транспортные батальоны. Идите, пожалуйста, в спортивный центр. Просьба сохранять спокойствие... В спортивном центре вы получите информацию о положении в различных районах столицы... Идите в спортивный центр!.. Там вы сможете отдохнуть и освежиться прохладительными напитками... Просим всех, сохраняя спокойствие и порядок, идти в спортивный центр! Вас поведут члены нашего отряда...

Зажглись прожекторы. По толпе прошло волнение — никогда еще, наверное, для этих людей свет не казался таким желанным. В лучах прожекторов Ямадзаки увидел говорившего. Это был загорелый офицер лет под тридцать. Его лицо, энергичное и решительное, еще сохраняло некоторую детскость, как и лица всех молодых людей этой эпохи. Над головой назойливо затрещал вертолет. Кажется, транспортный первого авиадесантного полка... Поднялся ветер. Глядя на багровое зарево пожаров, Ямадзаки подумал, что летать сейчас на вертолете небезопасно.

Все небо было затянуто черным дымом. Среди густых его клубов играли ядовито-красные отблески пламени. Внезапно загудел, задрожал воздух — вероятно, рвались нефтехранилища.

Все это вдруг вызвало в памяти Ямадзаки далекое воспоминание. Война... постоянные бомбежки. Тогда он был еще подростком. В ночь, когда бомбили Синагаву, погибли его мать и маленький брат... И ему тогда вдруг стало на все наплевать. Он не пошел в бомбоубежище. Стоял на улице и смотрел, как падают и горят зажигательные бомбы... И никакого страха не было, только отчаяние и тупая боль где-то глубоко в сердце... Сейчас он испытывал нечто похожее. Пожалуй, сейчас положение даже хуже. Никто ни к чему не готов. Такие слова, как «эвакуация», «спасение пострадавших», стали далеким прошлым. Люди привыкли жить спокойно. А когда живешь спокойно, не верится, что однажды может грянуть беда. Да и Токио по сравнению с военным временем чудовищно разросся, разбух. Ущерб, наверное, окажется неисчислимым. А если загорится нефть, вытекшая в Токийский залив? Да и когда стихийное бедствие останется позади, столица еще долгое время будет парализована. Очень трудно вернуть к нормальной жизни столь огромный город. Л тревога не уляжется, она будет даже усиливаться...

Правительство подвергнется резким нападкам со стороны оппозиции и общественности — скажут, ущерб мог бы быть гораздо меньшим, если бы в стране все эти годы было больше порядка... Возможно, нынешнему правительству даже придется уйти в отставку. Тогда тревожное положение распространится по всей стране...

«Плохо...» — подумал Ямадзаки, волоча больную ногу и шагая вместе с пришедшей в движение толпой. Если после всего случившегося произойдет падение правительства...

В свете прожекторов что-то мелькало. Ямадзаки посмотрел на небо. Там, словно несметные полчища летучих мышей, кружились мириады черных точек.

— Пепел посыпался,— сказал пожилой мужчина, шагавший рядом.— Надо поторапливаться, не то, как всегда, хлынет дождь. После больших пожаров обязательно идет дождь. Правда? И после бомбежек всегда так было...

«Да, плохо...» — продолжал думать Ямадзаки. Он почти не обратил внимания на первые капли дождя. «Очень плохо, просто никуда не годится... Если падет правительство, что станет с планом Д?..»

Редкие капли дождя вдруг участились. Люди испуганно побежали,.

— Осторожно! Просим не бежать! Опасно! Не толкайтесь!..

Солдаты кричали что есть мочи, но толпа уже бежала, от топота гудела земля. Дождь превратился в ливень. Черный дождь с пеплом. Тот самый черный дождь, который оставляет на белой сорочке черные пятна.

«Плохо»,— говорил себе Ямадзаки, глядя на развернувшуюся перед его глазами картину и думая о том, что его беспокоило. Что же будет?

Над разрушенной столицей, усиливаясь, шел черный ливень.

Под ливнем гасли пожары, но не все. Кое-где огонь, наоборот, усилился — вместе с дождем поднялся ветер. Однако люди немного успокоились, огонь уже не внушал им такого ужаса.

Трагическая ситуация создалась на побережье Токийского залива. Здесь на складах загорелись сотни тысяч тонн нефти и химического сырья. Пожар продолжал полыхать с такой силой, что влага испарялась в воздухе. Все живое ринулось прочь из этого района — жар был нестерпимый, кислорода не хватало, химическое сырье, сгорая, выделяло ядовитые газы. В довершение к пожару обрушилось сильнейшее цунами, высотой восемь-десять метров, вместе с водой разнесшее горящую нефть по всему побережью. После Кото Харуми занимал второе место по числу погибших и пропавших без вести. А прибрежные районы нижнего города Сибаура, Синагава, Ои, Омори и Кавасаки были почти полностью уничтожены огнем и водой. Загорелись грузы, в огромном количестве скопившиеся на причалах. Цунами с легкостью поднимало в воздух грузовые суда и танкеры, переворачивало и несло их вдаль до самого Цукидзи. Под ударами волн рушились опоры первого столичного скоростного шоссе, тянувшегося вдоль побережья.

Загорелись также угольный причал Кото и остров Юмэно-сима. Они долгое время продолжали тлеть, сильно затрудняя восстановительные работы в прибрежных районах столицы.

Цунами ударило по Токийскому заливу с невиданной силой. Оно искорежило Хакояму на полуострове Бофусе, Мисаки на полуострове Миура, оторвало половину мыса Томицу, смыло. большую часть его построек и, оседлав подоспевший прилив, помчалось на Иокогаму, Кавасаки, Тиба, пронеслось по берегу Токийского залива, задев города Фунабаси и Ураясу, и ворвалось в районы столицы — Эдогаву, Кото, Тюо, Минато, Синагаву и Оту. Такие районы, как Касай, Сунамати, Комацугава, с нулевой высотой над уровнем моря, были мгновенно захлестнуты гигантской волной, а воды реки Аракава пошли вспять и затопили ТЭЦ в Сэндзю.

Позже говорили, что редко случается такое сочетание неблагоприятных условий, как во время Второго великого землетрясения Канто: вечерние часы пик, в домах горят газовые плиты, прилив достиг наивысшей точки... Хорошо еще, что в этот день луна была не в полной фазе. И все-таки зарегистрированная высота утреннего прилива составила два и две десятых метра. Ко всему прочему с полудня дул сильный южный ветер.

Мощнейший удар цунами разорвал главные артерии столицы и хлестнул по самому ее сердцу. Цунами, пройдя над дамбой и смыв защитные песчаные наносы, огромной волной жидкой грязи обрушилось на равнинный район, протянувшийся вдоль побережья, превратило в груды развалин Хосю-Токийскую, первую и вторую Синагавские, Кавасакинскую, Содаскую, Цурумискую теплоэлектростанции, нефтегазоперерабатывающие, кораблестроительные, сталелитейные заводы, причалы, склады, аэродромы, шоссе, железнодорожные пути. До аэропорта Ханэда волна докатилась тогда, когда там уже начались пожары, слизнула взлетные дорожки, ангары и повредила множество наземных сооружений. В аэропорту в это время тоже был час пик: садились и взлетали самолеты внутренних линий, в залах скопились толпы отъезжающих. Мгновенно были разрушены шоссе, монорельсовая дорога и мосты, соединявшие аэропорт с внешним миром. А тут еще начался пожар на соседнем нефтеперерабатывающем заводе, цунами расплескало горящую нефть, и хранилища горючего оказались под угрозой. К счастью, недавно открытый аэропорт Нарита пострадал сравнительно мало, и туда удалось направить часть прибывающих самолетов. Международным лайнерам пришлось повернуть на Осаку или лечь на обратный курс и вернуться в Сеул, Тайбэй, Манилу и Гонконг.

«Ёснно», развернувшийся у острова Идзу на 180° и взявший курс на Токийский залив, в одиннадцать часов вечера шел водным путем Урага. Когда судно огибало полуостров Миура, вдали можно было видеть пожары, полыхавшие на побережье Сагами и Урага. Вскоре ветер донес какой-то удивительный запах. После мыса Канно редкие капли дождя превратились в ливень, видимость резко ухудшилась. Но с мостика все же было видно, как затянутое мглой небо окрашивается на севере кровавым адским пламенем.

— Токио горит...— пробормотал Катаока, стоявший рядом с Онодэрой на капитанском мостике.— И Кавасаки, и Тиба...

— Часа три назад, видно, прошло цунами,— сказал Онодэра, затягивая капюшон резинового плаща.— Сколько народу пострадало... Страшно подумать... Ведь время как раз было предвечернее...

«Ёсино» уменьшил скорость до семи-восьми узлов. Вдали за дождевой завесой завыла сирена. Взвился багровый столб огня, от страшного грохота заложило уши. Что-то взорвалось — то ли хранилище природного сжиженного газа, то ли газохранилища в Кавасаки или Иокогаме.

— Ну и вонь! — нахмурился Наката, втягивая в себя воздух.— Кажется, идем в Йокосука. Тут, видно, тоже одни обломки остались... Пожалуй, дальше идти опасно. Ядовитые газы, нефтяной пожар да и цунами все разворотило...

Темная поверхность воды стала еще темнее от плывших по ней предметов. Они появились как-то сразу. Ящики, татами, железные бочки, доски, обломки... И, кажется, трупы.

— Впереди по левому борту что-то движется! — закричал вахтенный на носу корабля.

Натужно загудел двигатель, «Ёсино» взял вправо. В свете прожектора мелькнула черная громада — огромное наполовину затонувшее судно.

Сквозь мрак и дождь донесся едва слышный крик.

— Впереди по правому борту человек! — вновь крикнул вахтенный.

— Полный назад! — негромко приказал капитан штурвальному и включил внутренний телефон.— Спустить спасательную лодку с правого борта. Подобрать человека!

Повернулся прожектор, осветив море с правой стороны. Блестели только струи дождя, бьющие по мутной воде. Больше ничего не было видно. Раздался шум спускаемой лодки.

— 'Впереди, по-видимому, много дрейфующих судов,— сказал навигатор, наблюдавший за радаром.— Верно, рыбачьи шхуны и плоскодонки, пострадавшие от цунами... Скоро пройдем мимо второго морского порта.

— Спасательная лодка возвращается...— крикнул с мостика матрос.

— Ну как? Нашли? — спросил кто-то с палубы.

— Нашли...— ответили с лодки.— Но... он не в своем уме...

— Профессор Тадокоро...— Онодэра обернулся к профессору, который с непокрытой головой, без плаща угрюмо стоял рядом.— Судя по всему сильно пострадали районы Кэйхин и Кэйё[9]... А прибрежного района Токио, кажется... вообще больше не существует...

— Цветочки... пробормотал профессор,— по его заросшему щетиной лицу стекал дождь.— Это еще только цветочки...

— Что там с нашими?..— пробормотал Катаока.— В нашей конторе...

— Да, в самом деле? Как там Ямадзаки и Ясукава? — тихо проговорил Юкинага.— Удалось ли им спастись?..

Жуткая дождливая ночь, ночь разрушений, пожаров и цунами кончилась. Ливень немного смыл грязь, и обнажились страшные останки столицы. Пожары в прибрежном районе все еще продолжались, густо-черный дым, словно гигантский дракон, стелился низко над морем.

Онодэра вместе с профессором Тадокоро и Юкинагой вылетел из Йокосуки на вертолете — их срочно вызвали в канцелярию премьер-министра. Сейчас он смотрел из окна вниз на страшную картину разрушений. Над Иокогамой, Кавасаки и столицей кое-где еще поднимался дым с дотлевавших пожарищ. Эта огромная зона, где было сосредоточено двадцать процентов населения Японии, в неправдоподобной тишине простиралась сейчас под ясным голубым небом с редкими кучевыми облаками. На первый взгляд, с высоты, все казалось обычным, если не считать все еще горящего прибрежного района. Кое-где виднелись уцелевшие высотные здания и башни. Но стоило вглядеться внимательнее^ как тут же обнаруживались жуткие следы жестоких когтей гигантского и мгновенного бедствия.

Без конца и края сплошными рядами тянулись развалины. Разрушенные и полуразрушенные здания. Безобразные тёмные пятна пожарищ. На улицам и шоссе закопченные искореженные скелеты машин. Почерневшие от огня зевы тоннелей.' Блестящие черные глыбы расплавившегося асфальта. Онодэра еще из вчерашних новостей знал, что на шоссе Токио — Нагоя сообщение прервано из-за провала в почве.

Большинство крупных заводов сохранилось. Но почти все нефтеперерабатывающие предприятия сгорели или взорвались. Лишь кое-где торчали чудом уцелевшие ректификационные колонны и части трубопроводов. На улицах уже появился народ. Водовозные машины пожарной охраны и сил самообороны, с трудом преодолевая завалы, добрались до жилых районов. Люди с ведрами стояли в очереди за водой.

На взлетной полосе «А» аэропорта Ханэда виднелись обломки самолета DC-8. Прибрежные взлетные полосы были под водой. Пожар в хранилищах горючего уже погасили, но как печально выглядел весь аэропорт! Не скоро его восстановят... Еще более трагическое зрелище являли собой земли по соседству с Ханэдой, когда-то с большим трудом отвоеванные у моря. У Онодэры больно сжалось сердце — сейчас все они превратились в огромное тускло поблескивающее болото. Среди опор монорельсовой дороги и скоростной магистрали застряли лихтеры и грузовое суда средней величины. Кое-где из воды торчали рухнувшие, вставшие дыбом пролеты мостов с зацепившимися за барьер грузовиками и фургонами. Прямо в воздухе висел поезд монорельсовой дороги. Что стало с его пассажирами?..

Над пригородным дворцом Хама, затопленным морской водой и нефтью, лениво расстилался дым. Далее стали попадаться накренившиеся и потрескавшиеся, но сохранившие форму пакгаузы и другие строения. Вон здания высотных отелей, торговых центров, Токийская башня, небоскреб Касумигасэки...

— Район Тиёда пострадал совсем мало...— сказал Онодэра возбужденно.— А по второй магистрали Токио — Иокогама идут машины!

Над разрушенной столицей голубело ясное осеннее небо. Город постепенно оживал, начинал двигаться. Бульдозеры расчищали завалы. Тянулась вереница грузовиков, должно быть, они везли медикаменты для оказания первой помощи пострадавшим. Навстречу им шли грузовики и автобусы сил самообороны, полные людьми, наконец-то обретшими «ноги», чтобы добраться домой... «Да, японцы привыкли к бедствиям»,— пробормотал про себя Онодэра, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Один немец, посетивший Японию . в последние годы сёгуната и бывший свидетелем большого пожара в Эдо, писал: «...Люди, у которых дома сгорели дотла, не предаются горю, они почти веселы: стучат молотками, сооружая себе новые жилища, а кругом еще догорает огонь пожара...»

Но на этот раз масштабы бедствия слишком велики. Как поведут себя люди, когда пройдет первая, «традиционная» реакция, когда станут известны истинные размеры несчастья й во весь рост встанут огромные проблемы восстановления. И сколько это будет длиться. Да к томуже, если случится еще что-нибудь.*.

— Правительственное сообщение...— сказал слушавший приемник Юкинага.— Число погибших предположительно превышает два миллиона человек... Общая сумма ущерба, по-видимому, составит более десяти триллионов иен...

— А это что такое? — спросил Онодэра, глядя вниз на высотные здания, с которых время от времени падали какие-то сверкающие предметы.

— Оконные стекла. Они продолжают падать и после землетрясения...— сказал профессор Тадокоро, не оборачиваясь.— Во время большого землетрясения в Перу из-за этих стекол тоже много людей погибло*...


Как раз под этим вертолетом, уже начавшим снижать скорость, едва волоча отяжелевшие ноги, шел Ясукава. Лицо наполовину в запекшейся крови, пиджак и брюки превратились в лохмотья. Очень сильно болела голова...

Прошлой ночью, каким-то чудом выбравшись из здания, он — возможно, в поисках Ямадзаки — стал продираться сквозь толпу, стукнулся о валявшийся на пути фонарный столб или еще обо что-то, упал, и по нему прошли люди... Очнувшись, Ясукава обнаружил, что находится на кладбище Аояма. Кругом было много народу, люди сбежались сюда целыми семьями. При каждом новом толчке раздавались испуганные возгласы. Ему стало дурно, и он опять потерял сознание. Его привел в чувство дождь. Кругом уже никого не было. О нем позабыли...

Он встал и побрел, дрожа под дождем.

— Холод-то какой,— бормотал Ясукава.— Страшный холод...

Прислонившись к стене какого-то здания, он заплакал.

— Вы ранены? — спросил совсем рядом молодой женский голос. Вспыхнул огонек зажигалки.— Вам далеко до дому?

— Да вот не знаю,— сказал Ясукава.— Я плохо себя чувствую.

— На проспект Аояма прибыл спасательный отряд.— Огонь зажигалки погас, голос стал удаляться.— Идите туда, там вам помогут...

Ясукава вспомнил об этом, когда вновь пришел в себя.

Уже светало. Чувствовал он себя отвратительно. «Проспект Аояма...» — мелькнуло в сознании. Он поднялся и noшел. А что там» на проспекте Аояма?..

По проспекту он добрел до Акасаки, но никак не мог понять» где находится. Улицы Хитоцуки-дори больше не существовало — она сгорела дотла. У входа в подземку лежали трупы. Но эта кошмарная картина казалась ему лишь грустной и непонятной. Что тут?.. Почему он здесь очутился?.. Куда теперь идти?

И потом... сам-то он кто?

На секунду он остановился, но тут же неверной походкой поплелся дальше.

— Ну и ладно... ну и хорошо...— бормотал он.— Ничего не хочу, ничего...

 3

Уже на следующий день после землетрясения начались восстановительные работы. Но все, кто имел к ним непосредственное отношение, по мере выяснения размеров ущерба начали испытывать леденящий душу ужас.

Только в одном Токио насчитывалось полтора миллиона погибших и пропавших без вести. Сгорели, отравились ядовитыми газами в нижнем городе, погибли на транспорте и под руинами, растоптаны обезумевшей толпой... А вместе с теми, кто погиб в префектурах Тиба и Канагава и в восточной части Сидзуока, где особенно свирепствовало цунами, в префектурах Ибараги и Сайта-ма, число жертв перевалило за два с половиной миллиона. Таким образом, мгновенно погибло свыше двух процентов населения Японии.

Во время Великого землетрясения Канто в сентябре 1923 года население Токио составляло немногим более двух миллионов двухсот тысяч человек, из которых погибло сто тысяч. По сравнению с тем временем сейчас население столицы увеличилось примерно в пять раз, а плотность его в двадцати трех районах по сравнению с эпохой правления императора Тайсё была просто неправдоподобной. Особенно в районе Тиода, где плотность населения днем была в шесть раз больше, чем в ночные часы, и в Центральном районе — в четыре раза больше. Степень скопления автомобилей и сосредоточения горючих материалов тоже не шла ни в какое сравнение с двадцатыми годами. Районы Синдзюку, Икэбукуро и Сибуя, сравнительно мало пострадавшие при первом землетрясении Канто, на этот раз понесли большие потери от пожаров.

И ущерб от цунами был огромным. Во время первого землетрясения Канто положение облегчилось тем, что цунами совпало с отливом, и в результате землетрясения произошло поднятие почвы. Большой ущерб был нанесен только восточной части полуострова Идзу, городу Хакояма, северному побережью Идзу-Осима и оконечности полуострова Миура. На этот раз был прилив, дул южный ветер, да еще эпицентр землетрясения находился у самого Токийского залива. Цунами обрушилось прямо на Токийский залив. Координаты эпицентра — 130*30' восточной долготы и 34*55' северной широты, глубина — девяносто километров. Это место можно было соединить прямой линией с водным путем Урага. Эпицентр первого землетрясения Канто располагался в северо-западном углу залива Сагами, у острова Хацу, и цунами, возникшее в этом районе, отрезанном полуостровом Миура, не вторглось в Токийский залив.

Но на сей раз оно ударило прямой наводкой. Высвобожденная в море энергия с огромной скоростью прошла через узкий вход в залив, и здесь, на относительно малой глубине, подняла волны высотой до пятнадцати метров.

Во время первого землетрясения Канто дно в заливе Сагами поднялось на двести-триста метров. На этот раз в двадцати километрах к северо-востоку от острова Осима дно поднялось на сто с лишним метров на участке, протянувшемся на несколько километров с севера на юг, а в восточной части этого участка, над сбросом, произошло опускание дна на целых пятьдесят метров. Южнее Ито, на восточном побережье полуострова Идзу, почва поднялась на пятьдесят-сто сантиметров. В южной части Бофуса, на полуострове Миура и в южной части провинции Канагава, как и в прошлый раз, почва поднялась примерно на один метр. На узком и длинном участке, начинающемся у сброса в районе реки Рокуго и проходящем через Токио и Хатиодзи на запад, в провинцию Яманаси, почва опустилась на сорок-пятьдесят сантиметров, а на прибрежных участках — на один метр. На побережье залива Сагами и на возвышенности Тама произошло поднятие почвы, а на расположенном к северу от них плоскогорье Мусаси — опускание. В результате перекорежило многочисленные мосты через реку Рокуго, на магистрали Токио — Нагоя, между рекой Рокуго и Матида, образовался большой разлом, на новой железнодорожной магистрали Токайдо рельсы на отдельных участках сместились на семьдесят сантиметров. При первом толчке на суперэкспрессах сработал автостоп, но все же произошло шесть катастроф. Два состава столкнулись, остальные сошли с рельсов и перевернулись. Мгновенно погибло более тысячи человек.

Из трех миллионов семисот тысяч семей столицы четверть лишилась крова. В одном только Токио обвалились, сгорели, были снесены цунами девятьсот тысяч домов. В столичной и трех прилегающих провинциях число разрушенных домов достигало миллиона четырех тысяч, таким образом, на улице оказалось около трех миллионов человек. Следует сказать, что во время первого землетрясения Канто лишилось крова семьдесят процентов населения столицы. Сейчас ущерб был относительно меньшим благодаря применению огнеупорных материалов и развитию антисейсмических методов строительства. И все же почти два миллиона человек остались без крова. .

Особенно страшное зрелище представляли собой районы Кото и Фукагава, больше других пострадавшие и во время прошлого землетрясения. И тогда из шестидесяти тысяч погибших в черте старого города тридцать восемь тысяч, или сорок процентов, приходилось на эти районы. И на этот раз было то же самое — сорок процентов, только общий масштаб увеличился в десять раз... А если прибавить сюда число погибших в районе Эдогава и городах Ураясу и Фунабаси префектуры Тиба, то можно сказать, что на эти земли приходилась половина всех человеческих жертв...

Потери были настолько устрашающими, что один из членов комитета по расследованию причиненного ущерба, побелев, как мел, воскликнул: «Но ведь это же настоящий Освенцим!..»

Сумма общего ущерба исчислялась в тринадцать триллионов иен — десять процентов валового национального дохода и почти половина государственного бюджета этого года. Из полумиллиона производственных предприятий четверть была уничтожена. Очень сильно пострадали нефтеперерабатывающая, сталелитейная, кораблестроительная и энергетическая промышленности, составлявшие в этих районах сорок процентов от общей мощности по всей стране. Предприятия столицы, на которые падало семнадцать процентов всего промышленного производства Японии, были разрушены более, чем наполовину. Япония лишилась десятой доли своей промышленной мощности. В одно мгновение исчезло десять процентов всех Запасов нефти. При максимальных темпах восстановление займет не менее пяти-шести лет. Только на первые работы по расчистке территорий уйдет полтора года.

По стране перемещались огромные массы потерявших кров и имущество людей. Движение по всем железнодорожным магистралям, кроме Токайдоской и Ново-Токайдоской, было восстановлено через день-другой и все поезда были угрожающе переполнены. Потерпевшие бежали из столицы, а навстречу им — в столицу — валом валили обеспокоенные судьбой своих родных или близких. Многие ехали просто из любопытства. Управлению государственных железных дорог пришлось ограничить продажу билетов на Токио. На шоссейных дорогах проезд машин в столицу ограничивали полицейские посты. Как ни странно, но в эти тяжкие для всей страны дни происходили столкновения между толпами рвавшихся в столицу любопытных и представителями властей, преграждавшими им путь. Да еще некоторые газеты опрометчиво выступили против «произвола лиц, ответственных за охрану общественного порядка».

Однако в самих районах бедствия обстановка была достаточно спокойной. Это объяснялось прежде всего тем, что люди, застигнутые врасплох обрушивавшейся на них бедой, еще находились в состоянии шока, а потому ко всему относились с каким-то равнодушием. Кроме того, благотворное влияние оказывало «поколение переживших бедствия» — несчастья и нищету военного и послевоенного времени. Радио ежедневно сообщало все новые и новые подробности катастрофы, но в сознании людей не укладывалась связь между ее масштабами и тем, что произошло непосредственно с ними или у них на глазах. И лица делались все более равнодушными и отчужденными. После землетрясения и ливня установилась ясная погода, и жители уцелевших пригородных районов могли наблюдать, как из центра столицы продолжает подниматься к небу черный дым.

А в центре Токио царила неправдоподобная тишина. Подземка почта на всем своем протяжении либо сгорела, либо была затоплена. Там сейчас разлагались десятки тысяч трупов. Кольцевая дорога в нескольких местах была разорвана, по скоростным шоссе движения тоже не было, исчезли легковые автомобили и с улиц, здесь можно было увидеть только грузовики, автофургоны, автобусы и странно задумчивых пешеходов.

Казалось, в этой гигантской столице, занимающей первое место в мире по численности населения, оживленности движения и неразберихе, никак не может кончиться длинный-длинный «выходной день». Порой с какого-нибудь накренившегося здания, несмотря на безветрие, медленно срывалась вывеска или падало оконное стекло. Глухой удар, легкий звон и опять тишина^. Были в городе и такие здания, которые уцелели, но каждую секунду могли рухнуть. Здесь сделали канатные заграждения, но никто не обращал на них внимания. Жильцы рвались в свои квартиры, чтобы что-то спасти. И тут произошло несколько новых толчков. Особенно сильно тряхнуло на третий день. Эпицентр нового землетрясения находился на севере возвышенности Тама, сила его достигла 6,1 балла. Возвышенность Тама опустилась сантиметров на двадцать, а плоскогорье Мусасино на столько же поднялось. В результате обрушилось несколько сотен уцелевших домов, и число погибших увеличилось еще на несколько десятков тысяч человек.

Через сорок восемь часов после созыва чрезвычайной сессии парламента число депутатов, наконец, достигло кворума. Депутатам трудно было быстро собраться. Большинство из них находились на местах и были лишены возможности добраться в столицу. А из депутатов, живших в столице, некоторые погибли, а кое-кто пропал без веста. Мэр столицы был тяжело равен, так что его обязанности выполнял заместитель.

Вместе с объявлением чрезвычайного положения и введением закона «О помощи пострадавшим» парламент принял закон о создании Чрезвычайного комитета по принятию мер против последствии второго землетрясения Канто, в который вошли представители как правительственной, так и оппозиционных партий. Был образован Совет по срочному восстановлению столицы из представителей Токио, пострадавших префектур и членов Комитета по налаживанию жизни столицы. Чрезвычайный комитет потребовал от парламента особых полномочий сроком на три месяца в области охраны порядка, снабжения продовольствием, установления твердых цен на продукты потребления и ограничения въезда в столицу. В широких масштабах использовались силы самообороны: на помощь пострадавшим районам были брошены две дивизии. На восстановлении основных узлов транспортных магистралей города, кроме строительных батальонов, работали отряды, сформированные из населения; была применена так называемая тактика «людской лавины».

Пустоту и затишье постепенно сменяли будни. И сразу стало видно, насколько сильно пострадал механизм гигантского города. Над оставшимся в столице восьмимиллионным населением — на четверть лишившимся крова — нависла угроза нехватки продовольствия.

В двадцати трех старых районах города никак не удавалось восстановить водопровод, воду доставляли на водовозных машинах, и через неделю после землетрясения работало более двухсот пунктов водоснабжения. Начала ощущаться нехватка медикаментов, для миллиона раненых не хватало больничных коек. Токийская электросеть, потерявшая семьдесят процентов сверхмощных ТЭЦ в прибрежном районе, в первую неделю после бедствия снабжала энергией, получаемой из других районов страны, только важнейшие объекты. Столица пребывала в темноте, лишь сорок пять процентов ее площадей и улиц получали электричество. И то только на три часа.

С наступлением вечера на центр Токио опускалась гигантская пелена мрака. Свет горел лишь в общественных зданиях, кое-где освещались участки дорожных работ, да порой вспыхивали фары грузовиков. В районах Гиндза, Синдзюку и Акасака темнота казалась особенно густой и липкой — ведь совсем недавно здесь плясало, сверкало, бесилось радужное зарево неона, разрезаемое ослепительными снопами света от фар бесчисленных машин. Большие здания кое-где уцелели. Но западная часть Гиндзы, сгоревшая дотла в огне гигантского пожара, возникшего сразу после землетрясения, являла собой ужасающее зрелище. Хотелось закрыть глаза, чтобы ничего не видеть.

— Теперь все, конец барам Гиндзы...— сказал патрульный полицейский, шагая по темной, обгоревшей аллее.

— Не обязательно...— ответил второй, пожилой, внимательно глядя под ноги.— Пройдет года два, три, и все будет как прежде... Человек — существо нахальное. Помяни мое слово, вскорости опять понастроит высотные здания... Как в пословице: «Проглотил и позабыл, что кусок горячим был».

— Говорят, здесь ужас сколько хостэс погибло,— продолжал молодой, перешагнув через почерневшие куски неоновых трубок.— Они в панике выскочили на улицу, тут их всех машинами и передавило... А кто остался в помещении, и того хуже — заживо сгорели. Бедняжки... такие молодые, красивые девушки...

— Что поделаешь... Такие уж тут входы — узкие, да и ступенек сколько, вверх — вниз, вниз — вверх,— пожилой осветил фонариком вход в бар, загороженный упавшей вывеской и покосившимся фонарным столбом.

— Ну и запашок...— повел носом молодой полицейский.— Наверно, здесь много еще трупов осталось...

— Не только здесь... И разлагаться они уже начали... Никто и не знает, сколько еще неубранных трупов,— пожилой опять зашагал.— Уж то хорошо, что впереди не лето. Представь, если бы все это в июне или в июле произошло. Сразу бы началась массовая  эпидемия... А больницы и без того переполнены ранеными...

— Но в городе довольно спокойно...

— А это оттого, что люди еще не пришли в себя. Вот оправятся немного... тогда... Да что говорить, волнения и беспорядки вот-вот начнутся. Жить негде, на будущее никаких надежд, что делать, дальше — не понятно. Конечно, Япония очень даже обеспеченная страна, но... понимаешь, слишком уж мы хорошо жили, так сказать, на полную катушку. А теперь что?.. Подожди, пройдет денек-другой, и люди — особенно те, у кого дети на руках, или старики, или раненые — начнут раздражаться. А там появятся подстрекатели, поползут разные слухи. Во время первого землетрясения Канто небезызвестная утка о бунте корейцев стала распространяться уже через сутки после землетрясения, и так продолжалось около полумесяца. В результате дружинами самосуда, организованными самим населением, было убито больше тысячи ни в чем не повинных корейцев.,,

— Да, кстати, вчера в Синдаюку и Сибуя убили троих молодых ребят,— казалось, сквозь темноту видно, как молодой хмурит брови.— Двое из них студенты. Глупые, напялили на себя каски, подняли флаг и стали агитировать за создание в столице района свободы. А третий парень — хиппи. Он глянул на накренившееся здание я сказал: «Красиво!» Толпа их тут же растерзала. Полицейского, который выезжал на место происшествия, потом все время тошнило, он никак не мог прийти в себя— Вот что бывает, когда все возбуждены до предела.

— Молодежь просто ничего не понимает. Ни общество, ни семья не учат их. Несчастные... Надо быть начеку, не то молодые здорово пострадают. Обычно делают вид, что их поддерживают, похваливают — молодцы, мол, умники!.. Но это все на словах. А на самом деле у старших все время копится раздражение против этих шалых ребят. И при теперешних обстоятельствах оно может внезапно превратиться в ненависть... Срабатывает тот самый «инстинкт агрессии», который, говорят, в каждом человеке живет. И в первую очередь он обратится против зеленой молодежи, которая «держится нахально, выламывается».

— Появись сейчас тип вроде Гитлера, он далеко пошел бы,— сказал молодой. Пожилой даже обернулся, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Гм... да, пожалуй...— задумчиво произнес он.— Ты, как я вижу, неплохо соображаешь— Гитлера в Японии, может, и не будет, но правых надо опасаться. Ведь если действовать методами насилия, тут такого наворотишь... Взять хотя бы закон «Об охране общественного спокойствия», принятый во время первого землетрясения Канто. Сколько им злоупотребляли...

Молодой полицейский направил свет карманного фонаря вперед.

— Здесь кто-то есть,— сказал он.

У небольшого сгоревшего здания, от которого остался только ажурный железный каркас, сидел на корточках мужчина. Рядом ,с ним лежал маленький чемоданчик.

— Простите,— молодой дотронулся до его плеча.—

— Что с вами? Здесь еще опасно, мало ли что может на голову свалиться»., особенно ночью.

Мужчина не шевельнулся. Он был уже в годах, хорошо одет, но в грязи, полуседые волосы растрепаны. По лицу текли слезы.

— Оставьте меня, пожалуйста...— он слегка дернул плечом.— Здесь мой дом, магазин. А там... внизу... моя жена, дочь...

— Ваша жена...— Молодой полицейский не знал, что сказать, потом нашелся.— Ну, магазин ваш сгорел, но это ни 6 чем еще не говорит. Они, может, бежали, где-нибудь укрылись. Здесь поблизости парк Хибия, там действует центр регистрации пропавших без вести...

— Нет, они погибли. Я был в префектуре Яманаси. Сегодня вечером добрался сюда, с большим трудом... И вот... увидел... Столбы, балки, все обуглилось. И груды земли... А там, под этим, нога жены и подол кимоно... Она лежит так, будто кого-то прикрывает телом... Я знаю кого — дочь. Ей шестнадцать было. Больная девочка, сердце и ноги... Не могла она встать с постели, ну и...

Закрыв лицо ладонями, мужчина зарыдал. Он весь был измазан сажей и золой. На руках запеклась кровь. Наверное, пытался разобрать завал.

— Я... наконец... этот магазин... но теперь всё пропало...— сказал мужчина, всхлипывая.— Вы же не поможете мне вытащить тела жены и дочери... Так что оставьте меня... Я буду здесь сидеть... Они же одни, а кругом — развалины, темнота... Не мшу я их оставить здесь, понимаете, не могу...

— Верно, темнота, развалины,— первый раз подал голос пожилой полицейский.— Вот мы и говорим, что место здесь опасное, да и не видать ничего во мраке-то... Прошу вас, поднимитесь, пожалуйста. Если вам негде ночевать, мы постараемся вас устроить. Не хватало только, чтобы вы заболели. Разве можно?!

Он ласково взял мужчину за руку повыше локтя и помог ему встать.

— Сколько людей лишилось семьи! Я вот тоже потерял жену и детей. И мать...— продолжал пожилой.— А в последнюю войну под бомбежкой погибли отец и старший брат. И все-таки унывать нельзя, ничему этим не поможешь. Верно? Когда такая беда, всем нам нужно держаться... а то знаете...

— Что это? — молодой полицейский взглянул на черное, беззвездное небо.— Кажется, дождь!

Заморосил редкий дождик. Поднялся ветер. Где-то что-то упало, громко стукнувшись о землю. По безлюдной улице весело прокатилось эхо.

— Видите, что здесь творится. Достаточно ветерка, чтобы что-нибудь рухнуло...

Ведя за руку рыдавшего, как ребенок, мужчину, пожилой полицейский говорил ему, словно внушая самому себе:

— Скоро холода наступят... беда просто, как же тут...


Полное разрушение Центрального рынка, холодильников Сибаура и Синагавы парализовало снабжение столицы свежими продуктами питания.. Пристани не могли принимать суда, так что подвоз грузов осуществлялся только по суше. Но главные железнодорожные и шоссейные магистрали частично вышли из строя, пришлось с полной нагрузкой использовать старые.- В результате на одном шоссе произошел суточный затор. Кроме того, на доставке продуктов отражалось и резкое повышение цен на горючее.

Был издан чрезвычайный указ «О контроле над ценами». И все же цены на консервы, специи, рис, хлеб, медикаменты и строительные материалы сразу поднялись по всей стране. С рынка стали исчезать товары; торговцы и покупатели, в основном те, кто почти никак не пострадал, продавали и закупали как бешеные. Начал возрождаться «черный рынок».

Кансайский край еще полностью не пришел в себя после прошлогоднего землетрясения, так что на него как на источник продовольствия нельзя было возлагать особых надежд. Срочные поставки товаров из префектур, где и без того хронически повышались цены, привели к еще более резкому вздорожанию всех продуктов. Временный паралич в финансовой и экономической системе центра привел, если не к экономическому- кризису, то к финансовой тревоге и понижению доверия к денежным ценностям. Для всех стало ясно, что страна на пороге инфляции. Распространились слухи, что вышел из строя компьютер головной конторы крупнейшего банка, и это чуть не привело к панике. К счастью, правительство располагало большими запасами иностранной валюты и начало срочный импорт продуктов и строительных материалов. Внутри страны были приняты специальные меры по финансированию и страхованию. Однако казалось, что с начавшейся инфляцией можно будет сладить только года через два-три. А тут еще финансовые и промышленные круги начали действовать с большой осторожностью, усмотрев в срочно принятых правительством мерах признаки «контролируемой экономики».

«Теперешнее положение гораздо лучше по сравнению с положением страны в послевоенный период, особенно. по таким показателям, как промышленная мощь и запасы»,— заявил министр финансов. Это заявление вызвало много споров.

Была срочно заморожена регистрация продажи недвижимого имущества, но, несмотря на это, разгорался свирепый бой между темными дельцами и крупным капиталом, действовавшим «на уровне правительства». Спекулянты и дельцы-ловкачи старались извлечь выгоду даже из развалин. Под видом восстановительных работ они незаконно занимали земельные участки и строили «времянки». По некоторым данным, за кулисами этих махинаций стоял международный капитал. Начали распространяться слухи о переносе столицы в другое место, что повлекло за собой резкое повышение цен на земельные участки в соседних со столичной префектурах. В префектурах Яманаси, Гумма, Тотиги и Нагано цены повысились сначала в три, потом в пять раз.

 4

Пройдя по переднему двору парламента, сплошь усеянному палатками редакций газет и трансляционными фургонами телевизионных компаний, Онодэра, Юкинага и Наката у главных ворот предъявили полицейскому пропуск и зашагали в сторону министерства финансов. Правительственные учреждения, сосредоточенные в центре, на улицах Нагата-тё и Касумигасэки, казалось, совсем не пострадали, лишь на стенах некоторых старых зданий появились трещины и кое-где провалились мостовые и тротуары. Холм Оути-яма спокойно зеленел под солнцем, ярко светившим с совершенно чистого осеннего неба. В районе Тиода главный удар принял на себя участок, где находились улицы Юраку-тё и Канда.

При беглом взгляде с этого холма вниз казалось, что районы Отэмати, Хибия и Маруноути остались такими же, как и прежде, сохранив привычную глазу линию высотных зданий, только над Юмэносима все еще поднимался дым пожарища. Но, посмотрев чуть внимательнее, вы видели, что во всех высотных зданиях вместо окон зияют черные провалы. Оконное стекло составляло особый дефицит. На улицах повсеместно попадались щиты: «Осторожно! Берегите голову!», кое-где над тротуарами построили временные навесы. И все-таки пешеходы продолжали получать увечья от падавших оконных стекол. Среди повысившихся в цене товаров оказались странные, на первый взгляд неходовые, вещи. Например, шлемы из пластика. Теперь, выходя на улицу, люди надевали шлем, как раньше надевали шляпу.

— Какое странное зрелище! — невесело усмехнулся Наката, глядя на двигавшиеся внизу желтые, белые, красные шлемы.— Кажется, что все население Токио превратилось в строительных рабочих. Или студенты вышли на демонстрацию, ведь они всегда выходят в шлемах...

— Ну, что будем делать? — спросил Онодэра.— Зайдем в канцелярию премьер-министра? Может, Ямадзаки там?

— Зайдем или не зайдем, там он или не там, а план Д все равно, наверное, повис в воздухе...— Юкинага безнадежно махнул рукой.— Сейчас не до этого. Во всех учреждениях столпотворение. Оно и понятно — срочные меры и все такое...

— Все равно давайте заглянем,— сказал Наката.— Может, с «Ёсино» поступило какое-нибудь сообщение.

Повернув за угол, они буквально столкнулись с медленно шедшим им навстречу Ямадзаки. Маленький Ямадзаки, казалось, стал еще меньше. За эти дни он словно бы весь ссохся и постарел. Небритые щеки ввалились, вокруг глаз круги, на лице свинцовый налет усталости.

— А-а...— Ямадзаки взглянул на них погасшим, тусклым взглядом.— А Тадокоро-сенсей?

— Все еще упрямо ждет в парламенте,— сказал Онодэра.— А какой смысл! Сколько ни жди, даже секретаря не поймаешь. Мы же говорили ему: повидать премьера не удастся. А он и слушать ничего не хочет.

— Мы уже десять дней подряд ходим туда...— Наката пожал плечами.

— Кстати, Ясукава нашелся?

Ямадзаки посмотрел на всех по очереди и едва заметно кивнул.

— Где? — нетерпеливо спросил Онодэра.— Целый, невредимый?

— Я случайно заглянул в отряд самообороны Итигая, и там в санчасти оказался Ясукава. Рана у него пустяковая, но... работать он некоторое время не сможет...— Ямадзаки покрутил пальцем у лба.— Амнезия. И даже не от шока, а от сильного ушиба головы.

— Забрать бы его оттуда! — сказал Онодэра.

— Нельзя! У него потеря памяти, он на самом деле немного тронулся. Я там оставил персоналу адрес его родственников. Наверное, свяжутся с ними. Он, конечно, наш товарищ... Ну, забрал бы я его оттуда, а дальше что? Работать он не может... Вы только подумайте, сейчас все больницы переполнены ранеными и полусумасшедшими. Еще счастье, что он попал в санчасть отряда самообороны.

«И то правда»,— подумал Онодэра, с болью вспоминая по-мальчишески круглые щеки Ясукавы. Все больницы были действительно переполнены, пострадавших размещали даже в номерах люкс первоклассных отелей. Даже нуждавшихся в срочных операциях перевозили на вертолетах в другие провинции.

— Может, войдем в здание? — сказал Наката.— Ты кажешься усталым...

— Еще бы. Я ведь со станции электрички Итигая шел сюда пешком...— Ямадзаки уныло взглянул на свои запыленные, стоптанные туфли.— В поездах давка, прямо кошмар какой-то... Ведь подземка только на тридцать процентов восстановлена, и такси мало — по всей столице работает около семи тысяч машин... Как вы думаете, сколько таксисты берут от Итигая до центра с одного человека? Четыре тысячи иен!

— А как с восстановлением линии государственных дорог внутри города? — спросил Юкинага.— Ведь уже две недели прошло после землетрясения...

— Пока восстановлены процентов на семьдесят, кажется...— ответил Онодэра.— Больше всего пострадали линии от станции Отяномидзу до станции Суйдобаси и от Токио до Иокогамы.

— Теперь пожалеешь, что сняли трамвайные линии...— Ямадзаки усмехнулся.— Человек капризное существо!

Сейчас, конечно, поздно об этом говорить, но ведь какой надежный транспорт трамвай!

В здании канцелярии премьер-министра царила суматоха, по коридорам сновали толпы народу. Пробираясь сквозь людской поток в специально отведенную для плана Д комнату, Наката спросил:

— Со стариком связались?

— С большим трудом,— пробормотал Ямадзаки.— Он в Хаконэ. Говорят, и во время землетрясения был там. Вчера один из его подчиненных навестил меня дома в Кёдо. А Куниэда сейчас у старика, поехал к нему.

— Прекрасно! Тогда профессору Тадокоро незачем встречаться с премьером, лучше пусть старик ему скажет...

— Ну, как бы то ни было, планом Д какое-то время мы все равно не будем заниматься,— сказал Ямадзаки, взявшись за ручку двери.— Это столпотворение еще не скоро кончится. А когда кончится, тогда мы и будем что-то делать. Да ведь и это самое, если оно все-таки произойдет... произойдет не так уж скоро, верно?.. Лет через пять, не раньше...

— Это как сказать...— спокойно возразил Наката.— При самом грубом анализе данных, полученных в результате исследований на «Такацуки», вывели минимальный срок два года.

— Два года?! — Ямадзаки разинул рот.— Да ты это... всерьез?

— Я уже сказал, при самом грубом анализе. Это минимальная величина.

— Но ведь...— Ямадзаки потерянно посмотрел на всех.— Не верю, не могу! Я ведь тоже за это время кое-что выучил, занимался... При последнем землетрясении высвободилось довольно много энергии. И, я думаю, это означает оттяжку на некоторое время... Или я ошибаюсь? Юкинага-сенсей...

— Давайте поговорим об этом в комнате,— сказал Онодэра.

Комната, выделенная по указанию премьер-министра для осуществления связи с группой, занимавшейся планом Д, была небольшой. Там стояли простые письменные столы и стулья, шкаф для бумаг, железный шкаф, видавший виды диван, два кресла и журнальный столик. Когда в комнату набивалось человек пять, в ней сразу становилось тесно. Снаружи на двери не висело никакой таблички. Обещали дать еще двух сотрудников для ведения делопроизводства, но пока что их не было. Из посторонних сюда почти никто не заходил, разве что порой заглядывал секретарь начальника канцелярии, работавший в смежной комнате. Да и сами сотрудники, кроме Юкинаги и Ямадзаки, почти никогда, здесь не бывали. Но теперь, когда контора в Харадзюку пришла в негодность, у них осталась только эта комната, где были собраны ценные материалы и документы.

— В суматохе отобрали городской телефон, страшно неудобно...— Ямадзаки подбородком показал на стол.— Даже чаю вам не могу предложить. Воды выпьем, что ли?

— Да ладно тебе,— улыбнулся Наката.— Ты лучше подумай, как бы нам связаться со стариком в Хаконэ. Или придумай предлог, чтобы прямо к нему отправиться.

— А где мы возьмем машину? Опять же экономия бензина. Да и телефонная связь только на шестьдесят процентов восстановлена,— Ямадзаки тяжело опустился на стул.— Вчера вечером к моим соседям вор забрался...

—' Не выспался?..— Онодэра широко зевнул.— Я тоже вконец устал.

— Где уж тут выспаться! У меня живут сейчас две семьи — родственники и знакомые. Маленькие по ночам плачут от страха... Напуганы, ведь и вправду все было очень страшно...

Ямадзаки устало потер лицо ладонями. Онодэра смотрел на него с каким-то удивлением, словно не узнавал^ Кто он, этот человек с усохшим, уменьшившимся по крайней мере на размер телом? Еще совсем недавно он был способным преуспевающим чиновником. А сейчас это постаревший, до крайности утомленный отец семейства. «Все семейные — люди терпеливые и грустные»,— подумал Онодэра с горечью. Ему-то легко. Но большинство мужчин его возраста, как и Ямадзаки, бесконечно терпеливые, смертельно усталые отцы семейства. Работают на совесть, изо всех сил, содержат жену и детей, следят за учебой, за воспитанием своих сыновей и дочерей с первых классов школы и до окончания университета, ютятся в тесных квартирах, отказывают себе во многом, сдерживают все свои порывы, потому что ответственны перед семьей, потому что должны строить жизнь своей семьи так, чтобы она не вступала в противоречия с обществом...

— Семья Катаоки, кажется, целиком погибла...— сказал Наката.— Ведь квартира у него была на улице Тамати.

Ямадзаки вдруг перестал растирать лицо.

— Сигарет нет? — спросил он.

Онодэра молча протянул ему пачку. Закурив, Ямадзаки с силой выпустил дым, словно хотел выдохнуть весь воздух из легких.

— Н-да, что ни говори, а землетрясение — событие страшное...— он нахмурил брови.— Сильный удар для Японии.

— Еще бы,— ответил Наката.— Но...

— А я, знаете, перестал верить...— Ямадзаки посмотрел в окно.— Неужели это может произойти на самом деле? Даже масштабы этого землетрясения кажутся мне чудовищными. А тут... не может быть... Изменения, которые по своим масштабам в сотни раз превзойдут нынешнее землетрясение... Нет, нет, это землетрясение меня убедило, что ничего подобного быть не может. Скорее всего, это бредовая фантазия тронувшегося умом старика-ученого...

— Многим, должно быть, так кажется,— сказал Наката.— И ученым в том числе. А у меня, наоборот, крепнет убеждение, что это произойдет. И явление это будет совершенно другого характера, чем нынешнее землетрясение. Произойдут такие изменения в земной коре, каких мы себе даже и представить не можем. Конечно, будут и землетрясения как вторичные явления... Но подлинные изменения будут происходить под тем слоем, в котором происходят обычные землетрясения.

— Не могу поверить...— рассеянно повторил Ямадзаки.— Неужели?! Юкинага-сенсей, скажите...

Юкинага только едва заметно кивнул с непроницаемым лицом.

— И что же... тогда... что станет?.. Японцы... ведь сто миллионов... предприятия, дома...

— На мой взгляд в худшем случае большинство погибнет,— сказал Наката.— Потому что подавляющее большинство людей не поверит. Будут сомневаться... Хорошо, если повезет и ничего особенно страшного не случится... Но нам тогда придется несладко, на нас посыплются все шишки, мы окажемся маньяками и жуликами. Будем преданы суду по обвинению в распространении вызывающих панику слухов и в растрате государственных средств. Несколько политических деятелей тоже будут отвечать вместе с нами. Я думаю, они это знают и, помогая нам, заранее готовятся к такому исходу. Но политические деятели, наверное, окажутся хитрее нас и как-нибудь выкрутятся. А если и предстанут перед судом, так заранее договорятся, кто им после окажет помощь за то, что они выступили в роли «жертв». А вот у нас не будет никакой поддержки. Из нас легче всего будет сделать козлов отпущения. Возможно, нас даже убьют. Линчуют. Если это на самом деле случится, пока то да се, пока будут сомневаться да спорить, положение будет все больше ухудшаться, и наступит такой момент, когда никакие меры уже не помогут. Вот тогда-то и произойдет настоящая катастрофа — погибнут миллионы и миллионы...

— Наката, вы нигилист! — тихо сказал Ямадзаки.

— Почему? Я реалист. Если сработает совершенно или почти неведомый нам уравновешивающий балансир и этого не случится, а если даже и случится, но ограничится малыми масштабами, тогда пусть общество разорвет меня, растерзает, пусть меня навсегда вышлют из Японии... Я все приму, все! Да притом еще поздравлю и общество, и ту страну, которая называется Японией! А пока что я считаю, что мы должны работать, исходя из предположения, что оно произойдет, и тогда, быть может, наша работа принесет хоть крохотную пользу, хоть на один или два процента уменьшит предполагаемый ущерб. Вот и все. Один процент — это очень много. Один процент — это миллион дорогих нашему сердцу японцев. И они будут спасены... Нет, в том случае, если мы окажемся правы, мы не станем героями. Тогда ведь будет ад кромешный. А какой смысл хвастать в аду правильностью своих пророчеств!

— У меня дети, жена...— охрипшим голосом сказал Ямадзаки и, погасив сигарету, смял ее в пепельнице.— Не знаю, как вы... но когда думаешь о семье... Ну, конечно, кто-нибудь что-нибудь для них сделает... Но хорошо бы заранее отправить семью за границу.. Хотя сейчас, в данной ситуации и это, наверное...

Ямадзаки снял телефонную трубку и долго ждал, пока ему ответят, потом сказал номер.

— Только через тридцать минут дадут Хаконэ,— сказал он, положив трубку.— Нет, я на самом деле не могу, просто не могу поверить...

— Мы сейчас анализируем все возможные варианты, строим модели с учетом различных отклонений. Еще немного и сможем предсказать более точно...— сказал Юкинага.— Нам бы чуточку побольше данных... и...

— И все-таки невозможно предсказать, когда это произойдет,— возразил Наката.— Действительно ли произойдет, как произойдет, в каких масштабах... Абсолютно точно ничего не предскажешь, сколько бы данных мы ни собрали. Единственное, что мы можем, это уточнить вероятность ожидаемого явления... В этой игре «да — нет» я, полагаясь на свое чутье, ставлю на «да» и буду счастлив, если проиграю.

— А обычно ваше чутье не обманывает вас?

— В пятидесяти случаях из ста не обманывает. Но я всегда играю по крупной, так что, когда мое чутье меня подводит, бывает настоящий кошмар.

Ямадзаки, усмехнувшись, встал из-за стола.

— Хорошо бы вытащить профессора Тадокоро из парламента. Машину я как-нибудь добуду. Обману кое-кого и заберу. Без талона на бензин...— сказал Ямадзаки и, уже выходя из комнаты, добавил: — Если попадусь, в порядке дисциплинарного взыскания освободят от занимаемой должности.

— Наката-сан, вы холосты? — тихо спросил Юкинага.

— Нет, женат. Детей, правда, нет...

— Ее судьба не тревожит вас?

— Она сейчас в Европе. Развлекается...— Наката вдруг неестественно громко расхохотался.— Не заставляйте меня думать о глупостях...

— А вы не раздельно живете?

— Что вы! Откуда у вас такие мысли? Я даже, влюблен, и она тоже...— Наката чуточку смутился.— Я частенько думаю, имел ли я право как человек женатый браться за такое дело, которое не сулит ничего, кроме неприятностей. Моя жена из богатой,- даже очень богатой семьи, ее отец крупный ученый... Я вырос не в такой роскоши, но все же в достатке... Короче говоря, голодать мы не будем. Вот и выходит, что я не только имею право, но даже обязан заниматься всем этим...

— Вот оно как...— сказал Онодэра.— А вы, пожалуй, действительно нигилист.

— Может быть,— согласился Наката.— Иногда я начинаю сомневаться, действительно ли я люблю Японию, японцев., Но любить и спасать — вещи разные. В данном случае, пусть я не люблю японцев, но все равно, если смогу их спасти, должен отдать этому все силы... Да... даже если за это мне придется поплатиться собственной жизнью...

Все дороги в Хаконэ где-нибудь да были повреждены. Чаще всего это были косые разломы почвы. Приходилось их объезжать. Да еще масса машин, так что ехали со скоростью немногим больше десяти километров в час. В Хаконэ прибыли после полуночи.

Хаконэ тоже немало пострадал. В районе Тоносава то и дело попадались полуразрушенные здания, в некоторых местах не было электричества. И все равно гостиницы и кемпинги были переполнены беженцами из Канагавы и Токио. Спиральная дорога на отдельных участках стала непроезжей из-за обвалов, в ряде мест двигаться можно было только по одной стороне.

На пути из Убако к вершине Кодзири-тогэ в крипто-мериевую рощу сворачивала малоприметная частная дорога. Когда машина взобралась на самый верх крутого подъема Цудузураорэ, показался одноэтажный дом, окруженный живой изгородью. Остановив машину у ворот с перекладиной, водитель сказал несколько слов по интерфону. Открылась дистанционно управляемая калитка.

В саду лежали груды желтых листьев, их, видно, специально не убирали. Среди них валялся упавший каменный фонарь в стиле «орибэ», на мху остался глубокий след от сорвавшегося плафона. Значит, здесь тоже ощущались толчки.

Старик одиноко сидел в комнате размером в десять татами, греясь у вделанной в пол жаровни. Сидел он на низеньком стуле с сиреневой атласной спинкой. На нем были кимоно и накинутая сверху темно-коричневая стеганая безрукавка. Шея обмотана белым фланелевым шарфом. Он сильно сутулился и казался очень маленьким. Над полуприкрытыми веками лохматились белые брови. Казалось, он дремлет. Непонятно было, заметил ли он, как гости во главе с профессором Тадокоро присели у сёдзи, впрочем, голова его чуть качнулась.

— Да, что ни говорите, Хаконэ есть Хаконэ, холодно!

Профессор сказал это очень громко, нисколько не считаясь с обстановкой. Его плохо натянутые носки зашлепали по татами.

Девушка в коротком, слишком скромном для ее возраста кимоно провела их в комнату и усадила вокруг жаровни. Ее густые волосы, были собраны на затылке в узел. Огромные глаза, на лице ни тени косметики, твердо сжатые губы, производившие впечатление упрямства. Но когда она улыбалась, показывая ровные зубы, лицо ее делалось удивительно наивным.

— Вас тут тоже немного потрясло,— сказал профессор Тадокоро, поглядывая на тохоно-ма за спиной старика. Там по отделанной песком стене у столба из древнего ствола криптомерии бежала трещина. Внизу, на полу из черной древесины персимона, лежали песчинки.

Рассматривая картину южной школы, висевшую на токоно-ма, Юкинага сказал:

— Работа Таномура Тёкуню?

— Хороший глаз.— Старик едва слышно рассмеялся.— Однако подделка. Хорошо сработана. Любишь картины южной школы? А Тэссая?

— Нет, не очень...— запнулся Юкинага.

— Да? Я тоже не очень люблю. В моем возрасте такие картины надоедают.

Девушка подала чай, изящно ступая маленькими ногами в белых таби. «Походка, выработанная при занятиях тайцами театра ”Но”»,— подумал Юкинага. В чашках, которые нм подали, был не чай, а какой-то напиток с плававшими в нем коричневатыми растениями.

«Орхидея»,— определил Онодэра, сделав один глоток.

Сквозь вившийся над чашкой парок он смотрел на густо-красный цветок кровохлебки, поставленный в вазу из тропического бамбука.

— И...— Старик тихо раскашлялся.— Что же будет, Тадокоро-сан?

— Э-э?..— Профессор Тадокоро подался вперед.

— Про Токио не нужно. Уже много и от многих слышал...

— Разумеется! — Профессор одним глотком выпил чай из лепестков орхидеи.— Мой вывод остается таким же, как и раньше. Для более точного определения... необходимо провести более крупные исследования, привлечь больше ученых... Вопрос в том, как это сделать. И как об этом рассказать правительству...

Старик слегка покачивал в похожих на сучья руках фаянсовую чашку ручной работы. Нельзя было понять, куда смотрят его глубоко посаженные глаза. То ли он бездумно, словно ребенок* глядит, как тихо плещется чай, то ли погрузился в себя, забыв обо всем на свете. Снаружи шумели деревья. А сквозь этот шум издали доносился негромкий, похожий на сонное ворчание какого-то зверя гул горы, который не утихал здесь с начала землетрясения.

— На данном этапе,— вдруг заговорил Наката,— продолжать нашу работу с тем количеством сотрудников, которое у нас имеется, нельзя. То есть конечно, мы и в таком составе работу продолжим... Но... люди... Я хочу сказать, когда этот день приблизится, многие люди начнут кое о чем догадываться, ведь появятся разные там предупреждения... Но почти никто, наверное, не поверит... А это... это самое... оно произойдет тогда, когда должно будет произойти...

Старик все еще продолжал покачивать чашку. Его морщинистая шея слегка дрогнула, раздался едва слышный кашель. Все следили за медленным танцем чашки. Вдруг рука старика остановилась, чашка легонько стукнула о столик и наконец замерла.

Морщинистая рука исчезла под столом и на что-то нажала. Где-то в глубине дома едва уловимо заколебался воздух.

— Тадокоро-сан,— старик поднял голову и слегка повел ею в сторону.— Вы заметили вон тот одинокий цветок?

Тадокоро поднял глаза. Рядом с токоно-ма в стену были вделаны полки. На столбе, разделявшем их, висела ваза из тыквы-горлянки с одиноким ярко-алым цветком, от стебля которого отходили два темно- зеленых листика.

— Кажется, камелия вабисукэ...— пробормотал профессор Тадокоро.

— Да, правильно. Один куст осенью вдруг весь расцвел, словно обезумел. Тадокоро-сан, кажется, природа Японии с недавних пор повсюду сходит с ума. Может, с точки зрения ученого, в этом нет ничего особенного. Но мне, прожившему среди этой природы сто лет, думается, что травы, деревья, птицы, насекомые, рыбы чего-то испугались и...

Тихие шаги прошелестели по коридору и остановились за сёдзи.

— Изволили вызывать? — раздался голос.

— Ханаэ,— сказал старик,— раздвиньте сёдзи, застекленные двери тоже раздвиньте. Полностью.

— Но...— Девушка широко раскрыла глаза.— Очень похолодало на улице.

— Ничего. Раскройте...

Девушка с шумом раздвинула сёдзи. В комнату, обогреваемую одной лишь жаровней, хлынул холод осенней ночи Хаконэ. Стали слышны стрекотание насекомых и шелест криптомериевой рощи.

Внизу, сквозь стволы деревьев, виднелось озеро Асиноко. Луна семнадцатой ночи стояла уже довольно высоко. Ее почти слепящее ледяное сияние дробилось на мелкой ряби озера. Как черные ширмы, возвышались горы Хаконэ с окунутыми в лунный свет вершинами.

— Тадокоро-сан,— с неожиданной силой прозвучал голос старика за спинами тех, кто, забыв обо всем на свете, любовался этой до боли прекрасной картиной.— Пожалуйста, смотрите! Хорошенько смотрите на эти горы и озера Японии. Япония огромна. Она протянулась на две тысячи семьсот километров, большие и маленькие острова, горы, в ней живет сто миллионов человек... Вы и сейчас считаете, что эта Япония, эти огромные острова могут исчезнуть под водой? И сейчас продолжаете верить, что все это в самом ближайшем будущем внезапно скроется в морской пучине?

— Я...— Голос профессора прозвучал как стон.— Я верю, к сожалению. А последние исследования укрепили мою веру.

Онодэра содрогнулся.

И не только от проникшего во все поры ночного холода. Он смотрел на омытые сиянием луны вершины, на полноводное черное озеро, разбивавшее лунный свет на мириады осколков, и его охватило странное чувство.

Неужели эти острова с огромными горами, лесами и озерами, с городами и живущими в них людьми на самом деле исчезнут под водой?

— Хорошо,— раздался голос старика.— Мне нужно было от вас это услышать... Ханаэ, можете закрыть.

Онодэра, неотрывно смотревший на яркую, до боли в глазах луну, нахмурил брови. Ему показалось, что совершенно четкий контур луны вдруг качнулся, словно раздвоился. Стрекотание насекомых смолкло. Ветер утих, деревья больше не шелестели. Упала мертвая тишина.

И тут из-за черных деревьев донесся резкий крик козодоя. И сразу вслед за ним загомонили птицы, чем-то встревоженные, слепые и беспомощные в ночи. Далеко внизу, на другом берегу озера, завыли и залаяли собаки, закричали петухи.

— Начинается..— сказал профессор Тадокоро.

Не успел он докончить фразу, как все загудело — и близкая роща, и далекие горы. Барабанной дробью застучала черепица, заскрипели перекладины и столбы, а потом застонал и весь дом. Погасло электричество. Раздался стук падающей мебели, шум песка, сыплющегося со стены, что-то рухнуло на татами. Вскрикнула испуганная девушка.

— Ничего страшного. Толчок, который слегка поднимает опустившийся горный массив Нидзава. Ничего страшного...— раздался спокойный голос профессора Тадокоро.— Изменение в земной коре, о котором я говорю, носит совершенно иной характер. Конечно, когда оно произойдет, сопутствовать ему будут и землетрясения, и извержения, и взрывы вулканов.

Землетрясение кончилось так же неожиданно, как началось. Безмолвно сидя в погруженной в темноту комнате, все снова устремили взоры на спокойное — будто ничего не случилось — освещенное ярким лунным сиянием озеро Асиноко. Луна поднималась все выше, ее свет падал на татами.

— Наката-кун... Вас ведь так зовут?.. Молодой человек, который давеча что-то тут говорил,— послышался в темноте голос старика.

— Слушаю,— ответил Наката.

— Вы хотя бы в общих чертах представляете, что необходимо делать на следующем этапе?

— Да, в общих чертах представляю,— спокойно ответил Наката.— Бели выразиться точнее, у меня есть некоторые соображения... Соображения по части того, что, как и в какой последовательности необходимо безотлагательно предпринять.

— Хорошо. Срочно составьте проект. Еще нужно, чтобы завтра кто-нибудь поехал в Киото... Хорошо, если бы поехали двое. В Киото живет один молодой ученый — Фукухара. Когда читаешь его работы, видно, что это серьезный человек. Настоящий ученый. Надо ему передать мое письмо, все объяснить и попросить его о сотрудничестве.

А под каким предлогом с ним встретиться, я вам завтра скажу. Ученые Токио всегда отличались неумением продумывать и решать проблемы, охватывающие долгосрочные периоды. Сегодняшним днем живут. Для решения таких проблем лучше всего подходят киотские ученые...

— Фукухара...— сказал Юкинага.— Он занимается сравнительной историей цивилизаций. Вы давно его знаете?

— Никогда с ним не встречался.— Старик опять глухо закашлялся.— Но мы несколько раз обменивались письмами. Думаю, он нас поймет...

Сквозь щели фусума из соседней комнаты упал свет. Девушка внесла старинный светильник со свечой.

— Ой!..— Девушка нахмурилась.— Вабисукэ...

В кругу желтого света, падавшего от светильника, на полу, словно пятно крови, алела маленькая камелия.


Утро.

Онодэра и Куниэда, откуда-то появившийся на рассвете, отправились с письмом старика в Киото. Новая магистраль Токио — Осака функционировала только к востоку от Сидзуоки. Чтобы добраться от Сидзуоки до Нового Осаки требовалось не меньше трех часов, все линии были страшно перегружены, поезда набиты до отказа. Даже в вагонах первого класса пассажиры сидели и стояли в коридорах.

Онодэра, стиснутый со всех сторон, стоял в душном переполненном коридоре вагона. Когда поезд проезжал над рекой Тэнрю-гава, он вдруг вспомнил свою встречу с Го в зале Яэсугути год назад. Тогда-то все и началось.

Потом Го погиб в верховьях этой самой Тэнрю-гава. Сначала заподозрили убийство, однако это был несчастный случай, чем-то смахивавший на самоубийство. Потом нашли записки Го. Сопоставив эти записки и письмо Го, которое он отправил Онодэре, когда тот был на островах Бонин, Онодэра выяснил одну важную вещь. Его друг, произведя удивительно точные вычисления, сделал поразившее его открытие: строительство сверхскоростной магистрали невозможно. Заяви он об этом во всеуслышание, его сочли бы безумцем. Как человек с высокоразвитым чувством долга, он очень страдал. В результате — бессонница, сильнейшее переутомление, непрекращающееся нервное возбуждение. Однажды ночью, мучимый все той же навязчивой мыслью, он отправился в верховья реки — в опасную зону, где погиб от несчастного случая, который мог бы и не произойти, находись он в спокойном состоянии.

«Го ухватил тогда только краешек»,— подумал Онодара. Но когда он на основании фактов построил модель, ему открылось нечто совершенно невообразимое и немыслимое. И размышлять над этим было невыносимо... Георг Кантор покончил жизнь самоубийством, открыв теорию множеств. Тьюринг наложил на себя руки, доказав теоретическую возможность «универсального аппарата Тьюринга»... Для человека существует какой-то предел «естественного логического вывода». Бывает, что натянутая до отказа нить разума вдруг со звоном рвется...

А сейчас он, Онодара, ехал в Киото, где еще недавно вспоминал с друзьями Го, где они спорили, убийством или самоубийством была его смерть... Сердце у него болезненно сжалось. Да, они сидели тогда на открытой галерее над Камагавой... И вдруг загудела, заплясала земля... А потом он исчез, преднамеренно «пропал без вести»... Сколько времени прошло с той поры?.. Тогда он и думать не думал, что существование Японии под угрозой, что он будет втянут в ту работу, которой сейчас занимается. И что же?.. Сейчас он один из тех редких людей, кому известны совершенно секретные данные о будущем Японии... И он раздавлен тяжестью тайны и постоянным ожиданием беды... «Да что же это!? — крикнул про себя Онодара, вытирая выступивший на лице пот.— Что же это такое, в конце концов?!»

Киото после прошлогоднего землетрясения был почти восстановлен. Но в городе царили уныние и пустота. Гион и улицы Бонто-тё, считавшиеся ранее изящными символами веселого Киото, выглядели до боли печально. Безжизненным казался и нижний город с его сплошными жилыми массивами.

Когда они прибыли на квартиру Фукухары, находившуюся в северной части Киото, хозяин оказался дома. Он уже второй день не выходил из-за плохого самочувствия.

У ученого, встретившего гостей в домашнем халате, были черные, без единой седой нити волосы и совершенно детское лицо, хотя говорили, что ему за пятьдесят. Бывают лица, по которым нельзя определить возраст. Он несколько раз прочитал письмо старика, склонив голову, выслушал

Онодэру и Куниэду, подробно обрисовавших положение вещей, потом покачал головой и произнес только одно слово:

— Кошмар...

И тут же вышел из гостиной.

Прошло полчаса, час, но ученый не появлялся. Устав от ожидания, они обратились с вопросом к прислуге.

— Сенсей изволит почивать на втором этаже,— ответила она.

— Что за ученые в Киото! — тихо проворчал Куниэда.— Люди для них все равно, что мартышки. Два серьезных занятых человека специально приехали из Токио по важнейшему делу, а он сказал «кошмар» и завалился спать...

 Тонущая страна

 1

В одной из комнат резиденции премьер-министра, еще не полностью отремонтированной после землетрясения, за столом сидели измученные, осунувшиеся от бессонных ночей премьер, начальник канцелярии и управляющий делами. На столе лежал лист бумаги.

— Как быть с этим вопросом?..— устало произнес премьер.— Мне. докладывали, что дальнейшие исследования потребуют дополнительных ассигнований от одного до десяти миллиардов иен...

— Ничего другого, наверное, не остается, как передать это дело Управлению обороны...— ответил начальник канцелярии.— Фундаментальные исследования по плану Д уже начаты... Теперь нужно срочно расширить руководящую группу, увеличить людской состав, материальную часть и ассигнования...

— Но совершенно очевидно, что одно Управление обороны с планом Д не справится,— сказал управляющий делами.— Да и ассигнования, если они превысят пределы секретного фонда, станут проблемой. А самое главное, нужно точно определить, когда и в какой форме это произойдет. Тут не обойтись только кабинетной разработкой проекта эвакуации. Потребуется сотрудничество огромного количества ученых. А вот как собрать этих ученых...

— Н-да, придется обратиться к Научно-техническому совету, никуда не денешься...— премьер скрестил на груди руки.— Значит, мы должны посвятить в тайну, в определенных пределах, конечно, i председателя и членов коллегии совета и просить их о сотрудничестве. Впрочем, я думаю, в Управлении метеорологии, Государственном институте геодезии и картографии, Институте сейсмологии и Институте изучения защиты от бедствии уже, наверное, есть люди, которые начинают кое о чем догадываться...

— Кто знает... Ученые в основном заняты недавним землетрясением,— задумчиво произнес управляющий делами.— А это... Это — явление грандиозное и небывалое... Если и найдутся, скажем, двое или трое таких, которые способны догадаться, так они сами себе не поверят. И уж во всяком случае не станут об этом распространяться. Ведь их за сумасшедших могут принять.

Премьер молча продолжал смотреть на лежавший перед ним лист бумаги.

— Я ведь тоже сомневаюсь... вернее, никак еще не могу поверить...— пробормотал он.— Слишком уж чудовищно все это. Ну, пусть мы страна вулканов, но чтобы такая территория за такое короткое время...

Остальные двое тоже уставились на бумагу. В середине листа была напечатана единственная строчка:

D = 2

— Да, действительно... совершенно невероятно...— сказал управляющий делами, потирая пухлой ладонью подбородок.— Если это правда, то, конечно, кошмар... а если невероятная ошибка, или, вернее, фантазия или просчет этого самого ученого, Тадокоро, тогда...

Начальник канцелярии острым взглядом посмотрел на премьера. Он тоже беспрестанно об этом думал — а вдруг ошибка, заблуждение, фантазия?.. Он уже давно сопутствовал премьеру на политической арене. В свое время, окончив то же учебное заведение, что и премьер, он был многим обязан последнему. И теперь он никак не Мог отделаться от мысли, что его патрон — высшее в государстве лицо — в минуту слабости поддался грандиозной афере... Во всяком случае, пока все происходит за кулисами и втайне, от этого еще можно отречься. Но в дальнейшем, когда размеры ассигнований и круг втянутых в исследования лиц увеличатся, когда все это приобретет официальный характер, бить отбой будет гораздо труднее. Могут призвать к ответственности, а это неминуемо кончится политической смертью премьера и всей правительственной партия в целом.

Кого тогда принести в жертву? Начальник канцелярии, автоматически следуя долголетней привычке, начал мысленно подыскивать подходящую кандидатуру. Кто возьмет на себя ответственность в худшем случае? Кого избрать «козлом отпущения», чтобы спасти премьера? Он готов подставить собственную голову... Но хорошо, если этого окажется достаточно...

А если оно все-таки произойдет, тогда...

— Проведенные до настоящего времени исследования не дают оснований для определенных выводов...— Премьер поднял голову.— Как бы то ни было, пока исследования надо продолжать. Может быть, мы действительно немного увеличим ассигнования и численность сотрудников?

Премьер, как всегда, осторожничал, и все же начальник канцелярии почувствовал, что он решился. Решился действовать достаточно смело, подвергаясь политическому риску.

— Очень хорошо! — кивнул управляющий делами, сотрясаясь своим огромным телом.— Да, кстати, о завтрашнем заседании секретариата партии...

— Я бы хотел прежде...— Премьер вдруг задумался.— Свяжете меня с вице-премьером и секретарем партии?

— Вице-премьер, наверное, уже спит,— взглянув на часы, ответил начальник канцелярии.— Вызвать секретаря?

— Нет, пока не нужно, может быть, немного позже...

Премьер встал, достал бутылку коньяку и вместе с тремя рюмками поставил на стол.

— Устал я что-то...— Он разлил коньяк.— Может, завтра поговорим?

— Завтра так завтра,— согласился управляющий делами, беря рюмку.— Вам лучше отдохнуть. Мой вопрос до завтра терпит...

Они молча под